---
title: "The Kreutzer Sonata · Крейцерова соната"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Benjamin R. Tucker"
title_ru: "Крейцерова соната"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 27 of 28
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-kreutzer-sonata/27/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Benjamin R. Tucker, The Kreutzer Sonata · Крейцерова соната, section 27. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-the-kreutzer-sonata/27/"
---

# The Kreutzer Sonata · Крейцерова соната

*Leo Tolstoy, tr. Benjamin R. Tucker*

Russian: Крейцерова соната, Лев Толстой

A night train, a stranger and the story of how he killed his wife: Tolstoy in Russian, English and French.

## 27. Chapter XXVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-kreutzer-sonata/27/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-kreutzer-sonata/27/#p-N

[¶0] “I remember only the expression of their faces when I opened the door. I remember that, because it awakened in me a feeling of sorrowful joy. It was an expression of terror, such as I desired. Never shall I forget that desperate and sudden fright that appeared on their faces when they saw me. He, I believe, was at the table, and, when he saw or heard me, he started, jumped to his feet, and retreated to the sideboard. Fear was the only sentiment that could be read with certainty in his face. In hers, too, fear was to be read, but accompanied by other impressions. And yet, if her face had expressed only fear, perhaps that which happened would not have happened. But in the expression of her face there was at the first moment—at least, I thought I saw it—a feeling of _ennui_, of discontent, at this disturbance of her love and happiness. One would have said that her sole desire was not to be disturbed _in the moment of her happiness_. But these expressions appeared upon their faces only for a moment. Terror almost immediately gave place to interrogation. Would they lie or not? If yes, they must begin. If not, something else was going to happen. But what? “He gave her a questioning glance. On her face the expression of anguish and _ennui_ changed, it seemed to me, when she looked at him, into an expression of anxiety for _him_. For a moment I stood in the doorway, holding the dagger hidden behind my back. Suddenly he smiled, and in a voice that was indifferent almost to the point of ridicule, he said:

> Russian: — Первое, что я сделал, я снял сапоги и, оставшись в чулках, подошел к стене над диваном, где у меня висели ружья и кинжалы, и взял кривой дамасский кинжал, ни разу не употреблявшийся и страшно острый. Я вынул его из ножен. Ножны, я помню, завалились за диван, и помню, что я сказал себе: «надо после найти их, а то пропадут». Потом я снял пальто, которое всё время было на мне, и, мягко ступая в одних чулках, пошел туда. И подкравшись тихо, я вдруг отворил дверь. Помню выражение их лиц. Я помню это выражение, потому что выражение это доставило мне мучительную радость. Это было выражение ужаса. Этого-то мне и надо было. Я никогда не забуду выражение отчаянного ужаса, которое выступило в первую секунду на обоих их лицах, когда они увидали меня. Он сидел, кажется, за столом, но, увидав или услыхав меня, вскочил на ноги и остановился спиной к шкапу. На его лицо было одно очень несомненное выражение ужаса. На ее лице было то же выражение ужаса, но с ним вместе было и другое. Если бы оно было одно, может быть, не случилось бы того, что случилось; но в выражении ее лица было, по крайней мере показалось мне в первое мгновенье, было еще огорченье, недовольство тем, что нарушили ее увлечение любовью и ее счастье с ним. Ей как будто ничего не нужно было кроме того, чтобы ей не мешали быть счастливой теперь. То и другое выражение только мгновение держалось на их лицах. Выражение ужаса в его лице тотчас же сменилось выражением вопроса: можно лгать или нет? Если можно, то надо начинать. Если нет, то начнется еще что-то другое. Но что? Он вопросительно взглянул на нее. На ее лице выражение досады и огорчения сменилось, как мне показалось, когда она взглянула на него, заботою о нем. На мгновенье я остановился в дверях, держа кинжал за спиною. В это же мгновение он улыбнулся и до смешного равнодушным тоном начал:

[¶1] “‘We were having some music.’

> Russian: — А мы вот музицировали...

[¶2] “‘I did not expect—,’ she began at the same time, chiming in with the tone of the other.

> Russian: — Вот не ждала, — в то же время начала и она, покоряясь его тону.

[¶3] “But neither he nor she finished their remarks. The same rage that I had felt the previous week took possession of me. I felt the need of giving free course to my violence and ‘the joy of wrath.’

> Russian: Но ни тот ни другой не договорили: то же самое бешенство, которое я испытывал неделю тому назад, овладело мной. Опять я испытал эту потребность разрушения, насилия и восторга бешенства и отдался ему.

[¶4] “No, they did not finish. That other thing was going to begin, of which he was afraid, and was going to annihilate what they wanted to say. I threw myself upon her, still hiding the dagger, that he might not prevent me from striking where I desired, in her bosom, under the breast. At that moment he saw . . . and, what I did not expect on his part, he quickly seized my hand, and cried:

> Russian: Оба не договорили... Началось то другое, чего он боялся, чтò разрывало сразу всё, что они говорили. Я бросился к ней, всё еще скрывая кинжал, чтобы он не помешал мне ударить ее в бок под грудью. Я выбрал это место с самого начала. В ту минуту, как я бросился к ней, он увидал, и, чего я никак не ждал от него, он схватил меня за руку и крикнул:

[¶5] “‘Come to your senses! What are you doing? Help! Help!’

> Russian: — Опомнитесь, что вы! Люди!

[¶6] “I tore my hands from his grasp, and leaped upon him. I must have been very terrible, for he turned as white as a sheet, to his lips. His eyes scintillated singularly, and—again what I did not expect of him—he scrambled under the piano, toward the other room. I tried to follow him, but a very heavy weight fell upon my left arm. It was she. “I made an effort to clear myself. She clung more heavily than ever, refusing to let go. This unexpected obstacle, this burden, and this repugnant touch only irritated me the more. I perceived that I was completely mad, that I must be frightful, and I was glad of it. With a sudden impulse, and with all my strength, I dealt her, with my left elbow, a blow squarely in the face. “She uttered a cry and let go my arm. I wanted to follow the other, but I felt that it would be ridiculous to pursue in my stockings the lover of my wife, and I did not wish to be grotesque, I wished to be terrible. In spite of my extreme rage, I was all the time conscious of the impression that I was making upon others, and even this impression partially guided me. “I turned toward her. She had fallen on the long easy chair, and, covering her face at the spot where I had struck her, she looked at me. Her features exhibited fear and hatred toward me, her enemy, such as the rat exhibits when one lifts the rat-trap. At least, I saw nothing in her but that fear and hatred, the fear and hatred which love for another had provoked. Perhaps I still should have restrained myself, and should not have gone to the last extremity, if she had maintained silence. But suddenly she began to speak; she grasped my hand that held the dagger.

> Russian: Я вырвал руку и молча бросился к нему. Его глаза встретились с моими, он вдруг побледнел, как полотно, до губ, глаза сверкнули как-то особенно, и, чего я тоже никак не ожидал, он шмыгнул под фортепиано, в дверь. Я бросился было за ним, но на левой руке моей повисла тяжесть. Это была она. Я рванулся. Она еще тяжеле повисла и не выпускала. Неожиданная эта помеха, тяжесть, и ее отвратительное мне прикосновение еще больше разожгли меня. Я чувствовал, что я вполне бешеный и должен быть страшен, и радовался этому. Я размахнулся изо всех сил левой рукой и локтем попал ей в самое лицо. Она вскрикнула и выпустила мою руку. Я хотел бежать за ним, но вспомнил, что было бы смешно бежать в чулках за любовником своей жены, а я не хотел быть смешон, а хотел быть страшен. Несмотря на страшное бешенство, в котором я находился, я помнил всё время, какое впечатление я произвожу на других, и даже это впечатление отчасти руководило мною. Я повернулся к ней. Она упала на кушетку и, схватившись рукой за расшибленные мною глаза, смотрела на меня. В лице ее были страх и ненависть ко мне, к врагу, как у крысы, когда поднимают мышеловку, в которую она попалась. Я по крайней мере ничего не видел в ней, кроме этого страха и ненависти ко мне. Это был тот самый страх и ненависть ко мне, которые должна была вызвать любовь к другому. Но еще, может быть, я удержался бы и не сделал бы того, что я сделал, если бы она молчала. Но она вдруг начала говорить и хватать меня рукой за руку с кинжалом.

[¶7] “‘Come to your senses! What are you doing? What is the matter with you? Nothing has happened, nothing, nothing! I swear it to you!’

> Russian: — Опомнись! Что ты? Что с тобой? Ничего нет, ничего, ничего... Клянусь!

[¶8] “I might have delayed longer, but these last words, from which I inferred the contrary of what they affirmed,—that is, that _everything_ had happened,—these words called for a reply. And the reply must correspond to the condition into which I had lashed myself, and which was increasing and must continue to increase. Rage has its laws. “‘Do not lie, wretch. Do not lie!’ I roared. “With my left hand I seized her hands. She disengaged herself. Then, without dropping my dagger, I seized her by the throat, forced her to the floor, and began to strangle her. With her two hands she clutched mine, tearing them from her throat, stifling. Then I struck her a blow with the dagger, in the left side, between the lower ribs.

> Russian: Я бы и еще помедлил, но эти последние слова ее, по которым я заключил обратное, т. е. что всё было, вызывали ответ. И ответ должен был быть соответствен тому настроению, в которое я привел себя, которое всё шло crescendo и должно было продолжать так же возвышаться. У бешенства есть тоже свои законы. — Не лги, мерзавка! — завопил я и левой рукой схватил ее за руку, но она вырвалась. Тогда всё-таки я, не выпуская кинжала, схватил ее левой рукой за горло, опрокинул навзничь и стал душить. Какая жесткая шея была... Она схватилась обеими руками за мои руки, отдирая их от горла, и я как будто этого-то и ждал, изо всех сил ударил ее кинжалом в левый бок, ниже ребер.

[¶9] “When people say that they do not remember what they do in a fit of fury, they talk nonsense. It is false. I remember everything. “I did not lose my consciousness for a single moment. The more I lashed myself to fury, the clearer my mind became, and I could not help seeing what I did. I cannot say that I knew in advance what I would do, but at the moment when I acted, and it seems to me even a little before, I knew what I was doing, as if to make it possible to repent, and to be able to say later that I could have stopped. “I knew that I struck the blow between the ribs, and that the dagger entered. “At the second when I did it, I knew that I was performing a horrible act, such as I had never performed,—an act that would have frightful consequences. My thought was as quick as lightning, and the deed followed immediately. The act, to my inner sense, had an extraordinary clearness. I perceived the resistance of the corset and then something else, and then the sinking of the knife into a soft substance. She clutched at the dagger with her hands, and cut herself with it, but could not restrain the blow. “Long afterward, in prison when the moral revolution had been effected within me, I thought of that minute, I remembered it as far as I could, and I co-ordinated all the sudden changes. I remembered the terrible consciousness which I felt,—that I was killing a wife, _my_ wife. “I well remember the horror of that consciousness and I know vaguely that, having plunged in the dagger, I drew it out again immediately, wishing to repair and arrest my action. She straightened up and cried:

> Russian: Когда люди говорят, что они в припадке бешенства не помнят того, что они делают, — это вздор, неправда. Я всё помнил и ни на секунду не переставал помнить. Чем сильнее я разводил сам в себе пары своего бешенства, тем ярче разгорался во мне свет сознания, при котором я не мог не видеть всего того, что я делал. Всякую секунду я знал, чтò я делаю. Нe могу сказать, чтобы я знал вперед, чтò я буду делать, но в ту секунду, как я делал, даже, кажется, несколько вперед, я знал, чтò я делаю, как будто для того, чтоб возможно было раскаяться, чтоб я мог себе сказать, что я мог остановиться. Я знал, что я ударяю ниже ребер, и что кинжал войдет. В ту минуту, как я делал это, я знал, что я делаю нечто ужасное, такое, какого я никогда не делал и которое будет иметь ужасные последствия. Но сознание это мелькнуло как молния, и за сознанием тотчас же следовал поступок. И поступок сознавался с необычайной яркостью. Я слышал и помню мгновенное противодействие корсета и еще чего-то и потом погружение ножа в мягкое. Она схватилась руками за кинжал, обрезала их, но не удержала. Я долго потом, в тюрьме, после того как нравственный переворот совершился во мне, думал об этой минуте, вспоминал что мог, и соображал. Помню на мгновение, только на мгновение, предварявшее поступок, страшное сознание того, что я убиваю и убил женщину, беззащитную женщину, мою жену. Ужас этого сознания я помню и потому заключаю и даже вспоминаю смутно, что, воткнув кинжал, я тотчас же вытащил его, желая поправить сделанное и остановить. Я секунду стоял неподвижно, ожидая что будет, можно ли поправить. Она вскочила на ноги, вскрикнула:

[¶10] “‘Nurse, he has killed me!’

> Russian: — Няня! он убил меня!

[¶11] “The old nurse, who had heard the noise, was standing in the doorway. I was still erect, waiting, and not believing myself in what had happened. But at that moment, from under her corset, the blood gushed forth. Then only did I understand that all reparation was impossible, and promptly I decided that it was not even necessary, that all had happened in accordance with my wish, and that I had fulfilled my desire. I waited until she fell, and until the nurse, exclaiming, ‘Oh, my God!’ ran to her; then only I threw away the dagger and went out of the room.

> Russian: Услыхавшая шум няня стояла в дверях. Я всё стоял, ожидая и не веря. Но тут из-под ее корсета хлынула кровь. Тут только я понял, что поправить нельзя, и тотчас же решил, что и не нужно, что я этого самого и хочу, и это самое и должен был сделать. Я подождал, пока она упала, и няня с криком: «батюшки!» подбежала к ней, и тогда только бросил кинжал прочь и пошел из комнаты.

[¶12] “‘I must not be agitated. I must be conscious of what I am doing,’ I said to myself, looking neither at her nor at the old nurse. The latter cried and called the maid. I passed through the hall, and, after having sent the maid, started for my study. “‘What shall I do now?’ I asked myself. “And immediately I understood what I should do. Directly after entering the study, I went straight to the wall, took down the revolver, and examined it attentively. It was loaded. Then I placed it on the table. Next I picked up the sheath of the dagger, which had dropped down behind the sofa, and then I sat down. I remained thus for a long time. I thought of nothing, I did not try to remember anything. I heard a stifled noise of steps, a movement of objects and of tapestries, then the arrival of a person, and then the arrival of another person. Then I saw Gregor bring into my room the baggage from the railway; as if any one needed it!

> Russian: «Не надо волноваться, надо знать, чтò я делаю», сказал я себе, не глядя на нее и няню. Няня кричала, звала девушку. Я прошел коридором и, послав девушку, пошел в свою комнату. Что теперь надо делать? спросил я себя и тотчас же понял, что. Войдя в кабинет, я прямо подошел к стене, снял с нее револьвер, осмотрел его — он был заряжен, — и положил на стол. Потом достал ножны из-за дивана и сел на диван. Долго я сидел так. Я ничего не думал, ничего не вспоминал. Я слышал, что там что-то возились. Слышал, как приехал кто-то, потом еще кто-то. Потом слышал и видел, как Егор внес мою привезенную корзину в кабинет. Точно кому-нибудь это нужно!

[¶13] “‘Have you heard what has happened?’ I asked him. ‘Have you told the _dvornik_ to inform the police?’

> Russian: — Слышал ты, что случилось? — сказал я, — скажи дворнику, чтобы дали знать в полицию.

[¶14] “He made no answer, and went out. I rose, closed the door, took the cigarettes and the matches, and began to smoke. I had not finished one cigarette, when a drowsy feeling came over me and sent me into a deep sleep. I surely slept two hours. I remember having dreamed that I was on good terms with her, that after a quarrel we were in the act of making up, that something prevented us, but that we were friends all the same. “A knock at the door awoke me. “‘It is the police,’ thought I, as I opened my eyes. ‘I have killed, I believe. But perhaps it is _she;_ perhaps nothing has happened.’ “Another knock. I did not answer. I was solving the question: ‘Has it happened or not? Yes, it has happened.’ “I remembered the resistance of the corset, and then. . . . ‘Yes, it has happened. Yes, it has happened. Yes, now I must execute myself,’ said I to myself. “I said it, but I knew well that I should not kill myself. Nevertheless, I rose and took the revolver, but, strange thing, I remembered that formerly I had very often had suicidal ideas, that that very night, on the cars, it had seemed to me easy, especially easy because I thought how it would stupefy her. Now I not only could not kill myself, but I could not even think of it. “‘Why do it?’ I asked myself, without answering. “Another knock at the door. “‘Yes, but I must first know who is knocking. I have time enough.’ “I put the revolver back on the table, and hid it under my newspaper. I went to the door and drew back the bolt. “It was my wife’s sister,—a good and stupid widow.

> Russian: Он ничего не сказал и ушел. Я встал, запер дверь и, достав папироски и спичку, стал курить. Я не докурил папироски, как меня схватил и повалил сон. Я спал, верно, часа два. Помню, я видел во сне, что мы дружны с ней, поссорились, но миримся, и что немножко что-то мешает, но мы дружны. Меня разбудил стук в дверь. «Это полиция, — подумал я, просыпаясь. — Ведь я убил, кажется. А может быть, это она, и ничего не было». В дверь еще постучались. Я ничего не отвечал, решая вопрос: было это или не было? Да, было. Я вспомнил сопротивление корсета и погружение ножа, и мороз пробежал по спине. «Да, было. Да, теперь надо и себя», сказал я себе. Но я говорил это и знал, что я не убью себя. Однако я встал и взял опять в руки револьвер. Но странное дело: помню, как прежде много раз я был близок к самоубийству, как в тот день даже, на железной дороге, мне это легко казалось, легко именно потому, что я думал, как я этим поражу ее. Теперь я никак не мог не только убить себя, но и подумать об этом. «Зачем я это сделаю?» спрашивал я себя, и ответа не было. В дверь постучались еще. «Да, прежде надо узнать, кто это стучится. Успею еще». Я положил револьвер и покрыл его газетой. Я подошел к двери и отодвинул задвижку. Это была сестра жены, добрая, глупая вдова.

[¶15] “‘Basile, what does this mean?’ said she, and her tears, always ready, began to flow.

> Russian: — Вася! что это? — сказала она, и всегда готовые у ней слезы полились.

[¶16] “‘What do you want?’ I asked roughly. “I saw clearly that there was no necessity of being rough with her, but I could not speak in any other tone.

> Russian: — Что надо? — грубо спросил я. Я видел, что совсем не надо было и незачем было быть с ней грубым, но я не мог придумать никакого другого тона.

[¶17] “‘Basile, she is dying. Ivan Fedorowitch says so.’ “Ivan Fedorowitch was the doctor, _her_ doctor, her counsellor.

> Russian: — Вася, она умирает! Иван Федорович сказал. — Иван Федорович это был доктор, ее доктор, советчик.

[¶18] “‘Is he here?’ I inquired. “And all my hatred of her arose anew. “Well, what?

> Russian: — Разве он здесь? — спросил я, и вся злоба на нее поднялась опять. — Ну так что ж?

[¶19] “‘Basile, go to her! Ah! how terrible it is!’ said she.

> Russian: — Вася, поди к ней. Ах, как это ужасно, — сказала она.

[¶20] “‘Go to her?’ I asked myself; and immediately I made answer to myself that I ought to go, that probably that was the thing that is usually done when a husband like myself kills his wife, that it was absolutely necessary that I should go and see her. “‘If that is the proper thing, I must go,’ I repeated to myself. ‘Yes, if it is necessary, I shall still have time,’ said I to myself, thinking of my intention of blowing my brains out. “And I followed my sister-in-law. ‘Now there are going to be phrases and grimaces, but I will not yield,’ I declared to myself.

> Russian: «Пойти к ней?» задал я себе вопрос. И тотчас же ответил, что надо пойти к ней, что, вероятно, всегда так делается, что когда муж, как я, убил жену, то непременно надо итти к ней. «Если так делается, то надо итти, — сказал я себе. — Да если нужно будет, всегда успею», подумал я о своем намерении застрелиться и пошел зa нею. «Теперь будут фразы, гримасы, но я не поддамся им», сказал я себе.

[¶21] “‘Wait,’ said I to my sister-in-law, ‘it is stupid to be without boots. Let me at least put on my slippers.’”

> Russian: — Постой, — сказал я сестре, — глупо без сапог, дай я надену хоть туфли.