---
title: "The Kreutzer Sonata · Крейцерова соната"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Benjamin R. Tucker"
title_ru: "Крейцерова соната"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 4 of 28
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-kreutzer-sonata/4/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Benjamin R. Tucker, The Kreutzer Sonata · Крейцерова соната, section 4. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-the-kreutzer-sonata/4/"
---

# The Kreutzer Sonata · Крейцерова соната

*Leo Tolstoy, tr. Benjamin R. Tucker*

Russian: Крейцерова соната, Лев Толстой

A night train, a stranger and the story of how he killed his wife: Tolstoy in Russian, English and French.

## 4. Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-kreutzer-sonata/4/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-kreutzer-sonata/4/#p-N

[¶0] “Well, I am going then to tell you my life, and my whole frightful history,—yes, frightful. And the story itself is more frightful than the outcome.” He became silent for a moment, passed his hands over his eyes, and began:— “To be understood clearly, the whole must be told from the beginning. It must be told how and why I married, and what I was before my marriage. First, I will tell you who I am. The son of a rich gentleman of the steppes, an old marshal of the nobility, I was a University pupil, a graduate of the law school. I married in my thirtieth year. But before talking to you of my marriage, I must tell you how I lived formerly, and what ideas I had of conjugal life. I led the life of so many other so-called respectable people,—that is, in debauchery. And like the majority, while leading the life of a _débauché_, I was convinced that I was a man of irreproachable morality. “The idea that I had of my morality arose from the fact that in my family there was no knowledge of those special debaucheries, so common in the surroundings of land-owners, and also from the fact that my father and my mother did not deceive each other. In consequence of this, I had built from childhood a dream of high and poetical conjugal life. My wife was to be perfection itself, our mutual love was to be incomparable, the purity of our conjugal life stainless. I thought thus, and all the time I marvelled at the nobility of my projects. “At the same time, I passed ten years of my adult life without hurrying toward marriage, and I led what I called the well-regulated and reasonable life of a bachelor. I was proud of it before my friends, and before all men of my age who abandoned themselves to all sorts of special refinements. I was not a seducer, I had no unnatural tastes, I did not make debauchery the principal object of my life; but I found pleasure within the limits of society’s rules, and innocently believed myself a profoundly moral being. The women with whom I had relations did not belong to me alone, and I asked of them nothing but the pleasure of the moment. “In all this I saw nothing abnormal. On the contrary, from the fact that I did not engage my heart, but paid in cash, I supposed that I was honest. I avoided those women who, by attaching themselves to me, or presenting me with a child, could bind my future. Moreover, perhaps there may have been children or attachments; but I so arranged matters that I could not become aware of them. “And living thus, I considered myself a perfectly honest man. I did not understand that debauchery does not consist simply in physical acts, that no matter what physical ignominy does not yet constitute debauchery, and that real debauchery consists in freedom from the moral bonds toward a woman with whom one enters into carnal relations, and I regarded _this freedom_ as a merit. I remember that I once tortured myself exceedingly for having forgotten to pay a woman who probably had given herself to me through love. I only became tranquil again when, having sent her the money, I had thus shown her that I did not consider myself as in any way bound to her. Oh, do not shake your head as if you were in agreement with me (he cried suddenly with vehemence). I know these tricks. All of you, and you especially, if you are not a rare exception, have the same ideas that I had then. If you are in agreement with me, it is now only. Formerly you did not think so. No more did I; and, if I had been told what I have just told you, that which has happened would not have happened. However, it is all the same. Excuse me (he continued): the truth is that it is frightful, frightful, frightful, this abyss of errors and debaucheries in which we live face to face with the real question of the rights of woman.” . . . “What do you mean by the ‘real’ question of the rights of woman?” “The question of the nature of this special being, organized otherwise than man, and how this being and man ought to view the wife. . . .”

> Russian: — Да-с, только перемучавшись, как я перемучался, только благодаря этому я понял, где корень всего, понял, чтò должно быть, и потому увидал весь ужас того, чтò есть. Так изволите видеть, вот как и когда началось то, что привело меня к моему эпизоду. Началось это тогда, когда мне было невступно 16 лет. Случилось это, когда я был еще в гимназии, а брат мой старший был студент 1-го курса. Я не знал еще женщин, но я, как и все несчастные дети нашего круга, уже не был невинным мальчиком: уже второй год я был развращен мальчишками; уже женщина, не какая-нибудь, а женщина, как сладкое нечто, женщина, всякая женщина, нагота женщины уже мучала меня. Уединения мои были нечистые. Я мучался, как мучаются 0,99 наших мальчиков. Я ужасался, я страдал, я молился и падал. Я уже был развращен в воображении и в действительности, но последний шаг еще не был сделан мною. Я погибал один, но еще не налагая руки на другое человеческое существо. Но вот товарищ брата, студент, весельчак, так называемый добрый малый, т. е. самый большой негодяй, выучивший нас и пить и в карты играть, уговорил после попойки ехать туда. Мы поехали. Брат тоже еще был невинен и пал в эту же ночь. И я, пятнадцатилетний мальчишка, осквернил себя самого и содействовал осквернению женщины, вовсе не понимая того, что я делал. Я ведь ни от кого от старших не слыхал, чтоб то, что я делал, было дурно. Да и теперь никто не услышит. Правда, есть это в заповеди, но заповеди ведь нужны только на то, чтобы отвечать на экзамене батюшке, да и то не очень нужны, далеко не так, как заповедь об употреблении ut в условных предложениях. Так от тех старших людей, мнения которых я уважал, я ни от кого не слыхал, чтобы это было дурно. Напротив, я слыхал от людей, которых я уважал, что это было хорошо. Я слышал, что мои борьбы и страдания утишатся после этого, я слышал это и читал, слышал от старших, что для здоровья это будет хорошо; от товарищей же слышал, что в этом есть некоторая заслуга, молодечество. Так что вообще, кроме хорошего, тут ничего не виделось. Опасность болезней? Но и та ведь предвидена. Попечительное правительство заботится об этом. Оно следит зa правильной деятельностью домов терпимости и обеспечивает разврат для гимназистов. И доктора за жалованье следят за этим. Так и следует. Они утверждают, что разврат бывает полезен для здоровья, они же и учреждают правильный, аккуратный разврат. Я знаю матерей, которые заботятся в этом смысле о здоровье сыновей. И наука посылает их в дома терпимости. — Отчего же наука? — сказал я. — Да кто же доктора? Жрецы науки. Кто развращает юношей, утверждая, что это нужно для здоровья? Они. А потом с ужасной важностью лечат сифилис. — Да отчего же не лечить сифилис? — А оттого, что если бы 0,01 тех усилий, которые положены на лечение сифилиса, были положены на искоренение разврата, сифилиса давно не было бы и помину. А то усилия употреблены не на искоренение разврата, а на поощрение его, на обеспечение безопасности разврата. Ну, да не в том дело. Дело в том, что со мной, да и с 0,9, если не больше, не только нашего сословия, но всех, даже крестьян, случилось то ужасное дело, что я пал не потому, что я подпал естественному соблазну прелести известной женщины. Нет, никакая женщина не соблазнила меня, а я пал потому, что окружающая меня среда видела в том, что было падение, одни — самое законное и полезное для здоровья отправление, другие — самую естественную и не только простительную, но даже невинную забаву для молодого человека. Я и не понимал, что тут есть падение, я просто начал предаваться тем отчасти удовольствиям, отчасти потребностям, которые свойственны, как мне было внушено, известному возрасту, начал предаваться этому разврату, как я начал пить, курить. А всё-таки в этом первом падении было что-то особенное и трогательное. Помню, мне тотчас же, там же, не выходя из комнаты, сделалось грустно, грустно, так что хотелось плакать, плакать о погибели своей невинности, о навеки погубленном отношении к женщине. Да-с, естественное, простое отношение к женщине было погублено навеки. Чистого отношения к женщине уж у меня с тех пор не было и не могло быть. Я стал тем, что называют блудником. А быть блудником есть физическое состояние, подобное состоянию морфиниста, пьяницы, курильщика. Как морфинист, пьяница, курильщик уже не нормальный человек, так и человек, познавший нескольких женщин для своего удовольствия, уже не нормальный, а испорченный навсегда человек — блудник. Как пьяницу и морфиниста можно узнать тотчас же по лицу, по приемам, точно так же и блудника. Блудник может воздерживаться, бороться; но простого, ясного, чистого отношения к женщине, братского, у него уже никогда не будет. По тому, как он взглянет, оглядит молодую женщину, сейчас можно узнать блудника. И я стал блудником и остался таким, и это-то и погубило меня.