---
title: "The Kreutzer Sonata · Крейцерова соната"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Benjamin R. Tucker"
title_ru: "Крейцерова соната"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 23 of 28
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-kreutzer-sonata/23/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Benjamin R. Tucker, The Kreutzer Sonata · Крейцерова соната, section 23. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-the-kreutzer-sonata/23/"
---

# The Kreutzer Sonata · Крейцерова соната

*Leo Tolstoy, tr. Benjamin R. Tucker*

Russian: Крейцерова соната, Лев Толстой

A night train, a stranger and the story of how he killed his wife: Tolstoy in Russian, English and French.

## 23. Chapter XXIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-kreutzer-sonata/23/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-kreutzer-sonata/23/#p-N

[¶0] “I think that it is superfluous to say that I was very vain. If one has no vanity in this life of ours, there is no sufficient reason for living. So for that Sunday I had busied myself in tastefully arranging things for the dinner and the musical _soirée_. I had purchased myself numerous things for the dinner, and had chosen the guests. Toward six o’clock they arrived, and after them Troukhatchevsky, in his dress-coat, with diamond shirt-studs, in bad taste. He bore himself with ease. To all questions he responded promptly, with a smile of contentment and understanding, and that peculiar expression which was intended to mean: ‘All that you may do and say will be exactly what I expected.’ Everything about him that was not correct I now noticed with especial pleasure, for it all tended to tranquillize me, and prove to me that to my wife he stood in such a degree of inferiority that, as she had told me, she could not stoop to his level. Less because of my wife’s assurances than because of the atrocious sufferings which I felt in jealousy, I no longer allowed myself to be jealous. “In spite of that, I was not at ease with the musician or with her during dinner-time and the time that elapsed before the beginning of the music. Involuntarily I followed each of their gestures and looks. The dinner, like all dinners, was tiresome and conventional. Not long afterward the music began. He went to get his violin; my wife advanced to the piano, and rummaged among the scores. Oh, how well I remember all the details of that evening! I remember how he brought the violin, how he opened the box, took off the serge embroidered by a lady’s hand, and began to tune the instrument. I can still see my wife sit down, with a false air of indifference, under which it was plain that she hid a great timidity, a timidity that was especially due to her comparative lack of musical knowledge. She sat down with that false air in front of the piano, and then began the usual preliminaries,—the _pizzicati_ of the violin and the arrangement of the scores. I remember then how they looked at each other, and cast a glance at their auditors who were taking their seats. They said a few words to each other, and the music began. They played Beethoven’s ‘Kreutzer Sonata.’ Do you know the first _presto?_ Do you know it? Ah!” . . . Posdnicheff heaved a sigh, and was silent for a long time. “A terrible thing is that sonata, especially the _presto!_ And a terrible thing is music in general. What is it? Why does it do what it does? They say that music stirs the soul. Stupidity! A lie! It acts, it acts frightfully (I speak for myself), but not in an ennobling way. It acts neither in an ennobling nor a debasing way, but in an irritating way. How shall I say it? Music makes me forget my real situation. It transports me into a state which is not my own. Under the influence of music I really seem to feel what I do not feel, to understand what I do not understand, to have powers which I cannot have. Music seems to me to act like yawning or laughter; I have no desire to sleep, but I yawn when I see others yawn; with no reason to laugh, I laugh when I hear others laugh. And music transports me immediately into the condition of soul in which he who wrote the music found himself at that time. I become confounded with his soul, and with him I pass from one condition to another. But why that? I know nothing about it? But he who wrote Beethoven’s ‘Kreutzer Sonata’ knew well why he found himself in a certain condition. That condition led him to certain actions, and for that reason to him had a meaning, but to me none, none whatever. And that is why music provokes an excitement which it does not bring to a conclusion. For instance, a military march is played; the soldier passes to the sound of this march, and the music is finished. A dance is played; I have finished dancing, and the music is finished. A mass is sung; I receive the sacrament, and again the music is finished. But any other music provokes an excitement, and this excitement is not accompanied by the thing that needs properly to be done, and that is why music is so dangerous, and sometimes acts so frightfully. “In China music is under the control of the State, and that is the way it ought to be. Is it admissible that the first comer should hypnotize one or more persons, and then do with them as he likes? And especially that the hypnotizer should be the first immoral individual who happens to come along? It is a frightful power in the hands of any one, no matter whom. For instance, should they be allowed to play this ‘Kreutzer Sonata,’ the first _presto_,—and there are many like it,—in parlors, among ladies wearing low necked dresses, or in concerts, then finish the piece, receive the applause, and then begin another piece? These things should be played under certain circumstances, only in cases where it is necessary to incite certain actions corresponding to the music. But to incite an energy of feeling which corresponds to neither the time nor the place, and is expended in nothing, cannot fail to act dangerously. On me in particular this piece acted in a frightful manner. One would have said that new sentiments, new virtualities, of which I was formerly ignorant, had developed in me. ‘Ah, yes, that’s it! Not at all as I lived and thought before! This is the right way to live!’ “Thus I spoke to my soul as I listened to that music. What was this new thing that I thus learned? That I did not realize, but the consciousness of this indefinite state filled me with joy. In that state there was no room for jealousy. The same faces, and among them _he_ and my wife, I saw in a different light. This music transported me into an unknown world, where there was no room for jealousy. Jealousy and the feelings that provoke it seemed to me trivialities, nor worth thinking of. “After the _presto_ followed the _andante_, not very new, with commonplace variations, and the feeble _finale_. Then they played more, at the request of the guests,—first an elegy by Ernst, and then various other pieces. They were all very well, but did not produce upon me a tenth part of the impression that the opening piece did. I felt light and gay throughout the evening. As for my wife, never had I seen her as she was that night. Those brilliant eyes, that severity and majestic expression while she was playing, and then that utter languor, that weak, pitiable, and happy smile after she had finished,—I saw them all and attached no importance to them, believing that she felt as I did, that to her, as to me, new sentiments had been revealed, as through a fog. During almost the whole evening I was not jealous.

> Russian: — Я думаю, что излишне говорить, что я был очень тщеславен: если не быть тщеславным в обычной нашей жизни, то ведь нечем жить. Ну, и в воскресенье я со вкусом занялся устройством обеда и вечера с музыкой. Я сам накупил вещей для обеда и позвал гостей. К шести часам собрались гости, и явился и он во фраке с бриллиантовыми запонками дурного тона. Он держал себя развязно, на всё отвечал поспешно с улыбочкой согласия и понимания, знаете, с тем особенным выражением, что всё, что вы сделаете или скажете, есть то самое, чего он ожидал. Всё, что было в нем непорядочного, всё это я замечал теперь с особенным удовольствием, потому что это всё должно было успокоить меня и показывать, что он стоял для моей жены на такой низкой ступени, до которой, как она и говорила, она не могла унизиться. Я теперь уже не позволял себе ревновать. Во-первых, я перемучался уже этой мукой, и мне надо было отдохнуть; во-вторых, я хотел верить уверениям жены и верил им. Но, несмотря на то, что я не ревновал, я всё-таки был ненатурален с ним и с нею и во время обеда и первую половину вечера, пока но началась музыка. Я всё еще следил за движениями и взглядами их обоих. Обед был как обед, скучный, притворный. Довольно рано началась музыка. Ах, как я помню все подробности этого вечера; помню, как он принес скрипку, отпер ящик, снял вышитую ему дамой покрышку, достал и стал строить. Помню, как жена села с притворно-равнодушным видом, под которым я видел, что она скрывала большую робость — робость преимущественно перед своим умением, — с притворным видом села за рояль, и начались обычные la на фортепиано, пиччикато скрипки, установка нот. Помню потом, как они взглянули друг на друга, оглянулись на усаживавшихся и потом сказали что-то друг другу, и началось. Она взяла первый аккорд. У него сделалось серьезное, строгое, симпатичное лицо, и, прислушиваясь к своим звукам, он осторожными пальцами дернул по струнам и ответил роялю. И началось... Он остановился и несколько раз сряду произвел свои звуки. Хотел начать говорить, но засопел носом и опять остановился. — Они играли Крейцерову сонату Бетховена. Знаете ли вы первое престо? Знаете?! — вскрикнул он. — У!... Страшная вещь эта соната. Именно эта часть. И вообще страшная вещь музыка. Что это такое? Я не понимаю. Что такое музыка? Что она делает? И зачем она делает то, что она делает? Говорят, музыка действует возвышающим душу образом — вздор, неправда! Она действует, страшно действует, я говорю про себя, но вовсе не возвышающим душу образом. Она действует ни возвышающим ни принижающим душу образом, а раздражающим душу образом. Как вам сказать? Музыка заставляет меня забывать себя, мое истинное положение, она переносит меня в какое-то другое, не свое положение: мне под влиянием музыки кажется, что я чувствую то, чего я, собственно, не чувствую, что я понимаю то, чего не понимаю, что могу то, чего не могу. Я объясняю это тем, что музыка действует как зевота, как смех; мне спать не хочется, но я зеваю, глядя на зевающего; смеяться не о чем, но я смеюсь, слыша смеющегося. Она, музыка, сразу, непосредственно переносит меня в то душевное состояние, в котором находился тот, кто писал музыку. Я сливаюсь с ним душою и вместе с ним переношусь из одного состояния в другое, но зачем я это делаю, я не знаю. Ведь тот, кто писал хоть бы Крейцерову сонату, — Бетховен, ведь он знал, почему он находился в таком состоянии, — это состояние привело его к известным поступкам, и потому для него это состояние имело смысл, для меня же никакого. И потому музыка только раздражает, не кончает. Ну, марш воинственный сыграют, солдаты пройдут под марш, и музыка дошла; сыграли плясовую, я проплясал, музыка дошла; ну, пропели мессу, я причастился, тоже музыка дошла, а то только раздражение, а того, что надо делать в этом раздражении, — нет. И оттого музыка так страшно, так ужасно иногда действует. В Китае музыка государственное дело. И это так и должно быть. Разве можно допустить, чтобы всякий, кто хочет, гипнотизировал бы один другого или многих и потом бы делал с ними что хочет. И главное, чтобы этим гипнотизером был первый попавшийся безнравственный человек. А то страшное средство в руках кого попало. Например, хоть бы эту Крейцерову сонату, первое престо. Разве можно играть в гостиной среди декольтированных дам это престо? Сыграть и потом похлопать, а потом есть мороженое и говорить о последней сплетне. Эти вещи можно играть только при известных, важных, значительных обстоятельствах, и тогда, когда требуется совершить известные, соответствующие этой музыке важные поступки. Сыграть и сделать то, на что настроила эта музыка. А то несоответственное ни месту ни времени вызывание энергии, чувства, ничем не проявляющегося, не может не действовать губительно. На меня, по крайней мере, вещь эта подействовала ужасно; мне как будто открылись совсем новые, казалось мне, чувства, новые возможности, о которых я не знал до сих пор. Да вот как, совсем не так, как я прежде думал и жил, а вот как, как будто говорилось мне в душе. Что такое было то новое, что я узнал, я не мог себе дать отчета, но сознание этого нового состояния было очень радостно. Всё те же лица, и в том числе и жена и он, представлялись совсем в другом свете. После этого престо они доиграли прекрасное, но обыкновенное, не новое andante с пошлыми варьяциями и совсем слабый финал. Потом еще играли по просьбе гостей то элегию Эрнста, то еще разные вещицы. Всё это было хорошо, но всё это не произвело на меня и 0,01 того впечатления, которое произвело первое. Всё это происходило уже на фоне того впечатления, которое произвело первое. Мне было легко, весело весь вечер. Жену же я никогда не видал такою, какою она была в этот вечер. Эти блестящие глаза, эта строгость, значительность выражения, пока она играла, и эта совершенная растаянность какая-то, слабая, жалкая и блаженная улыбка после того, как они кончили. Я всё это видел, но не приписывал этому никакого другого значения, кроме того, что она испытывала то же, что и я, что и ей, как и мне, открылись, как будто вспомнились новые, неиспытанные чувства. Вечер кончился благополучно, и все разъехались.

[¶1] “Two days later I was to start for the assembly of the Zemstvo, and for that reason, on taking leave of me and carrying all his scores with him, Troukhatchevsky asked me when I should return. I inferred from that that he believed it impossible to come to my house during my absence, and that was agreeable to me. Now I was not to return before his departure from the city. So we bade each other a definite farewell. For the first time I shook his hand with pleasure, and thanked him for the satisfaction that he had given me. He likewise took leave of my wife, and their parting seemed to me very natural and proper. All went marvellously. My wife and I retired, well satisfied with the evening. We talked of our impressions in a general way, and we were nearer together and more friendly than we had been for a long time.”

> Russian: Зная, что я должен был через два дня ехать на съезд, Трухачевский, прощаясь, сказал, что он надеется в свой другой приезд повторить еще удовольствие нынешнего вечера. Из этого я мог заключить, что он не считал возможным бывать у меня без меня, и это было мне приятно. Оказывалось, что так как я не вернусь до его отъезда, то мы с ним больше не увидимся. Я в первый раз с истинным удовольствием пожал ему руку и благодарил его за удовольствие. Он также совсем простился с женой. И их прощанье показалось мне самым натуральным и приличным. Всё было прекрасно. Мы оба с женою были очень довольны вечером.