--- title: "The Kreutzer Sonata · Крейцерова соната" author: "Leo Tolstoy" translator: "Benjamin R. Tucker" title_ru: "Крейцерова соната" author_ru: "Лев Толстой" languages: [ru, en] shelf: "Literature" section: 28 of 28 url: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-kreutzer-sonata/28/ cite: "Leo Tolstoy, tr. Benjamin R. Tucker, The Kreutzer Sonata · Крейцерова соната, section 28. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-the-kreutzer-sonata/28/" --- # The Kreutzer Sonata · Крейцерова соната *Leo Tolstoy, tr. Benjamin R. Tucker* Russian: Крейцерова соната, Лев Толстой A night train, a stranger and the story of how he killed his wife: Tolstoy in Russian, English and French. ## 28. Chapter XXVIII Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-kreutzer-sonata/28/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-kreutzer-sonata/28/#p-N [¶0] “Strange thing! Again, when I had left my study, and was passing through the familiar rooms, again the hope came to me that nothing had happened. But the odor of the drugs, iodoform and phenic acid, brought me back to a sense of reality. “‘No, everything has happened.’ “In passing through the hall, beside the children’s chamber, I saw little Lise. She was looking at me, with eyes that were full of fear. I even thought that all the children were looking at me. As I approached the door of our sleeping-room, a servant opened it from within, and came out. The first thing that I noticed was _her_ light gray dress upon a chair, all dark with blood. On our common bed she was stretched, with knees drawn up. “She lay very high, upon pillows, with her chemise half open. Linen had been placed upon the wound. A heavy smell of iodoform filled the room. Before, and more than anything else, I was astonished at her face, which was swollen and bruised under the eyes and over a part of the nose. This was the result of the blow that I had struck her with my elbow, when she had tried to hold me back. Of beauty there was no trace left. I saw something hideous in her. I stopped upon the threshold. > Russian: — И удивительное дело! Опять, когда я вышел из комнаты и пошел по привычным комнатам, опять во мне явилась надежда, что ничего не было, но запах этой докторской гадости, — иодоформ, карболка — поразил меня. Нет, всё было. Проходя по коридору мимо детской, я увидал Лизаньку. Она смотрела на меня испуганными глазами. Мне показалось даже, что тут были все пятеро детей, и все смотрели на меня. Я подошел к двери, и горничная изнутри отворила мне и вышла. Первое, что бросилось мне в глаза, было ее светло-серое платье на стуле, всё черное от крови. На нашей двуспальной постели, на моей даже постели — к ней был легче подход — лежала она с поднятыми коленями. Она лежала очень отлого на одних подушках, в расстегнутой кофте. На месте раны было что-то наложено. В комнате был тяжелый запах иодоформа. Прежде и больше всего поразило меня ее распухшее и синеющее по отекам лицо, часть носа и под глазом. Это было последствие удара моего локтем, когда она хотела удерживать меня. Красоты не было никакой, а что-то гадкое показалось мне в ней. Я остановился у порога. [¶1] “‘Approach, approach her,’ said her sister. > Russian: — Подойди, подойди к ней, — говорила мне сестра. [¶2] “‘Yes, probably she repents,’ thought I; ‘shall I forgive her? Yes, she is dying, I must forgive her,’ I added, trying to be generous. “I approached the bedside. With difficulty she raised her eyes, one of which was swollen, and uttered these words haltingly: > Russian: «Да, верно, она хочет покаяться», подумал я. «Простить? Да, она умирает и можно простить ее», думал я, стараясь быть великодушным. Я подошел вплоть. Она с трудом подняла на меня глаза, из которых один был подбитый, и с трудом, с запинками проговорила: [¶3] “‘You have accomplished what you desired. You have killed me.’ “And in her face, through the physical sufferings, in spite of the approach of death, was expressed the same old hatred, so familiar to me. “‘The children . . . I will not give them to you . . . all the same. . . . She (her sister) shall take them.’ . . . > Russian: — Добился своего, убил... — И в лице ее, сквозь физические страдания и даже близость смерти, выразилась та же старая, знакомая мне холодная животная ненависть. Детей... я всё-таки тебе... не отдам... Она (ее сестра) возьмет... [¶4] “But of that which I considered essential, of her fault, of her treason, one would have said that she did not think it necessary to say even a word. > Russian: О том же, что было главным для меня, о своей вине, измене, она как бы считала нестоющим упоминать. [¶5] “‘Yes, revel in what you have done.’ “And she sobbed. “At the door stood her sister with the children. “‘Yes, see what you have done!’ > Russian: — Да, полюбуйся на то, что ты сделал, — сказала она, глядя в дверь, и всхлипнула. В двери стояла сестра с детьми. — Да, вот что ты сделал. [¶6] “I cast a glance at the children, and then at her bruised and swollen face, and for the first time I forgot myself (my rights, my pride), and for the first time I saw in her a human being, a sister. “And all that which a moment before had been so offensive to me now seemed to me so petty,—all this jealousy,—and, on the contrary, what I had done seemed to me so important that I felt like bending over, approaching my face to her hand, and saying: “‘Forgive me!’ “But I did not dare. She was silent, with eyelids lowered, evidently having no strength to speak further. Then her deformed face began to tremble and shrivel, and she feebly pushed me back. > Russian: Я взглянул на детей, на ее с подтеками разбитое лицо и в первый раз забыл себя, свои права, свою гордость, в первый раз увидал в ней человека. И так ничтожно мне показалось всё то, что оскорбляло меня, — вся моя ревность, и так значительно то, что я сделал, что я хотел припасть лицом к ее руке и сказать: «прости!» но но смел. Она молчала, закрыв глаза, очевидно не в силах говорить дальше. Потом изуродованное лицо ее задрожало и сморщилось. Она слабо оттолкнула меня. [¶7] “‘Why has all this happened? Why?’ > Russian: — Зачем всё это было? Зачем? [¶8] “‘Forgive me,’ said I. > Russian: — Прости меня, — сказал я. [¶9] “‘Yes, if you had not killed me,’ she cried suddenly, and her eyes shone feverishly. ‘Forgiveness—that is nothing. . . . If I only do not die! Ah, you have accomplished what you desired! I hate you!’ “Then she grew delirious. She was frightened, and cried: “‘Fire, I do not fear . . . but strike them all . . . He has gone. . . . He has gone.’ . . . > Russian: — Прости? Всё это вздор!.. Только бы не умереть!.. — вскрикнула она, приподнялась, и лихорадочно блестящие глаза ее устремились на меня. — Да, ты добился своего!.. Ненавижу! Ай! Ах! — очевидно в бреду, пугаясь чего-то, закричала она. — Ну, убивай, убивай, я не боюсь... Только всех, всех, и его. Ушел, ушел! [¶10] “The delirium continued. She no longer recognized the children, not even little Lise, who had approached. Toward noon she died. As for me, I was arrested before her death, at eight o’clock in the morning. They took me to the police station, and then to prison, and there, during eleven months, awaiting the verdict, I reflected upon myself, and upon my past, and I understood it. Yes, I began to understand from the third day. The third day they took me to the house.” . . . > Russian: Бред продолжался всё время. Она не узнавала никого. В тот же день, к полдню, она померла. Меня прежде этого, в 8 часов, отвели в часть и оттуда в тюрьму. И там, просидев 11 месяцев, дожидаясь суда, я обдумал себя и свое прошедшее и понял его. Начал понимать я на третий день. На третий день меня водили туда... [¶11] Posdnicheff seemed to wish to add something, but, no longer having the strength to repress his sobs, he stopped. After a few minutes, having recovered his calmness, he resumed: > Russian: Он что-то хотел сказать и, не в силах будучи удержать рыдания, остановился. Собравшись с силами, он продолжал: [¶12] “I began to understand only when I saw her in the coffin.” . . . He uttered a sob, and then immediately continued, with haste: “Then only, when I saw her dead face, did I understand all that I had done. I understood that it was I, I, who had killed her. I understood that I was the cause of the fact that she, who had been a moving, living, palpitating being, had now become motionless and cold, and that there was no way of repairing this thing. He who has not lived through that cannot understand it.” > Russian: — Я начал понимать только тогда, когда увидал ее в гробу... — Он всхлипнул, но тотчас же торопливо продолжал: — только тогда, когда я увидал ее мертвое лицо, я понял всё, что я сделал. Я понял, что я, я убил ее, что от меня сделалось то, что она была живая, движущаяся, теплая, а теперь стала неподвижная, восковая, холодная, и что поправить этого никогда, нигде, ничем нельзя. Тот, кто не пережил этого, тот не может понять... У! у! у!... — вскрикнул он несколько раз и затих. [¶13] We remained silent a long time. Posdnicheff sobbed and trembled before me. His face had become delicate and long, and his mouth had grown larger. “Yes,” said he suddenly, “if I had known what I now know, I should never have married her, never, not for anything.” Again we remained silent for a long time. > Russian: Мы долго сидели молча. Он всхлипывал и трясся молча передо мной. — Ну, простите... Он отвернулся от меня и прилег на лавке, закрывшись пледом. На той станции, где мне надо было выходить, — это было в 8 часов утра — я подошел к нему, чтобы проститься. Спал ли он или притворялся, но он не шевелился. Я тронул его рукой. Он открылся, и видно было, что он не спал. [¶14] “Yes, that is what I have done, that is my experience, We must understand the real meaning of the words of the Gospel,—Matthew, v. 28,—‘that whosoever looketh on a woman to lust after her hath committed adultery’; and these words relate to the wife, to the sister, and not only to the wife of another, but especially to one’s own wife.” > Russian: — Прощайте, — сказал я, подавая ему руку. Он подал мне руку и чуть улыбнулся, но так жалобно, что мне захотелось плакать. — Да, простите, — повторил он то же слово, которым заключил и весь рассказ. ————