---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## Contents

1. [Book One · Chapter I](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/1.md)
2. [Book One · Chapter II](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/2.md)
3. [Book One · Chapter III](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/3.md)
4. [Book One · Chapter IV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/4.md)
5. [Book One · Chapter V](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/5.md)
6. [Book One · Chapter VI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/6.md)
7. [Book One · Chapter VII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/7.md)
8. [Book One · Chapter VIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/8.md)
9. [Book One · Chapter IX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/9.md)
10. [Book One · Chapter X](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/10.md)
11. [Book One · Chapter XI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/11.md)
12. [Book One · Chapter XII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/12.md)
13. [Book One · Chapter XIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/13.md)
14. [Book One · Chapter XIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/14.md)
15. [Book One · Chapter XV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/15.md)
16. [Book One · Chapter XVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/16.md)
17. [Book One · Chapter XVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/17.md)
18. [Book One · Chapter XVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/18.md)
19. [Book One · Chapter XIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/19.md)
20. [Book One · Chapter XX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/20.md)
21. [Book One · Chapter XXI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/21.md)
22. [Book One · Chapter XXII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/22.md)
23. [Book One · Chapter XXIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/23.md)
24. [Book One · Chapter XXIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/24.md)
25. [Book One · Chapter XXV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/25.md)
26. [Book Two · Chapter I](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/26.md)
27. [Book Two · Chapter II](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/27.md)
28. [Book Two · Chapter III](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/28.md)
29. [Book Two · Chapter IV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/29.md)
30. [Book Two · Chapter V](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/30.md)
31. [Book Two · Chapter VI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/31.md)
32. [Book Two · Chapter VII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/32.md)
33. [Book Two · Chapter VIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/33.md)
34. [Book Two · Chapter IX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/34.md)
35. [Book Two · Chapter X](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/35.md)
36. [Book Two · Chapter XI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/36.md)
37. [Book Two · Chapter XII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/37.md)
38. [Book Two · Chapter XIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/38.md)
39. [Book Two · Chapter XIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/39.md)
40. [Book Two · Chapter XV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/40.md)
41. [Book Two · Chapter XVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/41.md)
42. [Book Two · Chapter XVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/42.md)
43. [Book Two · Chapter XVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/43.md)
44. [Book Two · Chapter XIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/44.md)
45. [Book Two · Chapter XX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/45.md)
46. [Book Two · Chapter XXI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/46.md)
47. [Book Three · Chapter I](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/47.md)
48. [Book Three · Chapter II](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/48.md)
49. [Book Three · Chapter III](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/49.md)
50. [Book Three · Chapter IV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/50.md)
51. [Book Three · Chapter V](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/51.md)
52. [Book Three · Chapter VI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/52.md)
53. [Book Three · Chapter VII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/53.md)
54. [Book Three · Chapter VIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/54.md)
55. [Book Three · Chapter IX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/55.md)
56. [Book Three · Chapter X](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/56.md)
57. [Book Three · Chapter XI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/57.md)
58. [Book Three · Chapter XII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/58.md)
59. [Book Three · Chapter XIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/59.md)
60. [Book Three · Chapter XIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/60.md)
61. [Book Three · Chapter XV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/61.md)
62. [Book Three · Chapter XVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/62.md)
63. [Book Three · Chapter XVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/63.md)
64. [Book Three · Chapter XVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/64.md)
65. [Book Three · Chapter XIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/65.md)
66. [Book Four · Chapter I](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/66.md)
67. [Book Four · Chapter II](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/67.md)
68. [Book Four · Chapter III](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/68.md)
69. [Book Four · Chapter IV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/69.md)
70. [Book Four · Chapter V](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/70.md)
71. [Book Four · Chapter VI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/71.md)
72. [Book Four · Chapter VII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/72.md)
73. [Book Four · Chapter VIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/73.md)
74. [Book Four · Chapter IX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/74.md)
75. [Book Four · Chapter X](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/75.md)
76. [Book Four · Chapter XI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/76.md)
77. [Book Four · Chapter XII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/77.md)
78. [Book Four · Chapter XIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/78.md)
79. [Book Four · Chapter XIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/79.md)
80. [Book Four · Chapter XV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/80.md)
81. [Book Four · Chapter XVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/81.md)
82. [Book Five · Chapter I](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/82.md)
83. [Book Five · Chapter II](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/83.md)
84. [Book Five · Chapter III](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/84.md)
85. [Book Five · Chapter IV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/85.md)
86. [Book Five · Chapter V](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/86.md)
87. [Book Five · Chapter VI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/87.md)
88. [Book Five · Chapter VII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/88.md)
89. [Book Five · Chapter VIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/89.md)
90. [Book Five · Chapter IX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/90.md)
91. [Book Five · Chapter X](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/91.md)
92. [Book Five · Chapter XI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/92.md)
93. [Book Five · Chapter XII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/93.md)
94. [Book Five · Chapter XIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/94.md)
95. [Book Five · Chapter XIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/95.md)
96. [Book Five · Chapter XV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/96.md)
97. [Book Five · Chapter XVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/97.md)
98. [Book Five · Chapter XVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/98.md)
99. [Book Five · Chapter XVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/99.md)
100. [Book Five · Chapter XIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/100.md)
101. [Book Five · Chapter XX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/101.md)
102. [Book Six · Chapter I](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/102.md)
103. [Book Six · Chapter II](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/103.md)
104. [Book Six · Chapter III](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/104.md)
105. [Book Six · Chapter IV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/105.md)
106. [Book Six · Chapter V](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/106.md)
107. [Book Six · Chapter VI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/107.md)
108. [Book Six · Chapter VII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/108.md)
109. [Book Six · Chapter VIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/109.md)
110. [Book Six · Chapter IX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/110.md)
111. [Book Six · Chapter X](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/111.md)
112. [Book Six · Chapter XI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/112.md)
113. [Book Six · Chapter XII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/113.md)
114. [Book Six · Chapter XIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/114.md)
115. [Book Six · Chapter XIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/115.md)
116. [Book Six · Chapter XV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/116.md)
117. [Book Six · Chapter XVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/117.md)
118. [Book Six · Chapter XVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/118.md)
119. [Book Six · Chapter XVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/119.md)
120. [Book Six · Chapter XIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/120.md)
121. [Book Six · Chapter XX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/121.md)
122. [Book Six · Chapter XXI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/122.md)
123. [Book Six · Chapter XXII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/123.md)
124. [Book Six · Chapter XXIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/124.md)
125. [Book Six · Chapter XXIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/125.md)
126. [Book Six · Chapter XXV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/126.md)
127. [Book Six · Chapter XXVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/127.md)
128. [Book Seven · Chapter I](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/128.md)
129. [Book Seven · Chapter II](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/129.md)
130. [Book Seven · Chapter III](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/130.md)
131. [Book Seven · Chapter IV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/131.md)
132. [Book Seven · Chapter V](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/132.md)
133. [Book Seven · Chapter VI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/133.md)
134. [Book Seven · Chapter VII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/134.md)
135. [Book Seven · Chapter VIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/135.md)
136. [Book Seven · Chapter IX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/136.md)
137. [Book Seven · Chapter X](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/137.md)
138. [Book Seven · Chapter XI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/138.md)
139. [Book Seven · Chapter XII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/139.md)
140. [Book Seven · Chapter XIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/140.md)
141. [Book Eight · Chapter I](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/141.md)
142. [Book Eight · Chapter II](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/142.md)
143. [Book Eight · Chapter III](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/143.md)
144. [Book Eight · Chapter IV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/144.md)
145. [Book Eight · Chapter V](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/145.md)
146. [Book Eight · Chapter VI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/146.md)
147. [Book Eight · Chapter VII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/147.md)
148. [Book Eight · Chapter VIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/148.md)
149. [Book Eight · Chapter IX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/149.md)
150. [Book Eight · Chapter X](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/150.md)
151. [Book Eight · Chapter XI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/151.md)
152. [Book Eight · Chapter XII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/152.md)
153. [Book Eight · Chapter XIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/153.md)
154. [Book Eight · Chapter XIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/154.md)
155. [Book Eight · Chapter XV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/155.md)
156. [Book Eight · Chapter XVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/156.md)
157. [Book Eight · Chapter XVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/157.md)
158. [Book Eight · Chapter XVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/158.md)
159. [Book Eight · Chapter XIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/159.md)
160. [Book Eight · Chapter XX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/160.md)
161. [Book Eight · Chapter XXI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/161.md)
162. [Book Eight · Chapter XXII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/162.md)
163. [Book Nine · Chapter I](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/163.md)
164. [Book Nine · Chapter II](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/164.md)
165. [Book Nine · Chapter III](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/165.md)
166. [Book Nine · Chapter IV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/166.md)
167. [Book Nine · Chapter V](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/167.md)
168. [Book Nine · Chapter VI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/168.md)
169. [Book Nine · Chapter VII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/169.md)
170. [Book Nine · Chapter VIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/170.md)
171. [Book Nine · Chapter IX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/171.md)
172. [Book Nine · Chapter X](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/172.md)
173. [Book Nine · Chapter XI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/173.md)
174. [Book Nine · Chapter XII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/174.md)
175. [Book Nine · Chapter XIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/175.md)
176. [Book Nine · Chapter XIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/176.md)
177. [Book Nine · Chapter XV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/177.md)
178. [Book Nine · Chapter XVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/178.md)
179. [Book Nine · Chapter XVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/179.md)
180. [Book Nine · Chapter XVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/180.md)
181. [Book Nine · Chapter XIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/181.md)
182. [Book Nine · Chapter XX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/182.md)
183. [Book Nine · Chapter XXI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/183.md)
184. [Book Nine · Chapter XXII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/184.md)
185. [Book Nine · Chapter XXIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/185.md)
186. [Book Ten · Chapter I](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/186.md)
187. [Book Ten · Chapter II](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/187.md)
188. [Book Ten · Chapter III](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/188.md)
189. [Book Ten · Chapter IV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/189.md)
190. [Book Ten · Chapter V](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/190.md)
191. [Book Ten · Chapter VI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/191.md)
192. [Book Ten · Chapter VII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/192.md)
193. [Book Ten · Chapter VIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/193.md)
194. [Book Ten · Chapter IX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/194.md)
195. [Book Ten · Chapter X](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/195.md)
196. [Book Ten · Chapter XI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/196.md)
197. [Book Ten · Chapter XII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/197.md)
198. [Book Ten · Chapter XIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/198.md)
199. [Book Ten · Chapter XIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/199.md)
200. [Book Ten · Chapter XV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/200.md)
201. [Book Ten · Chapter XVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/201.md)
202. [Book Ten · Chapter XVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/202.md)
203. [Book Ten · Chapter XVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/203.md)
204. [Book Ten · Chapter XIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/204.md)
205. [Book Ten · Chapter XX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/205.md)
206. [Book Ten · Chapter XXI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/206.md)
207. [Book Ten · Chapter XXII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/207.md)
208. [Book Ten · Chapter XXIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/208.md)
209. [Book Ten · Chapter XXIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/209.md)
210. [Book Ten · Chapter XXV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/210.md)
211. [Book Ten · Chapter XXVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/211.md)
212. [Book Ten · Chapter XXVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/212.md)
213. [Book Ten · Chapter XXVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/213.md)
214. [Book Ten · Chapter XXIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/214.md)
215. [Book Ten · Chapter XXX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/215.md)
216. [Book Ten · Chapter XXXI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/216.md)
217. [Book Ten · Chapter XXXII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/217.md)
218. [Book Ten · Chapter XXXIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/218.md)
219. [Book Ten · Chapter XXXIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/219.md)
220. [Book Ten · Chapter XXXV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/220.md)
221. [Book Ten · Chapter XXXVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/221.md)
222. [Book Ten · Chapter XXXVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/222.md)
223. [Book Ten · Chapter XXXVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/223.md)
224. [Book Ten · Chapter XXXIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/224.md)
225. [Book Eleven · Chapter I](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/225.md)
226. [Book Eleven · Chapter II](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/226.md)
227. [Book Eleven · Chapter III](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/227.md)
228. [Book Eleven · Chapter IV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/228.md)
229. [Book Eleven · Chapter V](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/229.md)
230. [Book Eleven · Chapter VI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/230.md)
231. [Book Eleven · Chapter VII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/231.md)
232. [Book Eleven · Chapter VIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/232.md)
233. [Book Eleven · Chapter IX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/233.md)
234. [Book Eleven · Chapter X](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/234.md)
235. [Book Eleven · Chapter XI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/235.md)
236. [Book Eleven · Chapter XII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/236.md)
237. [Book Eleven · Chapter XIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/237.md)
238. [Book Eleven · Chapter XIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/238.md)
239. [Book Eleven · Chapter XV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/239.md)
240. [Book Eleven · Chapter XVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/240.md)
241. [Book Eleven · Chapter XVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/241.md)
242. [Book Eleven · Chapter XVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/242.md)
243. [Book Eleven · Chapter XIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/243.md)
244. [Book Eleven · Chapter XX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/244.md)
245. [Book Eleven · Chapter XXI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/245.md)
246. [Book Eleven · Chapter XXII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/246.md)
247. [Book Eleven · Chapter XXIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/247.md)
248. [Book Eleven · Chapter XXIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/248.md)
249. [Book Eleven · Chapter XXV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/249.md)
250. [Book Eleven · Chapter XXVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/250.md)
251. [Book Eleven · Chapter XXVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/251.md)
252. [Book Eleven · Chapter XXVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/252.md)
253. [Book Eleven · Chapter XXIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/253.md)
254. [Book Eleven · Chapter XXX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/254.md)
255. [Book Eleven · Chapter XXXI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/255.md)
256. [Book Eleven · Chapter XXXII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/256.md)
257. [Book Eleven · Chapter XXXIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/257.md)
258. [Book Eleven · Chapter XXXIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/258.md)
259. [Book Twelve · Chapter I](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/259.md)
260. [Book Twelve · Chapter II](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/260.md)
261. [Book Twelve · Chapter III](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/261.md)
262. [Book Twelve · Chapter IV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/262.md)
263. [Book Twelve · Chapter V](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/263.md)
264. [Book Twelve · Chapter VI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/264.md)
265. [Book Twelve · Chapter VII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/265.md)
266. [Book Twelve · Chapter VIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/266.md)
267. [Book Twelve · Chapter IX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/267.md)
268. [Book Twelve · Chapter X](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/268.md)
269. [Book Twelve · Chapter XI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/269.md)
270. [Book Twelve · Chapter XII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/270.md)
271. [Book Twelve · Chapter XIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/271.md)
272. [Book Twelve · Chapter XIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/272.md)
273. [Book Twelve · Chapter XV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/273.md)
274. [Book Twelve · Chapter XVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/274.md)
275. [Book Thirteen · Chapter I](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/275.md)
276. [Book Thirteen · Chapter II](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/276.md)
277. [Book Thirteen · Chapter III](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/277.md)
278. [Book Thirteen · Chapter IV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/278.md)
279. [Book Thirteen · Chapter V](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/279.md)
280. [Book Thirteen · Chapter VI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/280.md)
281. [Book Thirteen · Chapter VII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/281.md)
282. [Book Thirteen · Chapter VIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/282.md)
283. [Book Thirteen · Chapter IX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/283.md)
284. [Book Thirteen · Chapter X](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/284.md)
285. [Book Thirteen · Chapter XI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/285.md)
286. [Book Thirteen · Chapter XII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/286.md)
287. [Book Thirteen · Chapter XIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/287.md)
288. [Book Thirteen · Chapter XIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/288.md)
289. [Book Thirteen · Chapter XV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/289.md)
290. [Book Thirteen · Chapter XVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/290.md)
291. [Book Thirteen · Chapter XVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/291.md)
292. [Book Thirteen · Chapter XVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/292.md)
293. [Book Thirteen · Chapter XIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/293.md)
294. [Book Fourteen · Chapter I](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/294.md)
295. [Book Fourteen · Chapter II](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/295.md)
296. [Book Fourteen · Chapter III](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/296.md)
297. [Book Fourteen · Chapter IV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/297.md)
298. [Book Fourteen · Chapter V](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/298.md)
299. [Book Fourteen · Chapter VI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/299.md)
300. [Book Fourteen · Chapter VII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/300.md)
301. [Book Fourteen · Chapter VIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/301.md)
302. [Book Fourteen · Chapter IX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/302.md)
303. [Book Fourteen · Chapter X](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/303.md)
304. [Book Fourteen · Chapter XI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/304.md)
305. [Book Fourteen · Chapter XII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/305.md)
306. [Book Fourteen · Chapter XIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/306.md)
307. [Book Fourteen · Chapter XIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/307.md)
308. [Book Fourteen · Chapter XV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/308.md)
309. [Book Fourteen · Chapter XVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/309.md)
310. [Book Fourteen · Chapter XVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/310.md)
311. [Book Fourteen · Chapter XVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/311.md)
312. [Book Fourteen · Chapter XIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/312.md)
313. [Book Fifteen · Chapter I](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/313.md)
314. [Book Fifteen · Chapter II](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/314.md)
315. [Book Fifteen · Chapter III](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/315.md)
316. [Book Fifteen · Chapter IV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/316.md)
317. [Book Fifteen · Chapter V](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/317.md)
318. [Book Fifteen · Chapter VI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/318.md)
319. [Book Fifteen · Chapter VII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/319.md)
320. [Book Fifteen · Chapter VIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/320.md)
321. [Book Fifteen · Chapter IX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/321.md)
322. [Book Fifteen · Chapter X](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/322.md)
323. [Book Fifteen · Chapter XI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/323.md)
324. [Book Fifteen · Chapter XII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/324.md)
325. [Book Fifteen · Chapter XIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/325.md)
326. [Book Fifteen · Chapter XIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/326.md)
327. [Book Fifteen · Chapter XV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/327.md)
328. [Book Fifteen · Chapter XVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/328.md)
329. [Book Fifteen · Chapter XVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/329.md)
330. [Book Fifteen · Chapter XVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/330.md)
331. [Book Fifteen · Chapter XIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/331.md)
332. [Book Fifteen · Chapter XX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/332.md)
333. [First Epilogue · Chapter I](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/333.md)
334. [First Epilogue · Chapter II](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/334.md)
335. [First Epilogue · Chapter III](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/335.md)
336. [First Epilogue · Chapter IV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/336.md)
337. [First Epilogue · Chapter V](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/337.md)
338. [First Epilogue · Chapter VI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/338.md)
339. [First Epilogue · Chapter VII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/339.md)
340. [First Epilogue · Chapter VIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/340.md)
341. [First Epilogue · Chapter IX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/341.md)
342. [First Epilogue · Chapter X](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/342.md)
343. [First Epilogue · Chapter XI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/343.md)
344. [First Epilogue · Chapter XII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/344.md)
345. [First Epilogue · Chapter XIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/345.md)
346. [First Epilogue · Chapter XIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/346.md)
347. [First Epilogue · Chapter XV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/347.md)
348. [First Epilogue · Chapter XVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/348.md)
349. [Second Epilogue · Chapter I](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/349.md)
350. [Second Epilogue · Chapter II](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/350.md)
351. [Second Epilogue · Chapter III](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/351.md)
352. [Second Epilogue · Chapter IV](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/352.md)
353. [Second Epilogue · Chapter V](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/353.md)
354. [Second Epilogue · Chapter VI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/354.md)
355. [Second Epilogue · Chapter VII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/355.md)
356. [Second Epilogue · Chapter VIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/356.md)
357. [Second Epilogue · Chapter IX](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/357.md)
358. [Second Epilogue · Chapter X](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/358.md)
359. [Second Epilogue · Chapter XI](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/359.md)
360. [Second Epilogue · Chapter XII](https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/360.md)

## 1. Book One · Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/1/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/1/#p-N

### Book One: 1805 · Том первый, часть первая

[¶1] “Well, Prince, so Genoa and Lucca are now just family estates of the Buonapartes. But I warn you, if you don’t tell me that this means war, if you still try to defend the infamies and horrors perpetrated by that Antichrist—I really believe he is Antichrist—I will have nothing more to do with you and you are no longer my friend, no longer my ‘faithful slave,’ as you call yourself! But how do you do? I see I have frightened you—sit down and tell me all the news.”

> Russian: — Eh bien, mon prince. Gênes et Lucques ne sont plus que des apanages, des поместья, de la famille Buonaparte. Non, je vous préviens, que si vous ne me dites pas, que nous avons la guerre, si vous vous permettez encore de pallier toutes les infamies, toutes les atrocités de cet Antichrist (ma parole, j’y crois) — je ne vous connais plus, vous n’êtes plus mon ami, vous n’êtes plus мой верный раб, comme vous dites. Ну, здравствуйте, здравствуйте. Je vois que je vous fais peur, садитесь и рассказывайте.

[¶2] It was in July, 1805, and the speaker was the well-known Anna Pávlovna Schérer, maid of honor and favorite of the Empress Márya Fëdorovna. With these words she greeted Prince Vasíli Kurágin, a man of high rank and importance, who was the first to arrive at her reception. Anna Pávlovna had had a cough for some days. She was, as she said, suffering from la grippe; grippe being then a new word in St. Petersburg, used only by the elite. All her invitations without exception, written in French, and delivered by a scarlet-liveried footman that morning, ran as follows:

> Russian: Так говорила в июле 1805 года известная Анна Павловна Шерер, фрейлина и приближенная императрицы Марии Феодоровны, встречая важного и чиновного князя Василия, первого приехавшего на ее вечер. Анна Павловна кашляла несколько дней, у нее был грипп, как она говорила (грипп был тогда новое слово, употреблявшееся только редкими). В записочках, разосланных утром с красным лакеем, было написано без различия во всех:

[¶3] “If you have nothing better to do, Count (or Prince), and if the prospect of spending an evening with a poor invalid is not too terrible, I shall be very charmed to see you tonight between 7 and 10—Annette Schérer.”

> Russian: «Si vous n’avez rien de mieux à faire, M. le comte (или mon prince), et si la perspective de passer la soirée chez une pauvre malade ne vous effraye pas trop, je serai charmée de vous voir chez moi entre 7 et 10 heures. Annette Scherer».

[¶4] “Heavens! what a virulent attack!” replied the prince, not in the least disconcerted by this reception. He had just entered, wearing an embroidered court uniform, knee breeches, and shoes, and had stars on his breast and a serene expression on his flat face. He spoke in that refined French in which our grandfathers not only spoke but thought, and with the gentle, patronizing intonation natural to a man of importance who had grown old in society and at court. He went up to Anna Pávlovna, kissed her hand, presenting to her his bald, scented, and shining head, and complacently seated himself on the sofa.

> Russian: — Dieu, quelle virulente sortie! — отвечал, нисколько не смутясь такою встречей, вошедший князь, в придворном, шитом мундире, в чулках, башмаках, и звездах, с светлым выражением плоского лица. Он говорил на том изысканном французском языке, на котором не только говорили, но и думали наши деды, и с теми тихими, покровительственными интонациями, которые свойственны состаревшемуcя в свете и при дворе значительному человеку. Он подошел к Анне Павловне, поцеловал ее руку, подставив ей свою надушенную и сияющую лысину, и покойно уселся на диване.

[¶5] “First of all, dear friend, tell me how you are. Set your friend’s mind at rest,” said he without altering his tone, beneath the politeness and affected sympathy of which indifference and even irony could be discerned.

> Russian: — Avant tout dites moi, comment vous allez, chère amie? Успокойте меня, — сказал он, не изменяя голоса и тоном, в котором из-за приличия и участия просвечивало равнодушие и даже насмешка.

[¶6] “Can one be well while suffering morally? Can one be calm in times like these if one has any feeling?” said Anna Pávlovna. “You are staying the whole evening, I hope?”

> Russian: — Как можно быть здоровой... когда нравственно страдаешь? Разве можно, имея чувство, оставаться спокойною в наше время? — сказала Анна Павловна. — Вы весь вечер у меня, надеюсь?

[¶7] “And the fete at the English ambassador’s? Today is Wednesday. I must put in an appearance there,” said the prince. “My daughter is coming for me to take me there.”

> Russian: — А праздник английского посланника? Нынче середа. Мне надо показаться там, — сказал князь. — Дочь заедет за мной и повезет меня.

[¶8] “I thought today’s fete had been canceled. I confess all these festivities and fireworks are becoming wearisome.”

> Russian: — Я думала, что нынешний праздник отменен. Je vous avoue que toutes ces fêtes et tous ces feux d’artifice commencent à devenir insipides.

[¶9] “If they had known that you wished it, the entertainment would have been put off,” said the prince, who, like a wound-up clock, by force of habit said things he did not even wish to be believed.

> Russian: — Ежели бы знали, что вы этого хотите, праздник бы отменили, — сказал князь, по привычке, как заведенные часы, говоря вещи, которым он и не хотел, чтобы верили.

[¶10] “Don’t tease! Well, and what has been decided about Novosíltsev’s dispatch? You know everything.”

> Russian: — Ne me tourmentez pas. Eh bien, qu’a-t-on décidé par rapport à la dépêche de Novosilzoff? Vous savez tout.

[¶11] “What can one say about it?” replied the prince in a cold, listless tone. “What has been decided? They have decided that Buonaparte has burnt his boats, and I believe that we are ready to burn ours.”

> Russian: — Как вам сказать? — сказал князь холодным, скучающим тоном. — Qu’a-t-on décidé? On a décidé que Buonaparte a brûlé ses vaisseaux, et je crois que nous sommes en train de brûler les notres. —

[¶12] Prince Vasíli always spoke languidly, like an actor repeating a stale part. Anna Pávlovna Schérer on the contrary, despite her forty years, overflowed with animation and impulsiveness. To be an enthusiast had become her social vocation and, sometimes even when she did not feel like it, she became enthusiastic in order not to disappoint the expectations of those who knew her. The subdued smile which, though it did not suit her faded features, always played round her lips expressed, as in a spoiled child, a continual consciousness of her charming defect, which she neither wished, nor could, nor considered it necessary, to correct.

> Russian: Князь Василий говорил всегда лениво, как актер говорит роль старой пиесы. Анна Павловна Шерер, напротив, несмотря на свои сорок лет, была преисполнена оживления и порывов. Быть энтузиасткой сделалось ее общественным положением, и иногда, когда ей даже того не хотелось, она, чтобы не обмануть ожиданий людей, знавших ее, делалась энтузиасткой. Сдержанная улыбка, игравшая постоянно на лице Анны Павловны, хотя и не шла к ее отжившим чертам, выражала, как у избалованных детей, постоянное сознание своего милого недостатка, от которого она не хочет, не может и не находит нужным исправляться.

[¶13] In the midst of a conversation on political matters Anna Pávlovna burst out:

> Russian: В середине разговора про политические действия Анна Павловна разгорячилась.

[¶14] “Oh, don’t speak to me of Austria. Perhaps I don’t understand things, but Austria never has wished, and does not wish, for war. She is betraying us! Russia alone must save Europe. Our gracious sovereign recognizes his high vocation and will be true to it. That is the one thing I have faith in! Our good and wonderful sovereign has to perform the noblest role on earth, and he is so virtuous and noble that God will not forsake him. He will fulfill his vocation and crush the hydra of revolution, which has become more terrible than ever in the person of this murderer and villain! We alone must avenge the blood of the just one.... Whom, I ask you, can we rely on?... England with her commercial spirit will not and cannot understand the Emperor Alexander’s loftiness of soul. She has refused to evacuate Malta. She wanted to find, and still seeks, some secret motive in our actions. What answer did Novosíltsev get? None. The English have not understood and cannot understand the self-abnegation of our Emperor who wants nothing for himself, but only desires the good of mankind. And what have they promised? Nothing! And what little they have promised they will not perform! Prussia has always declared that Buonaparte is invincible, and that all Europe is powerless before him.... And I don’t believe a word that Hardenburg says, or Haugwitz either. This famous Prussian neutrality is just a trap. I have faith only in God and the lofty destiny of our adored monarch. He will save Europe!” She suddenly paused, smiling at her own impetuosity.

> Russian: — Ах, не говорите мне про Австрию! Я ничего не понимаю, может быть, но Австрия никогда не хотела и не хочет войны. Она предает нас. Россия одна должна быть спасительницей Европы. Наш благодетель знает свое высокое призвание и будет верен ему. Вот одно, во чтò я верю. Нашему доброму и чудному государю предстоит величайшая роль в мире, и он так добродетелен и хорош, что Бог не оставит его, и он исполнит свое призвание задавить гидру революции, которая теперь еще ужаснее в лице этого убийцы и злодея. Мы одни должны искупить кровь праведника. На кого нам надеяться, я вас спрашиваю?.. Англия с своим коммерческим духом не поймет и не может понять всю высоту души императора Александра. Она отказалась очистить Мальту. Она хочет видеть, ищет заднюю мысль наших действий. Чтò они сказали Новосильцову?.. Ничего. Они не поняли, они не могут понять самоотвержения нашего императора, который ничего не хочет для себя и всё хочет для блага мира. И чтò они обещали? Ничего. И чтò обещали, и того не будет! Пруссия уже объявила, что Бонапарте непобедим и что вся Европа ничего не может против него... И я не верю ни в одном слове ни Гарденбергу, ни Гаугвицу. Cette fameuse neutralité prussienne, ce n’est qu’un piège. Я верю в одного Бога и в высокую судьбу нашего милого императора. Он спасет Европу!.. — Она вдруг остановилась с улыбкой насмешки над своею горячностью.

[¶15] “I think,” said the prince with a smile, “that if you had been sent instead of our dear Wintzingerode you would have captured the King of Prussia’s consent by assault. You are so eloquent. Will you give me a cup of tea?”

> Russian: — Я думаю, — сказал князь улыбаясь, — что ежели бы вас послали вместо нашего милого Винценгероде, вы бы взяли приступом согласие прусского короля. Вы так красноречивы. Вы дадите мне чаю?

[¶16] “In a moment. À propos,” she added, becoming calm again, “I am expecting two very interesting men tonight, le Vicomte de Mortemart, who is connected with the Montmorencys through the Rohans, one of the best French families. He is one of the genuine émigrés, the good ones. And also the Abbé Morio. Do you know that profound thinker? He has been received by the Emperor. Had you heard?” “I shall be delighted to meet them,” said the prince. “But tell me,” he added with studied carelessness as if it had only just occurred to him, though the question he was about to ask was the chief motive of his visit, “is it true that the Dowager Empress wants Baron Funke to be appointed first secretary at Vienna? The baron by all accounts is a poor creature.” Prince Vasíli wished to obtain this post for his son, but others were trying through the Dowager Empress Márya Fëdorovna to secure it for the baron.

> Russian: — Сейчас. A propos, — прибавила она, опять успокоиваясь, — нынче у меня два очень интересные человека, le vicomte de Mortemart, il est allié aux Montmorency par les Rohans, одна из лучших фамилий Франции. Это один из хороших эмигрантов, из настоящих. И потом l’abbé Morіo: вы знаете этот глубокий ум? Он был принят государем. Вы знаете? — А! Я очень рад буду, — сказал князь. — Скажите, — прибавил он, как будто только что вспомнив чтò-то и особенно-небрежно, тогда как то, о чем он спрашивал, было главною целью его посещения, — правда, что l’impératrice-mère желает назначения барона Функе первым секретарем в Вену? C’est un pauvre sire, ce baron, à ce qu’il paraît. — Князь Василий желал определить сына на это место, которое через императрицу Марию Феодоровну старались доставить барону.

[¶17] Anna Pávlovna almost closed her eyes to indicate that neither she nor anyone else had a right to criticize what the Empress desired or was pleased with.

> Russian: Анна Павловна почти закрыла глаза в знак того, что ни она, ни кто другой не могут судить про то, чтò угодно или нравится императрице.

[¶18] “Baron Funke has been recommended to the Dowager Empress by her sister,” was all she said, in a dry and mournful tone. As she named the Empress, Anna Pávlovna’s face suddenly assumed an expression of profound and sincere devotion and respect mingled with sadness, and this occurred every time she mentioned her illustrious patroness. She added that Her Majesty had deigned to show Baron Funke beaucoup d’estime, and again her face clouded over with sadness.

> Russian: — Monsieur le baron de Funke a été recommandé à l’impératrice-mère par sa soeur, — только сказала она грустным, сухим тоном. В то время, как Анна Павловна назвала императрицу, лицо ее вдруг представило глубокое и искреннее выражение преданности и уважения, соединенное с грустью, чтò с ней бывало каждый раз, когда она в разговоре упоминала о своей высокой покровительнице. Она сказала, что ее вели чество изволила оказать барону Функе beaucoup d’estime, и опять взгляд ее подернулся грустью.

[¶19] The prince was silent and looked indifferent. But, with the womanly and courtierlike quickness and tact habitual to her, Anna Pávlovna wished both to rebuke him (for daring to speak as he had done of a man recommended to the Empress) and at the same time to console him, so she said:

> Russian: Князь равнодушно замолк. Анна Павловна, с свойственною ей придворною и женскою ловкостью и быстротою такта, захотела и щелконуть князя за то, что он дерзнул так отозваться о лице, рекомендованном императрице, и в то же время утешить его.

[¶20] “Now about your family. Do you know that since your daughter came out everyone has been enraptured by her? They say she is amazingly beautiful.”

> Russian: — Mais à propos de votre famille, — сказала она, — знаете ли, что ваша дочь с тех пор, как выезжает, fait les délices de tout le monde. On la trouve belle, comme le jour.

[¶21] The prince bowed to signify his respect and gratitude.

> Russian: Князь наклонился в знак уважения и признательности.

[¶22] “I often think,” she continued after a short pause, drawing nearer to the prince and smiling amiably at him as if to show that political and social topics were ended and the time had come for intimate conversation—“I often think how unfairly sometimes the joys of life are distributed. Why has fate given you two such splendid children? I don’t speak of Anatole, your youngest. I don’t like him,” she added in a tone admitting of no rejoinder and raising her eyebrows. “Two such charming children. And really you appreciate them less than anyone, and so you don’t deserve to have them.”

> Russian: — Я часто думаю, — продолжала Анна Павловна после минутного молчания, придвигаясь к князю и ласково улыбаясь ему, как будто выказывая этим, что политические и светские разговоры кончены и теперь начинается задушевный: — я часто думаю, как иногда несправедливо распределяется счастие жизни. За чтò вам судьба дала таких двух славных детей (исключая Анатоля, вашего меньшого, я его не люблю, — вставила она безапелляционно, приподняв брови) — таких прелестных детей? А вы, право, менее всех цените их и потому их не стòите.

[¶23] And she smiled her ecstatic smile.

> Russian: И она улыбнулась своею восторженною улыбкой.

[¶24] “I can’t help it,” said the prince. “Lavater would have said I lack the bump of paternity.”

> Russian: — Que voulez-vous? Lafater aurait dit que je n’ai pas la bosse de la paternité, — сказал князь.

[¶25] “Don’t joke; I mean to have a serious talk with you. Do you know I am dissatisfied with your younger son? Between ourselves” (and her face assumed its melancholy expression), “he was mentioned at Her Majesty’s and you were pitied....”

> Russian: — Перестаньте шутить. Я хотела серьезно поговорить с вами. Знаете, я недовольна вашим меньшим сыном. Между нами будь сказано (лицо ее приняло грустное выражение), о нем говорили у ее величества и жалеют вас...

[¶26] The prince answered nothing, but she looked at him significantly, awaiting a reply. He frowned.

> Russian: Князь не отвечал, но она молча, значительно глядя на него, ждала ответа. Князь Василий поморщился.

[¶27] “What would you have me do?” he said at last. “You know I did all a father could for their education, and they have both turned out fools. Hippolyte is at least a quiet fool, but Anatole is an active one. That is the only difference between them.” He said this smiling in a way more natural and animated than usual, so that the wrinkles round his mouth very clearly revealed something unexpectedly coarse and unpleasant.

> Russian: — Чтò ж мне делать? — сказал он наконец. — Вы знаете, я сделал для их воспитания все, чтò может отец, и оба вышли des imbéciles. Ипполит, по крайней мере, покойный дурак, а Анатоль — беспокойный. Вот одно различие, — сказал он, улыбаясь более неестественно и одушевленно, чем обыкновенно, и при этом особенно резко выказывая в сложившихся около его рта морщинах что-то неожиданно-грубое и неприятное.

[¶28] “And why are children born to such men as you? If you were not a father there would be nothing I could reproach you with,” said Anna Pávlovna, looking up pensively.

> Russian: — И зачем родятся дети у таких людей, как вы? Ежели бы вы не были отец, я бы ни в чем не могла упрекнуть вас, — сказала Анна Павловна, задумчиво поднимая глаза.

[¶29] “I am your faithful slave and to you alone I can confess that my children are the bane of my life. It is the cross I have to bear. That is how I explain it to myself. It can’t be helped!” He said no more, but expressed his resignation to cruel fate by a gesture. Anna Pávlovna meditated.

> Russian: — Je suie votre верный раб, et à vous seule je puis l’avouer. Мои дети — ce sont les entraves de mon existence. Это мой крест. Я так себе объясняю. Que voulez vous?.. — Он помолчал, выражая жестом свою покорность жестокой судьбе. Анна Павловна задумалась.

[¶30] “Have you never thought of marrying your prodigal son Anatole?” she asked. “They say old maids have a mania for matchmaking, and though I don’t feel that weakness in myself as yet, I know a little person who is very unhappy with her father. She is a relation of yours, Princess Mary Bolkónskaya.” Prince Vasíli did not reply, though, with the quickness of memory and perception befitting a man of the world, he indicated by a movement of the head that he was considering this information.

> Russian: — Вы никогда не думали о том, чтобы женить вашего блудного сына Анатоля. Говорят, — сказала она, — что старые девицы ont la manie des mariages. Я еще не чувствую за собою этой слабости, но у меня есть одна petite personne, которая очень несчастлива с отцом, une parente à nous, une princesse Болконская. — Князь Василий не отвечал, хотя с свойственною светским людям быстротой соображения и памяти показал движением головы, что он принял к соображению эти сведения.

[¶31] “Do you know,” he said at last, evidently unable to check the sad current of his thoughts, “that Anatole is costing me forty thousand rubles a year? And,” he went on after a pause, “what will it be in five years, if he goes on like this?” Presently he added: “That’s what we fathers have to put up with.... Is this princess of yours rich?”

> Russian: — Нет, вы знаете ли, что этот Анатоль мне стòит 40 000 в год, — сказал он, видимо, не в силах удерживать печальный ход своих мыслей. Он помолчал. — Чтò будет через пять лет, если это пойдет так? Voilà l’avantage d’être père. Она богата, ваша княжна?

[¶32] “Her father is very rich and stingy. He lives in the country. He is the well-known Prince Bolkónski who had to retire from the army under the late Emperor, and was nicknamed ‘the King of Prussia.’ He is very clever but eccentric, and a bore. The poor girl is very unhappy. She has a brother; I think you know him, he married Lise Meinen lately. He is an aide-de-camp of Kutúzov’s and will be here tonight.”

> Russian: — Отец очень богат и скуп. Он живет в деревне. Знаете, этот известный князь Болконский, отставленный еще при покойном императоре и прозванный «прусским королем». Он очень умный человек, но со странностями и тяжелый. La pauvre petite est malheureuse, comme les pierres. У нее брат, вот чтò недавно женился на Lise Мейнен, адъютант Кутузова. Он будет нынче у меня.

[¶33] “Listen, dear Annette,” said the prince, suddenly taking Anna Pávlovna’s hand and for some reason drawing it downwards. “Arrange that affair for me and I shall always be your most devoted slave-slafe with an f, as a village elder of mine writes in his reports. She is rich and of good family and that’s all I want.”

> Russian: — Ecoutez, chère Annette, — сказал князь, взяв вдруг свою собеседницу за руку и пригибая ее почему-то книзу, — Arrangez-moi cette affaire et je suis votre вернейший раб à tout jamais (pan, comme mon староста m’écrit des донесенья: покой-ер-п). Она хорошей фамилии и богата. Всё, чтò мне нужно.

[¶34] And with the familiarity and easy grace peculiar to him, he raised the maid of honor’s hand to his lips, kissed it, and swung it to and fro as he lay back in his armchair, looking in another direction.

> Russian: И он с теми свободными и фамильярными, грациозными движениями, которые его отличали, взял за руку фрейлину, поцеловал ее и, поцеловав, помахал фрейлинскою рукой, развалившись на креслах и глядя в сторону.

[¶35] “Attendez,” said Anna Pávlovna, reflecting, “I’ll speak to Lise, young Bolkónski’s wife, this very evening, and perhaps the thing can be arranged. It shall be on your family’s behalf that I’ll start my apprenticeship as old maid.”

> Russian: — Attendez, — сказала Анна Павловна, соображая. — Я нынче же поговорю Lise (la femme du jeune Болконский). И, может быть, это уладится. Ce sera dans votre famille, que je ferai mon apprentissage de vieille fille.

## 2. Book One · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/2/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/2/#p-N

[¶0] Anna Pávlovna’s drawing room was gradually filling. The highest Petersburg society was assembled there: people differing widely in age and character but alike in the social circle to which they belonged. Prince Vasíli’s daughter, the beautiful Hélène, came to take her father to the ambassador’s entertainment; she wore a ball dress and her badge as maid of honor. The youthful little Princess Bolkónskaya, known as la femme la plus séduisante de Pétersbourg, * was also there. She had been married during the previous winter, and being pregnant did not go to any large gatherings, but only to small receptions. Prince Vasíli’s son, Hippolyte, had come with Mortemart, whom he introduced. The Abbé Morio and many others had also come.

> Russian: Гостиная Анны Павловны начала понемногу наполняться. Приехала высшая знать Петербурга, люди самые разнородные по возрастам и характерам, но одинаковые по обществу, в каком все жили; приехала дочь князя Василия, красавица Элен, заехавшая за отцом, чтобы с ним вместе ехать на праздник посланника. Она была в шифре и бальном платье. Приехала и известная, как la femme la plus séduisante de Pétersbourg, молодая, маленькая княгиня Болконская, прошлую зиму вышедшая замуж и теперь не выезжавшая в большой свет по причине своей беременности, но ездившая еще на небольшие вечера. Приехал князь Ипполит, сын князя Василия, с Мортемаром, которого он представил; приехал и аббат Морио и многие другие.

[¶1] * The most fascinating woman in Petersburg. To each new arrival Anna Pávlovna said, “You have not yet seen my aunt,” or “You do not know my aunt?” and very gravely conducted him or her to a little old lady, wearing large bows of ribbon in her cap, who had come sailing in from another room as soon as the guests began to arrive; and slowly turning her eyes from the visitor to her aunt, Anna Pávlovna mentioned each one’s name and then left them.

> Russian: — Вы не видали еще, или: — вы не знакомы с ma tante? — говорила Анна Павловна приезжавшим гостям и весьма серьезно подводила их к маленькой старушке в высоких бантах, выплывшей из другой комнаты, как скоро стали приезжать гости, называла их по имени, медленно переводя глаза с гостя на ma tante, и потом отходила.

[¶2] Each visitor performed the ceremony of greeting this old aunt whom not one of them knew, not one of them wanted to know, and not one of them cared about; Anna Pávlovna observed these greetings with mournful and solemn interest and silent approval. The aunt spoke to each of them in the same words, about their health and her own, and the health of Her Majesty, “who, thank God, was better today.” And each visitor, though politeness prevented his showing impatience, left the old woman with a sense of relief at having performed a vexatious duty and did not return to her the whole evening.

> Russian: Все гости совершали обряд приветствования никому неизвестной, никому неинтересной и ненужной тетушки. Анна Павловна с грустным, торжественным участием следила за их приветствиями, молчаливо одобряя их. Ma tante каждому говорила в одних и тех же выражениях о его здоровье, о своем здоровье и о здоровье ее величества, которое нынче было, слава Богу, лучше. Все подходившие, из приличия не выказывая поспешности, с чувством облегчения исполненной тяжелой обязанности отходили от старушки, чтоб уж весь вечер ни разу не подойти к ней.

[¶3] The young Princess Bolkónskaya had brought some work in a gold-embroidered velvet bag. Her pretty little upper lip, on which a delicate dark down was just perceptible, was too short for her teeth, but it lifted all the more sweetly, and was especially charming when she occasionally drew it down to meet the lower lip. As is always the case with a thoroughly attractive woman, her defect—the shortness of her upper lip and her half-open mouth—seemed to be her own special and peculiar form of beauty. Everyone brightened at the sight of this pretty young woman, so soon to become a mother, so full of life and health, and carrying her burden so lightly. Old men and dull dispirited young ones who looked at her, after being in her company and talking to her a little while, felt as if they too were becoming, like her, full of life and health. All who talked to her, and at each word saw her bright smile and the constant gleam of her white teeth, thought that they were in a specially amiable mood that day.

> Russian: Молодая княгиня Болконская приехала с работой в шитом золотом бархатном мешке. Ее хорошенькая, с чуть черневшимися усиками верхняя губка была коротка по зубам, но тем милее она открывалась и тем еще милее вытягивалась иногда и опускалась на нижнюю. Как это всегда бывает у вполне-привлекательных женщин, недостаток ее — короткость губы и полуоткрытый рот — казались ее особенною, собственно ее красотой. Всем было весело смотреть на эту, полную здоровья и живости, хорошенькую будущую мать, так легко переносившую свое положение. Старикам и скучающим, мрачным молодым людям казалось, что они сами делаются похожи на нее, побыв и поговорив несколько времени с ней. Кто говорил с ней и видел при каждом слове ее светлую улыбочку и блестящие белые зубы, которые виднелись беспрестанно, тот думал, что он особенно нынче любезен. И это думал каждый.

[¶4] The little princess went round the table with quick, short, swaying steps, her workbag on her arm, and gaily spreading out her dress sat down on a sofa near the silver samovar, as if all she was doing was a pleasure to herself and to all around her. “I have brought my work,” said she in French, displaying her bag and addressing all present. “Mind, Annette, I hope you have not played a wicked trick on me,” she added, turning to her hostess. “You wrote that it was to be quite a small reception, and just see how badly I am dressed.” And she spread out her arms to show her short-waisted, lace-trimmed, dainty gray dress, girdled with a broad ribbon just below the breast.

> Russian: Маленькая княгиня, переваливаясь, маленькими быстрыми шажками обошла стол с рабочею сумочкой на руке и, весело оправляя платье, села на диван, около серебряного самовара, как будто всё, чтò она ни делала, было partie de plaisir для нее и для всех ее окружавших. — J’ai apporté mon ouvrage, — сказала она, развертывая свой ридикюль и обращаясь ко всем вместе. — Смотрите, Annette, ne me jouez pas un mauvais tour, — обратилась она к хозяйке. — Vous m’avez écrit, que c’était une toute petite soirée; voyez, comme je suis attifée. И она развела руками, чтобы показать свое, в кружевах, серенькое изящное платье, немного ниже грудей опоясанное широкою лентой.

[¶5] “Soyez tranquille, Lise, you will always be prettier than anyone else,” replied Anna Pávlovna.

> Russian: — Soyez tranquille, Lise, vous serez toujours la plus jolie, — отвечала Анна Павловна.

[¶6] “You know,” said the princess in the same tone of voice and still in French, turning to a general, “my husband is deserting me? He is going to get himself killed. Tell me what this wretched war is for?” she added, addressing Prince Vasíli, and without waiting for an answer she turned to speak to his daughter, the beautiful Hélène.

> Russian: — Vous savez, mon mari m’abandonne, — продолжала она тем же тоном, обращаясь к генералу, — il va se faire tuer. Dites moi, pourquoi cette vilaine guerre, — сказала она князю Василию и, не дожидаясь ответа, обратилась к дочери князя Василия, к красивой Элен.

[¶7] “What a delightful woman this little princess is!” said Prince Vasíli to Anna Pávlovna.

> Russian: — Quelle délicieuse personne, que cette petite princesse! — сказал князь Василий тихо Анне Павловне.

[¶8] One of the next arrivals was a stout, heavily built young man with close-cropped hair, spectacles, the light-colored breeches fashionable at that time, a very high ruffle, and a brown dress coat. This stout young man was an illegitimate son of Count Bezúkhov, a well-known grandee of Catherine’s time who now lay dying in Moscow. The young man had not yet entered either the military or civil service, as he had only just returned from abroad where he had been educated, and this was his first appearance in society. Anna Pávlovna greeted him with the nod she accorded to the lowest hierarchy in her drawing room. But in spite of this lowest-grade greeting, a look of anxiety and fear, as at the sight of something too large and unsuited to the place, came over her face when she saw Pierre enter. Though he was certainly rather bigger than the other men in the room, her anxiety could only have reference to the clever though shy, but observant and natural, expression which distinguished him from everyone else in that drawing room.

> Russian: Вскоре после маленькой княгини вошел массивный, толстый молодой человек с стриженою головой, в очках, светлых панталонах по тогдашней моде, с высоким жабо и в коричневом фраке. Этот толстый молодой человек был незаконный сын знаменитого Екатерининского вельможи, графа Безухова, умиравшего теперь в Москве. Он нигде не служил еще, только что приехал из-за границы, где он воспитывался, и был в первый раз в обществе. Анна Павловна приветствовала его поклоном, относящимся к людям самой низшей иерархии в ее салоне. Но, несмотря на это низшее по своему сорту приветствие, при виде вошедшего Пьера, в лице Анны Павловны изобразилось беспокойство и страх, подобный тому, который выражается при виде чего-нибудь слишком огромного и несвойственного месту. Хотя, действительно, Пьер был несколько больше других мужчин в комнате, но этот страх мог относиться только к тому умному и вместе робкому, наблюдательному и естественному взгляду, отличавшему его от всех в этой гостиной.

[¶9] “It is very good of you, Monsieur Pierre, to come and visit a poor invalid,” said Anna Pávlovna, exchanging an alarmed glance with her aunt as she conducted him to her. Pierre murmured something unintelligible, and continued to look round as if in search of something. On his way to the aunt he bowed to the little princess with a pleased smile, as to an intimate acquaintance. Anna Pávlovna’s alarm was justified, for Pierre turned away from the aunt without waiting to hear her speech about Her Majesty’s health. Anna Pávlovna in dismay detained him with the words: “Do you know the Abbé Morio? He is a most interesting man.”

> Russian: — C’est bien aimable à vous, monsieur Pierre, d’être venu voir une pauvre malade, — сказала ему Анна Павловна, испуганно переглядываясь с тетушкой, к которой она подводила его. Пьер пробурлил что-то непонятное и продолжал отыскивать что-то глазами. Он радостно, весело улыбнулся, кланяясь маленькой княгине, как близкой знакомой, и подошел к тетушке. Страх Анны Павловны был не напрасен, потому что Пьер, не дослушав речи тетушки о здоровье ее величества, отошел от нее. Анна Павловна испуганно остановила его словами: — Вы не знаете аббата Морио? он очень интересный человек... — сказала она.

[¶10] “Yes, I have heard of his scheme for perpetual peace, and it is very interesting but hardly feasible.”

> Russian: — Да, я слышал про его план вечного мира, и это очень интересно, но едва ли возможно...

[¶11] “You think so?” rejoined Anna Pávlovna in order to say something and get away to attend to her duties as hostess. But Pierre now committed a reverse act of impoliteness. First he had left a lady before she had finished speaking to him, and now he continued to speak to another who wished to get away. With his head bent, and his big feet spread apart, he began explaining his reasons for thinking the abbé’s plan chimerical.

> Russian: — Вы думаете?.. — сказала Анна Павловна, чтобы сказать чтò-нибудь и вновь обратиться к своим занятиям хозяйки дома, но Пьер сделал обратную неучтивость. Прежде он, не дослушав слов собеседницы, ушел; теперь он остановил своим разговором собеседницу, которой нужно было от него уйти. Он, нагнув голову и расставив большие ноги, стал доказывать Анне Павловне, почему он полагал, что план аббата был химера.

[¶12] “We will talk of it later,” said Anna Pávlovna with a smile.

> Russian: — Мы после поговорим, — сказала Анна Павловна, улыбаясь.

[¶13] And having got rid of this young man who did not know how to behave, she resumed her duties as hostess and continued to listen and watch, ready to help at any point where the conversation might happen to flag. As the foreman of a spinning mill, when he has set the hands to work, goes round and notices here a spindle that has stopped or there one that creaks or makes more noise than it should, and hastens to check the machine or set it in proper motion, so Anna Pávlovna moved about her drawing room, approaching now a silent, now a too-noisy group, and by a word or slight rearrangement kept the conversational machine in steady, proper, and regular motion. But amid these cares her anxiety about Pierre was evident. She kept an anxious watch on him when he approached the group round Mortemart to listen to what was being said there, and again when he passed to another group whose center was the abbé. Pierre had been educated abroad, and this reception at Anna Pávlovna’s was the first he had attended in Russia. He knew that all the intellectual lights of Petersburg were gathered there and, like a child in a toyshop, did not know which way to look, afraid of missing any clever conversation that was to be heard. Seeing the self-confident and refined expression on the faces of those present he was always expecting to hear something very profound. At last he came up to Morio. Here the conversation seemed interesting and he stood waiting for an opportunity to express his own views, as young people are fond of doing.

> Russian: И, отделавшись от молодого человека, не умеющего жить, она возвратилась к своим занятиям хозяйки дома и продолжала прислушиваться и приглядываться, готовая подать помощь на тот пункт, где ослабевал разговор. Как хозяин прядильной мастерской, посадив работников по местам, прохаживается по заведению, замечая неподвижность или непривычный, скрипящий, слишком громкий звук веретена, торопливо идет, сдерживает или пускает его в надлежащий ход, — так и Анна Павловна, прохаживаясь по своей гостиной, подходила к замолкнувшему или слишком много говорившему кружку и одним словом или перемещением опять заводила равномерную, приличную разговорную машину. Но среди этих забот всё виден был в ней особенный страх за Пьера. Она заботливо поглядывала на него в то время, как он подошел послушать то, чтò говорилось около Мортемара, и отошел к другому кружку, где говорил аббат. Для Пьера, воспитанного за границей, этот вечер Анны Павловны был первый, который он видел в России. Он знал, что тут собрана вся интеллигенция Петербурга, и у него, как у ребенка в игрушечной лавке, разбегались глаза. Он всё боялся пропустить умные разговоры, которые он может услыхать. Глядя на уверенные и изящные выражения лиц, собранных здесь, он всё ждал чего-нибудь особенно умного. Наконец, он подошел к Морио. Разговор показался ему интересен, и он остановился, ожидая случая высказать свои мысли, как это любят молодые люди.

## 3. Book One · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/3/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/3/#p-N

[¶0] Anna Pávlovna’s reception was in full swing. The spindles hummed steadily and ceaselessly on all sides. With the exception of the aunt, beside whom sat only one elderly lady, who with her thin careworn face was rather out of place in this brilliant society, the whole company had settled into three groups. One, chiefly masculine, had formed round the abbé. Another, of young people, was grouped round the beautiful Princess Hélène, Prince Vasíli’s daughter, and the little Princess Bolkónskaya, very pretty and rosy, though rather too plump for her age. The third group was gathered round Mortemart and Anna Pávlovna.

> Russian: Вечер Анны Павловны был пущен. Веретена с разных сторон равномерно и не умолкая шумели. Кроме ma tante, около которой сидела только одна пожилая дама с исплаканным, худым лицом, несколько чужая в этом блестящем обществе, общество разбилось на три кружка. В одном, более мужском, центром был аббат; в другом, молодом, красавица-княжна Элен, дочь князя Василия, и хорошенькая, румяная, слишком полная по своей молодости, маленькая княгиня Болконская. В третьем Мортемар и Анна Павловна.

[¶1] The vicomte was a nice-looking young man with soft features and polished manners, who evidently considered himself a celebrity but out of politeness modestly placed himself at the disposal of the circle in which he found himself. Anna Pávlovna was obviously serving him up as a treat to her guests. As a clever maître d’hôtel serves up as a specially choice delicacy a piece of meat that no one who had seen it in the kitchen would have cared to eat, so Anna Pávlovna served up to her guests, first the vicomte and then the abbé, as peculiarly choice morsels. The group about Mortemart immediately began discussing the murder of the Duc d’Enghien. The vicomte said that the Duc d’Enghien had perished by his own magnanimity, and that there were particular reasons for Buonaparte’s hatred of him.

> Russian: Виконт был миловидный, с мягкими чертами и приемами, молодой человек, очевидно считавший себя знаменитостью, но, по благовоспитанности, скромно предоставлявший пользоваться собой тому обществу, в котором он находился. Анна Павловна, очевидно, угощала им своих гостей. Как хороший метр-д’отель подает как нечто сверхъестественно-прекрасное тот кусок говядины, который есть не захочется, если увидать его в грязной кухне, так в нынешний вечер Анна Павловна сервировала своим гостям сначала виконта, потом аббата, как что-то сверхъестественно утонченное. В кружке Мортемара заговорили тотчас об убиении герцога Энгиенского. Виконт сказал, что герцог Энгиенский погиб от своего великодушия, и что были особенные причины озлобления Бонапарта.

[¶2] “Ah, yes! Do tell us all about it, Vicomte,” said Anna Pávlovna, with a pleasant feeling that there was something à la Louis XV in the sound of that sentence: “Contez nous çela, Vicomte.”

> Russian: — Ah! voyons. Contez-nous cela, vicomte, — сказала Анна Павловна, с радостью чувствуя, как чем-то à la Louis XV отзывалась эта фраза, — contez-nous cela, vicomte.

[¶3] The vicomte bowed and smiled courteously in token of his willingness to comply. Anna Pávlovna arranged a group round him, inviting everyone to listen to his tale.

> Russian: Виконт поклонился в знак покорности и учтиво улыбнулся. Анна Павловна сделала круг около виконта и пригласила всех слушать его рассказ.

[¶4] “The vicomte knew the duc personally,” whispered Anna Pávlovna to one of the guests. “The vicomte is a wonderful raconteur,” said she to another. “How evidently he belongs to the best society,” said she to a third; and the vicomte was served up to the company in the choicest and most advantageous style, like a well-garnished joint of roast beef on a hot dish.

> Russian: — Le vicomte a été personnellement connu de monseigneur, — шепнула Анна Павловна одному. — Le vicomte est un parfait conteur, — проговорила она другому. — Сomme on voit l’homme de la bonne compagnie, — сказала она третьему; и виконт был подан обществу в самом изящном и выгодном для него свете, как ростбиф на горячем блюде, посыпанный зеленью.

[¶5] The vicomte wished to begin his story and gave a subtle smile.

> Russian: Виконт хотел уже начать свой рассказ и тонко улыбнулся.

[¶6] “Come over here, Hélène, dear,” said Anna Pávlovna to the beautiful young princess who was sitting some way off, the center of another group.

> Russian: — Переходите сюда, chère Hélène, — сказала Анна Павловна красавице-княжне, которая сидела поодаль, составляя центр другого кружка.

[¶7] The princess smiled. She rose with the same unchanging smile with which she had first entered the room—the smile of a perfectly beautiful woman. With a slight rustle of her white dress trimmed with moss and ivy, with a gleam of white shoulders, glossy hair, and sparkling diamonds, she passed between the men who made way for her, not looking at any of them but smiling on all, as if graciously allowing each the privilege of admiring her beautiful figure and shapely shoulders, back, and bosom—which in the fashion of those days were very much exposed—and she seemed to bring the glamour of a ballroom with her as she moved toward Anna Pávlovna. Hélène was so lovely that not only did she not show any trace of coquetry, but on the contrary she even appeared shy of her unquestionable and all too victorious beauty. She seemed to wish, but to be unable, to diminish its effect.

> Russian: Княжна Элен улыбалась; она поднялась с тою же неизменяющеюся улыбкой вполне красивой женщины, с которою она вошла в гостиную. Слегка шумя своею белою бальною робой, убранною плющем и мохом, и блестя белизной плеч, глянцем волос и бриллиантов, она прошла между расступившимися мужчинами и прямо, не глядя ни на кого, но всем улыбаясь и как бы любезно предоставляя каждому право любоваться красотою своего стана, полных плеч, очень открытой, по тогдашней моде, груди и спины, и как будто внося с собою блеск бала, подошла к Анне Павловне. Элен была так хороша, что не только не было в ней заметно и тени кокетства, но, напротив, ей как будто совестно было за свою несомненную и слишком сильно и победительно-действующую красоту. Она как будто желала и не могла умалить действие своей красоты.

[¶8] “How lovely!” said everyone who saw her; and the vicomte lifted his shoulders and dropped his eyes as if startled by something extraordinary when she took her seat opposite and beamed upon him also with her unchanging smile.

> Russian: — Quelle belle personne! говорил каждый, кто ее видел. Как будто пораженный чем-то необычайным, виконт пожал плечами и опустил глаза в то время, как она усаживалась пред ним и освещала и его всё тою же неизменною улыбкой.

[¶9] “Madame, I doubt my ability before such an audience,” said he, smilingly inclining his head.

> Russian: — Madame, je crains pour mes moyens devant un pareil auditoire, — сказал он, наклоняя с улыбкой голову.

[¶10] The princess rested her bare round arm on a little table and considered a reply unnecessary. She smilingly waited. All the time the story was being told she sat upright, glancing now at her beautiful round arm, altered in shape by its pressure on the table, now at her still more beautiful bosom, on which she readjusted a diamond necklace. From time to time she smoothed the folds of her dress, and whenever the story produced an effect she glanced at Anna Pávlovna, at once adopted just the expression she saw on the maid of honor’s face, and again relapsed into her radiant smile. The little princess had also left the tea table and followed Hélène.

> Russian: Княжна облокотила свою открытую полную руку на столик и не нашла нужным чтò-либо сказать. Она улыбаясь ждала. Во все время рассказа она сидела прямо, посматривая изредка то на свою полную красивую руку, легко лежавшую на столе, то на еще более красивую грудь, на которой она поправляла бриллиантовое ожерелье; поправляла несколько раз складки своего платья и, когда рассказ производил впечатление, оглядывалась на Анну Павловну и тотчас же принимала то самое выражение, которое было на лице фрейлины, и потом опять успокоивалась в сияющей улыбке. Вслед за Элен перешла и маленькая княгиня от чайного стола.

[¶11] “Wait a moment, I’ll get my work.... Now then, what are you thinking of?” she went on, turning to Prince Hippolyte. “Fetch me my workbag.”

> Russian: — Attendez moi, je vais prendre mon ouvrage, — проговорила она. — Voyons, à quoi pensez-vous? — обратилась она к князю Ипполиту: — apportez-moi mon ridicule.

[¶12] There was a general movement as the princess, smiling and talking merrily to everyone at once, sat down and gaily arranged herself in her seat.

> Russian: Княгиня, улыбаясь и говоря со всеми, вдруг произвела перестановку и, усевшись, весело оправилась.

[¶13] “Now I am all right,” she said, and asking the vicomte to begin, she took up her work.

> Russian: — Теперь мне хорошо, — приговаривала она и, попросив начинать, принялась за работу.

[¶14] Prince Hippolyte, having brought the workbag, joined the circle and moving a chair close to hers seated himself beside her.

> Russian: Князь Ипполит перенес ей ридикюль, перешел за нею и, близко придвинув к ней кресло, сел подле нее.

[¶15] Le charmant Hippolyte was surprising by his extraordinary resemblance to his beautiful sister, but yet more by the fact that in spite of this resemblance he was exceedingly ugly. His features were like his sister’s, but while in her case everything was lit up by a joyous, self-satisfied, youthful, and constant smile of animation, and by the wonderful classic beauty of her figure, his face on the contrary was dulled by imbecility and a constant expression of sullen self-confidence, while his body was thin and weak. His eyes, nose, and mouth all seemed puckered into a vacant, wearied grimace, and his arms and legs always fell into unnatural positions.

> Russian: Le charmant Hippolyte поражал своим необыкновенным сходством с сестрою-красавицею и еще более тем, что, несмотря на сходство, он был поразительно дурен собой. Черты его лица были те же, как и у сестры, но у той все освещалось жизнерадостною, самодовольною, молодою, неизменною улыбкой и необычайною, античною красотою тела; у брата, напротив, то же лицо было отуманено идиотизмом и неизменно выражало самоуверенную брюзгливость, а тело было худощаво и слабо. Глаза, нос, рот — все сжималось как будто в одну неопределенную и скучную гримасу, а руки и ноги всегда принимали неестественное положение.

[¶16] “It’s not going to be a ghost story?” said he, sitting down beside the princess and hastily adjusting his lorgnette, as if without this instrument he could not begin to speak.

> Russian: — Ce n’est pas une histoire de revenants? — сказал он, усевшись подле княгини и торопливо пристроив к глазам свой лорнет, как будто без этого инструмента он не мог начать говорить.

[¶17] “Why no, my dear fellow,” said the astonished narrator, shrugging his shoulders.

> Russian: — Mais non, mon cher, — пожимая плечами, сказал удивленный рассказчик.

[¶18] “Because I hate ghost stories,” said Prince Hippolyte in a tone which showed that he only understood the meaning of his words after he had uttered them.

> Russian: — C’est que je déteste les histoires de revenants, — сказал князь Ипполит таким тоном, что видно было, — он сказал эти слова, а потом уже понял, чтò они значили.

[¶19] He spoke with such self-confidence that his hearers could not be sure whether what he said was very witty or very stupid. He was dressed in a dark-green dress coat, knee breeches of the color of cuisse de nymphe effrayée, as he called it, shoes, and silk stockings.

> Russian: Из-за самоуверенности, с которою он говорил, никто не мог понять, очень ли умно или очень глупо то, чтò он сказал. Он был в темнозеленом фраке, в панталонах цвета cuisse de nymphe effrayée, как он сам говорил, в чулках и башмаках.

[¶20] The vicomte told his tale very neatly. It was an anecdote, then current, to the effect that the Duc d’Enghien had gone secretly to Paris to visit Mademoiselle George; that at her house he came upon Bonaparte, who also enjoyed the famous actress’ favors, and that in his presence Napoleon happened to fall into one of the fainting fits to which he was subject, and was thus at the duc’s mercy. The latter spared him, and this magnanimity Bonaparte subsequently repaid by death.

> Russian: Vicomte рассказал очень мило о том ходившем тогда анекдоте, что герцог Энгиенский тайно ездил в Париж для свидания с m-llе George, и что там он встретился с Бонапарте, пользовавшимся тоже милостями знаменитой актрисы, и что там, встретившись с герцогом, Наполеон случайно упал в тот обморок, которому он был подвержен, и находился во власти герцога, которою герцог не воспользовался, но что Бонапарте впоследствии за это-то великодушие и отмстил смертью герцогу.

[¶21] The story was very pretty and interesting, especially at the point where the rivals suddenly recognized one another; and the ladies looked agitated.

> Russian: Рассказ был очень мил и интересен, особенно в том месте, где соперники вдруг узнают друг друга, и дамы, казалось, были в волнении.

[¶22] “Charming!” said Anna Pávlovna with an inquiring glance at the little princess.

> Russian: — Charmant, — сказала Анна Павловна, оглядываясь вопросительно на маленькую княгиню.

[¶23] “Charming!” whispered the little princess, sticking the needle into her work as if to testify that the interest and fascination of the story prevented her from going on with it.

> Russian: — Charmant, — прошептала маленькая княгиня, втыкая иголку в работу, как будто в знак того, что интерес и прелесть рассказа мешают ей продолжать работу.

[¶24] The vicomte appreciated this silent praise and smiling gratefully prepared to continue, but just then Anna Pávlovna, who had kept a watchful eye on the young man who so alarmed her, noticed that he was talking too loudly and vehemently with the abbé, so she hurried to the rescue. Pierre had managed to start a conversation with the abbé about the balance of power, and the latter, evidently interested by the young man’s simple-minded eagerness, was explaining his pet theory. Both were talking and listening too eagerly and too naturally, which was why Anna Pávlovna disapproved.

> Russian: Виконт оценил эту молчаливую похвалу и, благодарно улыбнувшись, стал продолжать; но в это время Анна Павловна, все поглядывавшая на страшного для нее молодого человека, заметила, что он что-то слишком горячо и громко говорит с аббатом, и поспешила на помощь к опасному месту. Действительно, Пьеру удалось завязать с аббатом разговор о политическом равновесии, и аббат, видимо заинтересованный простодушною горячностью молодого человека, развивал перед ним свою любимую идею. Оба слишком оживленно и естественно слушали и говорили, и это-то не понравилось Анне Павловне.

[¶25] “The means are ... the balance of power in Europe and the rights of the people,” the abbé was saying. “It is only necessary for one powerful nation like Russia—barbaric as she is said to be—to place herself disinterestedly at the head of an alliance having for its object the maintenance of the balance of power of Europe, and it would save the world!”

> Russian: — Средство — Европейское равновесие и droit des gens, — говорил аббат. — Стоит одному могущественному государству, как Россия, прославленному за варварство, стать бескорыстно во главе союза, имеющего целью равновесие Европы, — и оно спасет мир!

[¶26] “But how are you to get that balance?” Pierre was beginning. At that moment Anna Pávlovna came up and, looking severely at Pierre, asked the Italian how he stood Russian climate. The Italian’s face instantly changed and assumed an offensively affected, sugary expression, evidently habitual to him when conversing with women.

> Russian: — Как же вы найдете такое равновесие? — начал было Пьер; но в это время подошла Анна Павловна и, строго взглянув на Пьера, спросила итальянца о том, как он переносит здешний климат. Лицо итальянца вдруг изменилось и приняло оскорбительно притворное, сладкое выражение, которое, видимо, было привычно ему в разговоре с женщинами.

[¶27] “I am so enchanted by the brilliancy of the wit and culture of the society, more especially of the feminine society, in which I have had the honor of being received, that I have not yet had time to think of the climate,” said he.

> Russian: — Я так очарован прелестями ума и образования общества, в особенности женского, в которое я имел счастье быть принят, что не успел еще подумать о климате, — сказал он.

[¶28] Not letting the abbé and Pierre escape, Anna Pávlovna, the more conveniently to keep them under observation, brought them into the larger circle.

> Russian: Не выпуская уже аббата и Пьера, Анна Павловна для удобства наблюдения присоединила их к общему кружку.

[¶29] Just then another visitor entered the drawing room: Prince Andrew Bolkónski, the little princess’ husband. He was a very handsome young man, of medium height, with firm, clearcut features. Everything about him, from his weary, bored expression to his quiet, measured step, offered a most striking contrast to his quiet, little wife. It was evident that he not only knew everyone in the drawing room, but had found them to be so tiresome that it wearied him to look at or listen to them. And among all these faces that he found so tedious, none seemed to bore him so much as that of his pretty wife. He turned away from her with a grimace that distorted his handsome face, kissed Anna Pávlovna’s hand, and screwing up his eyes scanned the whole company.

> Russian: В это время в гостиную вошло новое лицо. Новое лицо это был молодой князь Андрей Болконский, муж маленькой княгини. Князь Болконский был небольшого роста, весьма красивый молодой человек с определенными и сухими чертами. Всё в его фигуре, начиная от усталого, скучающего взгляда до тихого мерного шага, представляло самую резкую противоположность с его маленькою, оживленною женой. Ему, видимо, все бывшие в гостиной не только были знакомы, но уж надоели ему так, что и смотреть на них и слушать их ему было очень скучно. Из всех же прискучивших ему лиц, лицо его хорошенькой жены, казалось, больше всех ему надоело. С гримасой, портившею его красивое лицо, он отвернулся от нее. Он поцеловал руку Анны Павловны и, щурясь, оглядел всё общество.

[¶30] “You are off to the war, Prince?” said Anna Pávlovna.

> Russian: — Vous vous enrôlez pour la guerre, mon prince? — сказала Анна Павловна.

[¶31] “General Kutúzov,” said Bolkónski, speaking French and stressing the last syllable of the general’s name like a Frenchman, “has been pleased to take me as an aide-de-camp....”

> Russian: — Le général Koutouzoff, — сказал Болконский, ударяя на последнем слоге zoff, как француз, — a bien voulu de moi pour aide-de-camp...

[¶32] “And Lise, your wife?”

> Russian: — Et Lise, votre femme?

[¶33] “She will go to the country.”

> Russian: — Она поедет в деревню.

[¶34] “Are you not ashamed to deprive us of your charming wife?”

> Russian: — Как вам не грех лишать нас вашей прелестной жены?

[¶35] “André,” said his wife, addressing her husband in the same coquettish manner in which she spoke to other men, “the vicomte has been telling us such a tale about Mademoiselle George and Buonaparte!”

> Russian: — André, — сказала его жена, обращаясь к мужу тем же кокетливым тоном, каким она обращалась и к посторонним, — какую историю нам рассказал виконт о m-llе Жорж и Бонапарте!

[¶36] Prince Andrew screwed up his eyes and turned away. Pierre, who from the moment Prince Andrew entered the room had watched him with glad, affectionate eyes, now came up and took his arm. Before he looked round Prince Andrew frowned again, expressing his annoyance with whoever was touching his arm, but when he saw Pierre’s beaming face he gave him an unexpectedly kind and pleasant smile.

> Russian: Князь Андрей зажмурился и отвернулся. Пьер, со времени входа князя Андрея в гостиную не спускавший с него радостных, дружелюбных глаз, подошел к нему и взял его за руку. Князь Андрей, не оглядываясь, сморщил лицо в гримасу, выражавшую досаду на того, кто трогает его за руку, но, увидав улыбающееся лицо Пьера, улыбнулся неожиданно-доброю и приятною улыбкой.

[¶37] “There now!... So you, too, are in the great world?” said he to Pierre.

> Russian: — Вот как!.. И ты в большом свете! — сказал он Пьеру.

[¶38] “I knew you would be here,” replied Pierre. “I will come to supper with you. May I?” he added in a low voice so as not to disturb the vicomte who was continuing his story.

> Russian: — Я знал, что вы будете, — отвечал Пьер. — Я приеду к вам ужинать, — прибавил он тихо, чтобы не мешать виконту, который продолжал свой рассказ. — Можно?

[¶39] “No, impossible!” said Prince Andrew, laughing and pressing Pierre’s hand to show that there was no need to ask the question. He wished to say something more, but at that moment Prince Vasíli and his daughter got up to go and the two young men rose to let them pass.

> Russian: — Нет, нельзя, — сказал князь Андрей смеясь, пожатием руки давая знать Пьеру, что этого не нужно спрашивать. Он что-то хотел сказать еще, но в это время поднялся князь Василий с дочерью, и мужчины встали, чтобы дать им дорогу.

[¶40] “You must excuse me, dear Vicomte,” said Prince Vasíli to the Frenchman, holding him down by the sleeve in a friendly way to prevent his rising. “This unfortunate fete at the ambassador’s deprives me of a pleasure, and obliges me to interrupt you. I am very sorry to leave your enchanting party,” said he, turning to Anna Pávlovna.

> Russian: — Вы меня извините, мой милый виконт, — сказал князь Василий французу, ласково притягивая его за рукав вниз к стулу, чтоб он не вставал. — Этот несчастный праздник у посланника лишает меня удовольствия и прерывает вас. Очень мне грустно покидать ваш восхитительный вечер, — сказал он Анне Павловне.

[¶41] His daughter, Princess Hélène, passed between the chairs, lightly holding up the folds of her dress, and the smile shone still more radiantly on her beautiful face. Pierre gazed at her with rapturous, almost frightened, eyes as she passed him.

> Russian: Дочь его, княжна Элен, слегка придерживая складки платья, пошла между стульев, и улыбка сияла еще светлее на ее прекрасном лице. Пьер смотрел почти испуганными, восторженными глазами на эту красавицу, когда она проходила мимо его.

[¶42] “Very lovely,” said Prince Andrew.

> Russian: — Очень хороша, — сказал князь Андрей.

[¶43] “Very,” said Pierre.

> Russian: — Очень, — сказал Пьер.

[¶44] In passing Prince Vasíli seized Pierre’s hand and said to Anna Pávlovna: “Educate this bear for me! He has been staying with me a whole month and this is the first time I have seen him in society. Nothing is so necessary for a young man as the society of clever women.”

> Russian: Проходя мимо, князь Василий схватил Пьера за руку и обратился к Анне Павловне. — Образуйте мне этого медведя, — сказал он. — Вот он месяц живет у меня, и в первый раз я его вижу в свете. Ничто так не нужно молодому. человеку, как общество умных женщин.

## 4. Book One · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/4/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/4/#p-N

[¶0] Anna Pávlovna smiled and promised to take Pierre in hand. She knew his father to be a connection of Prince Vasíli’s. The elderly lady who had been sitting with the old aunt rose hurriedly and overtook Prince Vasíli in the anteroom. All the affectation of interest she had assumed had left her kindly and tear-worn face and it now expressed only anxiety and fear.

> Russian: Анна Павловна улыбнулась и обещалась заняться Пьером, который, она знала, приходился родня по отцу князю Василью. Пожилая дама, сидевшая прежде с ma tante, торопливо встала и догнала князя Василья в передней. С лица ее исчезла вся прежняя притворность интереса. Доброе, исплаканное лицо ее выражало только беспокойство и страх.

[¶1] “How about my son Borís, Prince?” said she, hurrying after him into the anteroom. “I can’t remain any longer in Petersburg. Tell me what news I may take back to my poor boy.”

> Russian: — Чтò же вы мне скажете, князь, о моем Борисе? — сказала она, догоняя его в передней. (Она выговаривала имя Борис с особенным ударением на о). — Я не могу оставаться дольше в Петербурге. Скажите, какие известия я могу привезти моему бедному мальчику?

[¶2] Although Prince Vasíli listened reluctantly and not very politely to the elderly lady, even betraying some impatience, she gave him an ingratiating and appealing smile, and took his hand that he might not go away.

> Russian: Несмотря на то, что князь Василий неохотно и почти неучтиво слушал пожилую даму и даже выказывал нетерпение, она ласково и трогательно улыбалась ему и, чтоб он не ушел, взяла его за руку.

[¶3] “What would it cost you to say a word to the Emperor, and then he would be transferred to the Guards at once?” said she.

> Russian: — Чтò вам стòит сказать слово государю, и он прямо будет переведен в гвардию, — просила она.

[¶4] “Believe me, Princess, I am ready to do all I can,” answered Prince Vasíli, “but it is difficult for me to ask the Emperor. I should advise you to appeal to Rumyántsev through Prince Golítsyn. That would be the best way.”

> Russian: — Поверьте, что я сделаю всё, чтò могу, княгиня, — отвечал князь Василий, — но мне трудно просить государя; я бы советовал вам обратиться к Румянцеву, через князя Голицына: это было бы умнее.

[¶5] The elderly lady was a Princess Drubetskáya, belonging to one of the best families in Russia, but she was poor, and having long been out of society had lost her former influential connections. She had now come to Petersburg to procure an appointment in the Guards for her only son. It was, in fact, solely to meet Prince Vasíli that she had obtained an invitation to Anna Pávlovna’s reception and had sat listening to the vicomte’s story. Prince Vasíli’s words frightened her, an embittered look clouded her once handsome face, but only for a moment; then she smiled again and clutched Prince Vasíli’s arm more tightly. “Listen to me, Prince,” said she. “I have never yet asked you for anything and I never will again, nor have I ever reminded you of my father’s friendship for you; but now I entreat you for God’s sake to do this for my son—and I shall always regard you as a benefactor,” she added hurriedly. “No, don’t be angry, but promise! I have asked Golítsyn and he has refused. Be the kindhearted man you always were,” she said, trying to smile though tears were in her eyes.

> Russian: Пожилая дама носила имя княгини Друбецкой, одной из лучших фамилий России, но она была бедна, давно вышла из света и утратила прежние связи. Она приехала теперь, чтобы выхлопотать определение в гвардию своему единственному сыну. Только затем, чтоб увидеть князя Василия, она назвалась и приехала на вечер к Анне Павловне, только затем она слушала историю виконта. Она испугалась слов князя Василия; когда-то красивое лицо ее выразило озлобление, но это продолжалось только минуту. Она опять улыбнулась и крепче схватилась за руку князя Василия. — Послушайте, князь, — сказала она, — я никогда не просила вас, никогда не буду просить, никогда не напоминала вам о дружбе моего отца к вам. Но теперь, я Богом заклинаю вас, сделайте это для моего сына, и я буду считать вас благодетелем, — торопливо прибавила она. — Нет, вы не сердитесь, а вы обещайте мне. Я просила Голицына, он отказал. Soyez le bon enfant que vous avez été, — говорила она, стараясь улыбаться, тогда как в ее глазах были слезы.

[¶6] “Papa, we shall be late,” said Princess Hélène, turning her beautiful head and looking over her classically molded shoulder as she stood waiting by the door.

> Russian: — Папа, мы опоздаем. — сказала, повернув свою красивую голову на античных плечах, княжна Элен, ожидавшая у двери.

[¶7] Influence in society, however, is a capital which has to be economized if it is to last. Prince Vasíli knew this, and having once realized that if he asked on behalf of all who begged of him, he would soon be unable to ask for himself, he became chary of using his influence. But in Princess Drubetskáya’s case he felt, after her second appeal, something like qualms of conscience. She had reminded him of what was quite true; he had been indebted to her father for the first steps in his career. Moreover, he could see by her manners that she was one of those women—mostly mothers—who, having once made up their minds, will not rest until they have gained their end, and are prepared if necessary to go on insisting day after day and hour after hour, and even to make scenes. This last consideration moved him.

> Russian: Но влияние в свете есть капитал, который надо беречь, чтоб он не исчез. Князь Василий знал это, и, раз сообразив, что ежели бы он стал просить за всех, кто его просит, то вскоре ему нельзя было бы просить за себя, он редко употреблял свое влияние. В деле княгини Друбецкой он почувствовал, однако, после ее нового призыва, что-то в роде укора совести. Она напомнила ему правду: первыми шагами своими в службе он был обязан ее отцу. Кроме того, он видел по ее приемам, что она одна из тех женщин, особенно матерей, которые, однажды взяв себе что-нибудь в голову, не отстанут до тех пор, пока не исполнят их желания, а в противном случае готовы на ежедневные, ежеминутные приставания и даже на сцены. Это последнее соображение поколебало его.

[¶8] “My dear Anna Mikháylovna,” said he with his usual familiarity and weariness of tone, “it is almost impossible for me to do what you ask; but to prove my devotion to you and how I respect your father’s memory, I will do the impossible—your son shall be transferred to the Guards. Here is my hand on it. Are you satisfied?”

> Russian: — Chère Анна Михайловна, — сказал он с своею всегдашнею фамильярностью и скукой в голосе, — для меня почти невозможно сделать то, чтò вы хотите; но чтобы доказать вам, как я люблю вас и чту память покойного отца вашего, я сделаю невозможное: сын ваш будет переведен в гвардию, вот вам моя рука. Довольны вы?

[¶9] “My dear benefactor! This is what I expected from you—I knew your kindness!” He turned to go.

> Russian: — Милый мой, вы благодетель! Я иного и не ждала от вас; я знала, как вы добры. Он хотел уйти.

[¶10] “Wait—just a word! When he has been transferred to the Guards...” she faltered. “You are on good terms with Michael Ilariónovich Kutúzov ... recommend Borís to him as adjutant! Then I shall be at rest, and then...”

> Russian: — Постойте, два слова. Une fois passé aux gardes... — Она замялась: — Вы хороши с Михаилом Иларионовичем Кутузовым, рекомендуйте ему Бориса в адъютанты. Тогда бы я была покойна, и тогда бы уж...

[¶11] Prince Vasíli smiled.

> Russian: Князь Василий улыбнулся.

[¶12] “No, I won’t promise that. You don’t know how Kutúzov is pestered since his appointment as Commander in Chief. He told me himself that all the Moscow ladies have conspired to give him all their sons as adjutants.”

> Russian: — Этого не обещаю. Вы не знаете, как осаждают Кутузова с тех пор, как он назначен главнокомандующим. Он мне сам говорил, что все московские барыни сговорились отдать ему всех своих детей в адъютанты.

[¶13] “No, but do promise! I won’t let you go! My dear benefactor...”

> Russian: — Нет, обещайте, я не пущу вас, милый благодетель мой.

[¶14] “Papa,” said his beautiful daughter in the same tone as before, “we shall be late.”

> Russian: — Папà, — опять тем же тоном повторила красавица, — мы опоздаем.

[¶15] “Well, au revoir! Good-by! You hear her?”

> Russian: — Ну, au revoir, прощайте. Видите?

[¶16] “Then tomorrow you will speak to the Emperor?”

> Russian: — Так завтра вы доложите государю?

[¶17] “Certainly; but about Kutúzov, I don’t promise.”

> Russian: — Непременно, а Кутузову не обещаю.

[¶18] “Do promise, do promise, Vasíli!” cried Anna Mikháylovna as he went, with the smile of a coquettish girl, which at one time probably came naturally to her, but was now very ill-suited to her careworn face.

> Russian: — Нeт, обещайте, обещайте, Basile, — сказала вслед ему Анна Михайловна, с улыбкой молодой кокетки, которая когда-то должно быть, была ей свойственна, а теперь так не шла к ее истощенному лицу.

[¶19] Apparently she had forgotten her age and by force of habit employed all the old feminine arts. But as soon as the prince had gone her face resumed its former cold, artificial expression. She returned to the group where the vicomte was still talking, and again pretended to listen, while waiting till it would be time to leave. Her task was accomplished. “And what do you think of this latest comedy, the coronation at Milan?” asked Anna Pávlovna, “and of the comedy of the people of Genoa and Lucca laying their petitions before Monsieur Buonaparte, and Monsieur Buonaparte sitting on a throne and granting the petitions of the nations? Adorable! It is enough to make one’s head whirl! It is as if the whole world had gone crazy.”

> Russian: Она, видимо, забыла свои годы и пускала в ход, по привычке, все старинные женские средства. Но как только он вышел, лицо ее опять приняло то же холодное, притворное выражение, которое было на нем прежде. Она вернулась к кружку, в котором виконт продолжал рассказывать, и опять сделала вид, что слушает, дожидаясь времени уехать, так как дело ее было сделано. — Но как вы находите всю эту последнюю комедию du sacre de Milan? — сказала Анна Павловна. Et la nouvelle comédie des peuples de Gênes et de Lucques, qui viennent présenter leurs voeux à M. Buonaparte. M. Buonaparte assis sur un trône, et exauçant les voeux des nations! Adorable! Non, mais c’est à en devenir folle! On dirait, que le monde entier a perdu la tête.

[¶20] Prince Andrew looked Anna Pávlovna straight in the face with a sarcastic smile.

> Russian: Князь Андрей усмехнулся, прямо глядя в лицо Анны Павловны.

[¶21] “‘Dieu me la donne, gare à qui la touche!’’ * They say he was very fine when he said that,” he remarked, repeating the words in Italian: “‘Dio mi l’ha dato. Guai a chi la tocchi!’’ * God has given it to me, let him who touches it beware!

> Russian: — «Dieu me la donne, gare à qui la touche», — сказал он (слова Бонапарте, сказанные при возложении короны). — On dit qu’il a été très beau en prononçant ces paroles, — прибавил он и еще раз повторил эти слова по-итальянски: «Dio mi la dona, guai a chi la tocca».

[¶22] “I hope this will prove the last drop that will make the glass run over,” Anna Pávlovna continued. “The sovereigns will not be able to endure this man who is a menace to everything.”

> Russian: — J’espère enfin, — продолжала Анна Павловна, — que ça a été la goutte d’eau qui fera déborder le verre. Les souverains ne peuvent plus supporter cet homme, qui menace tout.

[¶23] “The sovereigns? I do not speak of Russia,” said the vicomte, polite but hopeless: “The sovereigns, madame... What have they done for Louis XVII, for the Queen, or for Madame Elizabeth? Nothing!” and he became more animated. “And believe me, they are reaping the reward of their betrayal of the Bourbon cause. The sovereigns! Why, they are sending ambassadors to compliment the usurper.”

> Russian: — Les souverains? Je ne parle pas de la Russie, — сказал виконт учтиво и безнадежно: — Les souverains, madame! Qu’ont ils fait pour Louis XVII, pour la reine, pour madame Elisabeth? Rien, — продолжал он, одушевляясь. — Et croyez-moi, ils subissent la punition pour leur trahison de la cause des Bourbons. Les souverains? Ils envoient des ambassadeurs complimenter l’usurpateur.

[¶24] And sighing disdainfully, he again changed his position. Prince Hippolyte, who had been gazing at the vicomte for some time through his lorgnette, suddenly turned completely round toward the little princess, and having asked for a needle began tracing the Condé coat of arms on the table. He explained this to her with as much gravity as if she had asked him to do it.

> Russian: И он, презрительно вздохнув, опять переменил положение. Князь Ипполит, долго смотревший в лорнет на виконта, вдруг при этих словах повернулся всем телом к маленькой княгине и, попросив у нее иголку, стал показывать ей, рисуя иголкой на столе, герб Конде. Он растолковывал ей этот герб с таким значительным видом, как будто княгиня просила его об этом.

[¶25] “Bâton de gueules, engrêlé de gueules d’azur—maison Condé,” said he.

> Russian: — Bâton de gueules, engrêlé de gueules d’azur — maison Condé, — говорил он.

[¶26] The princess listened, smiling.

> Russian: Княгиня, улыбаясь, слушала.

[¶27] “If Buonaparte remains on the throne of France a year longer,” the vicomte continued, with the air of a man who, in a matter with which he is better acquainted than anyone else, does not listen to others but follows the current of his own thoughts, “things will have gone too far. By intrigues, violence, exile, and executions, French society—I mean good French society—will have been forever destroyed, and then....”

> Russian: — Ежели еще год Бонапарте останется на престоле Франции, — продолжал виконт начатый разговор, с видом человека не слушающего других, но в деле, лучше всех ему известном, следящего только за ходом своих мыслей, — то дела пойдут слишком далеко. Интригой, насилием, изгнаниями, казнями, общество, я разумею хорошее общество, французское, навсегда будет уничтожено, и тогда...

[¶28] He shrugged his shoulders and spread out his hands. Pierre wished to make a remark, for the conversation interested him, but Anna Pávlovna, who had him under observation, interrupted:

> Russian: Он пожал плечами и развел руками. Пьер хотел было сказать что-то: разговор интересовал его, но Анна Павловна, караулившая его, перебила.

[¶29] “The Emperor Alexander,” said she, with the melancholy which always accompanied any reference of hers to the Imperial family, “has declared that he will leave it to the French people themselves to choose their own form of government; and I believe that once free from the usurper, the whole nation will certainly throw itself into the arms of its rightful king,” she concluded, trying to be amiable to the royalist emigrant.

> Russian: — Император Александр, — сказала она с грустью, сопутствовавшею всегда ее речам об императорской фамилии, — объявил, что он предоставит самим французам выбрать образ правления. И я думаю, нет сомнения, что вся нация, освободившись от узурпатора, бросится в руки законного короля, — сказала Анна Павловна, стараясь быть любезной с эмигрантом и роялистом.

[¶30] “That is doubtful,” said Prince Andrew. “Monsieur le Vicomte quite rightly supposes that matters have already gone too far. I think it will be difficult to return to the old regime.”

> Russian: — Это сомнительно, — сказал князь Андрей. — Monsieur le vicomte совершенно справедливо полагает, что дела зашли уже слишком далеко. Я думаю, что трудно будет возвратиться к старому.

[¶31] “From what I have heard,” said Pierre, blushing and breaking into the conversation, “almost all the aristocracy has already gone over to Bonaparte’s side.”

> Russian: — Сколько я слышал, — краснея, опять вмешался в разговор Пьер, — почти всё дворянство перешло уже на сторону Бонапарта.

[¶32] “It is the Buonapartists who say that,” replied the vicomte without looking at Pierre. “At the present time it is difficult to know the real state of French public opinion.”

> Russian: — Это говорят бонапартисты, — сказал виконт, не глядя на Пьера. — Теперь трудно узнать общественное мнение Франции.

[¶33] “Bonaparte has said so,” remarked Prince Andrew with a sarcastic smile.

> Russian: — Bonaparte l’a dit, — сказал князь Андрей с усмешкой.

[¶34] It was evident that he did not like the vicomte and was aiming his remarks at him, though without looking at him.

> Russian: (Видно было, что виконт ему не нравился, и что он, хотя и не смотрел на него, против него обращал свои речи).

[¶35] “‘I showed them the path to glory, but they did not follow it,’” Prince Andrew continued after a short silence, again quoting Napoleon’s words. “‘I opened my antechambers and they crowded in.’ I do not know how far he was justified in saying so.”

> Russian: — «Je leur ai montré le chemin de la gloire» — сказал он после недолгого молчания, опять повторяя слова Наполеона: — «ils n’en ont pas voulu; je leur ai ouvert mes antichambres, ils se sont précipités en foule»... Je ne sais pas à quel point il a eu le droit de le dire.

[¶36] “Not in the least,” replied the vicomte. “After the murder of the duc even the most partial ceased to regard him as a hero. If to some people,” he went on, turning to Anna Pávlovna, “he ever was a hero, after the murder of the duc there was one martyr more in heaven and one hero less on earth.”

> Russian: — Aucun, — возразил виконт. — После убийства герцога даже самые пристрастные люди перестали видеть в нем героя. Si même ça été un héros pour certaines gens, — сказал виконт, обращаясь к Анне Павловне, — depuis l’assassinat du duc il y a un martyr de plus dans le ciel, un héros de moins sur la terre.

[¶37] Before Anna Pávlovna and the others had time to smile their appreciation of the vicomte’s epigram, Pierre again broke into the conversation, and though Anna Pávlovna felt sure he would say something inappropriate, she was unable to stop him.

> Russian: Не успели еще Анна Павловна и другие улыбкой оценить этих слов виконта, как Пьер опять ворвался в разговор, и Анна Павловна, хотя и предчувствовавшая, что он скажет что-нибудь неприличное, уже не могла остановить его.

[¶38] “The execution of the Duc d’Enghien,” declared Monsieur Pierre, “was a political necessity, and it seems to me that Napoleon showed greatness of soul by not fearing to take on himself the whole responsibility of that deed.”

> Russian: — Казнь герцога Энгиенского, — сказал Пьер, — была государственная необходимость; и я именно вижу величие души в том, что Наполеон не побоялся принять на себя одного ответственность в этом поступке.

[¶39] “Dieu! Mon Dieu!” muttered Anna Pávlovna in a terrified whisper.

> Russian: — Dieu! mon Dieu! — страшным шопотом проговорила Анна Павловна.

[¶40] “What, Monsieur Pierre... Do you consider that assassination shows greatness of soul?” said the little princess, smiling and drawing her work nearer to her.

> Russian: — Comment, М. Pierre, vous trouvez que l’assassinat est grandeur d’âme, — сказала маленькая княгиня, улыбаясь и придвигая к себе работу.

[¶41] “Oh! Oh!” exclaimed several voices.

> Russian: — Ah! Oh! — сказали разные голоса.

[¶42] “Capital!” said Prince Hippolyte in English, and began slapping his knee with the palm of his hand. The vicomte merely shrugged his shoulders. Pierre looked solemnly at his audience over his spectacles and continued.

> Russian: — Capital! — по-английски сказал князь Ипполит и принялся бить себя ладонью по коленке. Виконт только пожал плечами. Пьер торжественно посмотрел сверх очков на слушателей.

[¶43] “I say so,” he continued desperately, “because the Bourbons fled from the Revolution leaving the people to anarchy, and Napoleon alone understood the Revolution and quelled it, and so for the general good, he could not stop short for the sake of one man’s life.”

> Russian: — Я потому так говорю, — продолжал он с отчаянностью, — что Бурбоны бежали от революции, предоставив народ анархии; а один Наполеон умел понять революцию, победить ее, и потому для общего блага он не мог остановиться перед жизнью одного человека.

[¶44] “Won’t you come over to the other table?” suggested Anna Pávlovna. But Pierre continued his speech without heeding her.

> Russian: — Не хотите ли перейти к тому столу? — сказала Анна Павловна. Но Пьер, не отвечая, продолжал свою речь.

[¶45] “No,” cried he, becoming more and more eager, “Napoleon is great because he rose superior to the Revolution, suppressed its abuses, preserved all that was good in it—equality of citizenship and freedom of speech and of the press—and only for that reason did he obtain power.”

> Russian: — Нет, — говорил он, всё более и более одушевляясь, — Наполеон велик, потому что он стал выше революции, подавил ее злоупотребления, удержав всё хорошее — и равенство граждан, и свободу слова и печати — и только потому приобрел власть.

[¶46] “Yes, if having obtained power, without availing himself of it to commit murder he had restored it to the rightful king, I should have called him a great man,” remarked the vicomte.

> Russian: — Да, ежели бы он, взяв власть, не пользуясь ею для убийства, отдал бы ее законному королю, — сказал виконт, — тогда бы я назвал его великим человеком.

[¶47] “He could not do that. The people only gave him power that he might rid them of the Bourbons and because they saw that he was a great man. The Revolution was a grand thing!” continued Monsieur Pierre, betraying by this desperate and provocative proposition his extreme youth and his wish to express all that was in his mind.

> Russian: — Он бы не мог этого сделать. Народ отдал ему власть только затем, чтоб он избавил его от Бурбонов, и потому, что народ видел в нем великого человека. Революция была великое дело, — продолжал мсье Пьер, выказывая этим отчаянным и вызывающим вводным предложением свою великую молодость и желание всё поскорее высказать.

[¶48] “What? Revolution and regicide a grand thing?... Well, after that... But won’t you come to this other table?” repeated Anna Pávlovna.

> Russian: — Революция и цареубийство великое дело?.. После этого... да не хотите ли перейти к тому столу? — повторила Анна Павловна.

[¶49] “Rousseau’s Contrat Social,” said the vicomte with a tolerant smile.

> Russian: — Contrat social, — с кроткою улыбкой сказал виконт.

[¶50] “I am not speaking of regicide, I am speaking about ideas.”

> Russian: — Я не говорю про цареубийство. Я говорю про идеи.

[¶51] “Yes: ideas of robbery, murder, and regicide,” again interjected an ironical voice.

> Russian: — Да, идеи грабежа, убийства и цареубийства, — опять перебил иронический голос.

[¶52] “Those were extremes, no doubt, but they are not what is most important. What is important are the rights of man, emancipation from prejudices, and equality of citizenship, and all these ideas Napoleon has retained in full force.”

> Russian: — Это были крайности, разумеется, но не в них всё значение, а значение в правах человека, в эманципации от предрассудков, в равенстве граждан; и все эти идеи Наполеон удержал во всей их силе.

[¶53] “Liberty and equality,” said the vicomte contemptuously, as if at last deciding seriously to prove to this youth how foolish his words were, “high-sounding words which have long been discredited. Who does not love liberty and equality? Even our Saviour preached liberty and equality. Have people since the Revolution become happier? On the contrary. We wanted liberty, but Buonaparte has destroyed it.”

> Russian: — Свобода и равенство, — презрительно сказал виконт, как будто решившийся, наконец, серьезно доказать этому юноше всю глупость его речей, — всё громкие слова, которые уже давно компрометировались. Кто же не любит свободы и равенства? Еще Спаситель наш проповедовал свободу и равенство. Разве после революции люди стали счастливее? Напротив. Мы хотели свободы, а Бонапарте уничтожил ее.

[¶54] Prince Andrew kept looking with an amused smile from Pierre to the vicomte and from the vicomte to their hostess. In the first moment of Pierre’s outburst Anna Pávlovna, despite her social experience, was horror-struck. But when she saw that Pierre’s sacrilegious words had not exasperated the vicomte, and had convinced herself that it was impossible to stop him, she rallied her forces and joined the vicomte in a vigorous attack on the orator.

> Russian: Князь Андрей с улыбкой посматривал то на Пьера, то на виконта, то на хозяйку. В первую минуту выходки Пьера Анна Павловна ужаснулась, несмотря на свою привычку к свету; но когда она увидела, что, несмотря на произнесенные Пьером святотатственные речи, виконт не выходил из себя, и когда она убедилась, что замять этих речей уже нельзя, она собралась с силами и, присоединившись к виконту, напала на оратора.

[¶55] “But, my dear Monsieur Pierre,” said she, “how do you explain the fact of a great man executing a duc—or even an ordinary man who—is innocent and untried?”

> Russian: — Mais, mon cher m-r Pierre, — сказала Анна Павловна, — как же вы объясняете великого человека, который мог казнить герцога, наконец, просто человека, без суда и без вины?

[¶56] “I should like,” said the vicomte, “to ask how monsieur explains the 18th Brumaire; was not that an imposture? It was a swindle, and not at all like the conduct of a great man!”

> Russian: — Я бы спросил, — сказал виконт, — как monsieur объясняет 18 брюмера? Разве это не обман? C’est un escamotage, qui ne ressemble nullement à la manière d’agir d’un grand homme.

[¶57] “And the prisoners he killed in Africa? That was horrible!” said the little princess, shrugging her shoulders.

> Russian: — A пленные в Африке, которых он убил? — сказала маленькая княгиня, — это ужасно! — И она пожала плечами.

[¶58] “He’s a low fellow, say what you will,” remarked Prince Hippolyte.

> Russian: — C’est un roturier, vous aurez beau dire, — сказал князь Ипполит.

[¶59] Pierre, not knowing whom to answer, looked at them all and smiled. His smile was unlike the half-smile of other people. When he smiled, his grave, even rather gloomy, look was instantaneously replaced by another—a childlike, kindly, even rather silly look, which seemed to ask forgiveness.

> Russian: Мсье Пьер не знал, кому отвечать, оглянул всех и улыбнулся. Улыбка у него была не такая, как у других людей, сливающаяся с неулыбкой. У него, напротив, когда приходила улыбка, то вдруг, мгновенно исчезало серьезное и даже несколько угрюмое лицо и являлось другое — детское, доброе, даже глуповатое и как бы просящее прощения.

[¶60] The vicomte who was meeting him for the first time saw clearly that this young Jacobin was not so terrible as his words suggested. All were silent.

> Russian: Виконту, который видел его в первый раз, стало ясно, что этот якобинец совсем не так страшен, как его слова. Все замолчали.

[¶61] “How do you expect him to answer you all at once?” said Prince Andrew. “Besides, in the actions of a statesman one has to distinguish between his acts as a private person, as a general, and as an emperor. So it seems to me.”

> Russian: — Как вы хотите, чтоб он всем отвечал вдруг? — сказал князь Андрей. — Притом надо в поступках государственного человека различать поступки частного лица, полководца или императора. Мне так кажется.

[¶62] “Yes, yes, of course!” Pierre chimed in, pleased at the arrival of this reinforcement.

> Russian: — Да, да, разумеется, — подхватил Пьер, обрадованный выступавшею ему подмогой.

[¶63] “One must admit,” continued Prince Andrew, “that Napoleon as a man was great on the bridge of Arcola, and in the hospital at Jaffa where he gave his hand to the plague-stricken; but ... but there are other acts which it is difficult to justify.”

> Russian: — Нельзя не сознаться, — продолжал князь Андрей, — Наполеон как человек велик на Аркольском мосту, в госпитале в Яффе, где он чумным подает руку, но... но есть другие поступки, которые трудно оправдать.

[¶64] Prince Andrew, who had evidently wished to tone down the awkwardness of Pierre’s remarks, rose and made a sign to his wife that it was time to go.

> Russian: Князь Андрей, видимо желавший смягчить неловкость речи Пьера, приподнялся, сбираясь ехать и подавая знак жене.

[¶65] Suddenly Prince Hippolyte started up making signs to everyone to attend, and asking them all to be seated began:

> Russian: Вдруг князь Ипполит поднялся и, знаками рук останавливая всех и прося присесть, заговорил:

[¶66] “I was told a charming Moscow story today and must treat you to it. Excuse me, Vicomte—I must tell it in Russian or the point will be lost....” And Prince Hippolyte began to tell his story in such Russian as a Frenchman would speak after spending about a year in Russia. Everyone waited, so emphatically and eagerly did he demand their attention to his story.

> Russian: — Ah! aujourd’hui on m’a raconté une anecdote moscovite, charmante: il faut que je vous en régale. Vous m’excusez, vicomte, il faut que je raconte en russe. Autrement on ne sentira pas le sel de l’histoire. И князь Ипполит начал говорить по-русски таким выговором, каким говорят французы, пробывшие с год в России. Все приостановились: так оживленно, настоятельно требовал князь Ипполит внимания к своей истории.

[¶67] “There is in Moscow a lady, une dame, and she is very stingy. She must have two footmen behind her carriage, and very big ones. That was her taste. And she had a lady’s maid, also big. She said....”

> Russian: — В Moscou есть одна барыня, une dame. И она очень скупа. Ей нужно было иметь два valets de pied за карета. И очень большой ростом. Это было ее вкусу. И она имела une femme de chambre, еще большой росту. Она сказала...

[¶68] Here Prince Hippolyte paused, evidently collecting his ideas with difficulty.

> Russian: Тут князь Ипполит задумался, видимо с трудом соображая.

[¶69] “She said.... Oh yes! She said, ‘Girl,’ to the maid, ‘put on a livery, get up behind the carriage, and come with me while I make some calls.’”

> Russian: — Она сказала... да, она сказала: «девушка (à la femme de chambre), надень livrée и поедем со мной, за карета, faire des visites».

[¶70] Here Prince Hippolyte spluttered and burst out laughing long before his audience, which produced an effect unfavorable to the narrator. Several persons, among them the elderly lady and Anna Pávlovna, did however smile.

> Russian: Тут князь Ипполит фыркнул и захохотал гораздо прежде своих слушателей, чтò произвело невыгодное для рассказчика впечатление. Однако многие, и в том числе пожилая дама и Анна Павловна, улыбнулись.

[¶71] “She went. Suddenly there was a great wind. The girl lost her hat and her long hair came down....” Here he could contain himself no longer and went on, between gasps of laughter: “And the whole world knew....”

> Russian: — Она поехала. Незапно сделалась сильный ветер. Девушка потеряла шляпа, и длинны волоса расчесались... Тут он не мог уже более держаться и стал отрывисто смеяться и сквозь этот смех проговорил: — И весь свет узнал...

[¶72] And so the anecdote ended. Though it was unintelligible why he had told it, or why it had to be told in Russian, still Anna Pávlovna and the others appreciated Prince Hippolyte’s social tact in so agreeably ending Pierre’s unpleasant and unamiable outburst. After the anecdote the conversation broke up into insignificant small talk about the last and next balls, about theatricals, and who would meet whom, and when and where.

> Russian: Тем анекдот и кончился. Хотя и непонятно было, для чего он его рассказывает и для чего его надо было рассказать непременно по-русски, однако Анна Павловна и другие оценили светскую любезность князя Ипполита, так приятно закончившего неприятную и нелюбезную выходку мсье Пьера. Разговор после анекдота рассыпался на мелкие, незначительные толки о будущем и прошедшем бале, спектакле, о том, когда и где кто увидится.

## 5. Book One · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/5/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/5/#p-N

[¶0] Having thanked Anna Pávlovna for her charming soiree, the guests began to take their leave.

> Russian: Поблагодарив Анну Павловну за ее charmante soirée, гости стали расходиться.

[¶1] Pierre was ungainly. Stout, about the average height, broad, with huge red hands; he did not know, as the saying is, how to enter a drawing room and still less how to leave one; that is, how to say something particularly agreeable before going away. Besides this he was absent-minded. When he rose to go, he took up instead of his own, the general’s three-cornered hat, and held it, pulling at the plume, till the general asked him to restore it. All his absent-mindedness and inability to enter a room and converse in it was, however, redeemed by his kindly, simple, and modest expression. Anna Pávlovna turned toward him and, with a Christian mildness that expressed forgiveness of his indiscretion, nodded and said: “I hope to see you again, but I also hope you will change your opinions, my dear Monsieur Pierre.”

> Russian: Пьер был неуклюж. Толстый, выше обыкновенного роста, широкий, с огромными красными руками, он, как говорится, не умел войти в салон и еще менее умел из него выйти, то есть перед выходом сказать что-нибудь особенно приятное. Кроме того, он был рассеян. Вставая, он вместо своей шляпы захватил трехугольную шляпу с генеральским плюмажем и держал ее, дергая султан, до тех пор, пока генерал не попросил возвратить ее. Но вся его рассеянность и неуменье войти в салон и говорить в нем выкупались выражением добродушия, простоты и скромности. Анна Павловна повернулась к нему и, с христианскою кротостью выражая прощение за его выходку, кивнула ему и сказала: — Надеюсь увидеть вас еще, но надеюсь тоже, что вы перемените свои мнения, мой милый мсье Пьер, — сказала она.

[¶2] When she said this, he did not reply and only bowed, but again everybody saw his smile, which said nothing, unless perhaps, “Opinions are opinions, but you see what a capital, good-natured fellow I am.” And everyone, including Anna Pávlovna, felt this.

> Russian: Когда она сказала ему это, он ничего не ответил, только наклонился и показал всем еще раз свою улыбку, которая ничего не говорила, разве только вот чтò: «Мнения мнениями, а вы видите, какой я добрый и славный малый». И все, и Анна Павловна невольно почувствовали это.

[¶3] Prince Andrew had gone out into the hall, and, turning his shoulders to the footman who was helping him on with his cloak, listened indifferently to his wife’s chatter with Prince Hippolyte who had also come into the hall. Prince Hippolyte stood close to the pretty, pregnant princess, and stared fixedly at her through his eyeglass.

> Russian: Князь Андрей вышел в переднюю и, подставив плечи лакею, накидывавшему ему плащ, равнодушно прислушивался к болтовне своей жены с князем Ипполитом, вышедшим тоже в переднюю. Князь Ипполит стоял возле хорошенькой беременной княгини и упорно смотрел прямо на нее в лорнет.

[¶4] “Go in, Annette, or you will catch cold,” said the little princess, taking leave of Anna Pávlovna. “It is settled,” she added in a low voice.

> Russian: — Идите, Annette, вы простудитесь, — говорила маленькая княгиня, прощаясь с Анной Павловной. — C’est arrêté, — прибавила она тихо.

[¶5] Anna Pávlovna had already managed to speak to Lise about the match she contemplated between Anatole and the little princess’ sister-in-law.

> Russian: Анна Павловна уже успела переговорить с Лизой о сватовстве, которое она затевала между Анатолем и золовкой маленькой княгини.

[¶6] “I rely on you, my dear,” said Anna Pávlovna, also in a low tone. “Write to her and let me know how her father looks at the matter. Au revoir! ”—and she left the hall.

> Russian: — Я надеюсь на вас, милый друг, — сказала Анна Павловна тоже тихо, — вы напишете к ней и скажете мне, comment le père envisagera la chose. Au revoir, — и она ушла из передней.

[¶7] Prince Hippolyte approached the little princess and, bending his face close to her, began to whisper something.

> Russian: Князь Ипполит подошел к маленькой княгине и, близко наклоняя к ней свое лицо, стал полушопотом что-то говорить ей.

[¶8] Two footmen, the princess’ and his own, stood holding a shawl and a cloak, waiting for the conversation to finish. They listened to the French sentences which to them were meaningless, with an air of understanding but not wishing to appear to do so. The princess as usual spoke smilingly and listened with a laugh.

> Russian: Два лакея, один княгинин, другой его, дожидаясь, когда они кончат говорить, стояли с шалью и рединготом и слушали их, непонятный им, французский говор с такими лицами, как будто они понимали, чтò говорится, но не хотели показывать этого. Княгиня, как всегда, говорила улыбаясь и слушала смеясь.

[¶9] “I am very glad I did not go to the ambassador’s,” said Prince Hippolyte “—so dull—. It has been a delightful evening, has it not? Delightful!” “They say the ball will be very good,” replied the princess, drawing up her downy little lip. “All the pretty women in society will be there.”

> Russian: — Я очень рад, что не поехал к посланнику, — говорил князь Ипполит: — скука... Прекрасный вечер, не правда ли, прекрасный? — Говорят, что бал будет очень хорош, — отвечала княгиня, вздергивая с усиками губку. — Все красивые женщины общества будут там.

[¶10] “Not all, for you will not be there; not all,” said Prince Hippolyte smiling joyfully; and snatching the shawl from the footman, whom he even pushed aside, he began wrapping it round the princess. Either from awkwardness or intentionally (no one could have said which) after the shawl had been adjusted he kept his arm around her for a long time, as though embracing her.

> Russian: — Не все, потому что вас там не будет; не все, — сказал князь Ипполит, радостно смеясь, и, схватив шаль у лакея, даже толкнул его и стал надевать ее на княгиню. От неловкости или умышленно (никто бы не мог разобрать этого) он долго не опускал рук, когда шаль уже была надета, и как будто обнимал молодую женщину.

[¶11] Still smiling, she gracefully moved away, turning and glancing at her husband. Prince Andrew’s eyes were closed, so weary and sleepy did he seem.

> Russian: Она грациозно, но всё улыбаясь, отстранилась, повернулась и взглянула на мужа. У князя Андрея глаза были закрыты: так он казался усталым и сонным.

[¶12] “Are you ready?” he asked his wife, looking past her.

> Russian: — Вы готовы? — спросил он жену, обходя ее взглядом.

[¶13] Prince Hippolyte hurriedly put on his cloak, which in the latest fashion reached to his very heels, and, stumbling in it, ran out into the porch following the princess, whom a footman was helping into the carriage.

> Russian: Князь Ипполит торопливо надел свой редингот, который у него, по-новому, был длиннее пяток, и, путаясь в нем, побежал на крыльцо за княгиней, которую лакей подсаживал в карету.

[¶14] “Princesse, au revoir,” cried he, stumbling with his tongue as well as with his feet.

> Russian: — Princesse, au revoir, — кричал он, путаясь языком так же, как и ногами.

[¶15] The princess, picking up her dress, was taking her seat in the dark carriage, her husband was adjusting his saber; Prince Hippolyte, under pretense of helping, was in everyone’s way.

> Russian: Княгиня, подбирая платье, садилась в темноте кареты; муж ее оправлял саблю; князь Ипполит, под предлогом прислуживания, мешал всем.

[¶16] “Allow me, sir,” said Prince Andrew in Russian in a cold, disagreeable tone to Prince Hippolyte who was blocking his path.

> Russian: — Па-звольте, сударь, — сухо-неприятно обратился князь Андрей по-русски к князю Ипполиту, мешавшему ему пройти.

[¶17] “I am expecting you, Pierre,” said the same voice, but gently and affectionately.

> Russian: — Я тебя жду, Пьер, — ласково и нежно проговорил тот же голос князя Андрея.

[¶18] The postilion started, the carriage wheels rattled. Prince Hippolyte laughed spasmodically as he stood in the porch waiting for the vicomte whom he had promised to take home.

> Russian: Форейтор тронулся, и карета загремела колесами. Князь Ипполит смеялся отрывисто, стоя на крыльце и дожидаясь виконта, которого он обещал довезти до дому.

[¶19] “Well, mon cher,” said the vicomte, having seated himself beside Hippolyte in the carriage, “your little princess is very nice, very nice indeed, quite French,” and he kissed the tips of his fingers. Hippolyte burst out laughing.

> Russian: — Eh bien, mon cher, votre petite princesse est très bien, très bien, — сказал виконт, усевшись в карету с Ипполитом. — Mais très bien. — Он поцеловал кончики своих пальцев. — Et tout-à-fait française. Ипполит, фыркнув, засмеялся.

[¶20] “Do you know, you are a terrible chap for all your innocent airs,” continued the vicomte. “I pity the poor husband, that little officer who gives himself the airs of a monarch.”

> Russian: — Et savez-vous que vous êtes terrible avec votre petit air innocent, — продолжал виконт. — Je plains le pauvre mari, ce petit officier, qui se donne des airs de prince régnant.

[¶21] Hippolyte spluttered again, and amid his laughter said, “And you were saying that the Russian ladies are not equal to the French? One has to know how to deal with them.”

> Russian: Ипполит фыркнул еще и сквозь смех проговорил: — Et vous disiez, que les dames russes ne valaient pas les dames françaises. Il faut savoir s’y prendre.

[¶22] Pierre reaching the house first went into Prince Andrew’s study like one quite at home, and from habit immediately lay down on the sofa, took from the shelf the first book that came to his hand (it was Caesar’s Commentaries), and resting on his elbow, began reading it in the middle.

> Russian: Пьер, приехав вперед, как домашний человек, прошел в кабинет князя Андрея и тотчас же, по привычке, лег на диван, взял первую попавшуюся с полки книгу (это были Записки Цезаря) и принялся, облокотившись, читать ее из середины.

[¶23] “What have you done to Mlle Schérer? She will be quite ill now,” said Prince Andrew, as he entered the study, rubbing his small white hands.

> Russian: — Чтò ты сделал с m-lle Шерер? Она теперь совсем заболеет, — сказал, входя в кабинет, князь Андрей и потирая маленькие, белые ручки.

[¶24] Pierre turned his whole body, making the sofa creak. He lifted his eager face to Prince Andrew, smiled, and waved his hand.

> Russian: Пьер поворотился всем телом, так что диван заскрипел, обернул оживленное лицо к князю Андрею, улыбнулся и махнул рукой.

[¶25] “That abbé is very interesting but he does not see the thing in the right light.... In my opinion perpetual peace is possible but—I do not know how to express it ... not by a balance of political power....”

> Russian: — Нет, этот аббат очень интересен, но только не так понимает дело... По-моему, вечный мир возможен, но я не умею, как это сказать... Но только не политическим равновесием...

[¶26] It was evident that Prince Andrew was not interested in such abstract conversation.

> Russian: Князь Андрей не интересовался, видимо, этими отвлеченными разговорами.

[¶27] “One can’t everywhere say all one thinks, mon cher. Well, have you at last decided on anything? Are you going to be a guardsman or a diplomatist?” asked Prince Andrew after a momentary silence.

> Russian: — Нельзя, mon cher, везде всё говорить, чтò только думаешь. Ну, что ж, ты решился, наконец, на что-нибудь? Кавалергард ты будешь или дипломат? — спросил князь Андрей после минутного молчания.

[¶28] Pierre sat up on the sofa, with his legs tucked under him.

> Russian: Пьер сел на диван, поджав под себя ноги.

[¶29] “Really, I don’t yet know. I don’t like either the one or the other.”

> Russian: — Можете себе представить, я всё еще не знаю. Ни то, ни другое мне не нравится.

[¶30] “But you must decide on something! Your father expects it.”

> Russian: — Но ведь надо на что-нибудь решиться? Отец твой ждет.

[¶31] Pierre at the age of ten had been sent abroad with an abbé as tutor, and had remained away till he was twenty. When he returned to Moscow his father dismissed the abbé and said to the young man, “Now go to Petersburg, look round, and choose your profession. I will agree to anything. Here is a letter to Prince Vasíli, and here is money. Write to me all about it, and I will help you in everything.” Pierre had already been choosing a career for three months, and had not decided on anything. It was about this choice that Prince Andrew was speaking. Pierre rubbed his forehead.

> Russian: Пьер с десятилетнего возраста был послан с гувернером-аббатом за границу, где он пробыл до двадцатилетнего возраста. Когда он вернулся в Москву, отец отпустил аббата и сказал молодому человеку: «Теперь ты поезжай в Петербург, осмотрись и выбирай. Я на всё согласен. Вот тебе письмо к князю Василью, и вот тебе деньги. Пиши обо всем, я тебе во всем помога». Пьер уже три месяца выбирал карьеру и ничего не делал. Про этот выбор и говорил ему князь Андрей. Пьер потер себе лоб.

[¶32] “But he must be a Freemason,” said he, referring to the abbé whom he had met that evening.

> Russian: — Но он масон должен быть, — сказал он, разумея аббата, которого он видел на вечере.

[¶33] “That is all nonsense.” Prince Andrew again interrupted him, “let us talk business. Have you been to the Horse Guards?”

> Russian: — Всё это бредни, — остановил его опять князь Андрей, — поговорим лучше о деле. Был ты в конной гвардии?...

[¶34] “No, I have not; but this is what I have been thinking and wanted to tell you. There is a war now against Napoleon. If it were a war for freedom I could understand it and should be the first to enter the army; but to help England and Austria against the greatest man in the world is not right.”

> Russian: — Нет, не был, но вот чтò мне пришло в голову, и я хотел вам сказать. Теперь война против Наполеона. Ежели б это была война за свободу, я бы понял, я бы первый поступил в военную службу; но помогать Англии и Австрии против величайшего человека в мире... это нехорошо...

[¶35] Prince Andrew only shrugged his shoulders at Pierre’s childish words. He put on the air of one who finds it impossible to reply to such nonsense, but it would in fact have been difficult to give any other answer than the one Prince Andrew gave to this naïve question.

> Russian: Князь Андрей только пожал плечами на детские речи Пьера. Он сделал вид, что на такие глупости нельзя отвечать; но действительно на этот наивный вопрос трудно было ответить что-нибудь другое, чем то, чтò ответил князь Андрей.

[¶36] “If no one fought except on his own conviction, there would be no wars,” he said.

> Russian: — Ежели бы все воевали только по своим убеждениям, войны бы не было, — сказал он.

[¶37] “And that would be splendid,” said Pierre.

> Russian: — Это-то и было бы прекрасно, — сказал Пьер.

[¶38] Prince Andrew smiled ironically.

> Russian: Князь Андрей усмехнулся.

[¶39] “Very likely it would be splendid, but it will never come about....”

> Russian: — Очень может быть, что это было бы прекрасно, но этого никогда не будет...

[¶40] “Well, why are you going to the war?” asked Pierre.

> Russian: — Ну, для чего вы идете на войну? — спросил Пьер.

[¶41] “What for? I don’t know. I must. Besides that I am going....” He paused. “I am going because the life I am leading here does not suit me!”

> Russian: — Для чего? я не знаю. Так надо. Кроме того, я иду... — Он остановился. — Я иду потому, что эта жизнь, которую я веду здесь, эта жизнь — не по мне!

## 6. Book One · Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/6/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/6/#p-N

[¶0] The rustle of a woman’s dress was heard in the next room. Prince Andrew shook himself as if waking up, and his face assumed the look it had had in Anna Pávlovna’s drawing room. Pierre removed his feet from the sofa. The princess came in. She had changed her gown for a house dress as fresh and elegant as the other. Prince Andrew rose and politely placed a chair for her.

> Russian: В соседней комнате зашумело женское платье. Как будто очнувшись, князь Андрей встряхнулся, и лицо его приняло то же выражение, какое оно имело в гостиной Анны Павловны. Пьер спустил ноги с дивана. Вошла княгиня. Она была уже в другом, домашнем, но столь же элегантном и свежем платье. Князь Андрей встал, учтиво подвигая ей кресло.

[¶1] “How is it,” she began, as usual in French, settling down briskly and fussily in the easy chair, “how is it Annette never got married? How stupid you men all are not to have married her! Excuse me for saying so, but you have no sense about women. What an argumentative fellow you are, Monsieur Pierre!”

> Russian: — Отчего, я часто думаю, — заговорила она, как всегда, по-французски, поспешно и хлопотливо усаживаясь в кресло, — отчего Анет не вышла замуж? Как вы все глупы, messieurs, что на ней не женились. Вы меня извините, но вы ничего не понимаете в женщинах толку. Какой вы спорщик, мсье Пьер!

[¶2] “And I am still arguing with your husband. I can’t understand why he wants to go to the war,” replied Pierre, addressing the princess with none of the embarrassment so commonly shown by young men in their intercourse with young women.

> Russian: — Я и с мужем вашим всё спорю; не понимаю, зачем он хочет итти на войну, — сказал Пьер, без всякого стеснения (столь обыкновенного в отношениях молодого мужчины к молодой женщине) обращаясь к княгине.

[¶3] The princess started. Evidently Pierre’s words touched her to the quick.

> Russian: Княгиня встрепенулась. Видимо, слова Пьера затронули ее за живое.

[¶4] “Ah, that is just what I tell him!” said she. “I don’t understand it; I don’t in the least understand why men can’t live without wars. How is it that we women don’t want anything of the kind, don’t need it? Now you shall judge between us. I always tell him: Here he is Uncle’s aide-de-camp, a most brilliant position. He is so well known, so much appreciated by everyone. The other day at the Apráksins’ I heard a lady asking, ‘Is that the famous Prince Andrew?’ I did indeed.” She laughed. “He is so well received everywhere. He might easily become aide-de-camp to the Emperor. You know the Emperor spoke to him most graciously. Annette and I were speaking of how to arrange it. What do you think?”

> Russian: — Ах, вот я то же говорю! — сказала она. — Я не понимаю, решительно не понимаю, отчего мужчины не могут жить без войны? Отчего мы, женщины, ничего не хотим, ничего нам не нужно? Ну, вот вы будьте судьей. Я ему всё говорю: здесь он адъютант у дяди, самое блестящее положение. Все его так знают, так ценят. Ha-днях, у Апраксиных я слышала, как одна дама спрашивает: «c’est ça le fameux prince André?» Ma parole d’honneur! — Она засмеялась. — Он так везде принят. Он очень легко может быть и флигель-адъютантом. Вы знаете, государь очень милостиво говорил с ним. Мы с Анет говорили, это очень легко было бы устроить. Как вы думаете?

[¶5] Pierre looked at his friend and, noticing that he did not like the conversation, gave no reply.

> Russian: Пьер посмотрел на князя Андрея и, заметив, что разговор этот не нравился его другу, ничего не отвечал.

[¶6] “When are you starting?” he asked.

> Russian: — Когда вы едете? — спросил он.

[¶7] “Oh, don’t speak of his going, don’t! I won’t hear it spoken of,” said the princess in the same petulantly playful tone in which she had spoken to Hippolyte in the drawing room and which was so plainly ill-suited to the family circle of which Pierre was almost a member. “Today when I remembered that all these delightful associations must be broken off ... and then you know, André...” (she looked significantly at her husband) “I’m afraid, I’m afraid!” she whispered, and a shudder ran down her back.

> Russian: — Ah! ne me parlez pas de ce départ, ne m’en parlez pas. Je ne veux pas en entendre parler, — заговорила княгиня таким капризно-игривым тоном, каким она говорила с Ипполитом в гостиной, и который так, очевидно, не шел к семейному кружку, где Пьер был как бы членом. — Сегодня, когда я подумала, что надо прервать все эти дорогие отношения... И потом, ты знаешь, André? — Она значительно мигнула мужу. — J’ai peur, j’ai peur! — прошептала она, содрогаясь спиною.

[¶8] Her husband looked at her as if surprised to notice that someone besides Pierre and himself was in the room, and addressed her in a tone of frigid politeness.

> Russian: Муж смотрел на нее с таким видом, как будто он был удивлен, заметив, что кто-то еще, кроме его и Пьера, находился в комнате: однако с холодною учтивостью вопросительно обратился к жене:

[¶9] “What is it you are afraid of, Lise? I don’t understand,” said he.

> Russian: — Чего ты боишься, Лиза? Я не могу понять, — сказал он.

[¶10] “There, what egotists men all are: all, all egotists! Just for a whim of his own, goodness only knows why, he leaves me and locks me up alone in the country.”

> Russian: — Вот как все мужчины эгоисты; все, все эгоисты! Сам из-за своих прихотей, Бог знает зачем, бросает меня, запирает в деревню одну.

[¶11] “With my father and sister, remember,” said Prince Andrew gently.

> Russian: — С отцом и сестрой, не забудь, — тихо сказал князь Андрей.

[¶12] “Alone all the same, without my friends.... And he expects me not to be afraid.”

> Russian: — Всё равно одна, без моих друзей... И хочет, чтоб я не боялась.

[¶13] Her tone was now querulous and her lip drawn up, giving her not a joyful, but an animal, squirrel-like expression. She paused as if she felt it indecorous to speak of her pregnancy before Pierre, though the gist of the matter lay in that.

> Russian: Тон ее уже был ворчливый, губка поднялась, придавая лицу не радостное, а зверское, беличье выраженье. Она замолчала, как будто находя неприличным говорить при Пьере про свою беременность, тогда как в этом и состояла сущность дела.

[¶14] “I still can’t understand what you are afraid of,” said Prince Andrew slowly, not taking his eyes off his wife.

> Russian: — Всё-таки я не понял, de quoi vous avez peur, — медлительно проговорил князь Андрей, не спуская глаз с жены.

[¶15] The princess blushed, and raised her arms with a gesture of despair.

> Russian: Княгиня покраснела и отчаянно взмахнула руками.

[¶16] “No, Andrew, I must say you have changed. Oh, how you have....”

> Russian: — Non, André, je dis que vous avez tellement, tellement changé...

[¶17] “Your doctor tells you to go to bed earlier,” said Prince Andrew. “You had better go.”

> Russian: — Твой доктор велит тебе раньше ложиться, — сказал князь Андрей. — Ты бы шла спать.

[¶18] The princess said nothing, but suddenly her short downy lip quivered. Prince Andrew rose, shrugged his shoulders, and walked about the room.

> Russian: Княгиня ничего не сказала, и вдруг короткая с усиками губка задрожала; князь Андрей, встав и пожав плечами, прошел по комнате.

[¶19] Pierre looked over his spectacles with naïve surprise, now at him and now at her, moved as if about to rise too, but changed his mind.

> Russian: Пьер удивленно и наивно смотрел через очки то на него, то на княгиню и зашевелился, как будто он тоже хотел встать, но опять раздумал.

[¶20] “Why should I mind Monsieur Pierre being here?” exclaimed the little princess suddenly, her pretty face all at once distorted by a tearful grimace. “I have long wanted to ask you, Andrew, why you have changed so to me? What have I done to you? You are going to the war and have no pity for me. Why is it?”

> Russian: — Чтò мне за дело, что тут мсье Пьер, — вдруг сказала маленькая княгиня, и хорошенькое лицо ее вдруг распустилось в слезливую гримасу. — Я тебе давно хотела сказать, André: зa чтò ты ко мне так переменился? Чтò я тебе сделала? Ты едешь в армию, ты меня не жалеешь. За чтò?

[¶21] “Lise!” was all Prince Andrew said. But that one word expressed an entreaty, a threat, and above all conviction that she would herself regret her words. But she went on hurriedly:

> Russian: — Lise! — только сказал князь Андрей; но в этом слове были и просьба, и угроза, и, главное, уверение в том, что она сама раскается в своих словах; но она торопливо продолжала:

[¶22] “You treat me like an invalid or a child. I see it all! Did you behave like that six months ago?”

> Russian: — Ты обращаешься со мной, как с больною или с ребенком. Я всё вижу. Разве ты такой был полгода назад?

[¶23] “Lise, I beg you to desist,” said Prince Andrew still more emphatically.

> Russian: — Lise, я прошу вас перестать, — сказала князь Андрей еще выразительнее.

[¶24] Pierre, who had been growing more and more agitated as he listened to all this, rose and approached the princess. He seemed unable to bear the sight of tears and was ready to cry himself.

> Russian: Пьер, всё более и более приходивший в волнение во время этого разговора, встал и подошел к княгине. Он, казалось, не мог переносить вида слез и сам готов был заплакать.

[¶25] “Calm yourself, Princess! It seems so to you because.... I assure you I myself have experienced ... and so ... because ... No, excuse me! An outsider is out of place here.... No, don’t distress yourself.... Good-by!”

> Russian: — Успокойтесь, княгиня. Вам это так кажется, потому что я вас уверяю, я сам испытал... отчего... потому что... Нет, извините, чужой тут лишний... Нет, успокойтесь... Прощайте...

[¶26] Prince Andrew caught him by the hand.

> Russian: Князь Андрей остановил его за руку.

[¶27] “No, wait, Pierre! The princess is too kind to wish to deprive me of the pleasure of spending the evening with you.”

> Russian: — Нет, постой, Пьер. Княгиня так добра, что не захочет лишить меня удовольствия провести о тобою вечер.

[¶28] “No, he thinks only of himself,” muttered the princess without restraining her angry tears.

> Russian: — Нет, он только о себе думает, — проговорила княгиня, не удерживая сердитых слез.

[¶29] “Lise!” said Prince Andrew dryly, raising his voice to the pitch which indicates that patience is exhausted.

> Russian: — Lise, — сказал сухо князь Андрей, поднимая тон на ту степень, которая показывает, что терпение истощено.

[¶30] Suddenly the angry, squirrel-like expression of the princess’ pretty face changed into a winning and piteous look of fear. Her beautiful eyes glanced askance at her husband’s face, and her own assumed the timid, deprecating expression of a dog when it rapidly but feebly wags its drooping tail.

> Russian: Вдруг сердитое-беличье выражение красивого личика княгини заменилось привлекательным и возбуждающим сострадание выражением страха; она исподлобья взглянула своими прекрасными глазками на мужа, и на лице ее показалось то робкое и признающееся выражение, какое бывает у собаки, быстро, но слабо помахивающей опущенным хвостом.

[¶31] “Mon Dieu, mon Dieu!” she muttered, and lifting her dress with one hand she went up to her husband and kissed him on the forehead.

> Russian: — Mon Dieu, mon Dieu! — проговорила княгиня и, подобрав одною рукой складку платья, подошла к мужу и поцеловала его в лоб.

[¶32] “Good night, Lise,” said he, rising and courteously kissing her hand as he would have done to a stranger.

> Russian: — Bonsoir, Lise, — сказал князь Андрей, вставая и учтиво, как у посторонней, целуя руку. ————

[¶33] The friends were silent. Neither cared to begin talking. Pierre continually glanced at Prince Andrew; Prince Andrew rubbed his forehead with his small hand.

> Russian: Друзья молчали. Ни тот, ни другой не начинал говорить. Пьер поглядывал на князя Андрея, князь Андрей потирал себе лоб своею маленькою ручкой.

[¶34] “Let us go and have supper,” he said with a sigh, going to the door.

> Russian: — Пойдем ужинать, — сказал он со вздохом, вставая и направляясь к двери.

[¶35] They entered the elegant, newly decorated, and luxurious dining room. Everything from the table napkins to the silver, china, and glass bore that imprint of newness found in the households of the newly married. Halfway through supper Prince Andrew leaned his elbows on the table and, with a look of nervous agitation such as Pierre had never before seen on his face, began to talk—as one who has long had something on his mind and suddenly determines to speak out.

> Russian: Они вошли в изящно, заново, богато отделанную столовую. Всё, от салфеток до серебра, фаянса и хрусталя, носило на себе тот особенный отпечаток новизны, который бывает в хозяйстве молодых супругов. В середине ужина князь Андрей облокотился и, как человек, давно имеющий что-нибудь на сердце и вдруг решающийся высказаться, с выражением нервного раздражения, в каком Пьер никогда еще не видал своего приятеля, начал говорить:

[¶36] “Never, never marry, my dear fellow! That’s my advice: never marry till you can say to yourself that you have done all you are capable of, and until you have ceased to love the woman of your choice and have seen her plainly as she is, or else you will make a cruel and irrevocable mistake. Marry when you are old and good for nothing—or all that is good and noble in you will be lost. It will all be wasted on trifles. Yes! Yes! Yes! Don’t look at me with such surprise. If you marry expecting anything from yourself in the future, you will feel at every step that for you all is ended, all is closed except the drawing room, where you will be ranged side by side with a court lackey and an idiot!... But what’s the good?...” and he waved his arm.

> Russian: — Никогда, никогда не женись, мой друг; вот тебе мой совет, не женись до тех пор, пока ты не скажешь себе, что ты сделал всё, чтò мог, и до тех пор, пока ты не перестанешь любить ту женщину, какую ты выбрал, пока ты не увидишь ее ясно; а то ты ошибешься жестоко и непоправимо. Женись стариком, никуда негодным... А то пропадет всё, чтò в тебе есть хорошего и высокого. Всё истратится по мелочам. Да, да, да! Не смотри на меня с таким удивлением. Ежели ты ждешь от себя чего-нибудь впереди, то на каждом шагу ты будешь чувствовать, что для тебя всё кончено, всё закрыто, кроме гостиной, где ты будешь стоять на одной доске с придворным лакеем и идиотом... Да чтò!.. Он энергически махнул рукой.

[¶37] Pierre took off his spectacles, which made his face seem different and the good-natured expression still more apparent, and gazed at his friend in amazement.

> Russian: Пьер снял очки, отчего лицо его изменилось, еще более выказывая доброту, и удивленно глядел на друга.

[¶38] “My wife,” continued Prince Andrew, “is an excellent woman, one of those rare women with whom a man’s honor is safe; but, O God, what would I not give now to be unmarried! You are the first and only one to whom I mention this, because I like you.”

> Russian: — Моя жена, — продолжал князь Андрей, — прекрасная женщина. Это одна из тех редких женщин, с которою можно быть покойным за свою честь; но, Боже мой, чего бы я не дал теперь, чтобы не быть женатым! Это я тебе одному и первому говорю, потому что я люблю тебя.

[¶39] As he said this Prince Andrew was less than ever like that Bolkónski who had lolled in Anna Pávlovna’s easy chairs and with half-closed eyes had uttered French phrases between his teeth. Every muscle of his thin face was now quivering with nervous excitement; his eyes, in which the fire of life had seemed extinguished, now flashed with brilliant light. It was evident that the more lifeless he seemed at ordinary times, the more impassioned he became in these moments of almost morbid irritation.

> Russian: Князь Андрей, говоря это, был еще менее похож, чем прежде, на того Болконского, который развалившись сидел в креслах Анны Павловны и сквозь зубы, щурясь, говорил французские фразы. Его сухое лицо всё дрожало нервическим оживлением каждого мускула; глаза, в которых прежде казался потушенным огонь жизни, теперь блестели лучистым, ярким блеском. Видно было, что чем безжизненнее казался он в обыкновенное время, тем энергичнее был он в минуты раздражения.

[¶40] “You don’t understand why I say this,” he continued, “but it is the whole story of life. You talk of Bonaparte and his career,” said he (though Pierre had not mentioned Bonaparte), “but Bonaparte when he worked went step by step toward his goal. He was free, he had nothing but his aim to consider, and he reached it. But tie yourself up with a woman and, like a chained convict, you lose all freedom! And all you have of hope and strength merely weighs you down and torments you with regret. Drawing rooms, gossip, balls, vanity, and triviality—these are the enchanted circle I cannot escape from. I am now going to the war, the greatest war there ever was, and I know nothing and am fit for nothing. I am very amiable and have a caustic wit,” continued Prince Andrew, “and at Anna Pávlovna’s they listen to me. And that stupid set without whom my wife cannot exist, and those women.... If you only knew what those society women are, and women in general! My father is right. Selfish, vain, stupid, trivial in everything—that’s what women are when you see them in their true colors! When you meet them in society it seems as if there were something in them, but there’s nothing, nothing, nothing! No, don’t marry, my dear fellow; don’t marry!” concluded Prince Andrew.

> Russian: — Ты не понимаешь, отчего я это говорю, — продолжал он. — Ведь это целая история жизни. Ты говоришь, Бонапарте и его карьера, — сказал он, хотя Пьер и не говорил про Бонапарте. — Ты говоришь Бонапарте; но Бонапарте, когда он работал, шаг за шагом шел к своей цели, он был свободен, у него ничего не было, кроме его цели, — и он достиг ее. Но свяжи себя с женщиной — и как скованный колодник, теряешь всякую свободу. И всё, чтò есть в тебе надежд и сил, всё только тяготит и раскаянием мучает тебя. Гостиные, сплетни, балы, тщеславие, ничтожество — вот заколдованный круг, из которого я не могу выйти. Я теперь отправляюсь на войну, на величайшую войну, какая только бывала, а я ничего не знаю и никуда не гожусь. Je suis très aimable et très caustique, — продолжал князь Андрей, — и y Анны Павловны меня слушают. И это глупое общество, без которого не может жить моя жена, и эти женщины... Ежели бы ты только мог знать, что это такое toutes les femmes distinguées и вообще женщины! Отец мой прав. Эгоизм, тщеславие, тупоумие, ничтожество во всем — вот женщины, когда они показываются так, как они есть. Посмотришь на них в свете, кажется, что что-то есть, а ничего, ничего, ничего! Да, не женись, душа моя, не женись, — кончил князь Андрей.

[¶41] “It seems funny to me,” said Pierre, “that you, you should consider yourself incapable and your life a spoiled life. You have everything before you, everything. And you....”

> Russian: — Мне смешно, — сказал Пьер, — что вы себя, себя считаете неспособным, свою жизнь — испорченною жизнью. У вас всё, всё впереди. И вы...

[¶42] He did not finish his sentence, but his tone showed how highly he thought of his friend and how much he expected of him in the future.

> Russian: Он не сказал, что вы, но уже тон его показывал, как высоко ценит он друга и как много ждет от него в будущем.

[¶43] “How can he talk like that?” thought Pierre. He considered his friend a model of perfection because Prince Andrew possessed in the highest degree just the very qualities Pierre lacked, and which might be best described as strength of will. Pierre was always astonished at Prince Andrew’s calm manner of treating everybody, his extraordinary memory, his extensive reading (he had read everything, knew everything, and had an opinion about everything), but above all at his capacity for work and study. And if Pierre was often struck by Andrew’s lack of capacity for philosophical meditation (to which he himself was particularly addicted), he regarded even this not as a defect but as a sign of strength.

> Russian: «Как он может это говорить!» думал Пьер. Пьер считал князя Андрея образцом всех совершенств именно оттого, что князь Андрей в высшей степени соединял все те качества, которых не было у Пьера и которые ближе всего можно выразить понятием — силы воли. Пьер всегда удивлялся способности князя Андрея спокойного обращения со всякого рода людьми, его необыкновенной памяти, начитанности (он всё читал, всё знал, обо всем имел понятие) и больше всего его способности работать и учиться. Ежели часто Пьера поражало в Андрее отсутствие способности мечтательного философствования (к чему особенно был склонен Пьер), то и в этом он видел не недостаток, а силу.

[¶44] Even in the best, most friendly and simplest relations of life, praise and commendation are essential, just as grease is necessary to wheels that they may run smoothly.

> Russian: В самых лучших, дружеских и простых отношениях лесть или похвала необходимы, как подмазка необходима для колес, чтоб они ехали.

[¶45] “My part is played out,” said Prince Andrew. “What’s the use of talking about me? Let us talk about you,” he added after a silence, smiling at his reassuring thoughts.

> Russian: — Je suis un homme fini, — сказал князь Андрей. — Чтò обо мне говорить? Давай говорить о тебе, — сказал он, помолчав и улыбнувшись своим утешительным мыслям.

[¶46] That smile was immediately reflected on Pierre’s face.

> Russian: Улыбка эта в то же мгновение отразилась на лице Пьера.

[¶47] “But what is there to say about me?” said Pierre, his face relaxing into a careless, merry smile. “What am I? An illegitimate son!” He suddenly blushed crimson, and it was plain that he had made a great effort to say this. “Without a name and without means... And it really...” But he did not say what “it really” was. “For the present I am free and am all right. Only I haven’t the least idea what I am to do; I wanted to consult you seriously.”

> Russian: — А обо мне чтò говорить? — сказал Пьер, распуская свой рот в беззаботную, веселую улыбку. — Чтò я такое? Je suis un bâtard! — И он вдруг багрово покраснел. Видно было, что он сделал большое усилие, чтобы сказать это. — Sans nom, sans fortune... И что ж, право... — Но он не сказал, что право. — Я свободен пока, и мне хорошо. Я только никак не знаю, чтò мне начать. Я хотел серьезно посоветоваться с вами.

[¶48] Prince Andrew looked kindly at him, yet his glance—friendly and affectionate as it was—expressed a sense of his own superiority.

> Russian: Князь Андрей добрыми глазами смотрел на него. Но во взгляде его, дружеском, ласковом, всё-таки выражалось сознание своего превосходства.

[¶49] “I am fond of you, especially as you are the one live man among our whole set. Yes, you’re all right! Choose what you will; it’s all the same. You’ll be all right anywhere. But look here: give up visiting those Kurágins and leading that sort of life. It suits you so badly—all this debauchery, dissipation, and the rest of it!”

> Russian: — Ты мне дорог, особенно потому, что ты один живой человек среди всего нашего света. Тебе хорошо. Выбери, чтò хочешь; это всё равно. Ты везде будешь хорош, но одно: перестань ты ездить к этим Курагиным, вести эту жизнь. Так это не идет тебе: все эти кутежи, и гусарство, и всё...

[¶50] “What would you have, my dear fellow?” answered Pierre, shrugging his shoulders. “Women, my dear fellow; women!”

> Russian: — Que voulez-vous, mon cher, — сказал Пьер, пожимая плечами, — les femmes, mon cher, les femmes!

[¶51] “I don’t understand it,” replied Prince Andrew. “Women who are comme il faut, that’s a different matter; but the Kurágins’ set of women, ‘women and wine’ I don’t understand!”

> Russian: — Не понимаю, — отвечал Андрей. — Les femmes comme il faut, это другое дело; но les femmes Курагина, les femmes et le vin, не понимаю!

[¶52] Pierre was staying at Prince Vasíli Kurágin’s and sharing the dissipated life of his son Anatole, the son whom they were planning to reform by marrying him to Prince Andrew’s sister.

> Russian: Пьер жил у князя Василия Курагина и участвовал в разгульной жизни его сына Анатоля, того самого, которого для исправления собирались женить на сестре князя Андрея.

[¶53] “Do you know?” said Pierre, as if suddenly struck by a happy thought, “seriously, I have long been thinking of it.... Leading such a life I can’t decide or think properly about anything. One’s head aches, and one spends all one’s money. He asked me for tonight, but I won’t go.”

> Russian: — Знаете чтò! — сказал Пьер, как будто ему пришла неожиданно счастливая мысль, — серьезно, я давно это думал. С этого жизнью я ничего не могу ни решить, ни обдумать. Голова болит, денег нет. Нынче он меня звал, я не поеду.

[¶54] “You give me your word of honor not to go?”

> Russian: — Дай мне честное слово, что ты не будешь ездить?

[¶55] “On my honor!”

> Russian: — Честное слово! ————

[¶56] It was past one o’clock when Pierre left his friend. It was a cloudless, northern, summer night. Pierre took an open cab intending to drive straight home. But the nearer he drew to the house the more he felt the impossibility of going to sleep on such a night. It was light enough to see a long way in the deserted street and it seemed more like morning or evening than night. On the way Pierre remembered that Anatole Kurágin was expecting the usual set for cards that evening, after which there was generally a drinking bout, finishing with visits of a kind Pierre was very fond of.

> Russian: Уже был второй час ночи, когда Пьер вышел от своего друга. Ночь была июньская, петербургская, бессумрачная ночь. Пьер сел в извозчичью коляску с намерением ехать домой. Но чем ближе он подъезжал, тем более он чувствовал невозможность заснуть в эту ночь, походившую более на вечер или на утро. Далеко было видно по пустым улицам. Дорогой Пьер вспомнил, что у Анатоля Курагина нынче вечером должно было собраться обычное игорное общество, после которого обыкновенно шла попойка, кончавшаяся одним из любимых увеселений Пьера.

[¶57] “I should like to go to Kurágin’s,” thought he. But he immediately recalled his promise to Prince Andrew not to go there. Then, as happens to people of weak character, he desired so passionately once more to enjoy that dissipation he was so accustomed to that he decided to go. The thought immediately occurred to him that his promise to Prince Andrew was of no account, because before he gave it he had already promised Prince Anatole to come to his gathering; “besides,” thought he, “all such ‘words of honor’ are conventional things with no definite meaning, especially if one considers that by tomorrow one may be dead, or something so extraordinary may happen to one that honor and dishonor will be all the same!” Pierre often indulged in reflections of this sort, nullifying all his decisions and intentions. He went to Kurágin’s.

> Russian: «Хорошо бы было поехать к Курагину», подумал он. Но тотчас же он вспомнил данное князю Андрею честное слово не бывать у Курагина. Но тотчас же, как это бывает с людьми, называемыми бесхарактерными, ему так страстно захотелось еще раз испытать эту столь знакомую ему беспутную жизнь, что он решился ехать. И тотчас же ему пришла в голову мысль, что данное слово ничего не значит, потому что еще прежде, чем князю Андрею, он дал также князю Анатолю слово быть у него; наконец, он подумал, что все эти честные слова — такие условные вещи, не имеющие никакого определенного смысла, особенно ежели сообразить, что, может быть, завтра же или он умрет или случится с ним что-нибудь такое необыкновенное, что не будет уже ни честного, ни бесчестного. Такого рода рассуждения, уничтожая все его решения и предположения, часто приходили Пьеру. Он поехал к Курагину.

[¶58] Reaching the large house near the Horse Guards’ barracks, in which Anatole lived, Pierre entered the lighted porch, ascended the stairs, and went in at the open door. There was no one in the anteroom; empty bottles, cloaks, and overshoes were lying about; there was a smell of alcohol, and sounds of voices and shouting in the distance.

> Russian: Подъехав к крыльцу большого дома у конно-гвардейских казарм, в котором жил Анатоль, он поднялся на освещенное крыльцо, на лестницу, и вошел в отворенную дверь. В передней никого не было; валялись пустые бутылки, плащи, калоши; пахло вином, слышался дальний говор и крик.

[¶59] Cards and supper were over, but the visitors had not yet dispersed. Pierre threw off his cloak and entered the first room, in which were the remains of supper. A footman, thinking no one saw him, was drinking on the sly what was left in the glasses. From the third room came sounds of laughter, the shouting of familiar voices, the growling of a bear, and general commotion. Some eight or nine young men were crowding anxiously round an open window. Three others were romping with a young bear, one pulling him by the chain and trying to set him at the others.

> Russian: Игра и ужин уже кончились, но гости еще не разъезжались. Пьер скинул плащ и вошел в первую комнату, где стояли остатки ужина и один лакей, думая, что его никто не видит, допивал тайком недопитые стаканы. Из третьей комнаты слышалась возня, хохот, крики знакомых голосов и рев медведя. Человек восемь молодых людей толпились озабоченно около открытого окна. Трое возились с молодым медведем, которого один таскал на цепи, пугая им другого.

[¶60] “I bet a hundred on Stevens!” shouted one.

> Russian: — Держу за Стивенса сто! — кричал один.

[¶61] “Mind, no holding on!” cried another.

> Russian: — Смотри не поддерживать! — кричал другой.

[¶62] “I bet on Dólokhov!” cried a third. “Kurágin, you part our hands.”

> Russian: — Я за Долохова! — кричал третий. — Разними, Курагин.

[¶63] “There, leave Bruin alone; here’s a bet on.”

> Russian: — Ну, бросьте Мишку, тут пари.

[¶64] “At one draught, or he loses!” shouted a fourth.

> Russian: — Одним духом, иначе проиграно, — кричал четвертый.

[¶65] “Jacob, bring a bottle!” shouted the host, a tall, handsome fellow who stood in the midst of the group, without a coat, and with his fine linen shirt unfastened in front. “Wait a bit, you fellows.... Here is Pétya! Good man!” cried he, addressing Pierre.

> Russian: — Яков! давай бутылку, Яков! — кричал сам хозяин, высокий красавец, стоявший посреди толпы в одной тонкой рубашке, раскрытой на средине груди. — Стойте, господа. Вот он Петруша, милый друг, — обратился он к Пьеру.

[¶66] Another voice, from a man of medium height with clear blue eyes, particularly striking among all these drunken voices by its sober ring, cried from the window: “Come here; part the bets!” This was Dólokhov, an officer of the Semënov regiment, a notorious gambler and duelist, who was living with Anatole. Pierre smiled, looking about him merrily.

> Russian: Другой голос невысокого человека, с ясными голубыми глазами, особенно поражавший среди этих всех пьяных голосов своим трезвым выражением, закричал от окна: — Иди сюда — разойми пари! — Это был Долохов, семеновский офицер, известный игрок и бретёр, живший вместе с Анатолем. Пьер, улыбался, весело глядя вокруг себя.

[¶67] “I don’t understand. What’s it all about?”

> Russian: — Ничего не понимаю. В чем дело? — спросил он.

[¶68] “Wait a bit, he is not drunk yet! A bottle here,” said Anatole, and taking a glass from the table he went up to Pierre.

> Russian: — Стойте, он не пьян. Дай бутылку, — сказал Анатоль и, взяв со стола стакан, подошел к Пьеру.

[¶69] “First of all you must drink!”

> Russian: — Прежде всего пей.

[¶70] Pierre drank one glass after another, looking from under his brows at the tipsy guests who were again crowding round the window, and listening to their chatter. Anatole kept on refilling Pierre’s glass while explaining that Dólokhov was betting with Stevens, an English naval officer, that he would drink a bottle of rum sitting on the outer ledge of the third floor window with his legs hanging out. “Go on, you must drink it all,” said Anatole, giving Pierre the last glass, “or I won’t let you go!”

> Russian: Пьер стал пить стакан за стаканом, исподлобья оглядывая пьяных гостей, которые опять столпились у окна, и прислушиваясь к их говору. Анатоль наливал ему вино и рассказывал, что Долохов держит пари с англичанином Стивенсом, моряком, бывшим тут, в том, что он, Долохов, выпьет бутылку рому, сидя на окне третьего этажа с опущенными наружу ногами. Страница из «Русского вестника» 1865 г. № 1, исправленная для первого полного издания романа (рука автора и С. А. Толстой). — Ну, пей же всю! — сказал Анатоль, подавая последний стакан Пьеру, — а то не пущу!

[¶71] “No, I won’t,” said Pierre, pushing Anatole aside, and he went up to the window.

> Russian: — Нет, не хочу, — сказал Пьер, отталкивая Анатоля, и подошел к окну.

[¶72] Dólokhov was holding the Englishman’s hand and clearly and distinctly repeating the terms of the bet, addressing himself particularly to Anatole and Pierre.

> Russian: Долохов держал за руку англичанина и ясно, отчетливо выговаривал условия пари, обращаясь преимущественно к Анатолю и Пьеру.

[¶73] Dólokhov was of medium height, with curly hair and light-blue eyes. He was about twenty-five. Like all infantry officers he wore no mustache, so that his mouth, the most striking feature of his face, was clearly seen. The lines of that mouth were remarkably finely curved. The middle of the upper lip formed a sharp wedge and closed firmly on the firm lower one, and something like two distinct smiles played continually round the two corners of the mouth; this, together with the resolute, insolent intelligence of his eyes, produced an effect which made it impossible not to notice his face. Dólokhov was a man of small means and no connections. Yet, though Anatole spent tens of thousands of rubles, Dólokhov lived with him and had placed himself on such a footing that all who knew them, including Anatole himself, respected him more than they did Anatole. Dólokhov could play all games and nearly always won. However much he drank, he never lost his clearheadedness. Both Kurágin and Dólokhov were at that time notorious among the rakes and scapegraces of Petersburg.

> Russian: Долохов был человек среднего роста, курчавый и с светлыми, голубыми глазами. Ему было лет двадцать пять. Он не носил усов, как и все пехотные офицеры, и рот его, самая поразительная черта его лица, был весь виден. Линии этого рта были замечательно тонко изогнуты. В середине верхняя губа энергически опускалась на крепкую нижнюю острым клином, и в углах образовывалось постоянно что-то в роде двух улыбок, по одной с каждой стороны; и всё вместе, а особенно в соединении с твердым, наглым, умным взглядом, составляло впечатление такое, что нельзя было не заметить этого лица. Долохов был небогатый человек, без всяких связей. И несмотря на то, что Анатоль проживал десятки тысяч, Долохов жил с ним и успел себя поставить так, что Анатоль и все знавшие их уважали Долохова больше, чем Анатоля. Долохов играл во все игры и почти всегда выигрывал. Сколько бы он ни пил, он никогда не терял ясности головы. И Курагин, и Долохов в то время были знаменитостями в мире повес и кутил Петербурга.

[¶74] The bottle of rum was brought. The window frame which prevented anyone from sitting on the outer sill was being forced out by two footmen, who were evidently flurried and intimidated by the directions and shouts of the gentlemen around.

> Russian: Бутылка рому была принесена; раму, не пускавшую сесть на наружный откос окна, выламывали два лакея, видимо торопившиеся и робевшие от советов и криков окружавших господ.

[¶75] Anatole with his swaggering air strode up to the window. He wanted to smash something. Pushing away the footmen he tugged at the frame, but could not move it. He smashed a pane.

> Russian: Анатоль с своим победительным видом подошел к окну. Ему хотелось сломать что-нибудь. Он оттолкнул лакеев и потянул раму, но рама не сдавалась. Он разбил стекло.

[¶76] “You have a try, Hercules,” said he, turning to Pierre.

> Russian: — Ну-ка ты, силач, — обратился он к Пьеру.

[¶77] Pierre seized the crossbeam, tugged, and wrenched the oak frame out with a crash.

> Russian: Пьер взялся за перекладины, потянул и с треском где сломал, где выворотил дубовую раму.

[¶78] “Take it right out, or they’ll think I’m holding on,” said Dólokhov.

> Russian: — Всю вон, а то подумают, что я держусь, — сказал Долохов.

[¶79] “Is the Englishman bragging?... Eh? Is it all right?” said Anatole.

> Russian: — Англичанин хвастает... а?... хорошо?... — говорил Анатоль.

[¶80] “First-rate,” said Pierre, looking at Dólokhov, who with a bottle of rum in his hand was approaching the window, from which the light of the sky, the dawn merging with the afterglow of sunset, was visible.

> Russian: — Хорошо, — сказал Пьер, глядя на Долохова, который, взяв в руки бутылку рома, подходил к окну, из которого виднелся свет неба и сливавшихся на нем утренней и вечерней зари.

[¶81] Dólokhov, the bottle of rum still in his hand, jumped onto the window sill. “Listen!” cried he, standing there and addressing those in the room. All were silent.

> Russian: Долохов с бутылкой рома в руке вскочил на окно. — Слушать! — крикнул он, стоя на подоконнике и обращаясь в комнату. Все замолчали.

[¶82] “I bet fifty imperials”—he spoke French that the Englishman might understand him, but he did not speak it very well—“I bet fifty imperials ... or do you wish to make it a hundred?” added he, addressing the Englishman.

> Russian: — Я держу пари (он говорил по-французски, чтоб его понял англичанин, и говорил не слишком хорошо на этом языке). — Держу пари на пятьдесят империалов, хотите на сто? — прибавил он, обращаясь к англичанину.

[¶83] “No, fifty,” replied the latter.

> Russian: — Нет, пятьдесят, — сказал англичанин.

[¶84] “All right. Fifty imperials ... that I will drink a whole bottle of rum without taking it from my mouth, sitting outside the window on this spot” (he stooped and pointed to the sloping ledge outside the window) “and without holding on to anything. Is that right?”

> Russian: — Хорошо, на пятьдесят империалов, — что я выпью бутылку рома всю, не отнимая ото рта, выпью, сидя за окном, вот на этом месте (он нагнулся и показал покатый выступ стены за окном) и не держась ни за чтò... Так?...

[¶85] “Quite right,” said the Englishman.

> Russian: — Очень хорошо, — сказал англичанин.

[¶86] Anatole turned to the Englishman and taking him by one of the buttons of his coat and looking down at him—the Englishman was short—began repeating the terms of the wager to him in English.

> Russian: Анатоль повернулся к англичанину и, взяв его за пуговицу фрака и сверху глядя на него (англичанин был мал ростом), начал по-английски повторять ему условия пари.

[¶87] “Wait!” cried Dólokhov, hammering with the bottle on the window sill to attract attention. “Wait a bit, Kurágin. Listen! If anyone else does the same, I will pay him a hundred imperials. Do you understand?”

> Russian: — Постой! — закричал Долохов, стуча бутылкой по окну, чтоб обратить на себя внимание. — Постой, Курагин; слушайте. Если кто сделает то же, то я плачу сто империалов. Понимаете?

[¶88] The Englishman nodded, but gave no indication whether he intended to accept this challenge or not. Anatole did not release him, and though he kept nodding to show that he understood, Anatole went on translating Dólokhov’s words into English. A thin young lad, an hussar of the Life Guards, who had been losing that evening, climbed on the window sill, leaned over, and looked down. “Oh! Oh! Oh!” he muttered, looking down from the window at the stones of the pavement.

> Russian: Англичанин кивнул головой, не давая никак разуметь, намерен ли он или нет принять это новое пари. Анатоль не отпускал англичанина и, несмотря на то что тот, кивая, давал знать, что он всё понял, Анатоль переводил ему слова Долохова по-английски. Молодой худощавый мальчик, лейб-гусар, проигравшийся в этот вечер, взлез на окно, высунулся и посмотрел вниз. — У!... у!... у!... — проговорил он, глядя за окно на камень тротуара.

[¶89] “Shut up!” cried Dólokhov, pushing him away from the window. The lad jumped awkwardly back into the room, tripping over his spurs.

> Russian: — Смирно! — закричал Долохов и сдернул с окна офицера, который, запутавшись шпорами, неловко спрыгнул в комнату.

[¶90] Placing the bottle on the window sill where he could reach it easily, Dólokhov climbed carefully and slowly through the window and lowered his legs. Pressing against both sides of the window, he adjusted himself on his seat, lowered his hands, moved a little to the right and then to the left, and took up the bottle. Anatole brought two candles and placed them on the window sill, though it was already quite light. Dólokhov’s back in his white shirt, and his curly head, were lit up from both sides. Everyone crowded to the window, the Englishman in front. Pierre stood smiling but silent. One man, older than the others present, suddenly pushed forward with a scared and angry look and wanted to seize hold of Dólokhov’s shirt.

> Russian: Поставив бутылку на подоконник, чтобы было удобно достать ее, Долохов осторожно и тихо полез в окно. Спустив ноги и распершись обеими руками в края окна, он примерился, уселся, отпустил руки, подвинулся направо, налево и достал бутылку. Анатоль принес две свечки и поставил их на подоконник, хотя было уже совсем светло. Спина Долохова в белой рубашке и курчавая голова его были освещены с обеих сторон. Все столпились у окна. Англичанин стоял впереди. Пьер улыбался и ничего не говорил. Один из присутствующих, постарше других, с испуганным и сердитым лицом, вдруг продвинулся вперед и хотел схватить Долохова за рубашку.

[¶91] “I say, this is folly! He’ll be killed,” said this more sensible man.

> Russian: — Господа, это глупости; он убьется до смерти, — сказал этот более благоразумный человек.

[¶92] Anatole stopped him.

> Russian: Анатоль остановил его.

[¶93] “Don’t touch him! You’ll startle him and then he’ll be killed. Eh?... What then?... Eh?”

> Russian: — Не трогай, ты его испугаешь, он убьется. А?... Что тогда?... А?...

[¶94] Dólokhov turned round and, again holding on with both hands, arranged himself on his seat.

> Russian: Долохов обернулся, поправляясь и опять распершись руками.

[¶95] “If anyone comes meddling again,” said he, emitting the words separately through his thin compressed lips, “I will throw him down there. Now then!”

> Russian: — Ежели кто ко мне еще будет соваться, — сказал он, редко пропуская слова сквозь стиснутые и тонкие губы, — я того сейчас спущу вот сюда. Ну!...

[¶96] Saying this he again turned round, dropped his hands, took the bottle and lifted it to his lips, threw back his head, and raised his free hand to balance himself. One of the footmen who had stooped to pick up some broken glass remained in that position without taking his eyes from the window and from Dólokhov’s back. Anatole stood erect with staring eyes. The Englishman looked on sideways, pursing up his lips. The man who had wished to stop the affair ran to a corner of the room and threw himself on a sofa with his face to the wall. Pierre hid his face, from which a faint smile forgot to fade though his features now expressed horror and fear. All were still. Pierre took his hands from his eyes. Dólokhov still sat in the same position, only his head was thrown further back till his curly hair touched his shirt collar, and the hand holding the bottle was lifted higher and higher and trembled with the effort. The bottle was emptying perceptibly and rising still higher and his head tilting yet further back. “Why is it so long?” thought Pierre. It seemed to him that more than half an hour had elapsed. Suddenly Dólokhov made a backward movement with his spine, and his arm trembled nervously; this was sufficient to cause his whole body to slip as he sat on the sloping ledge. As he began slipping down, his head and arm wavered still more with the strain. One hand moved as if to clutch the window sill, but refrained from touching it. Pierre again covered his eyes and thought he would never open them again. Suddenly he was aware of a stir all around. He looked up: Dólokhov was standing on the window sill, with a pale but radiant face.

> Russian: Сказав «ну»!, он повернулся опять, отпустил руки, взял бутылку и поднес ко рту, закинул назад голову и вскинул кверху свободную руку для перевеса. Один из лакеев, начавший подбирать стекла, остановился в согнутом положении, не спуская глаз с окна и спины Долохова. Анатоль стоял прямо, разинув глаза. Англичанин, выпятив вперед губы, смотрел сбоку. Тот, который останавливал, убежал в угол комнаты и лег на диван лицом к стене. Пьер закрыл лицо, и слабая улыбка, забывшись, осталась на его лице, хоть оно теперь выражало ужас и страх. Все молчали. Пьер отнял от глаз руки. Долохов сидел всё в том же положении, только голова загнулась назад, так что курчавые волосы затылка прикасались к воротнику рубахи, и рука с бутылкой поднималась всё выше и выше, содрогаясь и делая усилие. Бутылка видимо опорожнялась и с тем вместе поднималась, загибая голову. «Чтò же это так долго?» подумал Пьер. Ему казалось, что прошло больше получаса. Вдруг Долохов сделал движение назад спиной, и рука его нервически задрожала; этого содрогания было достаточно, чтобы сдвинуть всё тело, сидевшее на покатом откосе. Он сдвинулся весь, и еще сильнее задрожали, делая усилие, рука и голова его. Одна рука поднялась, чтобы схватиться за подоконник, но опять опустилась. Пьер опять закрыл глаза и сказал себе, что никогда уж не откроет их. Вдруг он почувствовал, что всё вокруг зашевелилось. Он взглянул: Долохов стоял на подоконнике, лицо его было бледно и весело.

[¶97] “It’s empty.”

> Russian: — Пуста!

[¶98] He threw the bottle to the Englishman, who caught it neatly. Dólokhov jumped down. He smelt strongly of rum.

> Russian: Он кинул бутылку англичанину, который ловко поймал ее. Долохов спрыгнул с окна. От него сильно пахло ромом.

[¶99] “Well done!... Fine fellow!... There’s a bet for you!... Devil take you!” came from different sides.

> Russian: — Отлично! Молодцом! Вот так пари! Чорт вас возьми совсем! — кричали с разных сторон.

[¶100] The Englishman took out his purse and began counting out the money. Dólokhov stood frowning and did not speak. Pierre jumped upon the window sill.

> Russian: Англичанин, достав кошелек, отсчитывал деньги. Долохов хмурился и молчал. Пьер вскочил на окно.

[¶101] “Gentlemen, who wishes to bet with me? I’ll do the same thing!” he suddenly cried. “Even without a bet, there! Tell them to bring me a bottle. I’ll do it.... Bring a bottle!”

> Russian: — Господа! Кто хочет со мною пари? Я то же сделаю, — вдруг крикнул он. — И пари не нужно, вот чтò. Вели дать бутылку. Я сделаю... вели дать.

[¶102] “Let him do it, let him do it,” said Dólokhov, smiling.

> Russian: — Пускай, пускай! — сказал Долохов, улыбаясь.

[¶103] “What next? Have you gone mad?... No one would let you!... Why, you go giddy even on a staircase,” exclaimed several voices.

> Russian: — Чтò ты? с ума сошел? Кто тебя пустит? У тебя и на лестнице голова кружится, — заговорили с разных сторон.

[¶104] “I’ll drink it! Let’s have a bottle of rum!” shouted Pierre, banging the table with a determined and drunken gesture and preparing to climb out of the window.

> Russian: — Я выпью, давай бутылку рому! — закричал Пьер, решительным и пьяным жестом ударяя по стулу, и полез в окно.

[¶105] They seized him by his arms; but he was so strong that everyone who touched him was sent flying.

> Russian: Его схватили за руки; но он был так силен, что далеко оттолкнул того, кто приблизился к нему.

[¶106] “No, you’ll never manage him that way,” said Anatole. “Wait a bit and I’ll get round him.... Listen! I’ll take your bet tomorrow, but now we are all going to ——’s.”

> Russian: — Нет, его так не уломаешь ни за чтò, — говорил Анатоль, — постойте, я его обману. Послушай, я с тобой держу пари, но завтра, а теперь мы все едем к ***.

[¶107] “Come on then,” cried Pierre. “Come on!... And we’ll take Bruin with us.”

> Russian: — Едем, — закричал Пьер, — едем!... И Мишку с собой берем...

[¶108] And he caught the bear, took it in his arms, lifted it from the ground, and began dancing round the room with it.

> Russian: И он ухватил медведя, и, обняв и подняв его, стал кружиться с ним по комнате.

## 7. Book One · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/7/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/7/#p-N

[¶0] Prince Vasíli kept the promise he had given to Princess Drubetskáya who had spoken to him on behalf of her only son Borís on the evening of Anna Pávlovna’s soiree. The matter was mentioned to the Emperor, an exception made, and Borís transferred into the regiment of Semënov Guards with the rank of cornet. He received, however, no appointment to Kutúzov’s staff despite all Anna Mikháylovna’s endeavors and entreaties. Soon after Anna Pávlovna’s reception Anna Mikháylovna returned to Moscow and went straight to her rich relations, the Rostóvs, with whom she stayed when in the town and where her darling Bóry, who had only just entered a regiment of the line and was being at once transferred to the Guards as a cornet, had been educated from childhood and lived for years at a time. The Guards had already left Petersburg on the tenth of August, and her son, who had remained in Moscow for his equipment, was to join them on the march to Radzivílov.

> Russian: Князь Василий исполнил обещание, данное на вечере у Анны Павловны княгине Друбецкой, просившей его о своем единственном сыне Борисе. О нем было доложено государю, и, не в пример другим, он был переведен в гвардию Семеновского полка прапорщиком. Но адъютантом, или состоящим при Кутузове, Борис так и не был назначен, несмотря на все хлопоты и происки Анны Михайловны. Вскоре после вечера Анны Павловны, Анна Михайловна вернулась в Москву, прямо к своим богатым родственникам Ростовым, у которых она стояла в Москве и у которых с детства воспитывался и годами живал ее обожаемый Боренька, только что произведенный в армейские и тотчас же переведенный в гвардейские прапорщики. Гвардия уже вышла из Петербурга 10-го августа, и сын, оставшийся для обмундирования в Москве, должен был догнать ее по дороге в Радзивилов.

[¶1] It was St. Natalia’s day and the name day of two of the Rostóvs—the mother and the youngest daughter—both named Nataly. Ever since the morning, carriages with six horses had been coming and going continually, bringing visitors to the Countess Rostóva’s big house on the Povarskáya, so well known to all Moscow. The countess herself and her handsome eldest daughter were in the drawing room with the visitors who came to congratulate, and who constantly succeeded one another in relays.

> Russian: У Ростовых были именинницы Натальи, мать и меньшая дочь. С утра, не переставая, подъезжали и отъезжали цуги, подвозившие поздравителей к большому, всей Москве известному дому графини Ростовой на Поварской. Графиня с красивою старшею дочерью и гостями, не перестававшими сменять один другого, сидели в гостиной.

[¶2] The countess was a woman of about forty-five, with a thin Oriental type of face, evidently worn out with childbearing—she had had twelve. A languor of motion and speech, resulting from weakness, gave her a distinguished air which inspired respect. Princess Anna Mikháylovna Drubetskáya, who as a member of the household was also seated in the drawing room, helped to receive and entertain the visitors. The young people were in one of the inner rooms, not considering it necessary to take part in receiving the visitors. The count met the guests and saw them off, inviting them all to dinner.

> Russian: Графиня была женщина с восточным типом худого лица, лет сорока пяти, видимо изнуренная детьми, которых у ней было двенадцать человек. Медлительность ее движений и говора, происходившая от слабости сил, придавала ей значительный вид, внушавший уважение. Княгиня Анна Михайловна Друбецкая, как домашний человек, сидела тут же, помогая в деле принимания и занимания разговором гостей. Молодежь была в задних комнатах, не находя нужным участвовать в приеме визитов. Граф встречал и провожал гостей, приглашая всех к обеду.

[¶3] “I am very, very grateful to you, mon cher,” or “ma chère”—he called everyone without exception and without the slightest variation in his tone, “my dear,” whether they were above or below him in rank—“I thank you for myself and for our two dear ones whose name day we are keeping. But mind you come to dinner or I shall be offended, ma chère! On behalf of the whole family I beg you to come, mon cher!” These words he repeated to everyone without exception or variation, and with the same expression on his full, cheerful, clean-shaven face, the same firm pressure of the hand and the same quick, repeated bows. As soon as he had seen a visitor off he returned to one of those who were still in the drawing room, drew a chair toward him or her, and jauntily spreading out his legs and putting his hands on his knees with the air of a man who enjoys life and knows how to live, he swayed to and fro with dignity, offered surmises about the weather, or touched on questions of health, sometimes in Russian and sometimes in very bad but self-confident French; then again, like a man weary but unflinching in the fulfillment of duty, he rose to see some visitors off and, stroking his scanty gray hairs over his bald patch, also asked them to dinner. Sometimes on his way back from the anteroom he would pass through the conservatory and pantry into the large marble dining hall, where tables were being set out for eighty people; and looking at the footmen, who were bringing in silver and china, moving tables, and unfolding damask table linen, he would call Dmítri Vasílevich, a man of good family and the manager of all his affairs, and while looking with pleasure at the enormous table would say: “Well, Dmítri, you’ll see that things are all as they should be? That’s right! The great thing is the serving, that’s it.” And with a complacent sigh he would return to the drawing room.

> Russian: — Очень, очень вам благодарен, ma chère или mon cher — (ma chère или mon cher он говорил всем без исключения, без малейших оттенков, как выше, так и ниже его стоявшим людям) — за себя и за дорогих именинниц. Смотрите же, приезжайте обедать. Вы меня обидите, mon cher. Душевно прошу вас от всего семейства, ma chère. — Эти слова с одинаким выражением на полном, веселом и чисто выбритом лице и с одинаково-крепким пожатием руки и повторяемыми короткими поклонам говорил он всем без исключения и изменения. Проводив одного гостя, граф возвращался к тому или той, которые еще были в гостиной; придвинув кресла и с видом человека, любящего и умеющего пожить, молодецки расставив ноги и положив на колена руки, он значительно покачивался, предлагал догадки о погоде, советовался о здоровье, иногда на русском, иногда на очень дурном, но самоуверенном французском языке, и снова с видом усталого, но твердого в исполнении обязанности человека шел провожать, оправлял редкие седые волосы на лысине, и опять звал обедать. Иногда, возвращаясь из передней, он заходил через цветочную и официантскую в большую мраморную залу, где накрывали стол на восемьдесят кувертов, и, глядя на официантов, носивших серебро и фарфор, расставлявших столы и развертывавших камчатные скатерти, подзывал к себе Дмитрия Васильевича, дворянина, занимавшегося всеми его делами, и говорил: — Ну, ну, Митенька, смотри, чтобы всё было хорошо. Так, так, — говорил он, с удовольствием оглядывая огромный раздвинутый стол. — Главное — сервировка. То-то... — И он уходил, самодовольно вздыхая, опять в гостиную.

[¶4] “Márya Lvóvna Karágina and her daughter!” announced the countess’ gigantic footman in his bass voice, entering the drawing room. The countess reflected a moment and took a pinch from a gold snuffbox with her husband’s portrait on it.

> Russian: — Марья Львовна Карагина с дочерью! — басом доложил огромный графинин выездной лакей, входя в двери гостиной. Графиня подумала и понюхала из золотой табакерки с портретом мужа.

[¶5] “I’m quite worn out by these callers. However, I’ll see her and no more. She is so affected. Ask her in,” she said to the footman in a sad voice, as if saying: “Very well, finish me off.”

> Russian: — Замучили меня эти визиты, — сказала она. — Ну, уж ее последнюю приму. Чопорна очень. Проси, — сказала она лакею грустным голосом, как будто говорила: «ну, уж добивайте!»

[¶6] A tall, stout, and proud-looking woman, with a round-faced smiling daughter, entered the drawing room, their dresses rustling.

> Russian: Высокая, полная, с гордым видом дама с круглолицею улыбающеюся дочкой, шумя платьями, вошли в гостиную.

[¶7] “Dear Countess, what an age... She has been laid up, poor child ... at the Razumóvski’s ball ... and Countess Apráksina ... I was so delighted...” came the sounds of animated feminine voices, interrupting one another and mingling with the rustling of dresses and the scraping of chairs. Then one of those conversations began which last out until, at the first pause, the guests rise with a rustle of dresses and say, “I am so delighted... Mamma’s health... and Countess Apráksina...” and then, again rustling, pass into the anteroom, put on cloaks or mantles, and drive away. The conversation was on the chief topic of the day: the illness of the wealthy and celebrated beau of Catherine’s day, Count Bezúkhov, and about his illegitimate son Pierre, the one who had behaved so improperly at Anna Pávlovna’s reception.

> Russian: — Chère comtesse, il у a si longtemps... elle a été alitée la pauvre enfant... au bal des Razoumowsky... et la comtesse Apraksine... j’ai été si heureuse... — послышались оживленные женские голоса, перебивая один другой и сливаясь с шумом платьев и передвиганием стульев. Начался тот разговор, который затевают ровно настолько, чтобы при первой паузе встать, зашуметь платьями, проговорить: «Je suis bien charmée; la santé de maman... et la comtesse Apraksine» и опять, зашумев платьями, пройти в переднюю, надеть шубу или плащ и уехать. Разговор зашел о главной городской новости того времени — о болезни известного богача и красавца Екатерининского времени старого графа Безухова и о его незаконном сыне Пьере, который так неприлично вел себя на вечере у Анны Павловны Шерер.

[¶8] “I am so sorry for the poor count,” said the visitor. “He is in such bad health, and now this vexation about his son is enough to kill him!”

> Russian: — Я очень жалею бедного графа, — проговорила гостья, — здоровье его и так плохо, а теперь это огорченье от сына, это его убьет!

[¶9] “What is that?” asked the countess as if she did not know what the visitor alluded to, though she had already heard about the cause of Count Bezúkhov’s distress some fifteen times.

> Russian: — Чтò такое? — спросила графиня, как будто не зная, о чем говорит гостья, хотя она раз пятнадцать уже слышала причину огорчения графа Безухова.

[¶10] “That’s what comes of a modern education,” exclaimed the visitor. “It seems that while he was abroad this young man was allowed to do as he liked, now in Petersburg I hear he has been doing such terrible things that he has been expelled by the police.”

> Russian: — Вот нынешнее воспитание! Еще за границей, — проговорила гостья, — этот молодой человек предоставлен был самому себе, и теперь в Петербурге, говорят, он такие ужасы наделал, что его с полицией выслали оттуда.

[¶11] “You don’t say so!” replied the countess.

> Russian: — Скажите! — сказала графиня.

[¶12] “He chose his friends badly,” interposed Anna Mikháylovna. “Prince Vasíli’s son, he, and a certain Dólokhov have, it is said, been up to heaven only knows what! And they have had to suffer for it. Dólokhov has been degraded to the ranks and Bezúkhov’s son sent back to Moscow. Anatole Kurágin’s father managed somehow to get his son’s affair hushed up, but even he was ordered out of Petersburg.”

> Russian: — Он дурно выбирал свои знакомства, — вмешалась княгиня Анна Михайловна. — Сын князя Василия, он и один Долохов, они, говорят, Бог знает чтò делали. И оба пострадали. Долохов разжалован в солдаты, а сын Безухова выслан в Москву. Анатоля Курагина — того отец как-то замял. Но выслали-таки из Петербурга.

[¶13] “But what have they been up to?” asked the countess.

> Russian: — Да чтò, бишь, они сделали? — спросила графиня.

[¶14] “They are regular brigands, especially Dólokhov,” replied the visitor. “He is a son of Márya Ivánovna Dólokhova, such a worthy woman, but there, just fancy! Those three got hold of a bear somewhere, put it in a carriage, and set off with it to visit some actresses! The police tried to interfere, and what did the young men do? They tied a policeman and the bear back to back and put the bear into the Moyka Canal. And there was the bear swimming about with the policeman on his back!”

> Russian: — Это совершенные разбойники, особенно Долохов, — говорила гостья. — Он сын Марьи Ивановны Долоховой, такой почтенной дамы, и чтò же? Можете себе представить: они втроем достали где-то медведя, посадили с собой в карету и повезли к актрисам. Прибежала полиция их унимать. Они поймали квартального и привязали его спина с спиной к медведю и пустили медведя в Мойку; медведь плавает, а квартальный на нем.

[¶15] “What a nice figure the policeman must have cut, my dear!” shouted the count, dying with laughter.

> Russian: — Хороша, ma chère, фигура квартального, — закричал граф, помирая со смеху.

[¶16] “Oh, how dreadful! How can you laugh at it, Count?”

> Russian: — Ах, ужас какой! Чему тут смеяться, граф?

[¶17] Yet the ladies themselves could not help laughing.

> Russian: Но дамы невольно смеялись и сами.

[¶18] “It was all they could do to rescue the poor man,” continued the visitor. “And to think it is Cyril Vladímirovich Bezúkhov’s son who amuses himself in this sensible manner! And he was said to be so well educated and clever. This is all that his foreign education has done for him! I hope that here in Moscow no one will receive him, in spite of his money. They wanted to introduce him to me, but I quite declined: I have my daughters to consider.”

> Russian: — Насилу спасли этого несчастного, — продолжала гостья. — И это сын графа Кирилла Владимировича Безухова так умно забавляется! — прибавила она. — А говорили, что так хорошо воспитан и умен. Вот все воспитание заграничное куда довело. Надеюсь, что здесь его никто не примет, несмотря на его богатство. Мне хотели его представить. Я решительно отказалась: у меня дочери.

[¶19] “Why do you say this young man is so rich?” asked the countess, turning away from the girls, who at once assumed an air of inattention. “His children are all illegitimate. I think Pierre also is illegitimate.”

> Russian: — Отчего вы говорите, что этот молодой человек так богат? — спросила графиня, нагибаясь от девиц, которые тотчас же сделали вид, что не слушают. — Ведь у него только незаконные дети. Кажется... и Пьер незаконный.

[¶20] The visitor made a gesture with her hand.

> Russian: Гостья махнула рукой.

[¶21] “I should think he has a score of them.”

> Russian: — У него их двадцать незаконных, я думаю.

[¶22] Princess Anna Mikháylovna intervened in the conversation, evidently wishing to show her connections and knowledge of what went on in society.

> Russian: Княгиня Анна Михайловна вмешалась в разговор, видимо, желая выказать свои связи и свое знание всех светских обстоятельств.

[¶23] “The fact of the matter is,” said she significantly, and also in a half whisper, “everyone knows Count Cyril’s reputation.... He has lost count of his children, but this Pierre was his favorite.”

> Russian: — Вот в чем дело, — сказала она значительно и тоже полушопотом. — Репутация графа Кирилла Владимировича известна... Детям своим он и счет потерял, но этот Пьер любимый был.

[¶24] “How handsome the old man still was only a year ago!” remarked the countess. “I have never seen a handsomer man.”

> Russian: — Как старик был хорош, — сказала графиня, — еще прошлого года! Красивее мужчины я не видывала.

[¶25] “He is very much altered now,” said Anna Mikháylovna. “Well, as I was saying, Prince Vasíli is the next heir through his wife, but the count is very fond of Pierre, looked after his education, and wrote to the Emperor about him; so that in the case of his death—and he is so ill that he may die at any moment, and Dr. Lorrain has come from Petersburg—no one knows who will inherit his immense fortune, Pierre or Prince Vasíli. Forty thousand serfs and millions of rubles! I know it all very well for Prince Vasíli told me himself. Besides, Cyril Vladímirovich is my mother’s second cousin. He’s also my Bóry’s godfather,” she added, as if she attached no importance at all to the fact.

> Russian: — Теперь очень переменился, — сказала Анна Михайловна. — Так я хотела сказать, — продолжала она, — по жене прямой наследник всего именья князь Василий, но Пьера отец очень любил, занимался его воспитанием и писал государю... так что никто не знает, ежели он умрет (он так плох, что этого ждут каждую минуту, и Lorrain приехал из Петербурга), кому достанется это огромное состояние, Пьеру или князю Василию. Сорок тысяч душ и миллионы. Я это очень хорошо знаю, потому что мне сам князь Василий это говорил. Да и Кирилл Владимирович мне приходится троюродным дядей по матери. Он и крестил Борю, — прибавила она, как будто не приписывая этому обстоятельству никакого значения.

[¶26] “Prince Vasíli arrived in Moscow yesterday. I hear he has come on some inspection business,” remarked the visitor.

> Russian: — Князь Василий приехал в Москву вчера. Он едет на ревизию, мне говорили, — сказала гостья.

[¶27] “Yes, but between ourselves,” said the princess, “that is a pretext. The fact is he has come to see Count Cyril Vladímirovich, hearing how ill he is.”

> Russian: — Да, но, entre nous, — сказала княгиня, — это предлог, он приехал собственно к графу Кириллу Владимировичу, узнав, что он так плох.

[¶28] “But do you know, my dear, that was a capital joke,” said the count; and seeing that the elder visitor was not listening, he turned to the young ladies. “I can just imagine what a funny figure that policeman cut!”

> Russian: — Однако, ma chère, это славная штука, — сказал граф и, заметив, что старшая гостья его не слушала, обратился уже к барышням. — Хороша фигура была у квартального, я воображаю.

[¶29] And as he waved his arms to impersonate the policeman, his portly form again shook with a deep ringing laugh, the laugh of one who always eats well and, in particular, drinks well. “So do come and dine with us!” he said.

> Russian: И он, представив, как махал руками квартальный, опять захохотал звучным и басистым смехом, колебавшим всё его полное тело, как смеются люди, всегда хорошо евшие и особенно пившие. — Так, пожалуйста же, обедать к нам, — сказал он.

## 8. Book One · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/8/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/8/#p-N

[¶0] Silence ensued. The countess looked at her callers, smiling affably, but not concealing the fact that she would not be distressed if they now rose and took their leave. The visitor’s daughter was already smoothing down her dress with an inquiring look at her mother, when suddenly from the next room were heard the footsteps of boys and girls running to the door and the noise of a chair falling over, and a girl of thirteen, hiding something in the folds of her short muslin frock, darted in and stopped short in the middle of the room. It was evident that she had not intended her flight to bring her so far. Behind her in the doorway appeared a student with a crimson coat collar, an officer of the Guards, a girl of fifteen, and a plump rosy-faced boy in a short jacket.

> Russian: Наступило молчание. Графиня глядела на гостью, приятно улыбаясь, впрочем, не скрывая того, что не огорчится теперь нисколько, если гостья поднимется и уедет. Дочь гостьи уже оправляла платье, вопросительно глядя на мать, как вдруг из соседней комнаты послышался бег к двери нескольких мужских и женских ног, грохот зацепленного и поваленного стула, и в комнату вбежала тринадцатилетняя девочка, запахнув что-то короткою кисейною юбкою, и остановилась по середине комнаты. Очевидно было, она нечаянно, с нерассчитанного бега, заскочила так далеко. В дверях в ту же минуту показались студент с малиновым воротником, гвардейский офицер, пятнадцатилетняя девочка и толстый румяный мальчик в детской курточке.

[¶1] The count jumped up and, swaying from side to side, spread his arms wide and threw them round the little girl who had run in.

> Russian: Граф вскочил и, раскачиваясь, широко расставил руки вокруг вбежавшей девочки.

[¶2] “Ah, here she is!” he exclaimed laughing. “My pet, whose name day it is. My dear pet!”

> Russian: — А, вот она! — смеясь закричал он. — Именинница! Ma chère, именинница!

[¶3] “Ma chère, there is a time for everything,” said the countess with feigned severity. “You spoil her, Ilyá,” she added, turning to her husband.

> Russian: — Ma chère, il у a un temps pour tout, — сказала графиня, притворяясь строгою. — Ты ее все балуешь, Еlіе, — прибавила она мужу.

[¶4] “How do you do, my dear? I wish you many happy returns of your name day,” said the visitor. “What a charming child,” she added, addressing the mother.

> Russian: — Bonjour, ma chère, je vous félicite, — сказала гостья. — Quelle délicieuse enfant! — прибавила она, обращаясь к матери.

[¶5] This black-eyed, wide-mouthed girl, not pretty but full of life—with childish bare shoulders which after her run heaved and shook her bodice, with black curls tossed backward, thin bare arms, little legs in lace-frilled drawers, and feet in low slippers—was just at that charming age when a girl is no longer a child, though the child is not yet a young woman. Escaping from her father she ran to hide her flushed face in the lace of her mother’s mantilla—not paying the least attention to her severe remark—and began to laugh. She laughed, and in fragmentary sentences tried to explain about a doll which she produced from the folds of her frock.

> Russian: Черноглазая, с большим ртом, некрасивая, но живая девочка, с своими детскими открытыми плечиками, выскочившими из корсажа от быстрого бега, с своими сбившимися назад черными кудрями, тоненькими оголенными руками и маленькими ножками в кружевных панталончиках и открытых башмачках, была в том милом возрасте, когда девочка уже не ребенок, а ребенок еще не девушка. Вывернувшись от отца, она подбежала к матери и, не обращая никакого внимания на ее строгое замечание, спрятала свое раскрасневшееся лицо в кружевах материной мантильи и засмеялась. Она смеялась чему-то, толкуя отрывисто про куклу, которую вынула из-под юбочки.

[¶6] “Do you see?... My doll... Mimi... You see...” was all Natásha managed to utter (to her everything seemed funny). She leaned against her mother and burst into such a loud, ringing fit of laughter that even the prim visitor could not help joining in.

> Russian: — Видите?.. Кукла... Мими... Видите. И Наташа не могла больше говорить (ей всё смешно казалось). Она упала на мать и расхохоталась так громко и звонко, что все, даже чопорная гостья, против воли засмеялись.

[¶7] “Now then, go away and take your monstrosity with you,” said the mother, pushing away her daughter with pretended sternness, and turning to the visitor she added: “She is my youngest girl.”

> Russian: — Ну, поди, поди с своим уродом! — сказала мать, притворно сердито отталкивая дочь. — Это моя меньшая, — обратилась она к гостье.

[¶8] Natásha, raising her face for a moment from her mother’s mantilla, glanced up at her through tears of laughter, and again hid her face.

> Russian: Наташа, оторвав на минуту лицо от кружевной косынки матери, взглянула на нее снизу сквозь слезы смеха и опять спрятала лицо.

[¶9] The visitor, compelled to look on at this family scene, thought it necessary to take some part in it.

> Russian: Гостья, принужденная любоваться семейною сценой, сочла нужным принять в ней какое-нибудь участие.

[¶10] “Tell me, my dear,” said she to Natásha, “is Mimi a relation of yours? A daughter, I suppose?”

> Russian: — Скажите, моя милая, — сказала она, обращаясь к Наташе, — как же вам приходится эта Мими? Дочь, верно?

[¶11] Natásha did not like the visitor’s tone of condescension to childish things. She did not reply, but looked at her seriously.

> Russian: Наташе не понравился тон снисхождения до детского разговора, с которым гостья обратилась к ней. Она ничего не ответила и серьезно посмотрела на гостью.

[¶12] Meanwhile the younger generation: Borís, the officer, Anna Mikháylovna’s son; Nicholas, the undergraduate, the count’s eldest son; Sónya, the count’s fifteen-year-old niece, and little Pétya, his youngest boy, had all settled down in the drawing room and were obviously trying to restrain within the bounds of decorum the excitement and mirth that shone in all their faces. Evidently in the back rooms, from which they had dashed out so impetuously, the conversation had been more amusing than the drawing room talk of society scandals, the weather, and Countess Apráksina. Now and then they glanced at one another, hardly able to suppress their laughter.

> Russian: Между тем всё это молодое поколение: Борис — офицер, сын княгини Анны Михайловны, Николай — студент, старший сын графа, Соня — пятнадцатилетняя племянница графа, и маленький Петруша — меньшой сын, все разместились в гостиной и, видимо, старались удержать в границах приличия оживление и веселость, которыми еще дышала каждая их черта. Видно было, что там, в задних комнатах, откуда они все так стремительно прибежали, у них были разговоры веселее, чем здесь о городских сплетнях, погоде и comtesse Apraksine. Изредка они взглядывали друг на друга и едва удерживались от смеха.

[¶13] The two young men, the student and the officer, friends from childhood, were of the same age and both handsome fellows, though not alike. Borís was tall and fair, and his calm and handsome face had regular, delicate features. Nicholas was short with curly hair and an open expression. Dark hairs were already showing on his upper lip, and his whole face expressed impetuosity and enthusiasm. Nicholas blushed when he entered the drawing room. He evidently tried to find something to say, but failed. Borís on the contrary at once found his footing, and related quietly and humorously how he had known that doll Mimi when she was still quite a young lady, before her nose was broken; how she had aged during the five years he had known her, and how her head had cracked right across the skull. Having said this he glanced at Natásha. She turned away from him and glanced at her younger brother, who was screwing up his eyes and shaking with suppressed laughter, and unable to control herself any longer, she jumped up and rushed from the room as fast as her nimble little feet would carry her. Borís did not laugh.

> Russian: Два молодые человека, студент и офицер, друзья с детства, были одних лет и оба красивы, но не похожи друг на друга. Борис был высокий белокурый юноша с правильными тонкими чертами спокойного и красивого лица — Николай был невысокий курчавый молодой человек с открытым выражением лица. На верхней губе его уже показывались черные волосики, и во всем лице выражались стремительность и восторженность. Николай покраснел, как только вошел в гостиную. Видно было, что он искал и не находил, чтò сказать; Борис, напротив, тотчас же нашелся и рассказал спокойно, шутливо, как эту Мими куклу он знал еще молодою девицей с неиспорченным еще носом, как она в пять лет на его памяти состарелась и как у ней по всему черепу треснула голова. Сказав это, он взглянул на Наташу. Наташа отвернулась от него, взглянула на младшего брата, который, зажмурившись, трясся от беззвучного смеха, и, не в силах более удерживаться, прыгнула и побежала из комнаты так скоро, как только могли нести ее быстрые ножки. Борис не рассмеялся.

[¶14] “You were meaning to go out, weren’t you, Mamma? Do you want the carriage?” he asked his mother with a smile.

> Russian: — Вы, кажется, тоже хотели ехать, maman? Карета нужна? — сказал он, с улыбкой обращаясь к матери.

[¶15] “Yes, yes, go and tell them to get it ready,” she answered, returning his smile.

> Russian: — Да, поди, поди, вели приготовить, — сказала она, улыбаясь.

[¶16] Borís quietly left the room and went in search of Natásha. The plump boy ran after them angrily, as if vexed that their program had been disturbed.

> Russian: Борис вышел тихо в двери и пошел за Наташей, толстый мальчик сердито побежал за ними, как будто досадуя на расстройство, происшедшее в его занятиях.

## 9. Book One · Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/9/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/9/#p-N

[¶0] The only young people remaining in the drawing room, not counting the young lady visitor and the countess’ eldest daughter (who was four years older than her sister and behaved already like a grown-up person), were Nicholas and Sónya, the niece. Sónya was a slender little brunette with a tender look in her eyes which were veiled by long lashes, thick black plaits coiling twice round her head, and a tawny tint in her complexion and especially in the color of her slender but graceful and muscular arms and neck. By the grace of her movements, by the softness and flexibility of her small limbs, and by a certain coyness and reserve of manner, she reminded one of a pretty, half-grown kitten which promises to become a beautiful little cat. She evidently considered it proper to show an interest in the general conversation by smiling, but in spite of herself her eyes under their thick long lashes watched her cousin who was going to join the army, with such passionate girlish adoration that her smile could not for a single instant impose upon anyone, and it was clear that the kitten had settled down only to spring up with more energy and again play with her cousin as soon as they too could, like Natásha and Borís, escape from the drawing room.

> Russian: Из молодежи, не считая старшей дочери графини (которая была четырьмя годами старше сестры и держала себя уже, как большая) и гостьи-барышни, в гостиной остались Николай и Соня-племянница. Соня была тоненькая, миниатюрненькая брюнетка с мягким, отененным длинными ресницами взглядом, густою черною косою, два раза обвивавшею ее голову, и желтоватым оттенком кожи на лице и в особенности на обнаженных худощавых, но грациозных мускулистых руках и шее. Плавностью движений, мягкостью и гибкостью маленьких членов и несколько хитрою и сдержанною манерой она напоминала красивого, но еще не сформировавшегося котенка, который будет прелестною кошечкой. Она, видимо, считала приличным выказывать улыбкой участие к общему разговору; но против воли, ее глаза из-под длинных густых ресниц смотрели на уезжавшего в армию cousin с таким девическим страстным обожанием, что улыбка ее не могла ни на мгновение обмануть никого, и видно было, что кошечка присела только для того, чтоб еще энергичнее прыгнуть и заиграть с своим cousin, как скоро только они так же, как Борис с Наташей, выберутся из этой гостиной.

[¶1] “Ah yes, my dear,” said the count, addressing the visitor and pointing to Nicholas, “his friend Borís has become an officer, and so for friendship’s sake he is leaving the university and me, his old father, and entering the military service, my dear. And there was a place and everything waiting for him in the Archives Department! Isn’t that friendship?” remarked the count in an inquiring tone.

> Russian: — Да, ma chère, — сказал старый граф, обращаясь к гостье и указывая на своего Николая. — Вот его друг Борис произведен в офицеры, и он из дружбы не хочет отставать от него; бросает и университет и меня старика: идет в военную службу, ma chère. А уж ему место в архиве было готово, и всё. Вот дружба-то? — сказал граф вопросительно.

[¶2] “But they say that war has been declared,” replied the visitor.

> Russian: — Да, ведь война, говорят, объявлена, — сказала гостья.

[¶3] “They’ve been saying so a long while,” said the count, “and they’ll say so again and again, and that will be the end of it. My dear, there’s friendship for you,” he repeated. “He’s joining the hussars.”

> Russian: — Давно говорят, — сказал граф. — Опять поговорят, поговорят, да так и оставят. Ma chère, вот дружба-то! — повторил он. — Он идет в гусары.

[¶4] The visitor, not knowing what to say, shook her head.

> Russian: Гостья, не зная, чтò сказать, покачала головой.

[¶5] “It’s not at all from friendship,” declared Nicholas, flaring up and turning away as if from a shameful aspersion. “It is not from friendship at all; I simply feel that the army is my vocation.”

> Russian: — Совсем не из дружбы, — отвечал Николай, вспыхнув и отговариваясь как будто от постыдного на него наклепа. — Совсем не дружба, а просто чувствую призвание к военной службе.

[¶6] He glanced at his cousin and the young lady visitor; and they were both regarding him with a smile of approbation.

> Russian: Он оглянулся на кузину и на гостью-барышню: обе смотрели на него с улыбкой одобрения.

[¶7] “Schubert, the colonel of the Pávlograd Hussars, is dining with us today. He has been here on leave and is taking Nicholas back with him. It can’t be helped!” said the count, shrugging his shoulders and speaking playfully of a matter that evidently distressed him.

> Russian: — Нынче обедает у нас Шуберт, полковник Павлоградского гусарского полка. Он был в отпуску здесь и берет его с собой. Что делать? — сказал граф, пожимая плечами и говоря шуточно о деле, которое, видимо, стоило ему много горя.

[¶8] “I have already told you, Papa,” said his son, “that if you don’t wish to let me go, I’ll stay. But I know I am no use anywhere except in the army; I am not a diplomat or a government clerk.—I don’t know how to hide what I feel.” As he spoke he kept glancing with the flirtatiousness of a handsome youth at Sónya and the young lady visitor.

> Russian: — Я уж вам говорил, папенька, — сказал сын, — что, ежели вам не хочется меня отпустить, я останусь. Но я знаю, что никуда не гожусь, кроме как в военную службу; я не дипломат, не чиновник, не умею скрывать того, чтò чувствую, — говорил он, всё поглядывая с кокетством красивой молодости на Соню и гостью-барышню.

[¶9] The little kitten, feasting her eyes on him, seemed ready at any moment to start her gambols again and display her kittenish nature.

> Russian: Кошечка, впиваясь в него глазами, казалась каждую секунду готовою заиграть и выказать всю свою кошечью натуру.

[¶10] “All right, all right!” said the old count. “He always flares up! This Buonaparte has turned all their heads; they all think of how he rose from an ensign and became Emperor. Well, well, God grant it,” he added, not noticing his visitor’s sarcastic smile.

> Russian: — Ну, ну, хорошо! — сказал старый граф, — всё горячится... Всё Бонапарте всем голову вскружил; все думают, как это он из поручиков попал в императоры. Что ж, дай Бог, — прибавил он, не замечая насмешливой улыбки гостьи.

[¶11] The elders began talking about Bonaparte. Julie Karágina turned to young Rostóv.

> Russian: Большие заговорили о Бонапарте. Жюли, дочь Карагиной, обратилась к молодому Ростову:

[¶12] “What a pity you weren’t at the Arkhárovs’ on Thursday. It was so dull without you,” said she, giving him a tender smile.

> Russian: — Как жаль, что вас не было в четверг у Архаровых. Мне скучно было без вас, — сказала она, нежно улыбаясь ему.

[¶13] The young man, flattered, sat down nearer to her with a coquettish smile, and engaged the smiling Julie in a confidential conversation without at all noticing that his involuntary smile had stabbed the heart of Sónya, who blushed and smiled unnaturally. In the midst of his talk he glanced round at her. She gave him a passionately angry glance, and hardly able to restrain her tears and maintain the artificial smile on her lips, she got up and left the room. All Nicholas’ animation vanished. He waited for the first pause in the conversation, and then with a distressed face left the room to find Sónya.

> Russian: Польщенный молодой человек с кокетливою улыбкой молодости ближе пересел к ней и вступил с улыбающеюся Жюли в отдельный разговор, совсем не замечая того, что эта его невольная улыбка ножом ревности резала сердце красневшей и притворно улыбавшейся Сони. В середине разговора он оглянулся на нее. Соня страстно-озлобленно взглянула на него и, едва удерживая на глазах слезы, а на губах притворную улыбку, встала и вышла из комнаты. Всё оживление Николая исчезло. Он выждал первый перерыв разговора и с расстроенным лицом вышел из комнаты отыскивать Соню.

[¶14] “How plainly all these young people wear their hearts on their sleeves!” said Anna Mikháylovna, pointing to Nicholas as he went out. “Cousinage—dangereux voisinage,” * she added.

> Russian: — Как секреты-то этой всей молодежи шиты белыми нитками! — сказала Анна Михайловна, указывая на выходящего Николая. — Cousinage dangereux voisinage, — прибавила она.

[¶15] * Cousinhood is a dangerous neighborhood. “Yes,” said the countess when the brightness these young people had brought into the room had vanished; and as if answering a question no one had put but which was always in her mind, “and how much suffering, how much anxiety one has had to go through that we might rejoice in them now! And yet really the anxiety is greater now than the joy. One is always, always anxious! Especially just at this age, so dangerous both for girls and boys.”

> Russian: — Да, сказала графиня, после того как луч солнца, проникнувший в гостиную вместе с этим молодым поколением, исчез, и как будто отвечая на вопрос, которого никто ей не делал, но который постоянно занимал ее. — Сколько страданий, сколько беспокойств перенесено за то, чтобы теперь на них радоваться! А и теперь, право, больше страха, чем радости. Всё боишься, всё боишься! Именно тот возраст, в котором так много опасностей и для девочек и для мальчиков.

[¶16] “It all depends on the bringing up,” remarked the visitor.

> Russian: — Всё от воспитания зависит, — сказала гостья.

[¶17] “Yes, you’re quite right,” continued the countess. “Till now I have always, thank God, been my children’s friend and had their full confidence,” said she, repeating the mistake of so many parents who imagine that their children have no secrets from them. “I know I shall always be my daughters’ first confidante, and that if Nicholas, with his impulsive nature, does get into mischief (a boy can’t help it), he will all the same never be like those Petersburg young men.”

> Russian: — Да, ваша правда, — продолжала графиня. — До сих пор я была, слава Богу, другом своих детей и пользуюсь полным их доверием, — говорила графиня, повторяя заблуждение многих родителей, полагающих, что у детей их нет тайн от них. — Я знаю, что я всегда буду первою confidente моих дочерей, и что Николинька, по своему пылкому характеру, ежели будет шалить (мальчику нельзя без этого), то всё не так, как эти петербургские господа.

[¶18] “Yes, they are splendid, splendid youngsters,” chimed in the count, who always solved questions that seemed to him perplexing by deciding that everything was splendid. “Just fancy: wants to be an hussar. What’s one to do, my dear?”

> Russian: — Да, славные, славные ребята, — подтвердил граф, всегда разрешавший запутанные для него вопросы тем, что всё находил славным. — Вот подите! захотел в гусары! Да вот, чтò вы хотите, ma chère!

[¶19] “What a charming creature your younger girl is,” said the visitor; “a little volcano!” “Yes, a regular volcano,” said the count. “Takes after me! And what a voice she has; though she’s my daughter, I tell the truth when I say she’ll be a singer, a second Salomoni! We have engaged an Italian to give her lessons.”

> Russian: — Какое милое существо ваша меньшая! — сказала гостья. — Порох! — Да, порох, — сказал граф. — В меня пошла! И какой голос: хоть и моя дочь, а я правду скажу, певица будет, Саломони другая. Мы взяли итальянца ее учить.

[¶20] “Isn’t she too young? I have heard that it harms the voice to train it at that age.”

> Russian: — Не рано ли? Говорят, вредно для голоса учиться в эту пору.

[¶21] “Oh no, not at all too young!” replied the count. “Why, our mothers used to be married at twelve or thirteen.”

> Russian: — О, нет, какой рано! — сказал граф. — Как же наши матери выходили в двенадцать-тринадцать лет замуж?

[¶22] “And she’s in love with Borís already. Just fancy!” said the countess with a gentle smile, looking at Borís and went on, evidently concerned with a thought that always occupied her: “Now you see if I were to be severe with her and to forbid it ... goodness knows what they might be up to on the sly” (she meant that they would be kissing), “but as it is, I know every word she utters. She will come running to me of her own accord in the evening and tell me everything. Perhaps I spoil her, but really that seems the best plan. With her elder sister I was stricter.”

> Russian: — Уж она и теперь влюблена в Бориса! Какова? — сказала графиня, тихо улыбаясь, глядя на мать Бориса, и, видимо отвечая на мысль, всегда ее занимавшую, продолжала. — Ну, вот видите, держи я ее строго, запрещай я ей... Бог знает, чтò бы они делали потихоньку (графиня разумела, они целовались бы), а теперь я знаю каждое ее слово. Она сама вечером прибежит и всё мне расскажет. Может быть, я балую ее, но, право, это, кажется, лучше. Я старшую держала строго.

[¶23] “Yes, I was brought up quite differently,” remarked the handsome elder daughter, Countess Véra, with a smile.

> Russian: — Да, меня совсем иначе воспитывали, — сказала старшая, красивая графиня Вера, улыбаясь.

[¶24] But the smile did not enhance Véra’s beauty as smiles generally do; on the contrary it gave her an unnatural, and therefore unpleasant, expression. Véra was good-looking, not at all stupid, quick at learning, was well brought up, and had a pleasant voice; what she said was true and appropriate, yet, strange to say, everyone—the visitors and countess alike—turned to look at her as if wondering why she had said it, and they all felt awkward.

> Russian: Но улыбка не украсила лица Веры, как это обыкновенно бывает; напротив, лицо ее стало неестественно и оттого неприятно. Старшая, Вера, была хороша, была неглупа, училась прекрасно, была хорошо воспитана, голос у нее был приятный, то, чтò она сказала, было справедливо и уместно; но, странное дело, все, и гостья и графиня, оглянулись на нее, как будто удивились, зачем она это сказала, и почувствовали неловкость.

[¶25] “People are always too clever with their eldest children and try to make something exceptional of them,” said the visitor.

> Russian: — Всегда с старшими детьми мудрят, хотят сделать что-нибудь необыкновенное, — сказала гостья.

[¶26] “What’s the good of denying it, my dear? Our dear countess was too clever with Véra,” said the count. “Well, what of that? She’s turned out splendidly all the same,” he added, winking at Véra.

> Russian: — Чтò греха таить, ma chère! Графинюшка мудрила с Верой, — сказал граф. — Ну, да чтò ж! всё-таки славная вышла, — прибавил он, одобрительно подмигивая Вере.

[¶27] The guests got up and took their leave, promising to return to dinner.

> Russian: Гостьи встали и уехали, обещаясь приехать к обеду.

[¶28] “What manners! I thought they would never go,” said the countess, when she had seen her guests out.

> Russian: — Чтò за манера! Уж сидели, сидели! — сказала графиня, проводя гостей.

## 10. Book One · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/10/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/10/#p-N

[¶0] When Natásha ran out of the drawing room she only went as far as the conservatory. There she paused and stood listening to the conversation in the drawing room, waiting for Borís to come out. She was already growing impatient, and stamped her foot, ready to cry at his not coming at once, when she heard the young man’s discreet steps approaching neither quickly nor slowly. At this Natásha dashed swiftly among the flower tubs and hid there.

> Russian: Когда Наташа вышла из гостиной и побежала, она добежала только до цветочной. В этой комнате она остановилась, прислушиваясь к говору в гостиной и ожидая выхода Бориса. Она уже начинала приходить в нетерпение и, топнув ножкой, сбиралась было заплакать оттого, что он не сейчас шел, когда заслышались не тихие, не быстрые, приличные шаги молодого человека. Наташа быстро бросилась между кадок цветов и спряталась.

[¶1] Borís paused in the middle of the room, looked round, brushed a little dust from the sleeve of his uniform, and going up to a mirror examined his handsome face. Natásha, very still, peered out from her ambush, waiting to see what he would do. He stood a little while before the glass, smiled, and walked toward the other door. Natásha was about to call him but changed her mind. “Let him look for me,” thought she. Hardly had Borís gone than Sónya, flushed, in tears, and muttering angrily, came in at the other door. Natásha checked her first impulse to run out to her, and remained in her hiding place, watching—as under an invisible cap—to see what went on in the world. She was experiencing a new and peculiar pleasure. Sónya, muttering to herself, kept looking round toward the drawing room door. It opened and Nicholas came in.

> Russian: Борис остановился посереди комнаты, оглянулся, смахнул рукой соринки с рукава мундира и подошел к зеркалу, рассматривая свое красивое лицо. Наташа, притихнув, выглядывала из своей засады, ожидая, чтò он будет делать. Он постоял несколько времени перед зеркалом, улыбнулся и пошел к выходной двери. Наташа хотела его окликнуть, но потом раздумала. — Пускай ищет, — сказала она себе. Только что Борис вышел, как из другой двери вышла раскрасневшаяся Соня, сквозь слезы что-то злобно шепчущая. Наташа удержалась от своего первого движения выбежать к ней и осталась в своей засаде, как под шапкой-невидимкой, высматривая, чтò делалось на свете. Она испытывала особое новое наслаждение. Соня шептала что-то и оглядывалась на дверь гостиной. Из двери вышел Николай.

[¶2] “Sónya, what is the matter with you? How can you?” said he, running up to her.

> Russian: — Соня! чтò с тобою? можно ли это? — сказал Николай, подбегая к ней.

[¶3] “It’s nothing, nothing; leave me alone!” sobbed Sónya.

> Russian: — Ничего, ничего, оставьте меня! — Соня зарыдала.

[¶4] “Ah, I know what it is.”

> Russian: — Нет, я знаю чтò.

[¶5] “Well, if you do, so much the better, and you can go back to her!”

> Russian: — Ну знаете, и прекрасно, и подите к ней.

[¶6] “Só-o-onya! Look here! How can you torture me and yourself like that, for a mere fancy?” said Nicholas taking her hand.

> Russian: — Соооня! одно слово! Можно ли так мучить меня и себя из-за фантазии? — говорил Николай, взяв ее за руку.

[¶7] Sónya did not pull it away, and left off crying. Natásha, not stirring and scarcely breathing, watched from her ambush with sparkling eyes. “What will happen now?” thought she.

> Russian: Соня не вырывала у него руки и перестала плакать. Наташа, не шевелясь и не дыша, блестящими глазами смотрела из своей засады. «Чтò теперь будет»? думала она.

[¶8] “Sónya! What is anyone in the world to me? You alone are everything!” said Nicholas. “And I will prove it to you.”

> Russian: — Соня! мне весь мир не нужен! Ты одна для меня всё, — говорил Николай. — Я докажу тебе.

[¶9] “I don’t like you to talk like that.”

> Russian: — Я не люблю, когда ты так говоришь.

[¶10] “Well, then, I won’t; only forgive me, Sónya!” He drew her to him and kissed her.

> Russian: — Ну, не буду, ну прости, Соня! — Он притянул ее к себе и поцеловал.

[¶11] “Oh, how nice,” thought Natásha; and when Sónya and Nicholas had gone out of the conservatory she followed and called Borís to her.

> Russian: «Ах, как хорошо!» подумала Наташа, и когда Соня с Николаем вышли из комнаты, она пошла за ними и вызвала к себе Бориса.

[¶12] “Borís, come here,” said she with a sly and significant look. “I have something to tell you. Here, here!” and she led him into the conservatory to the place among the tubs where she had been hiding. Borís followed her, smiling.

> Russian: — Борис, подите сюда, — сказала она с значительным и хитрым видом. — Мне нужно сказать вам одну вещь. Сюда, сюда, — сказала она и провела его в цветочную на то место между кадок, где она была спрятана. Борис, улыбаясь, шел за нею.

[¶13] “What is the something?” asked he.

> Russian: — Какая же это одна вещь? — спросил он.

[¶14] She grew confused, glanced round, and, seeing the doll she had thrown down on one of the tubs, picked it up.

> Russian: Она смутилась, оглянулась вокруг себя и, увидев брошенную на кадке свою куклу, взяла ее в руки.

[¶15] “Kiss the doll,” said she.

> Russian: — Поцелуйте куклу, — сказала она.

[¶16] Borís looked attentively and kindly at her eager face, but did not reply.

> Russian: Борис внимательным, ласковым взглядом смотрел в ее оживленное лицо и ничего не отвечал.

[¶17] “Don’t you want to? Well, then, come here,” said she, and went further in among the plants and threw down the doll. “Closer, closer!” she whispered. She caught the young officer by his cuffs, and a look of solemnity and fear appeared on her flushed face.

> Russian: — Не хотите? Ну, так подите сюда, — сказала она и глубже ушла в цветы и бросила куклу. — Ближе, ближе! — шептала она. Она поймала руками офицера за обшлага, и в покрасневшем лице ее видны были торжественность и страх.

[¶18] “And me? Would you like to kiss me?” she whispered almost inaudibly, glancing up at him from under her brows, smiling, and almost crying from excitement.

> Russian: — А меня хотите поцеловать? — прошептала она чуть слышно, исподлобья глядя на него, улыбаясь и чуть не плача от волненья.

[¶19] Borís blushed.

> Russian: Борис покраснел.

[¶20] “How funny you are!” he said, bending down to her and blushing still more, but he waited and did nothing.

> Russian: — Какая вы смешная! — проговорил он, нагибаясь к ней, еще более краснея, но ничего не предпринимая и выжидая.

[¶21] Suddenly she jumped up onto a tub to be higher than he, embraced him so that both her slender bare arms clasped him above his neck, and, tossing back her hair, kissed him full on the lips.

> Russian: Она вдруг вскочила на кадку, так что стала выше его, обняла его обеими руками, так что тонкие голые ручки согнулись выше его шеи и, откинув движением головы волосы назад, пoцеловала его в самые губы.

[¶22] Then she slipped down among the flowerpots on the other side of the tubs and stood, hanging her head.

> Russian: Она проскользнула между горшками на другую сторону цветов и, опустив голову, остановилась.

[¶23] “Natásha,” he said, “you know that I love you, but....”

> Russian: — Наташа, — сказал он, — вы знаете, что я люблю вас, но...

[¶24] “You are in love with me?” Natásha broke in.

> Russian: — Вы влюблены в меня? — перебила его Наташа.

[¶25] “Yes, I am, but please don’t let us do like that.... In another four years ... then I will ask for your hand.”

> Russian: — Да, влюблен, но, пожалуйста, не будем делать того, чтò сейчас... Еще четыре года... Тогда я буду просить вашей руки.

[¶26] Natásha considered.

> Russian: Наташа подумала.

[¶27] “Thirteen, fourteen, fifteen, sixteen,” she counted on her slender little fingers. “All right! Then it’s settled?”

> Russian: — Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать... — сказала она, считая по тоненьким пальчикам. — Хорошо! Так кончено? —

[¶28] A smile of joy and satisfaction lit up her eager face.

> Russian: И улыбка радости и успокоения осветила ее оживленное лицо.

[¶29] “Settled!” replied Borís.

> Russian: — Кончено! — сказал Борис.

[¶30] “Forever?” said the little girl. “Till death itself?”

> Russian: — Навсегда? — сказала девочка. — До самой смерти?

[¶31] She took his arm and with a happy face went with him into the adjoining sitting room.

> Russian: И, взяв его под руку, она с счастливым лицом тихо пошла с ним рядом в диванную.

## 11. Book One · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/11/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/11/#p-N

[¶0] After receiving her visitors, the countess was so tired that she gave orders to admit no more, but the porter was told to be sure to invite to dinner all who came “to congratulate.” The countess wished to have a tête-à-tête talk with the friend of her childhood, Princess Anna Mikháylovna, whom she had not seen properly since she returned from Petersburg. Anna Mikháylovna, with her tear-worn but pleasant face, drew her chair nearer to that of the countess.

> Russian: Графиня так устала от визитов, что не велела принимать больше никого, и швейцару приказано было только звать непременно кушать всех, кто будет еще приезжать с поздравлениями. Графине хотелось с-глазу-на-глаз поговорить с другом своего детства, княгиней Анной Михайловной, которую она не видала хорошенько с ее приезда из Петербурга. Анна Михайловна, с своим исплаканным и приятным лицом, подвинулась ближе к креслу графини.

[¶1] “With you I will be quite frank,” said Anna Mikháylovna. “There are not many left of us old friends! That’s why I so value your friendship.”

> Russian: — С тобой я буду совершенно откровенна, — сказала Анна Михайловна. — Уж мало нас осталось, старых друзей! От этого я так и дорожу твоею дружбой.

[¶2] Anna Mikháylovna looked at Véra and paused. The countess pressed her friend’s hand.

> Russian: Анна Михайловна посмотрела на Веру и остановилась. Графиня пожала руку своему другу.

[¶3] “Véra,” she said to her eldest daughter who was evidently not a favorite, “how is it you have so little tact? Don’t you see you are not wanted here? Go to the other girls, or...”

> Russian: — Вера, — сказала графиня, обращаясь к старшей дочери, очевидно, нелюбимой. — Как у вас ни на чтò понятия нет? Разве ты не чувствуешь, что ты здесь лишняя? Поди к сестрам, или...

[¶4] The handsome Véra smiled contemptuously but did not seem at all hurt.

> Russian: Красивая Вера презрительно улыбнулась, видимо не чувствуя ни малейшего оскорбления.

[¶5] “If you had told me sooner, Mamma, I would have gone,” she replied as she rose to go to her own room.

> Russian: — Ежели бы вы мне сказали давно, маменька, я бы тотчас ушла, — сказала она, и пошла в свою комнату.

[¶6] But as she passed the sitting room she noticed two couples sitting, one pair at each window. She stopped and smiled scornfully. Sónya was sitting close to Nicholas who was copying out some verses for her, the first he had ever written. Borís and Natásha were at the other window and ceased talking when Véra entered. Sónya and Natásha looked at Véra with guilty, happy faces.

> Russian: Но, проходя мимо диванной, она заметила, что в ней у двух окошек симметрично сидели две пары. Она остановилась и презрительно улыбнулась. Соня сидела близко подле Николая, который переписывал ей стихи, в первый раз сочиненные им. Борис с Наташей сидели у другого окна и замолчали, когда вошла Вера. Соня и Наташа с виноватыми и счастливыми лицами взглянули на Веру.

[¶7] It was pleasant and touching to see these little girls in love; but apparently the sight of them roused no pleasant feeling in Véra.

> Russian: Весело и трогательно было смотреть на этих влюбленных девочек, но вид их, очевидно, не возбуждал в Вере приятного чувства.

[¶8] “How often have I asked you not to take my things?” she said. “You have a room of your own,” and she took the inkstand from Nicholas.

> Russian: — Сколько раз я вас просила, — сказала она, — не брать моих вещей, у вас есть своя комната. Она взяла от Николая чернильницу.

[¶9] “In a minute, in a minute,” he said, dipping his pen.

> Russian: — Сейчас, сейчас, — сказал он, мокая перо.

[¶10] “You always manage to do things at the wrong time,” continued Véra. “You came rushing into the drawing room so that everyone felt ashamed of you.”

> Russian: — Вы всё умеете делать не вò-время, — сказала Вера. — То прибежали в гостиную, так что всем совестно сделалось за вас.

[¶11] Though what she said was quite just, perhaps for that very reason no one replied, and the four simply looked at one another. She lingered in the room with the inkstand in her hand.

> Russian: Несмотря на то, или именно потому, что сказанное ею было совершенно справедливо, никто ей не отвечал, и все четверо только переглядывались между собой. Она медлила в комнате с чернильницей в руке.

[¶12] “And at your age what secrets can there be between Natásha and Borís, or between you two? It’s all nonsense!”

> Russian: — И какие могут быть в ваши года секреты между Наташей и Борисом и между вами, — всё одни глупости!

[¶13] “Now, Véra, what does it matter to you?” said Natásha in defense, speaking very gently.

> Russian: — Ну, чтò тебе за дело, Вера? — тихеньким голоском, заступнически проговорила Наташа.

[¶14] She seemed that day to be more than ever kind and affectionate to everyone.

> Russian: Она, видимо, была ко всем еще более, чем всегда, в этот день добра и ласкова.

[¶15] “Very silly,” said Véra. “I am ashamed of you. Secrets indeed!”

> Russian: — Очень глупо, — сказала Вера, — мне совестно за вас. Чтò за секреты?..

[¶16] “All have secrets of their own,” answered Natásha, getting warmer. “We don’t interfere with you and Berg.”

> Russian: — У каждого свои секреты. Мы тебя с Бергом не трогаем, — сказала Наташа разгорячась.

[¶17] “I should think not,” said Véra, “because there can never be anything wrong in my behavior. But I’ll just tell Mamma how you are behaving with Borís.”

> Russian: — Я думаю, не трогаете, — сказала Вера, — потому что в моих поступках никогда ничего не может быть дурного. А вот я маменьке скажу, как ты с Борисом обходишься.

[¶18] “Natálya Ilyníchna behaves very well to me,” remarked Borís. “I have nothing to complain of.”

> Russian: — Наталья Ильинишна очень хорошо со мной обходится, — сказал Борис. — Я не могу жаловаться, — сказал он.

[¶19] “Don’t, Borís! You are such a diplomat that it is really tiresome,” said Natásha in a mortified voice that trembled slightly. (She used the word “diplomat,” which was just then much in vogue among the children, in the special sense they attached to it.) “Why does she bother me?” And she added, turning to Véra, “You’ll never understand it, because you’ve never loved anyone. You have no heart! You are a Madame de Genlis and nothing more” (this nickname, bestowed on Véra by Nicholas, was considered very stinging), “and your greatest pleasure is to be unpleasant to people! Go and flirt with Berg as much as you please,” she finished quickly.

> Russian: — Оставьте, Борис, вы такой дипломат (слово дипломат было в большом ходу у детей в том особом значении, какое они придавали этому слову); даже скучно, — сказала Наташа оскорбленным, дрожащим голосом. — За чтò она ко мне пристает? Ты этого никогда не поймешь, — сказала она, обращаясь к Вере, — потому что ты никогда никого не любила; у тебя сердца нет, ты только madame de Genlis (это прозвище, считавшееся очень обидным, было дано Вере Николаем), и твое первое удовольствие — делать неприятности другим. Ты кокетничай с Бергом, сколько хочешь, — проговорила она скоро.

[¶20] “I shall at any rate not run after a young man before visitors...”

> Russian: — Да уж я верно не стану перед гостями бегать за молодым человеком...

[¶21] “Well, now you’ve done what you wanted,” put in Nicholas—“said unpleasant things to everyone and upset them. Let’s go to the nursery.”

> Russian: — Ну, добилась своего, — вмешался Николай, — наговорила всем неприятностей, расстроила всех. Пойдемте в детскую.

[¶22] All four, like a flock of scared birds, got up and left the room.

> Russian: Все четверо, как спугнутая стая птиц, поднялись и пошли из комнаты.

[¶23] “The unpleasant things were said to me,” remarked Véra, “I said none to anyone.”

> Russian: — Мне наговорили неприятностей, а я никому ничего, — сказала Вера.

[¶24] “Madame de Genlis! Madame de Genlis!” shouted laughing voices through the door.

> Russian: — Madame de Genlis! Madame de Genlis! — проговорили смеющиеся голоса из-за двери.

[¶25] The handsome Véra, who produced such an irritating and unpleasant effect on everyone, smiled and, evidently unmoved by what had been said to her, went to the looking glass and arranged her hair and scarf. Looking at her own handsome face she seemed to become still colder and calmer.

> Russian: Красивая Вера, производившая на всех такое раздражающее, неприятное действие, улыбнулась и видимо не затронутая тем, чтò ей было сказано, подошла к зеркалу и оправила шарф и прическу: глядя на свое красивое лицо, она стала, повидимому, еще холоднее и спокойнее. ————

[¶26] In the drawing room the conversation was still going on.

> Russian: В гостиной продолжался разговор.

[¶27] “Ah, my dear,” said the countess, “my life is not all roses either. Don’t I know that at the rate we are living our means won’t last long? It’s all the Club and his easygoing nature. Even in the country do we get any rest? Theatricals, hunting, and heaven knows what besides! But don’t let’s talk about me; tell me how you managed everything. I often wonder at you, Annette—how at your age you can rush off alone in a carriage to Moscow, to Petersburg, to those ministers and great people, and know how to deal with them all! It’s quite astonishing. How did you get things settled? I couldn’t possibly do it.”

> Russian: — Аh! chère, — говорила графиня, — и в моей жизни tout n’est pas rose. Разве я не вижу, что du train, que nous allons, нашего состояния нам не надолго! И всё это клуб, и его доброта. В деревне мы живем, разве мы отдыхаем? Театры, охоты и Бог знает чтò. Да чтò обо мне говорить! Ну, как же ты это всё устроила? Я часто на тебя удивляюсь, Annette, как это ты, в твои годы, скачешь в повозке одна, в Москву, в Петербург, ко всем министрам, ко всей знати, со всеми умеешь обойтись, удивляюсь! Ну, как же это устроилось? Вот я ничего этого не умею.

[¶28] “Ah, my love,” answered Anna Mikháylovna, “God grant you never know what it is to be left a widow without means and with a son you love to distraction! One learns many things then,” she added with a certain pride. “That lawsuit taught me much. When I want to see one of those big people I write a note: ‘Princess So-and-So desires an interview with So and-So,’ and then I take a cab and go myself two, three, or four times—till I get what I want. I don’t mind what they think of me.”

> Russian: — Ах, душа моя! — отвечала княгиня Анна Михайловна. — Не дай Бог тебе узнать, как тяжело остаться вдовой без подпоры и с сыном, которого любишь до обожания. Всему научишься, — продолжала она с некоторою гордостью. — Процесс мой меня научил. Ежели мне нужно видеть кого-нибудь из этих тузов, я пишу записку: «princesse une telle желает видеть такого-то» и еду сама на извозчике хоть два, хоть три раза, хоть четыре, до тех пор, пока не добьюсь того, чтò мне надо. Мне всё равно, чтò бы обо мне ни думали.

[¶29] “Well, and to whom did you apply about Bóry?” asked the countess. “You see yours is already an officer in the Guards, while my Nicholas is going as a cadet. There’s no one to interest himself for him. To whom did you apply?”

> Russian: — Ну, как же, кого ты просила о Бореньке? — спросила графиня. — Ведь вот твой уж офицер гвардии, а Николушка идет юнкером. Некому похлопотать. Ты кого просила?

[¶30] “To Prince Vasíli. He was so kind. He at once agreed to everything, and put the matter before the Emperor,” said Princess Anna Mikháylovna enthusiastically, quite forgetting all the humiliation she had endured to gain her end.

> Russian: — Князя Василия. Он был очень мил. Сейчас на всё согласился, доложил государю, — говорила княгиня Анна Михайловна с восторгом, совершенно забыв всё унижение, через которое она прошла для достижения своей цели.

[¶31] “Has Prince Vasíli aged much?” asked the countess. “I have not seen him since we acted together at the Rumyántsovs’ theatricals. I expect he has forgotten me. He paid me attentions in those days,” said the countess, with a smile.

> Russian: — Чтò он постарел, князь Василий? — спросила графиня. — Я его не видала с наших театров у Румянцевых. И думаю, забыл про меня. Il me faisait la cour, — вспомнила графиня с улыбкой.

[¶32] “He is just the same as ever,” replied Anna Mikháylovna, “overflowing with amiability. His position has not turned his head at all. He said to me, ‘I am sorry I can do so little for you, dear Princess. I am at your command.’ Yes, he is a fine fellow and a very kind relation. But, Nataly, you know my love for my son: I would do anything for his happiness! And my affairs are in such a bad way that my position is now a terrible one,” continued Anna Mikháylovna, sadly, dropping her voice. “My wretched lawsuit takes all I have and makes no progress. Would you believe it, I have literally not a penny and don’t know how to equip Borís.” She took out her handkerchief and began to cry. “I need five hundred rubles, and have only one twenty-five-ruble note. I am in such a state.... My only hope now is in Count Cyril Vladímirovich Bezúkhov. If he will not assist his godson—you know he is Bóry’s godfather—and allow him something for his maintenance, all my trouble will have been thrown away.... I shall not be able to equip him.” The countess’ eyes filled with tears and she pondered in silence.

> Russian: — Всё такой же, — отвечала Анна Михайловна, — любезен, рассыпается. Les grandeurs ne lui ont pas tourné la tête du tout. «Я жалею, что слишком мало могу вам сделать, милая княгиня, — он мне говорит, — приказывайте». Нет, он славный человек и родной прекрасный. Но ты знаешь, Nathalie, мою любовь к сыну. Я не знаю, чего я не сделала бы для его счастия. А обстоятельства мои до того дурны, — продолжала Анна Михайловна с грустью и понижая голос, — до того дурны, что я теперь в самом ужасном положении. Мой несчастный процесс съедает всё, чтò я имею, и не подвигается. У меня нет, можешь себе представить, à la lettre нет гривенника денег, и я не знаю, на чтò обмундировать Бориса. — Она вынула платок и заплакала. — Мне нужно пятьсот рублей, а у меня одна двадцатипятирублевая бумажка. Я в таком положении... Одна моя надежда теперь на графа Кирилла Владимировича Безухова. Ежели он не захочет поддержать своего крестника, — ведь он крестил Борю, — и назначить ему что-нибудь на содержание, то все мои хлопоты пропадут: мне не на что будет обмундировать его. Графиня прослезилась и молча соображала что-то.

[¶33] “I often think, though, perhaps it’s a sin,” said the princess, “that here lives Count Cyril Vladímirovich Bezúkhov so rich, all alone... that tremendous fortune... and what is his life worth? It’s a burden to him, and Bóry’s life is only just beginning....”

> Russian: — Часто думаю, может, это и грех, — сказала княгиня, — а часто думаю: вот граф Кирилл Владимирович Безухов живет один... это огромное состояние... и для чего живет? Ему жизнь в тягость, а Боре только начинать жить.

[¶34] “Surely he will leave something to Borís,” said the countess.

> Russian: — Он, верно, оставит что-нибудь Борису, — сказала графиня.

[¶35] “Heaven only knows, my dear! These rich grandees are so selfish. Still, I will take Borís and go to see him at once, and I shall speak to him straight out. Let people think what they will of me, it’s really all the same to me when my son’s fate is at stake.” The princess rose. “It’s now two o’clock and you dine at four. There will just be time.”

> Russian: — Бог знает, chère amie! Эти богачи и вельможи такие эгоисты. Но я всё-таки поеду сейчас к нему с Борисом и прямо скажу, в чем дело. Пускай обо мне думают, чтó хотят, мне, право, всё равно, когда судьба сына зависит от этого. — Княгиня поднялась. — Теперь два часа, а в четыре часа вы обедаете. Я успею съездить.

[¶36] And like a practical Petersburg lady who knows how to make the most of time, Anna Mikháylovna sent someone to call her son, and went into the anteroom with him.

> Russian: И с приемами петербургской деловой барыни, умеющей пользоваться временем, Анна Михайловна послала за сыном и вместе с ним вышла в переднюю.

[¶37] “Good-by, my dear,” said she to the countess who saw her to the door, and added in a whisper so that her son should not hear, “Wish me good luck.”

> Russian: — Прощай, душа моя, — сказала она графине, которая провожала ее до двери, — пожелай мне успеха, — прибавила она шопотом от сына.

[¶38] “Are you going to Count Cyril Vladímirovich, my dear?” said the count coming out from the dining hall into the anteroom, and he added: “If he is better, ask Pierre to dine with us. He has been to the house, you know, and danced with the children. Be sure to invite him, my dear. We will see how Tarás distinguishes himself today. He says Count Orlóv never gave such a dinner as ours will be!”

> Russian: — Вы к графу Кириллу Владимировичу, ma chère? — сказал граф из столовой, выходя тоже в переднюю. — Коли ему лучше, зовите Пьера ко мне обедать. Ведь он у меня бывал, с детьми танцовал. Зовите непременно, ma chère. Ну, посмотрим, как-то отличится нынче Тарас. Говорит, что у графа Орлова такого обеда не бывало, какой у нас будет.

## 12. Book One · Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/12/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/12/#p-N

[¶0] “My dear Borís,” said Princess Anna Mikháylovna to her son as Countess Rostóva’s carriage in which they were seated drove over the straw covered street and turned into the wide courtyard of Count Cyril Vladímirovich Bezúkhov’s house. “My dear Borís,” said the mother, drawing her hand from beneath her old mantle and laying it timidly and tenderly on her son’s arm, “be affectionate and attentive to him. Count Cyril Vladímirovich is your godfather after all, and your future depends on him. Remember that, my dear, and be nice to him, as you so well know how to be.”

> Russian: — Mon cher Boris, — сказала княгиня Анна Михайловна сыну, когда карета графини Ростовой, в которой они сидели, проехала по устланной соломой улице и въехала на широкий двор графа Кирилла Владимировича Безухова. — Mon cher Boris, — сказала мать, выпрастывая руку из-под старого салопа и робким и ласковым движением кладя ее на руку сына, — будь ласков, будь внимателен. Граф Кирилл Владимирович всё-таки тебе крестный отец, и от него зависит твоя будущая судьба. Помни это, mon cher, будь мил, как ты умеешь быть...

[¶1] “If only I knew that anything besides humiliation would come of it...” answered her son coldly. “But I have promised and will do it for your sake.”

> Russian: — Ежели бы я знал, что из этого выдет что-нибудь, кроме унижения... — отвечал сын холодно. — Но я обещал вам и делаю это для вас.

[¶2] Although the hall porter saw someone’s carriage standing at the entrance, after scrutinizing the mother and son (who without asking to be announced had passed straight through the glass porch between the rows of statues in niches) and looking significantly at the lady’s old cloak, he asked whether they wanted the count or the princesses, and, hearing that they wished to see the count, said his excellency was worse today, and that his excellency was not receiving anyone.

> Russian: Несмотря на то, что чья-то карета стояла у подъезда, швейцар, оглядев мать с сыном (которые, не приказывая докладывать о себе, прямо вошли в стеклянные сени между двумя рядами статуй в нишах), значительно посмотрев на старенький салоп, спросил, кого им угодно, княжен или графа, и, узнав, что графа, сказал, что их сиятельству нынче хуже и их сиятельство никого не принимают.

[¶3] “We may as well go back,” said the son in French.

> Russian: — Мы можем уехать, — сказал сын по-французски.

[¶4] “My dear!” exclaimed his mother imploringly, again laying her hand on his arm as if that touch might soothe or rouse him.

> Russian: — Mon ami! — сказала мать умоляющим голосом, опять дотрогиваясь до руки сына, как будто это прикосновение могло успокоивать или возбуждать его.

[¶5] Borís said no more, but looked inquiringly at his mother without taking off his cloak.

> Russian: Борис замолчал и, не снимая шинели, вопросительно смотрел на мать.

[¶6] “My friend,” said Anna Mikháylovna in gentle tones, addressing the hall porter, “I know Count Cyril Vladímirovich is very ill... that’s why I have come... I am a relation. I shall not disturb him, my friend... I only need see Prince Vasíli Sergéevich: he is staying here, is he not? Please announce me.”

> Russian: — Голубчик, — нежным голоском сказала Анна Михайловна, обращаясь к швейцару, — я знаю, что граф Кирилл Владимирович очень болен... я затем и приехала... я родственница... Я не буду беспокоить, голубчик... А мне бы только надо увидать князя Василия Сергеевича: ведь он здесь стоит. Доложи, пожалуйста.

[¶7] The hall porter sullenly pulled a bell that rang upstairs, and turned away.

> Russian: Швейцар угрюмо дернул снурок наверх и отвернулся.

[¶8] “Princess Drubetskáya to see Prince Vasíli Sergéevich,” he called to a footman dressed in knee breeches, shoes, and a swallow-tail coat, who ran downstairs and looked over from the halfway landing.

> Russian: — Княгиня Друбецкая к князю Василию Сергеевичу, — крикнул он сбежавшему сверху и из-под выступа лестницы выглядывавшему официанту в чулках, башмаках и фраке.

[¶9] The mother smoothed the folds of her dyed silk dress before a large Venetian mirror in the wall, and in her trodden-down shoes briskly ascended the carpeted stairs.

> Russian: Мать расправила складки своего крашеного шелкового платья, посмотрелась в цельное венециянское зеркало в стене и бодро, в своих стоптанных башмаках, пошла вверх по ковру лестницы.

[¶10] “My dear,” she said to her son, once more stimulating him by a touch, “you promised me!”

> Russian: — Mon cher, vous m’avez promis, — обратилась она опять к сыну, прикосновением руки возбуждая его.

[¶11] The son, lowering his eyes, followed her quietly.

> Russian: Сын, опустив глаза, спокойно шел за нею.

[¶12] They entered the large hall, from which one of the doors led to the apartments assigned to Prince Vasíli.

> Russian: Они вошли в залу, из которой одна дверь вела в покои, отведенные князю Василью.

[¶13] Just as the mother and son, having reached the middle of the hall, were about to ask their way of an elderly footman who had sprung up as they entered, the bronze handle of one of the doors turned and Prince Vasíli came out—wearing a velvet coat with a single star on his breast, as was his custom when at home—taking leave of a good-looking, dark-haired man. This was the celebrated Petersburg doctor, Lorrain.

> Russian: В то время как мать с сыном, выйдя на середину комнаты, намеревались спросить дорогу у вскочившего при их входе старого официанта, у одной из дверей повернулась бронзовая ручка и князь Василий в бархатной шубке, с одною звездой, по-домашнему, вышел, провожая красивого черноволосого мужчину. Мужчина этот был знаменитый петербургский доктор Lorrain.

[¶14] “Then it is certain?” said the prince.

> Russian: — C’est donc positif? — говорил князь.

[¶15] “Prince, humanum est errare, * but...” replied the doctor, swallowing his r’s, and pronouncing the Latin words with a French accent. * To err is human.

> Russian: — Mon prince, «errare humanum est», mais... — отвечал доктор, грассируя и произнося латинские слова французским выговором.

[¶16] “Very well, very well...”

> Russian: — C’est bien, c’est bien...

[¶17] Seeing Anna Mikháylovna and her son, Prince Vasíli dismissed the doctor with a bow and approached them silently and with a look of inquiry. The son noticed that an expression of profound sorrow suddenly clouded his mother’s face, and he smiled slightly.

> Russian: Заметив Анну Михайловну с сыном, князь Василий поклоном отпустил доктора и молча, но с вопросительным видом, подошел к ним. Сын заметил, как вдруг глубокая горесть выразилась в глазах его матери, и слегка улыбнулся.

[¶18] “Ah, Prince! In what sad circumstances we meet again! And how is our dear invalid?” said she, as though unaware of the cold offensive look fixed on her.

> Russian: — Да, в каких грустных обстоятельствах пришлось нам видеться, князь... Ну, чтò наш дорогой больной? — сказала она, как будто не замечая холодного, оскорбительного, устремленного на нее взгляда.

[¶19] Prince Vasíli stared at her and at Borís questioningly and perplexed. Borís bowed politely. Prince Vasíli without acknowledging the bow turned to Anna Mikháylovna, answering her query by a movement of the head and lips indicating very little hope for the patient.

> Russian: Князь Василий вопросительно, до недоумения, посмотрел на нее, потом на Бориса. Борис учтиво поклонился. Князь Василий, не отвечая на поклон, отвернулся к Анне Михайловне и на ее вопрос отвечал движением головы и губ, которое означало самую плохую надежду для больного.

[¶20] “Is it possible?” exclaimed Anna Mikháylovna. “Oh, how awful! It is terrible to think.... This is my son,” she added, indicating Borís. “He wanted to thank you himself.”

> Russian: — Неужели? — воскликнула Анна Михайловна. — Ах, это ужасно! Страшно подумать... Это мой сын, — прибавила она, указывая на Бориса. — Он сам хотел благодарить вас.

[¶21] Borís bowed again politely.

> Russian: Борис еще раз учтиво поклонился.

[¶22] “Believe me, Prince, a mother’s heart will never forget what you have done for us.”

> Russian: — Верьте, князь, что сердце матери никогда не забудет того, чтó вы сделали для нас.

[¶23] “I am glad I was able to do you a service, my dear Anna Mikháylovna,” said Prince Vasíli, arranging his lace frill, and in tone and manner, here in Moscow to Anna Mikháylovna whom he had placed under an obligation, assuming an air of much greater importance than he had done in Petersburg at Anna Schérer’s reception.

> Russian: — Я рад, что мог сделать вам приятное, любезная моя Анна Михайловна, — сказал князь Василий, оправляя жабо и в жесте и голосе проявляя здесь, в Москве, пред покровительствуемою Анною Михайловной еще гораздо бòльшую важность, чем в Петербурге, на вечере у Annette Шерер.

[¶24] “Try to serve well and show yourself worthy,” added he, addressing Borís with severity. “I am glad.... Are you here on leave?” he went on in his usual tone of indifference.

> Russian: — Старайтесь служить хорошо и быть достойным, — прибавил он, строго обращаясь к Борису. — Я рад... Вы здесь в отпуску? — продиктовал он своим бесстрастным тоном.

[¶25] “I am awaiting orders to join my new regiment, your excellency,” replied Borís, betraying neither annoyance at the prince’s brusque manner nor a desire to enter into conversation, but speaking so quietly and respectfully that the prince gave him a searching glance.

> Russian: — Жду приказа, ваше сиятельство, чтоб отправиться по новому назначению, — отвечал Борис, не выказывая ни досады за резкий тон князя, ни желания вступить в разговор, но так спокойно и почтительно, что князь пристально поглядел на него.

[¶26] “Are you living with your mother?”

> Russian: — Вы живете с матушкой?

[¶27] “I am living at Countess Rostóva’s,” replied Borís, again adding, “your excellency.”

> Russian: — Я живу у графини Ростовой, — сказал Борис, опять прибавив: — ваше сиятельство.

[¶28] “That is, with Ilyá Rostóv who married Nataly Shinshiná,” said Anna Mikháylovna.

> Russian: — Это тот Илья Ростов, который женился на Nathalie Шиншиной, — сказала Анна Михайловна.

[¶29] “I know, I know,” answered Prince Vasíli in his monotonous voice. “I never could understand how Nataly made up her mind to marry that unlicked bear! A perfectly absurd and stupid fellow, and a gambler too, I am told.”

> Russian: — Знаю, знаю, — сказал князь Василий своим монотонным голосом. — Je n’ai jamais pu concevoir, comment Nathalie s’est décidée à épouser cet ours mal-léché! Un personnage complètement stupide et ridicule. Et joueur à ce qu’on dit.

[¶30] “But a very kind man, Prince,” said Anna Mikháylovna with a pathetic smile, as though she too knew that Count Rostóv deserved this censure, but asked him not to be too hard on the poor old man. “What do the doctors say?” asked the princess after a pause, her worn face again expressing deep sorrow.

> Russian: — Mais très brave homme, mon prince, — заметила Анна Михайловна, трогательно улыбаясь, как будто и она знала, что граф Ростов заслуживал такого мнения, но просила пожалеть бедного старика. — Чтò говорят доктора? спросила княгиня, помолчав немного и опять выражая большую печаль на своем исплаканном лице.

[¶31] “They give little hope,” replied the prince.

> Russian: — Мало надежды, — сказал князь.

[¶32] “And I should so like to thank Uncle once for all his kindness to me and Borís. He is his godson,” she added, her tone suggesting that this fact ought to give Prince Vasíli much satisfaction.

> Russian: — А мне так хотелось еще раз поблагодарить дядю за все его благодеянии мне и Боре. C’est son filleuil, — прибавила она таким тоном, как будто это известие должно было крайне обрадовать князя Василия.

[¶33] Prince Vasíli became thoughtful and frowned. Anna Mikháylovna saw that he was afraid of finding in her a rival for Count Bezúkhov’s fortune, and hastened to reassure him.

> Russian: Князь Василий задумался и поморщился. Анна Михайловна поняла, что он боялся найти в ней соперницу по завещанию графа Безухова. Она поспешила успокоить его.

[¶34] “If it were not for my sincere affection and devotion to Uncle,” said she, uttering the word with peculiar assurance and unconcern, “I know his character: noble, upright ... but you see he has no one with him except the young princesses.... They are still young....” She bent her head and continued in a whisper: “Has he performed his final duty, Prince? How priceless are those last moments! It can make things no worse, and it is absolutely necessary to prepare him if he is so ill. We women, Prince,” and she smiled tenderly, “always know how to say these things. I absolutely must see him, however painful it may be for me. I am used to suffering.”

> Russian: — Ежели бы не моя истинная любовь и преданность дяде, — сказала она, с особенною уверенностию и небрежностию выговаривая это слово: — я знаю его характер, благородный, прямой, но ведь одни княжны при нем... Они еще молоды... — Она наклонила голову и прибавила шопотом: — исполнил ли он последний долг, князь? Как драгоценны эти последние минуты! Ведь хуже быть не может; его необходимо приготовить, ежели он так плох. Мы, женщины, князь, — она нежно улыбнулась, — всегда знаем, как говорить эти вещи. Необходимо видеть его. Как бы тяжело это ни было для меня, но я привыкла уже страдать.

[¶35] Evidently the prince understood her, and also understood, as he had done at Anna Pávlovna’s, that it would be difficult to get rid of Anna Mikháylovna.

> Russian: Князь, видимо, понял, и понял, как и на вечере у Annette Шерер, что от Анны Михайловны трудно отделаться.

[¶36] “Would not such a meeting be too trying for him, dear Anna Mikháylovna?” said he. “Let us wait until evening. The doctors are expecting a crisis.”

> Russian: — Не было бы тяжело ему это свидание, chère Анна Михайловна, — сказал он. — Подождем до вечера, доктора обещали кризис.

[¶37] “But one cannot delay, Prince, at such a moment! Consider that the welfare of his soul is at stake. Ah, it is awful: the duties of a Christian...”

> Russian: — Но нельзя ждать, князь, в эти минуты. Pensez, il у va du salut de son âme... Ah! c’est terrible, les devoirs d’un chrétien...

[¶38] A door of one of the inner rooms opened and one of the princesses, the count’s niece, entered with a cold, stern face. The length of her body was strikingly out of proportion to her short legs. Prince Vasíli turned to her.

> Russian: Из внутренних комнат отворилась дверь, и вышла одна из княжен-племянниц графа, с угрюмым и холодным лицом и поразительно-несоразмерною по ногам длинною талией. Князь Василий обернулся к ней.

[¶39] “Well, how is he?”

> Russian: — Ну, чтò он?

[¶40] “Still the same; but what can you expect, this noise...” said the princess, looking at Anna Mikháylovna as at a stranger.

> Russian: — Всё то же. И как вы хотите, этот шум... — сказала княжна, оглядывая Анну Михайловну, как незнакомую.

[¶41] “Ah, my dear, I hardly knew you,” said Anna Mikháylovna with a happy smile, ambling lightly up to the count’s niece. “I have come, and am at your service to help you nurse my uncle. I imagine what you have gone through,” and she sympathetically turned up her eyes.

> Russian: — Ah, chère, je ne vous reconnaissais pas, — с счастливою улыбкой сказала Анна Михайловна, легкою иноходью подходя к племяннице графа. — Je viens d’arriver et je suis à vous pour vous aider à soigner mon oncle, J’imagine, combien vous avez souffert, — прибавила она, с участием закатывая глаза.

[¶42] The princess gave no reply and did not even smile, but left the room as Anna Mikháylovna took off her gloves and, occupying the position she had conquered, settled down in an armchair, inviting Prince Vasíli to take a seat beside her.

> Russian: Княжна ничего не ответила, даже не улыбнулась и тотчас же вышла. Анна Михайловна сняла перчатки и в завоеванной позиции расположилась на кресле, пригласив князя Василья сесть подле себя.

[¶43] “Borís,” she said to her son with a smile, “I shall go in to see the count, my uncle; but you, my dear, had better go to Pierre meanwhile and don’t forget to give him the Rostóvs’ invitation. They ask him to dinner. I suppose he won’t go?” she continued, turning to the prince.

> Russian: — Борис! — сказала она сыну и улыбнулась, — я пройду к графу, к дяде, а ты поди к Пьеру, mon ami, покаместь, да не забудь передать ему приглашение от Ростовых. Они зовут его обедать. Я думаю, он не поедет? — обратилась она к князю.

[¶44] “On the contrary,” replied the prince, who had plainly become depressed, “I shall be only too glad if you relieve me of that young man.... Here he is, and the count has not once asked for him.”

> Russian: — Напротив, — сказал князь, видимо сделавшийся не в духе. — Je serais très content si vous me débarrassez de ce jeune homme... Сидит тут. Граф ни разу не спросил про него.

[¶45] He shrugged his shoulders. A footman conducted Borís down one flight of stairs and up another, to Pierre’s rooms.

> Russian: Он пожал плечами. Официант повел молодого человека вниз и вверх по другой лестнице к Петру Кирилловичу.

## 13. Book One · Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/13/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/13/#p-N

[¶0] Pierre, after all, had not managed to choose a career for himself in Petersburg, and had been expelled from there for riotous conduct and sent to Moscow. The story told about him at Count Rostóv’s was true. Pierre had taken part in tying a policeman to a bear. He had now been for some days in Moscow and was staying as usual at his father’s house. Though he expected that the story of his escapade would be already known in Moscow and that the ladies about his father—who were never favorably disposed toward him—would have used it to turn the count against him, he nevertheless on the day of his arrival went to his father’s part of the house. Entering the drawing room, where the princesses spent most of their time, he greeted the ladies, two of whom were sitting at embroidery frames while a third read aloud. It was the eldest who was reading—the one who had met Anna Mikháylovna. The two younger ones were embroidering: both were rosy and pretty and they differed only in that one had a little mole on her lip which made her much prettier. Pierre was received as if he were a corpse or a leper. The eldest princess paused in her reading and silently stared at him with frightened eyes; the second assumed precisely the same expression; while the youngest, the one with the mole, who was of a cheerful and lively disposition, bent over her frame to hide a smile probably evoked by the amusing scene she foresaw. She drew her wool down through the canvas and, scarcely able to refrain from laughing, stooped as if trying to make out the pattern.

> Russian: Пьер так и не успел выбрать себе карьеры в Петербурге и, действительно, был выслан в Москву за буйство. История, которую рассказывали у графа Ростова, была справедлива. Пьер участвовал в связываньи квартального с медведем. Он приехал несколько дней тому назад и остановился, как всегда, в доме своего отца. Хотя он и предполагал, что история его уже известна в Москве, и что дамы, окружающие его отца, всегда недоброжелательные к нему, воспользуются этим случаем, чтобы раздражить графа, он всё-таки в день приезда пошел на половину отца. Войдя в гостиную, обычное местопребывание княжен, он поздоровался с дамами, сидевшими за пяльцами и за книгой, которую вслух читала одна из них. Их было три. Старшая, чистоплотная, с длинною талией, строгая девица, та самая, которая выходила к Анне Михайловне, читала; младшие, обе румяные и хорошенькие, отличавшиеся друг от друга только тем, что у одной была родинка над губой, очень красившая ее, шили в пяльцах. Пьер был встречен как мертвец или зачумленный. Старшая княжна прервала чтение и молча посмотрела на него испуганными глазами; младшая, без родинки, приняла точно такое же выражение; самая меньшая, с родинкой, веселого и смешливого характера, нагнулась к пяльцам, чтобы скрыть улыбку, вызванную, вероятно, предстоящею сценой, забавность которой она предвидела. Она притянула вниз шерстинку и нагнулась, будто разбирая узоры и едва удерживаясь от смеха.

[¶1] “How do you do, cousin?” said Pierre. “You don’t recognize me?”

> Russian: — Bonjour, ma cousine, — сказал Пьер. — Vous ne me reconnaissez pas?

[¶2] “I recognize you only too well, too well.”

> Russian: — Я слишком хорошо вас узнаю, слишком хорошо.

[¶3] “How is the count? Can I see him?” asked Pierre, awkwardly as usual, but unabashed.

> Russian: — Как здоровье графа? Могу я видеть его? — спросил Пьер неловко, как всегда, но не смущаясь.

[¶4] “The count is suffering physically and mentally, and apparently you have done your best to increase his mental sufferings.”

> Russian: — Граф страдает и физически и нравственно, и, кажется, вы позаботились о том, чтобы причинить ему побольше нравственных страданий.

[¶5] “Can I see the count?” Pierre again asked.

> Russian: — Могу я видеть графа? — повторил Пьер.

[¶6] “Hm.... If you wish to kill him, to kill him outright, you can see him... Olga, go and see whether Uncle’s beef tea is ready—it is almost time,” she added, giving Pierre to understand that they were busy, and busy making his father comfortable, while evidently he, Pierre, was only busy causing him annoyance.

> Russian: — Гм!.. Ежели вы хотите убить его, совсем убить, то можете видеть. Ольга, поди посмотри, готов ли бульон для дяденьки, скоро время, — прибавила она, показывая этим Пьеру, что они заняты и заняты успокоиваньем его отца, тогда как он, очевидно, занят только расстроиванием.

[¶7] Olga went out. Pierre stood looking at the sisters; then he bowed and said: “Then I will go to my rooms. You will let me know when I can see him.”

> Russian: Ольга вышла. Пьер постоял, посмотрел на сестер и, поклонившись, сказал: — Так я пойду к себе. Когда можно будет, вы мне скажите.

[¶8] And he left the room, followed by the low but ringing laughter of the sister with the mole.

> Russian: Он вышел, и звонкий, но негромкий смех сестры с родинкой послышался за ним.

[¶9] Next day Prince Vasíli had arrived and settled in the count’s house. He sent for Pierre and said to him: “My dear fellow, if you are going to behave here as you did in Petersburg, you will end very badly; that is all I have to say to you. The count is very, very ill, and you must not see him at all.”

> Russian: На другой день приехал князь Василий и поместился в доме графа. Он призвал к себе Пьера и сказал ему: — Mon cher, si vous vous conduisez ici, comme à Pétersbourg, vous finirez très mal; c’est tout ce que je vous dis. Граф очень, очень болен: тебе совсем не надо его видеть.

[¶10] Since then Pierre had not been disturbed and had spent the whole time in his rooms upstairs.

> Russian: С тех пор Пьера не тревожили, и он целый день проводил один наверху, в своей комнате.

[¶11] When Borís appeared at his door Pierre was pacing up and down his room, stopping occasionally at a corner to make menacing gestures at the wall, as if running a sword through an invisible foe, and glaring savagely over his spectacles, and then again resuming his walk, muttering indistinct words, shrugging his shoulders and gesticulating.

> Russian: В то время как Борис вошел к нему, Пьер ходил по своей комнате, изредка останавливаясь в углах, делая угрожающие жесты к стене, как будто пронзая невидимого врага шпагой, и строго взглядывая сверх очков и затем вновь начиная свою прогулку, проговаривая неясные слова, пожимая плечами и разводя руками.

[¶12] “England is done for,” said he, scowling and pointing his finger at someone unseen. “Mr. Pitt, as a traitor to the nation and to the rights of man, is sentenced to...” But before Pierre—who at that moment imagined himself to be Napoleon in person and to have just effected the dangerous crossing of the Straits of Dover and captured London—could pronounce Pitt’s sentence, he saw a well-built and handsome young officer entering his room. Pierre paused. He had left Moscow when Borís was a boy of fourteen, and had quite forgotten him, but in his usual impulsive and hearty way he took Borís by the hand with a friendly smile.

> Russian: — L’Angleterre a vécu, — проговорил он, нахмуриваясь и указывая на кого-то пальцем. — М. Pitt comme traitre à la nation et au droit des gens est condamné à... — Он не успел договорить приговора Питту, воображая себя в эту минуту самим Наполеоном и вместе с своим героем уже совершив опасный переезд через Па-де-Кале и завоевав Лондон, — как увидал входившего к нему молодого, стройного и красивого офицера. Он остановился. Пьер оставил Бориса четырнадцатилетним мальчиком и решительно не помнил его; но, несмотря на то, с свойственною ему быстрою и радушною манерой взял его за руку и дружелюбно улыбнулся.

[¶13] “Do you remember me?” asked Borís quietly with a pleasant smile. “I have come with my mother to see the count, but it seems he is not well.”

> Russian: — Вы меня помните? — спокойно, с приятною улыбкой сказал Борис. — Я с матушкой приехал к графу, но он, кажется, не совсем здоров.

[¶14] “Yes, it seems he is ill. People are always disturbing him,” answered Pierre, trying to remember who this young man was.

> Russian: — Да, кажется, нездоров. Его всё тревожат, — отвечал Пьер, стараясь вспомнить, кто этот молодой человек.

[¶15] Borís felt that Pierre did not recognize him but did not consider it necessary to introduce himself, and without experiencing the least embarrassment looked Pierre straight in the face.

> Russian: Борис чувствовал, что Пьер не узнает его, но не считал нужным называть себя и, не испытывая ни малейшего смущения, смотрел ему прямо в глаза.

[¶16] “Count Rostóv asks you to come to dinner today,” said he, after a considerable pause which made Pierre feel uncomfortable.

> Russian: — Граф Ростов просил вас нынче приехать к нему обедать, — сказал он после довольно долгого и неловкого для Пьера молчания.

[¶17] “Ah, Count Rostóv!” exclaimed Pierre joyfully. “Then you are his son, Ilyá? Only fancy, I didn’t know you at first. Do you remember how we went to the Sparrow Hills with Madame Jacquot?... It’s such an age...”

> Russian: — A! Граф Ростов! — радостно заговорил Пьер. — Так вы его сын, Илья? Я, можете себе представить, в первую минуту не узнал вас. Помните, как мы на Воробьевы горы ездили с m-me Jacquot... давно.

[¶18] “You are mistaken,” said Borís deliberately, with a bold and slightly sarcastic smile. “I am Borís, son of Princess Anna Mikháylovna Drubetskáya. Rostóv, the father, is Ilyá, and his son is Nicholas. I never knew any Madame Jacquot.”

> Russian: — Вы ошибаетесь, — неторопливо, с смелою и несколько насмешливою улыбкой проговорил Борис. — Я Борис, сын княгини Анны Михайлоны Друбецкой. Ростова отца зовут Ильей, а сына — Николаем. И я m-me Jacquot никакой не знал.

[¶19] Pierre shook his head and arms as if attacked by mosquitoes or bees.

> Russian: Пьер замахал руками и головой, как будто комары или пчелы напали на него.

[¶20] “Oh dear, what am I thinking about? I’ve mixed everything up. One has so many relatives in Moscow! So you are Borís? Of course. Well, now we know where we are. And what do you think of the Boulogne expedition? The English will come off badly, you know, if Napoleon gets across the Channel. I think the expedition is quite feasible. If only Villeneuve doesn’t make a mess of things!”

> Russian: — Ах, ну чтò это! я всё спутал. В Москве столько родных! Вы Борис... да. Ну вот мы с вами и договорились. Ну, что вы думаете о Булонской экспедиции? Ведь англичанам плохо придется, ежели только Наполеон переправится через канал? Я думаю, что экспедиция очень возможна. Вилльнев бы не оплошал!

[¶21] Borís knew nothing about the Boulogne expedition; he did not read the papers and it was the first time he had heard Villeneuve’s name.

> Russian: Борис ничего не знал о Булонской экспедиции, он не читал газет и о Вилльневе в первый раз слышал.

[¶22] “We here in Moscow are more occupied with dinner parties and scandal than with politics,” said he in his quiet ironical tone. “I know nothing about it and have not thought about it. Moscow is chiefly busy with gossip,” he continued. “Just now they are talking about you and your father.”

> Russian: — Мы здесь в Москве больше заняты обедами и сплетнями, чем политикой, — сказал он своим спокойным, насмешливым тоном. — Я ничего про это не знаю и не думаю. Москва занята сплетнями больше всего, — продолжал он. — Теперь говорят про вас и про графа.

[¶23] Pierre smiled in his good-natured way as if afraid for his companion’s sake that the latter might say something he would afterwards regret. But Borís spoke distinctly, clearly, and dryly, looking straight into Pierre’s eyes.

> Russian: Пьер улыбнулся своею доброю улыбкой, как будто боясь за своего собеседника, как бы он не сказал чего-нибудь такого, в чем стал бы раскаиваться. Но Борис говорил отчетливо, ясно и сухо, прямо глядя в глаза Пьеру.

[¶24] “Moscow has nothing else to do but gossip,” Borís went on. “Everybody is wondering to whom the count will leave his fortune, though he may perhaps outlive us all, as I sincerely hope he will...”

> Russian: — Москве больше делать нечего, как сплетничать, — продолжал он. — Все заняты тем, кому оставит граф свое состояние, хотя, может быть, он переживет всех нас, чего я от души желаю...

[¶25] “Yes, it is all very horrid,” interrupted Pierre, “very horrid.” Pierre was still afraid that this officer might inadvertently say something disconcerting to himself.

> Russian: — Да, это всё очень тяжело, — подхватил Пьер, — очень тяжело. — Пьер всё боялся, что этот офицер нечаянно вдастся в неловкий для самого себя разговор.

[¶26] “And it must seem to you,” said Borís flushing slightly, but not changing his tone or attitude, “it must seem to you that everyone is trying to get something out of the rich man?”

> Russian: — А вам должно казаться, — говорил Борис, слегка краснея, но не изменяя голоса и позы, — вам должно казаться, что все заняты только тем, чтобы получить что-нибудь от богача.

[¶27] “So it does,” thought Pierre.

> Russian: «Так и есть», подумал Пьер.

[¶28] “But I just wish to say, to avoid misunderstandings, that you are quite mistaken if you reckon me or my mother among such people. We are very poor, but for my own part at any rate, for the very reason that your father is rich, I don’t regard myself as a relation of his, and neither I nor my mother would ever ask or take anything from him.”

> Russian: — А я именно хочу сказать вам, чтоб избежать недоразумений, что вы очень ошибетесь, ежели причтете меня и мою мать к числу этих людей. Мы очень бедны, но, я по крайней мере, за себя говорю: именно потому, что отец ваш богат, я не считаю себя его родственником, и ни я, ни мать никогда ничего не будем просить и не примем от него.

[¶29] For a long time Pierre could not understand, but when he did, he jumped up from the sofa, seized Borís under the elbow in his quick, clumsy way, and, blushing far more than Borís, began to speak with a feeling of mingled shame and vexation.

> Russian: Пьер долго не мог понять, но когда понял, вскочил с дивана, ухватил Бориса за руку снизу с свойственною ему быстротой и неловкостью и, раскрасневшись гораздо более, чем Борис, начал говорить с смешанным чувством стыда и досады.

[¶30] “Well, this is strange! Do you suppose I... who could think?... I know very well...”

> Russian: — Вот это странно! Я разве... да и кто ж мог думать... Я очень знаю...

[¶31] But Borís again interrupted him.

> Russian: Но Борис опять перебил его:

[¶32] “I am glad I have spoken out fully. Perhaps you did not like it? You must excuse me,” said he, putting Pierre at ease instead of being put at ease by him, “but I hope I have not offended you. I always make it a rule to speak out... Well, what answer am I to take? Will you come to dinner at the Rostóvs’?”

> Russian: — Я рад, что высказал всё. Может быть, вам неприятно, вы меня извините, — сказал он, успокоивая Пьера, вместо того чтоб быть успокоиваемым им, — но я надеюсь, что не оскорбил вас. Я имею правило говорить всё прямо... Как же мне передать? Вы приедете обедать к Ростовым?

[¶33] And Borís, having apparently relieved himself of an onerous duty and extricated himself from an awkward situation and placed another in it, became quite pleasant again.

> Russian: И Борис, видимо свалив с себя тяжелую обязанность, сам выйдя из неловкого положения и поставив в него другого, сделался опять совершенно приятен.

[¶34] “No, but I say,” said Pierre, calming down, “you are a wonderful fellow! What you have just said is good, very good. Of course you don’t know me. We have not met for such a long time... not since we were children. You might think that I... I understand, quite understand. I could not have done it myself, I should not have had the courage, but it’s splendid. I am very glad to have made your acquaintance. It’s queer,” he added after a pause, “that you should have suspected me!” He began to laugh. “Well, what of it! I hope we’ll get better acquainted,” and he pressed Borís’ hand. “Do you know, I have not once been in to see the count. He has not sent for me.... I am sorry for him as a man, but what can one do?”

> Russian: — Нет, послушайте, — сказал Пьер, успокоиваясь. — Вы удивительный человек. То, чтò вы сейчас сказали, очень хорошо, очень хорошо. Разумеется, вы меня не знаете. Мы так давно не видались... детьми еще... Вы можете предполагать во мне... Я вас понимаю, очень понимаю. Я бы этого не сделал, у меня недостало бы духу, но это прекрасно. Я очень рад, что познакомился с вами. Странно, —прибавил он, помолчав и улыбаясь, — что вы во мне предполагали! — Он засмеялся. — Ну, да чтò ж? Мы познакомимся с вами лучше. Пожалуйста. — Он пожал руку Борису. — Вы знаете ли, я ни разу не был у графа. Он меня не звал... Мне его жалко, как человека... Но чтò же делать?

[¶35] “And so you think Napoleon will manage to get an army across?” asked Borís with a smile.

> Russian: — И вы думаете, что Наполеон успеет переправить армию? — спросил Борис, улыбаясь.

[¶36] Pierre saw that Borís wished to change the subject, and being of the same mind he began explaining the advantages and disadvantages of the Boulogne expedition.

> Russian: Пьер понял, что Борис хотел переменить разговор и, соглашаясь с ним, начал излагать выгоды и невыгоды Булонского предприятия.

[¶37] A footman came in to summon Borís—the princess was going. Pierre, in order to make Borís’ better acquaintance, promised to come to dinner, and warmly pressing his hand looked affectionately over his spectacles into Borís’ eyes. After he had gone Pierre continued pacing up and down the room for a long time, no longer piercing an imaginary foe with his imaginary sword, but smiling at the remembrance of that pleasant, intelligent, and resolute young man.

> Russian: Лакей пришел вызвать Бориса к княгине. Княгиня уезжала. Пьер обещался приехать обедать затем, чтобы ближе сойтись с Борисом, крепко жал его руку, ласково глядя ему в глаза через очки... По уходе его Пьер долго еще ходил по комнате, уже не пронзая невидимого врага шпагой, а улыбаясь при воспоминании об этом милом, умном и твердом молодом человеке.

[¶38] As often happens in early youth, especially to one who leads a lonely life, he felt an unaccountable tenderness for this young man and made up his mind that they would be friends.

> Russian: Как это бывает в первой молодости и особенно в одиноком положении, он почувствовал беспричинную нежность к этому молодому человеку и обещал себе непременно подружиться с ним.

[¶39] Prince Vasíli saw the princess off. She held a handkerchief to her eyes and her face was tearful.

> Russian: Князь Василий провожал княгиню. Княгиня держала платок у глаз, и лицо ее было в слезах.

[¶40] “It is dreadful, dreadful!” she was saying, “but cost me what it may I shall do my duty. I will come and spend the night. He must not be left like this. Every moment is precious. I can’t think why his nieces put it off. Perhaps God will help me to find a way to prepare him!... Adieu, Prince! May God support you...”

> Russian: — Это ужасно! ужасно! — говорила она, — но чего бы мне ни стоило, я исполню свой долг. Я приеду ночевать. Его нельзя так оставить. Каждая минута дорога. Я не понимаю, чего мешкают княжны. Может, Бог поможет мне найти средство его приготовить!.. Adieu, mon prince, que le bon Dieu vous soutienne...

[¶41] “Adieu, ma bonne,” answered Prince Vasíli turning away from her.

> Russian: — Adieu, ma bonne, — отвечал князь Василий, повертываясь от нее.

[¶42] “Oh, he is in a dreadful state,” said the mother to her son when they were in the carriage. “He hardly recognizes anybody.”

> Russian: — Ах, он в ужасном положении, — сказала мать сыну, когда они опять садились в карету. — Он почти никого не узнает.

[¶43] “I don’t understand, Mamma—what is his attitude to Pierre?” asked the son.

> Russian: — Я не понимаю, маменька, какие его отношения к Пьеру? — спросил сын.

[¶44] “The will will show that, my dear; our fate also depends on it.”

> Russian: — Всё скажет завещание, мой друг; от него и наша судьба зависит...

[¶45] “But why do you expect that he will leave us anything?”

> Russian: — Но почему вы думаете, что он оставит что-нибудь нам?

[¶46] “Ah, my dear! He is so rich, and we are so poor!”

> Russian: — Ах, мой друг! Он так богат, а мы так бедны!

[¶47] “Well, that is hardly a sufficient reason, Mamma...”

> Russian: — Ну, это еще недостаточная причина, маменька.

[¶48] “Oh, Heaven! How ill he is!” exclaimed the mother.

> Russian: — Ах, Боже мой! Боже мой! как он плох! — восклицала мать.

## 14. Book One · Chapter XIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/14/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/14/#p-N

[¶0] After Anna Mikháylovna had driven off with her son to visit Count Cyril Vladímirovich Bezúkhov, Countess Rostóva sat for a long time all alone applying her handkerchief to her eyes. At last she rang.

> Russian: Когда Анна Михайловна уехала с сыном к графу Кириллу Владимировичу Безухову, графиня Ростова долго сидела одна, прикладывая платок к глазам. Наконец, она позвонила.

[¶1] “What is the matter with you, my dear?” she said crossly to the maid who kept her waiting some minutes. “Don’t you wish to serve me? Then I’ll find you another place.”

> Russian: — Чтò вы, милая, — сказала она сердито девушке, которая заставила себя ждать несколько минут. — Не хотите служить, чтò ли? Так я вам найду место.

[¶2] The countess was upset by her friend’s sorrow and humiliating poverty, and was therefore out of sorts, a state of mind which with her always found expression in calling her maid “my dear” and speaking to her with exaggerated politeness.

> Russian: Графиня была расстроена горем и унизительною бедностью своей подруги и поэтому была не в духе, чтò выражалось у нее всегда наименованием горничной «милая» и «вы».

[¶3] “I am very sorry, ma’am,” answered the maid.

> Russian: — Виновата-с, — сказала горничная.

[¶4] “Ask the count to come to me.”

> Russian: — Попросите ко мне графа.

[¶5] The count came waddling in to see his wife with a rather guilty look as usual.

> Russian: Граф, переваливаясь, подошел к жене с несколько виноватым видом, как и всегда.

[¶6] “Well, little countess? What a sauté of game au madère we are to have, my dear! I tasted it. The thousand rubles I paid for Tarás were not ill-spent. He is worth it!”

> Russian: — Ну, графинюшка! какое sauté au madère из рябчиков будет, ma chère! Я попробовал; не даром я за Тараску тысячу рублей дал. Стóит!

[¶7] He sat down by his wife, his elbows on his knees and his hands ruffling his gray hair.

> Russian: Он сел подле жены, облокотив молодецки руки на колена и взъерошивая седые волосы.

[¶8] “What are your commands, little countess?”

> Russian: — Что прикажете, графинюшка?

[¶9] “You see, my dear... What’s that mess?” she said, pointing to his waistcoat. “It’s the sauté, most likely,” she added with a smile. “Well, you see, Count, I want some money.”

> Russian: — Вот чтò, мой друг, — что это у тебя запачкано здесь? — сказала она, указывая на жилет. — Это сотэ, верно, — прибавила она улыбаясь. — Вот чтò, граф: мне денег нужно.

[¶10] Her face became sad.

> Russian: Лицо ее стало печально.

[¶11] “Oh, little countess!” ... and the count began bustling to get out his pocketbook.

> Russian: — Ах, графинюшка!.. — И граф засуетился, доставая бумажник.

[¶12] “I want a great deal, Count! I want five hundred rubles,” and taking out her cambric handkerchief she began wiping her husband’s waistcoat.

> Russian: — Мне много надо, граф, мне пятьсот рублей надо. — И она, достав батистовый платок, терла им жилет мужа.

[¶13] “Yes, immediately, immediately! Hey, who’s there?” he called out in a tone only used by persons who are certain that those they call will rush to obey the summons. “Send Dmítri to me!”

> Russian: — Сейчас, сейчас. Эй, кто там? — крикнул он таким голосом, каким кричат только люди, уверенные, что те, кого они кличут, стремглав бросятся на их зов. — Послать ко мне Митеньку!

[¶14] Dmítri, a man of good family who had been brought up in the count’s house and now managed all his affairs, stepped softly into the room.

> Russian: Митенька, тот дворянский сын, воспитанный у графа, который теперь заведывал всеми его делами, тихими шагами вошел в комнату.

[¶15] “This is what I want, my dear fellow,” said the count to the deferential young man who had entered. “Bring me...” he reflected a moment, “yes, bring me seven hundred rubles, yes! But mind, don’t bring me such tattered and dirty notes as last time, but nice clean ones for the countess.”

> Russian: — Вот чтò, мой милый, — сказал граф вошедшему почтительному молодому человеку. — Принеси ты мне... — он задумался. — Да, 700 рублей, да. Да смотри, таких рваных и грязных, как тот раз, не приноси, а хороших, для графини.

[¶16] “Yes, Dmítri, clean ones, please,” said the countess, sighing deeply.

> Russian: — Да, Митенька, пожалуйста, чтобы чистенькие, — сказала графиня, грустно вздыхая.

[¶17] “When would you like them, your excellency?” asked Dmítri. “Allow me to inform you... But, don’t be uneasy,” he added, noticing that the count was beginning to breathe heavily and quickly which was always a sign of approaching anger. “I was forgetting... Do you wish it brought at once?”

> Russian: — Ваше сиятельство, когда прикажете доставить? — сказал Митенька. — Изволите знать, что... Впрочем, не извольте беспокоиться, — прибавил он, заметив, как граф уже начал тяжело и часто дышать, чтò всегда было признаком начинавшегося гнева. — Я было и запамятовал... Сию минуту прикажете доставить?

[¶18] “Yes, yes; just so! Bring it. Give it to the countess.”

> Russian: — Да, да, то-то, принеси. Вот графине отдай.

[¶19] “What a treasure that Dmítri is,” added the count with a smile when the young man had departed. “There is never any ‘impossible’ with him. That’s a thing I hate! Everything is possible.”

> Russian: — Экое золото у меня этот Митенька, — прибавил граф улыбаясь, когда молодой человек вышел. — Нет того, чтобы нельзя. Я же этого терпеть не могу. Всё можно.

[¶20] “Ah, money, Count, money! How much sorrow it causes in the world,” said the countess. “But I am in great need of this sum.”

> Russian: — Ах, деньги, граф, деньги, сколько от них горя на свете! — сказала графиня. — А эти деньги мне очень нужны.

[¶21] “You, my little countess, are a notorious spendthrift,” said the count, and having kissed his wife’s hand he went back to his study.

> Russian: — Вы, графинюшка, мотовка известная, — проговорил граф и, поцеловав у жены руку, ушел опять в кабинет.

[¶22] When Anna Mikháylovna returned from Count Bezúkhov’s the money, all in clean notes, was lying ready under a handkerchief on the countess’ little table, and Anna Mikháylovna noticed that something was agitating her.

> Russian: Когда Анна Михайловна вернулась опять от Безухова, у графини лежали уже деньги, всё новенькими бумажками, под платком на столике, и Анна Михайловна заметила, что графиня чем-то растревожена.

[¶23] “Well, my dear?” asked the countess.

> Russian: — Ну, чтò, мой друг? — спросила графиня.

[¶24] “Oh, what a terrible state he is in! One would not know him, he is so ill! I was only there a few moments and hardly said a word...”

> Russian: — Ах, в каком он ужасном положении! Его узнать нельзя, он так плох, так плох; я минутку побыла и двух слов не сказала...

[¶25] “Annette, for heaven’s sake don’t refuse me,” the countess began, with a blush that looked very strange on her thin, dignified, elderly face, and she took the money from under the handkerchief.

> Russian: — Annette, ради Бога, не откажи мне, — сказала вдруг графиня, краснея, чтò так странно было при ее немолодом, худом и важном лице, доставая из-под платка деньги.

[¶26] Anna Mikháylovna instantly guessed her intention and stooped to be ready to embrace the countess at the appropriate moment.

> Russian: Анна Михайловна мгновенно поняла, в чем дело, и уж нагнулась, чтобы в должную минуту ловко обнять графиню.

[¶27] “This is for Borís from me, for his outfit.”

> Russian: — Вот Борису от меня, на шитье мундира...

[¶28] Anna Mikháylovna was already embracing her and weeping. The countess wept too. They wept because they were friends, and because they were kindhearted, and because they—friends from childhood—had to think about such a base thing as money, and because their youth was over.... But those tears were pleasant to them both.

> Russian: Анна Михайловна уж обнимала ее и плакала. Графиня плакала тоже. Плакали они о том, что они дружны; и о том, что они добры; и о том, что подруги молодости, заняты таким низким предметом — деньгами; и о том, что молодость их прошла... Но слезы обеих были приятны...

## 15. Book One · Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/15/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/15/#p-N

[¶0] Countess Rostóva, with her daughters and a large number of guests, was already seated in the drawing room. The count took the gentlemen into his study and showed them his choice collection of Turkish pipes. From time to time he went out to ask: “Hasn’t she come yet?” They were expecting Márya Dmítrievna Akhrosímova, known in society as le terrible dragon, a lady distinguished not for wealth or rank, but for common sense and frank plainness of speech. Márya Dmítrievna was known to the Imperial family as well as to all Moscow and Petersburg, and both cities wondered at her, laughed privately at her rudenesses, and told good stories about her, while none the less all without exception respected and feared her.

> Russian: Графиня Ростова с дочерьми и уже с большим числом гостей сидела в гостиной. Граф провел гостей-мужчин в кабинет, предлагая им свою охотницкую коллекцию турецких трубок. Изредка он выходил и спрашивал: не приехала ли? Ждали Марью Дмитриевну Ахросимову, прозванную в обществе le terrible dragon, даму знаменитую не богатством, не почестями, но прямотой ума и откровенною простотой обращения. Марью Дмитриевну знала царская фамилия, знала вся Москва и весь Петербург, и оба города, удивляясь ей, втихомолку посмеивались над ее грубостью, рассказывали про нее анекдоты; тем не менее все без исключения уважали и боялись ее.

[¶1] In the count’s room, which was full of tobacco smoke, they talked of the war that had been announced in a manifesto, and about the recruiting. None of them had yet seen the manifesto, but they all knew it had appeared. The count sat on the sofa between two guests who were smoking and talking. He neither smoked nor talked, but bending his head first to one side and then to the other watched the smokers with evident pleasure and listened to the conversation of his two neighbors, whom he egged on against each other.

> Russian: В кабинете, полном дыма, шел разговор о войне, которая была объявлена манифестом, о наборе. Манифеста еще никто не читал, но все знали о его появлении. Граф сидел на отоманке между двумя курившими и разговаривавшими соседями. Граф сам не курил и не говорил, а наклоняя голову, то на один бок, то на другой, с видимым удовольствием смотрел на куривших и слушал разговор двух соседей своих, которых он стравил между собой.

[¶2] One of them was a sallow, clean-shaven civilian with a thin and wrinkled face, already growing old, though he was dressed like a most fashionable young man. He sat with his legs up on the sofa as if quite at home and, having stuck an amber mouthpiece far into his mouth, was inhaling the smoke spasmodically and screwing up his eyes. This was an old bachelor, Shinshín, a cousin of the countess’, a man with “a sharp tongue” as they said in Moscow society. He seemed to be condescending to his companion. The latter, a fresh, rosy officer of the Guards, irreproachably washed, brushed, and buttoned, held his pipe in the middle of his mouth and with red lips gently inhaled the smoke, letting it escape from his handsome mouth in rings. This was Lieutenant Berg, an officer in the Semënov regiment with whom Borís was to travel to join the army, and about whom Natásha had teased her elder sister Véra, speaking of Berg as her “intended.” The count sat between them and listened attentively. His favorite occupation when not playing boston, a card game he was very fond of, was that of listener, especially when he succeeded in setting two loquacious talkers at one another.

> Russian: Один из говоривших был штатский, с морщинистым, желчным и бритым худым лицом, человек, уже приближавшийся к старости, хотя и одетый, как самый модный молодой человек; он сидел с ногами на отоманке с видом домашнего человека и, сбоку запустив себе далеко в рот янтарь, порывисто втягивал дым и жмурился. Это был старый холостяк Шиншин, двоюродный брат графини, злой язык, как про него говорили в московских гостиных. Он, казалось, снисходил до своего собеседника. Другой, свежий, розовый, гвардейский офицер, безупречно вымытый, застегнутый и причесанный, держал янтарь у середины рта и розовыми губами слегка вытягивал дымок, выпуская его колечками из красивого рта. Это был тот поручик Берг, офицер Семеновского полка, с которым Борис ехал вместе в полк, и которым Наташа дразнила Веру, старшую графиню, называя Берга ее женихом. Граф сидел между ними и внимательно слушал. Самое приятное для графа занятие, за исключением игры в бостон, которую он очень любил, было положение слушающего, особенно когда ему удавалось стравить двух говорливых собеседников.

[¶3] “Well, then, old chap, mon très honorable Alphonse Kárlovich,” said Shinshín, laughing ironically and mixing the most ordinary Russian expressions with the choicest French phrases—which was a peculiarity of his speech. “Vous comptez vous faire des rentes sur l’état; * you want to make something out of your company?” * You expect to make an income out of the government.

> Russian: — Ну, как же, батюшка, mon très honorable Альфонс Карлыч, — говорил Шиншин, посмеиваясь и соединяя (в чем и состояла особенность его речи) самые простые народные русские выражения с изысканными французскими фразами. — Vous comptez vous faire des rentes sur l’état, с роты доходец получить хотите?

[¶4] “No, Peter Nikoláevich; I only want to show that in the cavalry the advantages are far less than in the infantry. Just consider my own position now, Peter Nikoláevich...”

> Russian: — Нет-с, Петр Николаич, я только желаю показать, что в кавалерии выгод гораздо меньше против пехоты. Вот теперь, сообразите, Петр Николаич, мое положение...

[¶5] Berg always spoke quietly, politely, and with great precision. His conversation always related entirely to himself; he would remain calm and silent when the talk related to any topic that had no direct bearing on himself. He could remain silent for hours without being at all put out of countenance himself or making others uncomfortable, but as soon as the conversation concerned himself he would begin to talk circumstantially and with evident satisfaction. “Consider my position, Peter Nikoláevich. Were I in the cavalry I should get not more than two hundred rubles every four months, even with the rank of lieutenant; but as it is I receive two hundred and thirty,” said he, looking at Shinshín and the count with a joyful, pleasant smile, as if it were obvious to him that his success must always be the chief desire of everyone else.

> Russian: Берг говорил всегда очень точно, спокойно и учтиво. Разговор его всегда касался только его одного; он всегда спокойно молчал, пока говорили о чем-нибудь, не имеющем прямого к нему отношения. И молчать таким образом он мог несколько часов, не испытывая и не производя в других ни малейшего замешательства. Но как скоро разговор касался его лично, он начинал говорить пространно и с видимым удовольствием. — Сообразите мое положение, Петр Николаич: будь я в кавалерии, я бы получал не более двухсот рублей в треть, даже и в чине поручика; а теперь я получаю двести тридцать, — говорил он с радостною, приятною улыбкой, оглядывая Шиншина и графа, как будто для него было очевидно, что его успех всегда будет составлять главную цель желаний всех остальных людей.

[¶6] “Besides that, Peter Nikoláevich, by exchanging into the Guards I shall be in a more prominent position,” continued Berg, “and vacancies occur much more frequently in the Foot Guards. Then just think what can be done with two hundred and thirty rubles! I even manage to put a little aside and to send something to my father,” he went on, emitting a smoke ring.

> Russian: — Кроме того, Петр Николаич, перейдя в гвардию, я на виду, — продолжал Берг, — и вакансии в гвардейской пехоте гораздо чаще. Потом, сами сообразите, как я мог устроиться из двухсот тридцати рублей. А я откладываю и еще отцу посылаю, — продолжал он, пуская колечко.

[¶7] “La balance y est... * A German knows how to skin a flint, as the proverb says,” remarked Shinshín, moving his pipe to the other side of his mouth and winking at the count. * So that squares matters.

> Russian: — La balance у est... Немец на обухе молотит хлебец, comme dit le proverbe, — перекладывая янтарь на другую сторону рта, сказал Шиншин и подмигнул графу.

[¶8] The count burst out laughing. The other guests seeing that Shinshín was talking came up to listen. Berg, oblivious of irony or indifference, continued to explain how by exchanging into the Guards he had already gained a step on his old comrades of the Cadet Corps; how in wartime the company commander might get killed and he, as senior in the company, might easily succeed to the post; how popular he was with everyone in the regiment, and how satisfied his father was with him. Berg evidently enjoyed narrating all this, and did not seem to suspect that others, too, might have their own interests. But all he said was so prettily sedate, and the naïveté of his youthful egotism was so obvious, that he disarmed his hearers.

> Russian: Граф расхохотался. Другие гости, видя, что Шиншин ведет разговор, подошли послушать. Берг, не замечая ни насмешки, ни равнодушия, продолжал рассказывать о том, как переводом в гвардию он уже выиграл чин перед своими товарищами по корпусу, как в военное время ротного командира могут убить, и он, оставшись старшим в роте, может очень легко быть ротным, и как в полку все любят его, и как его папенька им доволен. Берг, видимо, наслаждался, рассказывая всё это, и, казалось, не подозревал того, что у других людей могли быть тоже свои интересы. Но всё, что он рассказывал, было так мило-степенно, наивность молодого эгоизма его была так очевидна, что он обезоруживал своих слушателей.

[¶9] “Well, my boy, you’ll get along wherever you go—foot or horse—that I’ll warrant,” said Shinshín, patting him on the shoulder and taking his feet off the sofa.

> Russian: — Ну, батюшка, вы и в пехоте, и в кавалерии, везде пойдете в ход; это я вам предрекаю, — сказал Шиншин, трепля его по плечу и спуская ноги с отоманки.

[¶10] Berg smiled joyously. The count, followed by his guests, went into the drawing room.

> Russian: Берг радостно улыбнулся. Граф, а за ним и гости вышли в гостиную.

[¶11] It was just the moment before a big dinner when the assembled guests, expecting the summons to zakúska, * avoid engaging in any long conversation but think it necessary to move about and talk, in order to show that they are not at all impatient for their food. The host and hostess look toward the door, and now and then glance at one another, and the visitors try to guess from these glances who, or what, they are waiting for—some important relation who has not yet arrived, or a dish that is not yet ready. * Hors d’oeuvres.

> Russian: ———— Было то время перед званым обедом, когда собравшиеся гости не начинают длинного разговора в ожидании призыва к закуске, а вместе с тем считают необходимым шевелиться и не молчать, чтобы показать, что они нисколько не нетерпеливы сесть за стол. Хозяева поглядывают на дверь и изредка переглядываются между собой. Гости по этим взглядам стараются догадаться, кого или чего еще ждут: важного опоздавшего родственника или кушанья, которое еще не поспело.

[¶12] Pierre had come just at dinnertime and was sitting awkwardly in the middle of the drawing room on the first chair he had come across, blocking the way for everyone. The countess tried to make him talk, but he went on naïvely looking around through his spectacles as if in search of somebody and answered all her questions in monosyllables. He was in the way and was the only one who did not notice the fact. Most of the guests, knowing of the affair with the bear, looked with curiosity at this big, stout, quiet man, wondering how such a clumsy, modest fellow could have played such a prank on a policeman.

> Russian: Пьер приехал перед самым обедом и неловко сидел посредине гостиной на первом попавшемся кресле, загородив всем дорогу. Графиня хотела заставить его говорить, но он наивно смотрел в очки вокруг себя, как бы отыскивая кого-то, и односложно отвечал на все вопросы графини. Он был стеснителен и один не замечал этого. Большая часть гостей, знавшая его историю с медведем, любопытно смотрели на этого большого, толстого и смирного человека, недоумевая, как мог такой увалень и скромник сделать такую штуку с квартальным.

[¶13] “You have only lately arrived?” the countess asked him.

> Russian: — Вы недавно приехали? — спрашивала у него графиня.

[¶14] “Oui, madame,” replied he, looking around him.

> Russian: — Oui, madame, — отвечал он, оглядываясь.

[¶15] “You have not yet seen my husband?”

> Russian: — Вы не видали моего мужа?

[¶16] “Non, madame.” He smiled quite inappropriately.

> Russian: — Non, madame. — Он улыбнулся совсем некстати.

[¶17] “You have been in Paris recently, I believe? I suppose it’s very interesting.”

> Russian: — Вы, кажется, недавно были в Париже? Я думаю, очень интересно.

[¶18] “Very interesting.”

> Russian: — Очень интересно.

[¶19] The countess exchanged glances with Anna Mikháylovna. The latter understood that she was being asked to entertain this young man, and sitting down beside him she began to speak about his father; but he answered her, as he had the countess, only in monosyllables. The other guests were all conversing with one another. “The Razumóvskis... It was charming... You are very kind... Countess Apráksina...” was heard on all sides. The countess rose and went into the ballroom.

> Russian: Графиня переглянулась с Анной Михайловной. Анна Михайловна поняла, что ее просят занять этого молодого человека, и, подсев к нему, начала говорить об отце; но так же, как и графине, он отвечал ей только односложными словами. Гости были все заняты между собой. Les Razoumovsky... Ça a été charmant... Vous êtes bien bonne... La comtesse Apraksine... слышалось со всех сторон. Графиня встала, и пошла в залу.

[¶20] “Márya Dmítrievna?” came her voice from there.

> Russian: — Марья Дмитриевна? — послышался ее голос из залы.

[¶21] “Herself,” came the answer in a rough voice, and Márya Dmítrievna entered the room.

> Russian: — Она самая, — послышался в ответ грубый женский голос, и вслед за тем вошла в комнату Марья Дмитриевна.

[¶22] All the unmarried ladies and even the married ones except the very oldest rose. Márya Dmítrievna paused at the door. Tall and stout, holding high her fifty-year-old head with its gray curls, she stood surveying the guests, and leisurely arranged her wide sleeves as if rolling them up. Márya Dmítrievna always spoke in Russian.

> Russian: Все барышни и даже дамы, исключая самых старых, встали. Марья Дмитриевна остановилась в дверях и, с высоты своего тучного тела, высоко держа свою с седыми буклями пятидесятилетнюю голову, оглядела гостей и, как бы засучиваясь, оправила неторопливо широкие рукава своего платья. Марья Дмитриевна всегда говорила по-русски.

[¶23] “Health and happiness to her whose name day we are keeping and to her children,” she said, in her loud, full-toned voice which drowned all others. “Well, you old sinner,” she went on, turning to the count who was kissing her hand, “you’re feeling dull in Moscow, I daresay? Nowhere to hunt with your dogs? But what is to be done, old man? Just see how these nestlings are growing up,” and she pointed to the girls. “You must look for husbands for them whether you like it or not....”

> Russian: — Имениннице дорогой с детками, — сказала она своим громким, густым, подавляющим все другие звуки голосом. — Ты что, старый греховодник, — обратилась она к графу; целовавшему ее руку, — чай, скучаешь в Москве? собак гонять негде? Да что, батюшка, делать, вот как эти пташки подростут... — она указывала на девиц, — хочешь — не хочешь, надо женихов искать.

[¶24] “Well,” said she, “how’s my Cossack?” (Márya Dmítrievna always called Natásha a Cossack) and she stroked the child’s arm as she came up fearless and gay to kiss her hand. “I know she’s a scamp of a girl, but I like her.”

> Russian: — Ну, чтò, казак мой? (Марья Дмитриевна казаком называла Наташу) — говорила она, лаская рукой Наташу, подходившую к ее руке без страха и весело. — Знаю, что зелье девка, а люблю.

[¶25] She took a pair of pear-shaped ruby earrings from her huge reticule and, having given them to the rosy Natásha, who beamed with the pleasure of her saint’s-day fete, turned away at once and addressed herself to Pierre.

> Russian: Она достала из огромного ридикюля яхонтовые сережки грушками и, отдав их именинно-сиявшей и разрумянившейся Наташе, тотчас же отвернулась от нее и обратилась к Пьеру.

[¶26] “Eh, eh, friend! Come here a bit,” said she, assuming a soft high tone of voice. “Come here, my friend...” and she ominously tucked up her sleeves still higher. Pierre approached, looking at her in a childlike way through his spectacles.

> Russian: — Э, э! любезный! поди-ка сюда, — сказала она притворно -тихим и тонким голосом. — Поди-ка, любезный... И она грозно засучила рукава еще выше. Пьер подошел, наивно глядя на нее через очки.

[¶27] “Come nearer, come nearer, friend! I used to be the only one to tell your father the truth when he was in favor, and in your case it’s my evident duty.” She paused. All were silent, expectant of what was to follow, for this was clearly only a prelude.

> Russian: — Подойди, подойди, любезный! Я и отцу-то твоему правду одна говорила, когда он в случае был, а тебе-то и Бог велит. Она помолчала. Все молчали, ожидая того, чтò будет, и чувствуя, что было только предисловие.

[¶28] “A fine lad! My word! A fine lad!... His father lies on his deathbed and he amuses himself setting a policeman astride a bear! For shame, sir, for shame! It would be better if you went to the war.”

> Russian: — Хорош, нечего сказать! хорош мальчик!.. Отец на одре лежит, а он забавляется, квартального на медведя верхом сажает. Стыдно, батюшка, стыдно! Лучше бы на войну шел.

[¶29] She turned away and gave her hand to the count, who could hardly keep from laughing.

> Russian: Она отвернулась и подала руку графу, который едва удерживался от смеха...

[¶30] “Well, I suppose it is time we were at table?” said Márya Dmítrievna.

> Russian: — Ну, что ж, к столу, я чай, пора? — сказала Марья Дмитриевна.

[¶31] The count went in first with Márya Dmítrievna, the countess followed on the arm of a colonel of hussars, a man of importance to them because Nicholas was to go with him to the regiment; then came Anna Mikháylovna with Shinshín. Berg gave his arm to Véra. The smiling Julie Karágina went in with Nicholas. After them other couples followed, filling the whole dining hall, and last of all the children, tutors, and governesses followed singly. The footmen began moving about, chairs scraped, the band struck up in the gallery, and the guests settled down in their places. Then the strains of the count’s household band were replaced by the clatter of knives and forks, the voices of visitors, and the soft steps of the footmen. At one end of the table sat the countess with Márya Dmítrievna on her right and Anna Mikháylovna on her left, the other lady visitors were farther down. At the other end sat the count, with the hussar colonel on his left and Shinshín and the other male visitors on his right. Midway down the long table on one side sat the grown-up young people: Véra beside Berg, and Pierre beside Borís; and on the other side, the children, tutors, and governesses. From behind the crystal decanters and fruit vases, the count kept glancing at his wife and her tall cap with its light-blue ribbons, and busily filled his neighbors’ glasses, not neglecting his own. The countess in turn, without omitting her duties as hostess, threw significant glances from behind the pineapples at her husband whose face and bald head seemed by their redness to contrast more than usual with his gray hair. At the ladies’ end an even chatter of voices was heard all the time, at the men’s end the voices sounded louder and louder, especially that of the colonel of hussars who, growing more and more flushed, ate and drank so much that the count held him up as a pattern to the other guests. Berg with tender smiles was saying to Véra that love is not an earthly but a heavenly feeling. Borís was telling his new friend Pierre who the guests were and exchanging glances with Natásha, who was sitting opposite. Pierre spoke little but examined the new faces, and ate a great deal. Of the two soups he chose turtle with savory patties and went on to the game without omitting a single dish or one of the wines. These latter the butler thrust mysteriously forward, wrapped in a napkin, from behind the next man’s shoulders and whispered: “Dry Madeira”... “Hungarian”... or “Rhine wine” as the case might be. Of the four crystal glasses engraved with the count’s monogram that stood before his plate, Pierre held out one at random and drank with enjoyment, gazing with ever-increasing amiability at the other guests. Natásha, who sat opposite, was looking at Borís as girls of thirteen look at the boy they are in love with and have just kissed for the first time. Sometimes that same look fell on Pierre, and that funny lively little girl’s look made him inclined to laugh without knowing why.

> Russian: Впереди пошел граф с Марьей Дмитриевной; потом графиня, которую повел гусарский полковник, нужный человек, с которым Николай должен был догонять полк. Анна Михайловна — с Шиншиным. Берг подал руку Вере. Улыбающаяся Жюли Карагина пошла с Николаем к столу. За ними шли еще другие пары, протянувшиеся по всей зале, и сзади всех поодиночке дети, гувернеры и гувернантки. Официанты зашевелились, стулья загремели, на хорах заиграла музыка, и гости разместились. Звуки домашней музыки графа заменились звуками ножей и вилок, говора гостей, тихих шагов официантов. На одном конце стола во главе сидела графиня. Справа Марья Дмитриевна, слева Анна Михайловна и другие гостьи. На другом конце сидел граф, слева гусарский полковник, справа Шиншин и другие гости мужского пола. С одной стороны длинного стола молодежь постарше: Вера рядом с Бергом, Пьер рядом с Борисом; с другой стороны — дети, гувернеры и гувернантки. Граф из-за хрусталя, бутылок и ваз с фруктами поглядывал на жену и ее высокий чепец с голубыми лентами и усердно подливал вина своим соседям, не забывая и себя. Графиня так же, из за ананасов, не забывая обязанности хозяйки, кидала значительные взгляды на мужа, которого лысина и лицо казалось ей, своею краснотою резче отличались от седых волос. На дамском конце шло равномерное лепетанье; на мужском, всё громче и громче слышались голоса, особенно гусарского полковника, который так много ел и пил, всё более и более краснея, что граф уже ставил его в пример другим гостям. Берг с нежною улыбкой говорил с Верой о том, что любовь есть чувство не земное, а небесное. Борис называл новому своему приятелю Пьеру бывших за столом гостей и переглядывался с Наташей, сидевшею против него. Пьер мало говорил, оглядывал новые лица и много ел. Начиная от двух супов, из которых он выбрал à la tortue, и кулебяки и до рябчиков, он не пропускал ни одного блюда и ни одного вина, которое дворецкий в завернутой салфеткою бутылке таинственно высовывал из-за плеча соседа, приговаривая: «дрей-мадера», или «венгерское», или «рейнвейн». Он подставлял первую попавшуюся из четырех хрустальных, с вензелем графа, рюмок, стоявших перед каждым прибором, и пил с удовольствием, всё с более и более приятным видом поглядывая на гостей. Наташа, сидевшая против него, глядела на Бориса, как глядят девочки тринадцати лет на мальчика, с которым они в первый раз только что поцеловались и в которого они влюблены. Этот самый взгляд ее иногда обращался на Пьера, и ему под взглядом этой смешной, оживленной девочки хотелось смеяться самому, не зная чему.

[¶32] Nicholas sat at some distance from Sónya, beside Julie Karágina, to whom he was again talking with the same involuntary smile. Sónya wore a company smile but was evidently tormented by jealousy; now she turned pale, now blushed and strained every nerve to overhear what Nicholas and Julie were saying to one another. The governess kept looking round uneasily as if preparing to resent any slight that might be put upon the children. The German tutor was trying to remember all the dishes, wines, and kinds of dessert, in order to send a full description of the dinner to his people in Germany; and he felt greatly offended when the butler with a bottle wrapped in a napkin passed him by. He frowned, trying to appear as if he did not want any of that wine, but was mortified because no one would understand that it was not to quench his thirst or from greediness that he wanted it, but simply from a conscientious desire for knowledge.

> Russian: Николай сидел далеко от Сони, подле Жюли Карагиной, и опять с тою же невольною улыбкой что-то говорил с ней. Соня улыбалась парадно, но, видимо, мучилась ревностью: то бледнела, то краснела и всеми силами прислушивалась к тому, чтò говорили между собою Николай и Жюли. Гувернантка беспокойно оглядывалась, как бы приготавливаясь к отпору, ежели бы кто вздумал обидеть детей. Гувернер-немец старался запомнить все роды кушаний, десертов и вин с тем, чтобы описать всё подробно в письме к домашним в Германию, и весьма обижался тем, что дворецкий, с завернутою в салфетку бутылкою обносил его. Немец хмурился, старался показать вид, что он и не желал получить этого вина, но обижался потому, что никто не хотел понять, что вино нужно было ему не для того, чтоб утолить жажду, не из жадности, а из добросовестной любознательности.

## 16. Book One · Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/16/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/16/#p-N

[¶0] At the men’s end of the table the talk grew more and more animated. The colonel told them that the declaration of war had already appeared in Petersburg and that a copy, which he had himself seen, had that day been forwarded by courier to the commander in chief.

> Russian: На мужском конце стола разговор всё более и более оживлялся. Полковник рассказал, что манифест об объявлении войны уже вышел в Петербурге и что экземпляр, который он сам видел, доставлен ныне курьером главнокомандующему.

[¶1] “And why the deuce are we going to fight Bonaparte?” remarked Shinshín. “He has stopped Austria’s cackle and I fear it will be our turn next.”

> Russian: — И зачем нас нелегкая несет воевать с Бонапартом? — сказал Шиншин. — Il a déjà rabattu le caquet à l’Autriche. Je crains, que cette fois ce ne soit notre tour.

[¶2] The colonel was a stout, tall, plethoric German, evidently devoted to the service and patriotically Russian. He resented Shinshín’s remark.

> Russian: Полковник был плотный, высокий и сангвинический немец, очевидно, служака и патриот. Он обиделся словами Шиншина.

[¶3] “It is for the reasson, my goot sir,” said he, speaking with a German accent, “for the reasson zat ze Emperor knows zat. He declares in ze manifessto zat he cannot fiew wiz indifference ze danger vreatening Russia and zat ze safety and dignity of ze Empire as vell as ze sanctity of its alliances...” he spoke this last word with particular emphasis as if in it lay the gist of the matter.

> Russian: — А затэм, мылостывый государ, — сказал он, выговаривая э вместо е и ъ вместо ь. — Затэм, что импэратор это знаэт. Он в манифэстэ сказал, что нэ можэт смотрэт равнодушно на опасности, угрожающие России, и что бэзопасност империи, достоинство ее и святост союзов — сказал он, почему-то особенно налегая на слово «союзов», как будто в этом была вся сущность дела.

[¶4] Then with the unerring official memory that characterized him he repeated from the opening words of the manifesto: ... and the wish, which constitutes the Emperor’s sole and absolute aim—to establish peace in Europe on firm foundations—has now decided him to despatch part of the army abroad and to create a new condition for the attainment of that purpose.

> Russian: И с свойственною ему непогрешимою, официальною памятью он повторил вступительные слова манифеста... «и желание, единственную и непременную цель государя составляющее: водворить в Европе на прочных основаниях мир — решили его двинуть ныне часть войска за границу и сделать к достижению намерения сего новые усилия».

[¶5] “Zat, my dear sir, is vy...” he concluded, drinking a tumbler of wine with dignity and looking to the count for approval.

> Russian: — Вот зачэм, мылостывый государ, — заключил он, назидательно выпивая стакан вина и оглядываясь на графа за поощрением.

[¶6] “Connaissez-vous le Proverbe:* ‘Jerome, Jerome, do not roam, but turn spindles at home!’?” said Shinshín, puckering his brows and smiling. “Cela nous convient à merveille.*(2) Suvórov now—he knew what he was about; yet they beat him à plate couture,*(3) and where are we to find Suvórovs now? Je vous demande un peu,” *(4) said he, continually changing from French to Russian. *Do you know the proverb?

> Russian: — Connaissez vous le proverbe: «Ерема, Ерема, сидел бы ты дома, точил бы свои веретена», — сказал Шиншин, морщась и улыбаясь. — Cela nous convient à merveille. Уж на чтò Суворова — и того расколотили, à plate couture, а где у нас Суворовы теперь? Je vous demande un peu, — беспрестанно перескакивая с русского на французский язык, говорил он.

[¶7] *(2) That suits us down to the ground. *(3) Hollow. *(4) I just ask you that. “Ve must vight to the last tr-r-op of our plood!” said the colonel, thumping the table; “and ve must tie for our Emperor, and zen all vill pe vell. And ve must discuss it as little as po-o-ossible”... he dwelt particularly on the word possible... “as po-o-ossible,” he ended, again turning to the count. “Zat is how ve old hussars look at it, and zere’s an end of it! And how do you, a young man and a young hussar, how do you judge of it?” he added, addressing Nicholas, who when he heard that the war was being discussed had turned from his partner with eyes and ears intent on the colonel.

> Russian: — Мы должны драться до послэднэй капли кров, — сказал полковник, ударяя по столу, — и умэр-р-рэт за своэго импэратора, и тогда всэй будэт хорошо. А рассуждать как мо-о-ожно (он особенно вытянул голос на слове «можно»), как мо-о-ожно менше, — докончил он, опять обращаясь к графу. — Так старые гусары судим, вот и всё. А вы как судитэ, молодой человек и молодой гусар? — прибавил он, обращаясь к Николаю, который, услыхав, что дело шло о войне, оставил свою собеседницу и во все глаза смотрел и всеми ушами слушал полковника.

[¶8] “I am quite of your opinion,” replied Nicholas, flaming up, turning his plate round and moving his wineglasses about with as much decision and desperation as though he were at that moment facing some great danger. “I am convinced that we Russians must die or conquer,” he concluded, conscious—as were others—after the words were uttered that his remarks were too enthusiastic and emphatic for the occasion and were therefore awkward.

> Russian: — Совершенно с вами согласен, — отвечал Николай, весь вспыхнув, вертя тарелку и переставляя стаканы с таким решительным и отчаянным видом, как будто в настоящую минуту он подвергался великой опасности, — я убежден, что русские должны умирать или побеждать, — сказал он, сам чувствуя так же, как и другие, после того как слово уже было сказано, что оно было слишком восторженно и напыщенно для настоящего случая и потому неловко.

[¶9] “What you said just now was splendid!” said his partner Julie. Sónya trembled all over and blushed to her ears and behind them and down to her neck and shoulders while Nicholas was speaking. Pierre listened to the colonel’s speech and nodded approvingly.

> Russian: — C’est bien beau ce que vous venez de dire, — сказала сидевшая подле него Жюли, вздыхая. Соня задрожала вся и покраснела до ушей, за ушами и до шеи и плеч, в то время как Николай говорил. Пьер прислушался к речам полковника и одобрительно закивал головой.

[¶10] “That’s fine,” said he.

> Russian: — Вот это славно, — сказал он.

[¶11] “The young man’s a real hussar!” shouted the colonel, again thumping the table.

> Russian: — Настоящэй гусар, молодой человэк, — крикнул полковник, ударив опять по столу.

[¶12] “What are you making such a noise about over there?” Márya Dmítrievna’s deep voice suddenly inquired from the other end of the table. “What are you thumping the table for?” she demanded of the hussar, “and why are you exciting yourself? Do you think the French are here?”

> Russian: — О чем вы там шумите? — вдруг послышался через стол басистый голос Марьи Дмитриевны. — Чтò ты по столу стучишь? — обратилась она к гусару, — на кого ты горячишься? верно, думаешь, что тут французы пред тобой?

[¶13] “I am speaking ze truce,” replied the hussar with a smile.

> Russian: — Я правду говору, — улыбаясь сказал гусар.

[¶14] “It’s all about the war,” the count shouted down the table. “You know my son’s going, Márya Dmítrievna? My son is going.”

> Russian: — Всё о войне, — через стол прокричал граф. — Ведь у меня сын идет, Марья Дмитриевна, сын идет.

[¶15] “I have four sons in the army but still I don’t fret. It is all in God’s hands. You may die in your bed or God may spare you in a battle,” replied Márya Dmítrievna’s deep voice, which easily carried the whole length of the table.

> Russian: — А у меня четыре сына в армии, а я не тужу. На всё воля Божья: и на печи лежа умрешь, и в сражении Бог помилует, — прозвучал без всякого усилия, с того конца стола густой голос Марьи Дмитриевны.

[¶16] “That’s true!”

> Russian: — Это так.

[¶17] Once more the conversations concentrated, the ladies’ at the one end and the men’s at the other.

> Russian: И разговор опять сосредоточился — дамский на своем конце стола, мужской на своем.

[¶18] “You won’t ask,” Natásha’s little brother was saying; “I know you won’t ask!”

> Russian: — А вот не спросишь, — говорил маленький брат Наташе, — а вот не спросишь!

[¶19] “I will,” replied Natásha.

> Russian: — Спрошу, — отвечала Наташа.

[¶20] Her face suddenly flushed with reckless and joyous resolution. She half rose, by a glance inviting Pierre, who sat opposite, to listen to what was coming, and turning to her mother:

> Russian: Лицо ее вдруг разгорелось, выражая отчаянную и веселую решимость. Она привстала, приглашая взглядом Пьера, сидевшего против нее, прислушаться, и обратилась к матери:

[¶21] “Mamma!” rang out the clear contralto notes of her childish voice, audible the whole length of the table.

> Russian: — Мама! — прозвучал по всему столу ее детски-грудной голос.

[¶22] “What is it?” asked the countess, startled; but seeing by her daughter’s face that it was only mischief, she shook a finger at her sternly with a threatening and forbidding movement of her head.

> Russian: — Чтó тебе? — спросила графиня испуганно, но, по лицу дочери увидев, что это была шалость, строго замахала ей рукой, делая угрожающий и отрицательный жест головой.

[¶23] The conversation was hushed.

> Russian: Разговор притих.

[¶24] “Mamma! What sweets are we going to have?” and Natásha’s voice sounded still more firm and resolute.

> Russian: — Мама! какое пирожное будет? — еще решительнее, не срываясь, прозвучал голосок Наташи.

[¶25] The countess tried to frown, but could not. Márya Dmítrievna shook her fat finger.

> Russian: Графиня хотела хмуриться, но не могла. Марья Дмитриевна погрозила толстым пальцем.

[¶26] “Cossack!” she said threateningly.

> Russian: — Казак! — проговорила она с угрозой.

[¶27] Most of the guests, uncertain how to regard this sally, looked at the elders.

> Russian: Большинство гостей смотрели на старших, не зная, как следует принять эту выходку.

[¶28] “You had better take care!” said the countess. “Mamma! What sweets are we going to have?” Natásha again cried boldly, with saucy gaiety, confident that her prank would be taken in good part.

> Russian: — Вот я тебя! — сказала графиня. — Мама! чтò пирожное будет? — закричала Наташа уже смело и капризно-весело, вперед уверенная, что выходка ее будет принята хорошо.

[¶29] Sónya and fat little Pétya doubled up with laughter.

> Russian: Соня и толстый Петя прятались от смеха.

[¶30] “You see! I have asked,” whispered Natásha to her little brother and to Pierre, glancing at him again.

> Russian: — Вот и спросила, — прошептала Наташа маленькому брату и Пьеру, на которого она опять взглянула.

[¶31] “Ice pudding, but you won’t get any,” said Márya Dmítrievna.

> Russian: — Мороженое, только тебе не дадут, — сказала Марья Дмитриевна.

[¶32] Natásha saw there was nothing to be afraid of and so she braved even Márya Dmítrievna.

> Russian: Наташа видела, что бояться нечего, и потому не побоялась и Марьи Дмитриевны.

[¶33] “Márya Dmítrievna! What kind of ice pudding? I don’t like ice cream.”

> Russian: — Марья Дмитриевна? какое мороженое! Я сливочное не люблю.

[¶34] “Carrot ices.”

> Russian: — Морковное.

[¶35] “No! What kind, Márya Dmítrievna? What kind?” she almost screamed; “I want to know!”

> Russian: — Нет, какое? Марья Дмитриевна, какое? — почти кричала она. — Я хочу знать!

[¶36] Márya Dmítrievna and the countess burst out laughing, and all the guests joined in. Everyone laughed, not at Márya Dmítrievna’s answer but at the incredible boldness and smartness of this little girl who had dared to treat Márya Dmítrievna in this fashion.

> Russian: Марья Дмитриевна и графиня засмеялись, и за ними все гости. Все смеялись не ответу Марьи Дмитриевны, но непостижимой смелости и ловкости этой девочки, умевшей и смевшей так обращаться с Марьей Дмитриевной.

[¶37] Natásha only desisted when she had been told that there would be pineapple ice. Before the ices, champagne was served round. The band again struck up, the count and countess kissed, and the guests, leaving their seats, went up to “congratulate” the countess, and reached across the table to clink glasses with the count, with the children, and with one another. Again the footmen rushed about, chairs scraped, and in the same order in which they had entered but with redder faces, the guests returned to the drawing room and to the count’s study.

> Russian: Наташа отстала только тогда, когда ей сказали, что будет ананасное. Перед мороженым подали шампанское. Опять заиграла музыка, граф поцеловался с графинюшкою, и гости, вставая, поздравляли графиню, через стол чокались с графом, детьми и друг с другом. Опять забегали официанты, загремели стулья, и в том же порядке, но с более красными лицами, гости вернулись в гостиную и кабинет графа.

## 17. Book One · Chapter XVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/17/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/17/#p-N

[¶0] The card tables were drawn out, sets made up for boston, and the count’s visitors settled themselves, some in the two drawing rooms, some in the sitting room, some in the library.

> Russian: Раздвинули бостонные столы, составились партии, и гости графа разместились в двух гостиных, диванной и библиотеке.

[¶1] The count, holding his cards fanwise, kept himself with difficulty from dropping into his usual after-dinner nap, and laughed at everything. The young people, at the countess’ instigation, gathered round the clavichord and harp. Julie by general request played first. After she had played a little air with variations on the harp, she joined the other young ladies in begging Natásha and Nicholas, who were noted for their musical talent, to sing something. Natásha, who was treated as though she were grown up, was evidently very proud of this but at the same time felt shy.

> Russian: Граф, распустив карты веером, с трудом удерживался от привычки послеобеденного сна и всему смеялся. Молодежь, подстрекаемая графиней, собралась около клавикорд и арфы. Жюли первая, по просьбе всех, сыграла на арфе пиеску с варияциями и вместе с другими девицами стала просить Наташу и Николая, известных своею музыкальностью, спеть что-нибудь. Наташа, к которой обратились как к большой, была, видимо, этим очень горда, но вместе с тем и робела.

[¶2] “What shall we sing?” she said.

> Russian: — Чтó будем петь? — спросила она.

[¶3] “‘The Brook,’” suggested Nicholas.

> Russian: — «Ключ», — отвечал Николай.

[¶4] “Well, then, let’s be quick. Borís, come here,” said Natásha. “But where is Sónya?”

> Russian: — Ну, давайте скорее. Борис, идите сюда, — сказала Наташа. — А где же Соня?

[¶5] She looked round and seeing that her friend was not in the room ran to look for her.

> Russian: Она оглянулась и, увидав, что ее друга нет в комнате, побежала за ней.

[¶6] Running into Sónya’s room and not finding her there, Natásha ran to the nursery, but Sónya was not there either. Natásha concluded that she must be on the chest in the passage. The chest in the passage was the place of mourning for the younger female generation in the Rostóv household. And there in fact was Sónya lying face downward on Nurse’s dirty feather bed on the top of the chest, crumpling her gauzy pink dress under her, hiding her face with her slender fingers, and sobbing so convulsively that her bare little shoulders shook. Natásha’s face, which had been so radiantly happy all that saint’s day, suddenly changed: her eyes became fixed, and then a shiver passed down her broad neck and the corners of her mouth drooped.

> Russian: Вбежав в Сонину комнату и не найдя там своей подруги, Наташа пробежала в детскую — и там не было Сони. Наташа поняла, что Соня была в коридоре на сундуке. Сундук в коридоре был место печалей женского молодого поколения дома Ростовых. Действительно, Соня в своем воздушном розовом платьице, приминая его, лежала ничком на грязной полосатой няниной перине, на сундуке и, закрыв лицо пальчиками, навзрыд плакала, подрагивая своими оголенными плечиками. Лицо Наташи, оживленное, целый день именинное, вдруг изменилось: глаза ее остановились, потом содрогнулась ее широкая шея, углы губ опустились.

[¶7] “Sónya! What is it? What is the matter?... Oo... Oo... Oo...!” And Natásha’s large mouth widened, making her look quite ugly, and she began to wail like a baby without knowing why, except that Sónya was crying. Sónya tried to lift her head to answer but could not, and hid her face still deeper in the bed. Natásha wept, sitting on the blue-striped feather bed and hugging her friend. With an effort Sónya sat up and began wiping her eyes and explaining.

> Russian: — Соня! чтò ты?.. Чтó, чтó с тобой? У-у-у!... И Наташа, распустив свой большой рот и сделавшись совершенно дурною, заревела, как ребенок, не зная причины и только оттого, что Соня плакала. Соня хотела поднять голову, хотела отвечать, но не могла и еще больше спряталась. Наташа плакала, присев на синей перине и обнимая друга. Собравшись с силами, Соня приподнялась, начала утирать слезы и рассказывать.

[¶8] “Nicholas is going away in a week’s time, his... papers... have come... he told me himself... but still I should not cry,” and she showed a paper she held in her hand—with the verses Nicholas had written, “still, I should not cry, but you can’t... no one can understand... what a soul he has!”

> Russian: — Николинька едет через неделю, его... бумага... вышла... он сам мне сказал... Да я бы всё не плакала... (она показала бумажку, которую держала в руке: то были стихи, написанные Николаем) я бы всё не плакала, но ты не можешь... никто не может понять... какая у него душа.

[¶9] And she began to cry again because he had such a noble soul.

> Russian: И она опять принялась плакать о том, что душа его была так хороша.

[¶10] “It’s all very well for you... I am not envious... I love you and Borís also,” she went on, gaining a little strength; “he is nice... there are no difficulties in your way.... But Nicholas is my cousin... one would have to... the Metropolitan himself... and even then it can’t be done. And besides, if she tells Mamma” (Sónya looked upon the countess as her mother and called her so) “that I am spoiling Nicholas’ career and am heartless and ungrateful, while truly... God is my witness,” and she made the sign of the cross, “I love her so much, and all of you, only Véra... And what for? What have I done to her? I am so grateful to you that I would willingly sacrifice everything, only I have nothing....”

> Russian: — Тебе хорошо... я не завидую... я тебя люблю, и Бориса тоже, — говорила она, собравшись немного с силами, — он милый... для вас нет препятствий. А Николай мне cousin... надобно... сам митрополит... и то нельзя. И потом, ежели маменьке... (Соня графиню и считала и называла матерью)... она скажет, что я порчу карьеру Николая, у меня нет сердца, что я неблагодарная, а право... вот ей-Богу... (она перекрестилась) я так люблю и ее, и всех вас, только Вера одна... За чтó? Чтó я ей сделала? Я так благодарна вам, что рада бы всем пожертвовать, да мне нечем...

[¶11] Sónya could not continue, and again hid her face in her hands and in the feather bed. Natásha began consoling her, but her face showed that she understood all the gravity of her friend’s trouble.

> Russian: Соня не могла больше говорить и опять спрятала голову в руках и перине. Наташа начинала успокоиваться, но по лицу ее видно было, что она понимала всю важность горя своего друга.

[¶12] “Sónya,” she suddenly exclaimed, as if she had guessed the true reason of her friend’s sorrow, “I’m sure Véra has said something to you since dinner? Hasn’t she?”

> Russian: — Соня! —сказала она вдруг, как будто догадавшись о настоящей причине огорчения кузины, — верно, Вера с тобой говорила после обеда? Да?

[¶13] “Yes, these verses Nicholas wrote himself and I copied some others, and she found them on my table and said she’d show them to Mamma, and that I was ungrateful, and that Mamma would never allow him to marry me, but that he’ll marry Julie. You see how he’s been with her all day... Natásha, what have I done to deserve it?...”

> Russian: — Да, эти стихи сам Николай написал, а я списала еще другие; она и нашла их у меня на столе и сказала, что покажет их маменьке, и еще говорила, что я неблагодарная, что маменька никогда не позволит ему жениться на мне, а он женится на Жюли. Ты видишь, как он с ней целый день... Наташа! За чтó?...

[¶14] And again she began to sob, more bitterly than before. Natásha lifted her up, hugged her, and, smiling through her tears, began comforting her.

> Russian: И опять она заплакала горьче прежнего. Наташа приподняла ее, обняла и, улыбаясь сквозь слезы, стала ее успокоивать.

[¶15] “Sónya, don’t believe her, darling! Don’t believe her! Do you remember how we and Nicholas, all three of us, talked in the sitting room after supper? Why, we settled how everything was to be. I don’t quite remember how, but don’t you remember that it could all be arranged and how nice it all was? There’s Uncle Shinshín’s brother has married his first cousin. And we are only second cousins, you know. And Borís says it is quite possible. You know I have told him all about it. And he is so clever and so good!” said Natásha. “Don’t you cry, Sónya, dear love, darling Sónya!” and she kissed her and laughed. “Véra’s spiteful; never mind her! And all will come right and she won’t say anything to Mamma. Nicholas will tell her himself, and he doesn’t care at all for Julie.”

> Russian: — Соня, ты не верь ей, душенька, не верь. Помнишь, как мы все втроем говорили с Николинькой в диванной; помнишь, после ужина? Ведь мы всё решили, как будет. Я уже не помню как, но, помнишь, как было всё хорошо и всё можно. Вот дяденьки Шиншина брат женат же на двоюродной сестре, а мы ведь троюродные. И Борис говорил, что это очень можно. Ты знаешь, я ему всё сказала. А он такой умный и такой хороший, — говорила Наташа... — Ты, Соня, не плачь, голубчик милый, душенька, Соня. — И она целовала ее, смеясь. — Вера злая, Бог с ней! А всё будет хорошо и маменьке она не скажет; Николинька сам скажет, и он и не думал об Жюли.

[¶16] Natásha kissed her on the hair. Sónya sat up. The little kitten brightened, its eyes shone, and it seemed ready to lift its tail, jump down on its soft paws, and begin playing with the ball of worsted as a kitten should.

> Russian: И она целовала ее в голову. Соня приподнялась, и котеночек оживился, глазки заблистали, и он готов был, казалось, вот-вот взмахнуть хвостом, вспрыгнуть на мягкие лапки и опять заиграть с клубком, как ему и было прилично.

[¶17] “Do you think so?... Really? Truly?” she said, quickly smoothing her frock and hair.

> Russian: — Ты думаешь? Право? Ей-Богу? — сказала она, быстро оправляя платье и прическу.

[¶18] “Really, truly!” answered Natásha, pushing in a crisp lock that had strayed from under her friend’s plaits.

> Russian: — Право, ей-Богу! — отвечала Наташа, оправляя своему другу под косой выбившуюся прядь жестких волос.

[¶19] Both laughed.

> Russian: И они обе засмеялись.

[¶20] “Well, let’s go and sing ‘The Brook.’”

> Russian: — Ну, пойдем петь «Ключ».

[¶21] “Come along!”

> Russian: — Пойдем.

[¶22] “Do you know, that fat Pierre who sat opposite me is so funny!” said Natásha, stopping suddenly. “I feel so happy!”

> Russian: — А знаешь, этот толстый Пьер, что против меня сидел, такой смешной! — сказала вдруг Наташа, останавливаясь. — Мне очень весело!

[¶23] And she set off at a run along the passage.

> Russian: И Наташа побежала по коридору.

[¶24] Sónya, shaking off some down which clung to her and tucking away the verses in the bosom of her dress close to her bony little chest, ran after Natásha down the passage into the sitting room with flushed face and light, joyous steps. At the visitors’ request the young people sang the quartette, “The Brook,” with which everyone was delighted. Then Nicholas sang a song he had just learned:

> Russian: Соня, отряхнув пух и спрятав стихи за пазуху, к шейке с выступавшими костями груди, легкими, веселыми шагами, с раскрасневшимся лицом, побежала вслед за Наташей по коридору в диванную. По просьбе гостей молодые люди спели квартет «Ключ», который всем очень понравился; потом Николай спел вновь выученную им песню:

[¶25] At nighttime in the moon’s fair glow How sweet, as fancies wander free, To feel that in this world there’s one Who still is thinking but of thee!

> Russian: В приятну ночь, при лунном свете, Представить счастливо себе, Что некто есть еще на свете Кто думает и о тебе!

[¶26] That while her fingers touch the harp Wafting sweet music o’er the lea, It is for thee thus swells her heart, Sighing its message out to thee... A day or two, then bliss unspoilt, But oh! till then I cannot live!...

> Russian: Что и она, рукой прекрасной, По арфе золотой бродя, Своей гармониею страстной Зовет к себе, зовет тебя! Еще день — два, и рай настанет... Но ах! твой друг не доживет!

[¶27] He had not finished the last verse before the young people began to get ready to dance in the large hall, and the sound of the feet and the coughing of the musicians were heard from the gallery.

> Russian: И он не допел еще последних слов, когда в зале молодежь приготовилась к танцам, а на хорах застучали ногами и закашляли музыканты.

[¶28] Pierre was sitting in the drawing room where Shinshín had engaged him, as a man recently returned from abroad, in a political conversation in which several others joined but which bored Pierre. When the music began Natásha came in and walking straight up to Pierre said, laughing and blushing:

> Russian: ———— Пьер сидел в гостиной, где Шиншин, как с приезжим из-за границы, завел с ним скучный для Пьера политический разговор, к которому присоединились и другие. Когда заиграла музыка, Наташа вошла в гостиную и, подойдя прямо к Пьеру, смеясь и краснея, сказала:

[¶29] “Mamma told me to ask you to join the dancers.”

> Russian: — Мама велела вас просить танцовать.

[¶30] “I am afraid of mixing the figures,” Pierre replied; “but if you will be my teacher...” And lowering his big arm he offered it to the slender little girl.

> Russian: — Я боюсь спутать фигуры, — сказал Пьер, — но ежели вы хотите быть моим учителем... И он подал свою толстую руку, низко опуская ее, тоненькой девочке.

[¶31] While the couples were arranging themselves and the musicians tuning up, Pierre sat down with his little partner. Natásha was perfectly happy; she was dancing with a grown-up man, who had been abroad. She was sitting in a conspicuous place and talking to him like a grown-up lady. She had a fan in her hand that one of the ladies had given her to hold. Assuming quite the pose of a society woman (heaven knows when and where she had learned it) she talked with her partner, fanning herself and smiling over the fan.

> Russian: Пока расстанавливались пары и строили музыканты, Пьер сел с своею маленькою дамой. Наташа была совершенно счастлива; она танцовала с большим, с приехавшим из-за границы. Она сидела на виду у всех и разговаривала с ним, как большая. У нее в руке был веер, который ей дала подержать одна барышня. И, приняв самую светскую позу (Бог знает, где и когда она этому научилась), она, обмахиваясь веером и улыбаясь через веер, говорила с своим кавалером.

[¶32] “Dear, dear! Just look at her!” exclaimed the countess as she crossed the ballroom, pointing to Natásha.

> Russian: — Какова? какова? Смотрите, смотрите, — сказала старая графиня, проходя через залу и указывая на Наташу.

[¶33] Natásha blushed and laughed.

> Russian: Наташа покраснела и засмеялась.

[¶34] “Well, really, Mamma! Why should you? What is there to be surprised at?”

> Russian: — Ну, чтò вы, мама? Ну, чтò вам за охота? чтò ж тут удивительного?

[¶35] In the midst of the third écossaise there was a clatter of chairs being pushed back in the sitting room where the count and Márya Dmítrievna had been playing cards with the majority of the more distinguished and older visitors. They now, stretching themselves after sitting so long, and replacing their purses and pocketbooks, entered the ballroom. First came Márya Dmítrievna and the count, both with merry countenances. The count, with playful ceremony somewhat in ballet style, offered his bent arm to Márya Dmítrievna. He drew himself up, a smile of debonair gallantry lit up his face and as soon as the last figure of the écossaise was ended, he clapped his hands to the musicians and shouted up to their gallery, addressing the first violin:

> Russian: В середине третьего экосеза зашевелились стулья в гостиной, где играли граф и Марья Дмитриевна, и бóльшая часть почетных гостей и старички, потягиваясь после долгого сиденья и укладывая в карманы бумажники и кошельки, выходили в двери залы. Впереди шла Марья Дмитриевна с графом — оба с веселыми лицами. Граф с шутливою вежливостью, как-то по-балетному, подал округленную руку Марье Дмитриевне. Он выпрямился, и лицо его озарилось особенною молодецки-хитрою улыбкой, и как только дотанцовали последнюю фигуру экосеза, он ударил в ладоши музыкантам и закричал на хоры, обращаясь к первой скрипке:

[¶36] “Semën! Do you know the Daniel Cooper?”

> Russian: — Семен! Данилу Купора знаешь?

[¶37] This was the count’s favorite dance, which he had danced in his youth. (Strictly speaking, Daniel Cooper was one figure of the anglaise.)

> Russian: Это был любимый танец графа, танцованный им еще в молодости. (Давило Купор была собственно одна фигура англеза.)

[¶38] “Look at Papa!” shouted Natásha to the whole company, and quite forgetting that she was dancing with a grown-up partner she bent her curly head to her knees and made the whole room ring with her laughter.

> Russian: — Смотрите на папá, — закричала на всю залу Наташа (совершенно забыв, что она танцует с большим), пригибая к коленам свою кудрявую головку и заливаясь своим звонким смехом по всей зале.

[¶39] And indeed everybody in the room looked with a smile of pleasure at the jovial old gentleman, who standing beside his tall and stout partner, Márya Dmítrievna, curved his arms, beat time, straightened his shoulders, turned out his toes, tapped gently with his foot, and, by a smile that broadened his round face more and more, prepared the onlookers for what was to follow. As soon as the provocatively gay strains of Daniel Cooper (somewhat resembling those of a merry peasant dance) began to sound, all the doorways of the ballroom were suddenly filled by the domestic serfs—the men on one side and the women on the other—who with beaming faces had come to see their master making merry.

> Russian: Действительно, всё, чтó только было в зале, с улыбкою радости смотрело на веселого старичка, который рядом с своею сановитою дамой, Марьей Дмитриевной, бывшею выше его ростом, округлял руки, в такт потряхивая ими, расправлял плечи, вывертывал ноги, слегка притопывая, и всё более и более распускавшеюся улыбкой на своем круглом лице приготовлял зрителей к тому, чтó будет. Как только заслышались веселые, вызывающие звуки Данилы Купора, похожие на развеселого трепачка, все двери залы вдруг заставились с одной стороны мужскими, с другой — женскими улыбающимися лицами дворовых, вышедших посмотреть на веселящегося барина.

[¶40] “Just look at the master! A regular eagle he is!” loudly remarked the nurse, as she stood in one of the doorways.

> Russian: — Батюшка-то наш! Орел! —проговорила громко няня из одной двери.

[¶41] The count danced well and knew it. But his partner could not and did not want to dance well. Her enormous figure stood erect, her powerful arms hanging down (she had handed her reticule to the countess), and only her stern but handsome face really joined in the dance. What was expressed by the whole of the count’s plump figure, in Márya Dmítrievna found expression only in her more and more beaming face and quivering nose. But if the count, getting more and more into the swing of it, charmed the spectators by the unexpectedness of his adroit maneuvers and the agility with which he capered about on his light feet, Márya Dmítrievna produced no less impression by slight exertions—the least effort to move her shoulders or bend her arms when turning, or stamp her foot—which everyone appreciated in view of her size and habitual severity. The dance grew livelier and livelier. The other couples could not attract a moment’s attention to their own evolutions and did not even try to do so. All were watching the count and Márya Dmítrievna. Natásha kept pulling everyone by sleeve or dress, urging them to “look at Papa!” though as it was they never took their eyes off the couple. In the intervals of the dance the count, breathing deeply, waved and shouted to the musicians to play faster. Faster, faster, and faster; lightly, more lightly, and yet more lightly whirled the count, flying round Márya Dmítrievna, now on his toes, now on his heels; until, turning his partner round to her seat, he executed the final pas, raising his soft foot backwards, bowing his perspiring head, smiling and making a wide sweep with his arm, amid a thunder of applause and laughter led by Natásha. Both partners stood still, breathing heavily and wiping their faces with their cambric handkerchiefs.

> Russian: Граф танцовал хорошо и знал это, но его дама вовсе не умела и не хотела хорошо танцовать. Ее огромное тело стояло прямо с опущенными вниз мощными руками (она передала ридикюль графине); только одно строгое, но красивое лицо ее танцовало. Чтó выражалось во всей круглой фигуре графа, у Марьи Дмитриевны выражалось лишь в более и более улыбающемся лице и вздергивающемся носе. Но зато, ежели граф, всё более и более расходясь, пленял зрителей неожиданностью ловких выверток и легких прыжков своих мягких ног, Марья Дмитриевна малейшим усердием при движении плеч или округлении рук в поворотах и притопываньях, производила не меньшее впечатление по заслуге, которую ценил всякий при ее тучности и всегдашней суровости. Пляска оживлялась всё более и более. Визави не могли ни на минуту обратить на себя внимание и даже не старались о том. Всё было занято графом и Марьею Дмитриевной. Наташа дергала за рукава и платье всех присутствовавших, которые и без того не спускали глаз с танцующих, и требовала, чтобы смотрели на папеньку. Граф в промежутках танца тяжело переводил дух, махал и кричал музыкантам, чтоб они играли скорее. Скорее, скорее и скорее, лише, лише и лише развертывался граф, то на цыпочках, то на каблуках, носясь вокруг Марьи Дмитриевны и, наконец, повернув свою даму к ее месту, сделал последнее пà, подняв сзади кверху свою мягкую ногу, склонив вспотевшую голову с улыбающимся лицом и округло размахнув правою рукою среди грохота рукоплесканий и хохота, особенно Наташи. Оба танцующие остановились, тяжело переводя дыхание и утираясь батистовыми платками.

[¶42] “That’s how we used to dance in our time, ma chère,” said the count.

> Russian: — Вот как в наше время танцовали, ma chère, — сказал граф.

[¶43] “That was a Daniel Cooper!” exclaimed Márya Dmítrievna, tucking up her sleeves and puffing heavily.

> Russian: — Ай да Данила Купор! — тяжело и продолжительно выпуская дух и засучивая рукава, сказала Марья Дмитриевна.

## 18. Book One · Chapter XVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/18/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/18/#p-N

[¶0] While in the Rostóvs’ ballroom the sixth anglaise was being danced, to a tune in which the weary musicians blundered, and while tired footmen and cooks were getting the supper, Count Bezúkhov had a sixth stroke. The doctors pronounced recovery impossible. After a mute confession, communion was administered to the dying man, preparations made for the sacrament of unction, and in his house there was the bustle and thrill of suspense usual at such moments. Outside the house, beyond the gates, a group of undertakers, who hid whenever a carriage drove up, waited in expectation of an important order for an expensive funeral. The Military Governor of Moscow, who had been assiduous in sending aides-de-camp to inquire after the count’s health, came himself that evening to bid a last farewell to the celebrated grandee of Catherine’s court, Count Bezúkhov.

> Russian: В то время как у Ростовых танцовали в зале шестой англез под звуки от усталости фальшививших музыкантов, и усталые официанты и повара готовили ужин, с графом Безуховым сделался шестой удар. Доктора объявили, что надежды к выздоровлению нет; больному дана была глухая исповедь и причастие; делали приготовления для соборования, и в доме была суетня и тревога ожидания, обыкновенные в такие минуты. Вне дома, за воротами толпились, скрываясь от подъезжающих экипажей, гробовщики, ожидая богатого заказа на похороны графа. Главнокомандующий Москвы, который беспрестанно присылал адъютантов узнавать о положении графа, в этот вечер сам приезжал проститься с знаменитым Екатерининским вельможей, графом Безуховым.

[¶1] The magnificent reception room was crowded. Everyone stood up respectfully when the Military Governor, having stayed about half an hour alone with the dying man, passed out, slightly acknowledging their bows and trying to escape as quickly as possible from the glances fixed on him by the doctors, clergy, and relatives of the family. Prince Vasíli, who had grown thinner and paler during the last few days, escorted him to the door, repeating something to him several times in low tones.

> Russian: Великолепная приемная комната была полна. Все почтительно встали, когда главнокомандующий, пробыв около получаса наедине с больным, вышел оттуда, слегка отвечая на поклоны и стараясь как можно скорее пройти мимо устремленных на него взглядов докторов, духовных лиц и родственников. Князь Василий, похудевший и побледневший за эти дни, провожал главнокомандующего и что-то несколько раз тихо повторил ему.

[¶2] When the Military Governor had gone, Prince Vasíli sat down all alone on a chair in the ballroom, crossing one leg high over the other, leaning his elbow on his knee and covering his face with his hand. After sitting so for a while he rose, and, looking about him with frightened eyes, went with unusually hurried steps down the long corridor leading to the back of the house, to the room of the eldest princess.

> Russian: Проводив главнокомандующего, князь Василий сел в зале один на стул, закинув высоко ногу на ногу, на коленку упирая локоть и рукою закрыв глаза. Посидев так несколько времени, он встал и непривычно-поспешными шагами, оглядываясь кругом испуганными глазами, пошел чрез длинный корридор на заднюю половину дома, к старшей княжне.

[¶3] Those who were in the dimly lit reception room spoke in nervous whispers, and, whenever anyone went into or came from the dying man’s room, grew silent and gazed with eyes full of curiosity or expectancy at his door, which creaked slightly when opened.

> Russian: Находившиеся в слабо-освещенной комнате неровным шопотом говорили между собой и каждый раз замолкали и полными вопроса и ожидания глазами оглядывались на дверь, которая вела в покои умирающего и издавала слабый звук, когда кто-нибудь выходил из нее или входил в нее.

[¶4] “The limits of human life ... are fixed and may not be o’erpassed,” said an old priest to a lady who had taken a seat beside him and was listening naïvely to his words.

> Russian: — Предел человеческий, — говорил старичок, духовное лицо, даме, подсевшей к нему и наивно слушавшей его, — предел положен, его же не прейдеши.

[¶5] “I wonder, is it not too late to administer unction?” asked the lady, adding the priest’s clerical title, as if she had no opinion of her own on the subject.

> Russian: — Я думаю, не поздно ли соборовать? — прибавляя духовный титул, спрашивала дама, как будто не имея на этот счет никакого своего мнения.

[¶6] “Ah, madam, it is a great sacrament,” replied the priest, passing his hand over the thin grizzled strands of hair combed back across his bald head.

> Russian: — Таинство, матушка, великое, — отвечало духовное лицо, проводя рукою по лысине, по которой пролегало несколько прядей зачесанных полуседых волос.

[¶7] “Who was that? The Military Governor himself?” was being asked at the other side of the room. “How young-looking he is!”

> Russian: — Это кто же? сам главнокомандующий был? — спрашивали в другом конце комнаты. — Какой моложавый!...

[¶8] “Yes, and he is over sixty. I hear the count no longer recognizes anyone. They wished to administer the sacrament of unction.”

> Russian: — А седьмой десяток! Чтò, говорят, граф-то не узнает уж? Хотели соборовать?

[¶9] “I knew someone who received that sacrament seven times.”

> Russian: — Я одного знал: семь раз соборовался.

[¶10] The second princess had just come from the sickroom with her eyes red from weeping and sat down beside Dr. Lorrain, who was sitting in a graceful pose under a portrait of Catherine, leaning his elbow on a table.

> Russian: Вторая княжна вышла из комнаты больного с заплаканными глазами и села подле доктора Лоррена, который в грациозной позе сидел под портретом Екатерины, облокотившись на стол.

[¶11] “Beautiful,” said the doctor in answer to a remark about the weather. “The weather is beautiful, Princess; and besides, in Moscow one feels as if one were in the country.”

> Russian: — Très beau, — говорил доктор, отвечая на вопрос о погоде, — très beau, princesse et puis, à Moscou on se croit à la campagne.

[¶12] “Yes, indeed,” replied the princess with a sigh. “So he may have something to drink?”

> Russian: — N’est-ce-pas? — сказала княжна, вздыхая. — Так можно ему пить?

[¶13] Lorrain considered.

> Russian: Лоррен задумался.

[¶14] “Has he taken his medicine?”

> Russian: — Он принял лекарство?

[¶15] “Yes.”

> Russian: — Да.

[¶16] The doctor glanced at his watch.

> Russian: Доктор посмотрел на брегет.

[¶17] “Take a glass of boiled water and put a pinch of cream of tartar,” and he indicated with his delicate fingers what he meant by a pinch.

> Russian: — Возьмите стакан отварной воды и положите une pincée (он своими тонкими пальцами показал, чтò значит une pincée) de cremortartari…

[¶18] “Dere has neffer been a gase,” a German doctor was saying to an aide-de-camp, “dat one liffs after de sird stroke.”

> Russian: — Не пило слушай, — говорил немец-доктор адъютанту, — чтопи с третий удар шивъ оставался.

[¶19] “And what a well-preserved man he was!” remarked the aide-de-camp. “And who will inherit his wealth?” he added in a whisper.

> Russian: — А какой свежий был мужчина! — говорил адъютант. — И кому пойдет это богатство? — прибавил он шопотом.

[¶20] “It von’t go begging,” replied the German with a smile.

> Russian: — Окотник найдутся, — улыбаясь, отвечал немец.

[¶21] Everyone again looked toward the door, which creaked as the second princess went in with the drink she had prepared according to Lorrain’s instructions. The German doctor went up to Lorrain.

> Russian: Все опять оглянулись на дверь: она скрипнула, и вторая княжна, сделав питье, показанное Лорреном, понесла его больному. Немец-доктор подошел к Лоррену.

[¶22] “Do you think he can last till morning?” asked the German, addressing Lorrain in French which he pronounced badly.

> Russian: — Еще, может, дотянется до завтрашнего утра? — спросил немец, дурно выговаривая по-французски.

[¶23] Lorrain, pursing up his lips, waved a severely negative finger before his nose.

> Russian: Лоррен, поджав губы, строго и отрицательно помахал пальцем перед своим носом.

[¶24] “Tonight, not later,” said he in a low voice, and he moved away with a decorous smile of self-satisfaction at being able clearly to understand and state the patient’s condition.

> Russian: — Сегодня ночью, не позже, — сказал он тихо, с приличною улыбкой самодовольства в том, что ясно умеет понимать и выражать положение больного, и отошел. ————

[¶25] Meanwhile Prince Vasíli had opened the door into the princess’ room.

> Russian: Между тем князь Василий отворил дверь в комнату княжны.

[¶26] In this room it was almost dark; only two tiny lamps were burning before the icons and there was a pleasant scent of flowers and burnt pastilles. The room was crowded with small pieces of furniture, whatnots, cupboards, and little tables. The quilt of a high, white feather bed was just visible behind a screen. A small dog began to bark.

> Russian: В комнате было полутемно; только две лампадки горели перед образами, и хорошо пахло куреньем и цветами. Вся комната была уставлена мелкою мебелью шифоньерок, шкапчиков, столиков. Из-за ширм виднелись белые покрывала высокой пуховой кровати. Собачка залаяла.

[¶27] “Ah, is it you, cousin?”

> Russian: — Ах, это вы, mon cousin?

[¶28] She rose and smoothed her hair, which was as usual so extremely smooth that it seemed to be made of one piece with her head and covered with varnish.

> Russian: Она встала и оправила волосы, которые у нее всегда, даже и теперь, были так необыкновенно гладки, как будто они были сделаны из одного куска с головой и покрыты лаком.

[¶29] “Has anything happened?” she asked. “I am so terrified.”

> Russian: — Что, случилось что-нибудь? — спросила она. — Я уже так напугалась.

[¶30] “No, there is no change. I only came to have a talk about business, Catiche,” * muttered the prince, seating himself wearily on the chair she had just vacated. “You have made the place warm, I must say,” he remarked. “Well, sit down: let’s have a talk.”

> Russian: — Ничего, всё то же; я только пришел поговорить с тобой, Катишь, о деле, — проговорил князь, устало садясь на кресло, с которого она встала. — Как ты нагрела, однако, — сказал он, — ну, садись сюда, causons.

[¶31] *Catherine. “I thought perhaps something had happened,” she said with her unchanging stonily severe expression; and, sitting down opposite the prince, she prepared to listen.

> Russian: — Я думала, не случилось ли чтò? — сказала княжна и с своим неизменным, каменно-строгим выражением лица села против князя, готовясь слушать.

[¶32] “I wished to get a nap, mon cousin, but I can’t.”

> Russian: — Хотела уснуть, mon cousin, и не могу.

[¶33] “Well, my dear?” said Prince Vasíli, taking her hand and bending it downwards as was his habit.

> Russian: — Ну, чтò, моя милая? — сказал князь Василий, взяв руку княжны и пригибая ее по своей привычке книзу.

[¶34] It was plain that this “well?” referred to much that they both understood without naming.

> Russian: Видно было, что это «ну, чтò» относилось ко многому такому, чтò, не называя, они понимали оба.

[¶35] The princess, who had a straight, rigid body, abnormally long for her legs, looked directly at Prince Vasíli with no sign of emotion in her prominent gray eyes. Then she shook her head and glanced up at the icons with a sigh. This might have been taken as an expression of sorrow and devotion, or of weariness and hope of resting before long. Prince Vasíli understood it as an expression of weariness.

> Russian: Княжна, с своею несообразно-длинною по ногам, сухою и прямою талией, прямо и бесстрастно смотрела на князя выпуклыми серыми глазами. Она покачала головой и вздохнув, посмотрела на образа. Жест ее можно было объяснить и как выражение печали и преданности, и как выражение усталости и надежды на скорый отдых. Князь Василий объяснил этот жест как выражение усталости.

[¶36] “And I?” he said; “do you think it is easier for me? I am as worn out as a post horse, but still I must have a talk with you, Catiche, a very serious talk.”

> Russian: — А мне-то, — сказал он, — ты думаешь, легче? Je suis éreinté, comme un cheval de poste; a всё-таки мне надо с тобой поговорить, Катишь, и очень серьезно.

[¶37] Prince Vasíli said no more and his cheeks began to twitch nervously, now on one side, now on the other, giving his face an unpleasant expression which was never to be seen on it in a drawing room. His eyes too seemed strange; at one moment they looked impudently sly and at the next glanced round in alarm.

> Russian: Князь Василий замолчал, и щеки его начали нервически подергиваться то на одну, то на другую сторону, придавая его лицу неприятное выражение, какое никогда не показывалось на лице князя Василия, когда он бывал в гостиных. Глаза его тоже были не такие, как всегда: то они смотрели нагло-шутливо, то испуганно оглядывались.

[¶38] The princess, holding her little dog on her lap with her thin bony hands, looked attentively into Prince Vasíli’s eyes evidently resolved not to be the first to break silence, if she had to wait till morning.

> Russian: Княжна, своими сухими, худыми руками придерживая на коленях собачку, внимательно смотрела в глаза князю Василию; но видно было, что она не прервет молчания вопросом, хотя бы ей пришлось молчать до утра.

[¶39] “Well, you see, my dear princess and cousin, Catherine Semënovna,” continued Prince Vasíli, returning to his theme, apparently not without an inner struggle; “at such a moment as this one must think of everything. One must think of the future, of all of you... I love you all, like children of my own, as you know.”

> Russian: — Вот видите ли, моя милая княжна и кузина, Катерина Семеновна, — продолжал князь Василий, видимо, не без внутренней борьбы приступая к продолжению своей речи, — в такие минуты, как теперь, обо всем надо подумать. Надо подумать о будущем, о вас... Я вас всех люблю, как своих детей, ты это знаешь.

[¶40] The princess continued to look at him without moving, and with the same dull expression.

> Russian: Княжна так же тускло и неподвижно смотрела на него.

[¶41] “And then of course my family has also to be considered,” Prince Vasíli went on, testily pushing away a little table without looking at her. “You know, Catiche, that we—you three sisters, Mámontov, and my wife—are the count’s only direct heirs. I know, I know how hard it is for you to talk or think of such matters. It is no easier for me; but, my dear, I am getting on for sixty and must be prepared for anything. Do you know I have sent for Pierre? The count,” pointing to his portrait, “definitely demanded that he should be called.”

> Russian: — Наконец, надо подумать и о моем семействе, — сердито отталкивая от себя столик и не глядя на нее, продолжал князь Василий, — ты знаешь, Катишь, что вы, три сестры Мамонтовы, да еще моя жена, мы одни прямые наследники графа. Знаю, знаю, как тебе тяжело говорить и думать о таких вещах. И мне не легче; но, друг мой, мне шестой десяток, надо быть ко всему готовым. Ты знаешь ли, что я послал за Пьером, и чтò граф, прямо указывая на его портрет, требовал его к себе?

[¶42] Prince Vasíli looked questioningly at the princess, but could not make out whether she was considering what he had just said or whether she was simply looking at him.

> Russian: Князь Василий вопросительно посмотрел на княжну, но не мог понять, соображала ли она то, чтò он ей сказал, или просто смотрела на него…

[¶43] “There is one thing I constantly pray God to grant, mon cousin,” she replied, “and it is that He would be merciful to him and would allow his noble soul peacefully to leave this...”

> Russian: — Я об одном не перестаю молить Бога, mon cousin, — отвечала она, — чтоб он помиловал его и дал бы его прекрасной душе спокойно покинуть эту...

[¶44] “Yes, yes, of course,” interrupted Prince Vasíli impatiently, rubbing his bald head and angrily pulling back toward him the little table that he had pushed away. “But... in short, the fact is... you know yourself that last winter the count made a will by which he left all his property, not to us his direct heirs, but to Pierre.”

> Russian: — Да, это так, — нетерпеливо продолжал князь Василий, потирая лысину и опять с злобой придвигая к себе отодвинутый столик, — но, наконец... наконец дело в том, ты сама знаешь, что прошлою зимой граф написал завещание, по которому он всё имение, помимо прямых наследников и нас, отдавал Пьеру.

[¶45] “He has made wills enough!” quietly remarked the princess. “But he cannot leave the estate to Pierre. Pierre is illegitimate.”

> Russian: — Мало ли он писал завещаний! — спокойно сказала княжна, — но Пьеру он не мог завещать. Пьер незаконный.

[¶46] “But, my dear,” said Prince Vasíli suddenly, clutching the little table and becoming more animated and talking more rapidly: “what if a letter has been written to the Emperor in which the count asks for Pierre’s legitimation? Do you understand that in consideration of the count’s services, his request would be granted?...”

> Russian: — Ma chère, — сказал вдруг князь Василий, прижав к себе столик, оживившись и начав говорить скорей, — но чтò, ежели письмо написано государю, и граф просит усыновить Пьера? Понимаешь, по заслугам графа его просьба будет уважена...

[¶47] The princess smiled as people do who think they know more about the subject under discussion than those they are talking with.

> Russian: Княжна улыбнулась, как улыбаются люди, которые думают, что знают дело больше, чем те, с кем разговаривают.

[¶48] “I can tell you more,” continued Prince Vasíli, seizing her hand, “that letter was written, though it was not sent, and the Emperor knew of it. The only question is, has it been destroyed or not? If not, then as soon as all is over,” and Prince Vasíli sighed to intimate what he meant by the words all is over, “and the count’s papers are opened, the will and letter will be delivered to the Emperor, and the petition will certainly be granted. Pierre will get everything as the legitimate son.”

> Russian: — Я тебе скажу больше, — продолжал князь Василий, хватая ее за руку, — письмо было написано, хотя и не отослано, и государь знал о нем. Вопрос только в том, уничтожено ли оно, или нет. Ежели нет, то как скоро всё кончится, — князь Василий вздохнул, давая этим понять, что он разумел под словами всё кончится, — и вскроют бумаги графа, завещание с письмом будет передано государю, и просьба его, наверно, будет уважена. Пьер, как законный сын, получит всё.

[¶49] “And our share?” asked the princess smiling ironically, as if anything might happen, only not that.

> Russian: — А наша часть? — спросила княжна, иронически улыбаясь так, как будто всё, но только не это, могло случиться.

[¶50] “But, my poor Catiche, it is as clear as daylight! He will then be the legal heir to everything and you won’t get anything. You must know, my dear, whether the will and letter were written, and whether they have been destroyed or not. And if they have somehow been overlooked, you ought to know where they are, and must find them, because...”

> Russian: — Mais, ma pauvre Catiche, c’est clair, comme le jour. Он один тогда законный наследник всего, а вы не получите ни вот этого. Ты должна знать, моя милая, были ли написаны завещание и письмо, и уничтожены ли они. И ежели почему-нибудь они забыты, то ты должна знать, где они, и найти их, потому что...

[¶51] “What next?” the princess interrupted, smiling sardonically and not changing the expression of her eyes. “I am a woman, and you think we are all stupid; but I know this: an illegitimate son cannot inherit... un bâtard!”* she added, as if supposing that this translation of the word would effectively prove to Prince Vasíli the invalidity of his contention. * A bastard.

> Russian: — Этого только недоставало! — перебила его княжна, сардонически улыбаясь и не изменяя выражения глаз. — Я женщина; по-вашему мы все глупы; но я настолько знаю, что незаконный сын не может наследовать... Un bâtard, — прибавила она, полагая этим переводом окончательно показать князю его неосновательность.

[¶52] “Well, really, Catiche! Can’t you understand! You are so intelligent, how is it you don’t see that if the count has written a letter to the Emperor begging him to recognize Pierre as legitimate, it follows that Pierre will not be Pierre but will become Count Bezúkhov, and will then inherit everything under the will? And if the will and letter are not destroyed, then you will have nothing but the consolation of having been dutiful et tout ce qui s’ensuit!* That’s certain.” * And all that follows therefrom.

> Russian: — Как ты не понимаешь, наконец, Катишь! Ты так умна: как ты не понимаешь, — ежели граф написал письмо государю, в котором просит его признать сына законным, стало быть, Пьер уж будет не Пьер, а граф Безухов, и тогда он по завещанию получит всё? И ежели завещание с письмом не уничтожены, то тебе, кроме утешения, что ты была добродетельна et tout ce qui s’en suit, ничего не останется. Это верно.

[¶53] “I know the will was made, but I also know that it is invalid; and you, mon cousin, seem to consider me a perfect fool,” said the princess with the expression women assume when they suppose they are saying something witty and stinging.

> Russian: — Я знаю, что завещание написано; но знаю тоже, что оно недействительно, и вы меня, кажется считаете за совершенную дуру, mon cousin, — сказала княжна с тем выражением, с которым говорят женщины, полагающие, что они сказали нечто остроумное и оскорбительное.

[¶54] “My dear Princess Catherine Semënovna,” began Prince Vasíli impatiently, “I came here not to wrangle with you, but to talk about your interests as with a kinswoman, a good, kind, true relation. And I tell you for the tenth time that if the letter to the Emperor and the will in Pierre’s favor are among the count’s papers, then, my dear girl, you and your sisters are not heiresses! If you don’t believe me, then believe an expert. I have just been talking to Dmítri Onúfrich” (the family solicitor) “and he says the same.”

> Russian: — Милая ты моя княжна Катерина Семеновна! — нетерпеливо заговорил князь Василий. — Я пришел к тебе не за тем, чтобы пикироваться с тобой, а за тем, чтобы как с родною, хорошею, доброю, истинною родной, поговорить о твоих же интересах. Я тебе говорю десятый раз, что ежели письмо к государю и завещание в пользу Пьера есть в бумагах графа, то ты, моя голубушка, и с сестрами, не наследница. Ежели ты мне не веришь, то поверь людям знающим: я сейчас говорил с Дмитрием Онуфриичем (это был адвокат дома), он то же сказал.

[¶55] At this a sudden change evidently took place in the princess’ ideas; her thin lips grew white, though her eyes did not change, and her voice when she began to speak passed through such transitions as she herself evidently did not expect.

> Russian: Видимо, что-то вдруг изменилось в мыслях княжны; тонкие губы побледнели (глаза остались те же), и голос, в то время как она заговорила, прорывался такими раскатами, каких она, видимо, сама не ожидала.

[¶56] “That would be a fine thing!” said she. “I never wanted anything and I don’t now.”

> Russian: — Это было бы хорошо, — сказала она. — Я ничего не хотела и не хочу. —

[¶57] She pushed the little dog off her lap and smoothed her dress.

> Russian: Она сбросила свою собачку с колен и оправила складки платья.

[¶58] “And this is gratitude—this is recognition for those who have sacrificed everything for his sake!” she cried. “It’s splendid! Fine! I don’t want anything, Prince.”

> Russian: — Вот благодарность, вот признательность людям, которые всем пожертвовали для него, — сказала она. — Прекрасно! Очень хорошо! Мне ничего не нужно, князь.

[¶59] “Yes, but you are not the only one. There are your sisters...” replied Prince Vasíli.

> Russian: — Да но ты не одна, у тебя сестры, — ответил князь Василий.

[¶60] But the princess did not listen to him.

> Russian: Но княжна не слушала его.

[¶61] “Yes, I knew it long ago but had forgotten. I knew that I could expect nothing but meanness, deceit, envy, intrigue, and ingratitude—the blackest ingratitude—in this house...”

> Russian: — Да, я это давно знала, но забыла, что, кроме низости, обмана, зависти, интриг, кроме неблагодарности самой черной неблагодарности, я ничего не могла ожидать в этом доме...

[¶62] “Do you or do you not know where that will is?” insisted Prince Vasíli, his cheeks twitching more than ever.

> Russian: — Знаешь ли ты или не знаешь, где это завещание? — спрашивал князь Василий еще с большим, чем прежде, подергиванием щек.

[¶63] “Yes, I was a fool! I still believed in people, loved them, and sacrificed myself. But only the base, the vile succeed! I know who has been intriguing!”

> Russian: — Да, я была глупа, я еще верила в людей и любила их и жертвовала собой. А успевают только те, которые подлы и гадки. Я знаю, чьи это интриги.

[¶64] The princess wished to rise, but the prince held her by the hand. She had the air of one who has suddenly lost faith in the whole human race. She gave her companion an angry glance.

> Russian: Княжна хотела встать, но князь удержал ее за руку. Княжна имела вид человека, вдруг разочаровавшегося во всем человеческом роде; она злобно смотрела на своего собеседника.

[¶65] “There is still time, my dear. You must remember, Catiche, that it was all done casually in a moment of anger, of illness, and was afterwards forgotten. Our duty, my dear, is to rectify his mistake, to ease his last moments by not letting him commit this injustice, and not to let him die feeling that he is rendering unhappy those who...”

> Russian: — Еще есть время, мой друг. Ты помни, Катишь, что все это сделалось нечаянно, в минуту гнева, болезни, и потом забыто. Наша обязанность, моя милая, исправить его ошибку, облегчить его последние минуты тем, чтобы не допустить его сделать этой несправедливости, не дать ему умереть в мыслях, что он сделал несчастными тех людей...

[¶66] “Who sacrificed everything for him,” chimed in the princess, who would again have risen had not the prince still held her fast, “though he never could appreciate it. No, mon cousin,” she added with a sigh, “I shall always remember that in this world one must expect no reward, that in this world there is neither honor nor justice. In this world one has to be cunning and cruel.”

> Russian: — Тех людей, которые всем пожертвовали для него, — подхватила княжна, порываясь опять встать, но князь не пустил ее, — чего он никогда не умел ценить. Нет, mon cousin, — прибавила она со вздохом, — я буду помнить, что на этом свете нельзя ждать награды, что на этом свете нет ни чести, ни справедливости. На этом свете надо быть хитрою и злою.

[¶67] “Now come, come! Be reasonable. I know your excellent heart.”

> Russian: — Ну, voyons, успокойся; я знаю твое прекрасное сердце.

[¶68] “No, I have a wicked heart.”

> Russian: — Нет, у меня злое сердце.

[¶69] “I know your heart,” repeated the prince. “I value your friendship and wish you to have as good an opinion of me. Don’t upset yourself, and let us talk sensibly while there is still time, be it a day or be it but an hour.... Tell me all you know about the will, and above all where it is. You must know. We will take it at once and show it to the count. He has, no doubt, forgotten it and will wish to destroy it. You understand that my sole desire is conscientiously to carry out his wishes; that is my only reason for being here. I came simply to help him and you.”

> Russian: — Я знаю твое сердце, — повторил князь, — ценю твою дружбу и желал бы, чтобы ты была обо мне того же мнения. Успокойся и parlons raison, пока есть время — может, сутки может, час; расскажи мне всё, чтò ты знаешь о завещании, и главное, где оно: ты должна знать. Мы теперь же возьмем его и покажем графу. Он, верно, забыл уже про него и захочет его уничтожить. Ты понимаешь, что мое одно желание — свято исполнить его волю; я затем только и приехал сюда. Я здесь только затем, чтобы помогать ему и вам.

[¶70] “Now I see it all! I know who has been intriguing—I know!” cried the princess.

> Russian: — Теперь я всё поняла. Я знаю, чьи это интриги. Я знаю, — говорила княжна.

[¶71] “That’s not the point, my dear.”

> Russian: — Не в том дело, моя душа.

[¶72] “It’s that protégé of yours, that sweet Princess Drubetskáya, that Anna Mikháylovna whom I would not take for a housemaid... the infamous, vile woman!”

> Russian: — Это ваша protégée, ваша милая Анна Михайловна, которую я не желала бы иметь горничной, эту мерзкую, гадкую женщину.

[¶73] “Do not let us lose any time...”

> Russian: — Ne perdons point de temps.

[¶74] “Ah, don’t talk to me! Last winter she wheedled herself in here and told the count such vile, disgraceful things about us, especially about Sophie—I can’t repeat them—that it made the count quite ill and he would not see us for a whole fortnight. I know it was then he wrote this vile, infamous paper, but I thought the thing was invalid.”

> Russian: — Ах, не говорите! Прошлую зиму она втерлась сюда и такие гадости, такие скверности наговорила графу на всех нас, особенно на Sophie, — я повторить не могу, — что граф сделался болен и две недели не хотел нас видеть. В это время, я знаю, что он написал эту гадкую, мерзкую бумагу; но я думала, что эта бумага ничего не значит.

[¶75] “We’ve got to it at last—why did you not tell me about it sooner?”

> Russian: — Nous у voilà, отчего же ты прежде ничего не сказала мне?

[¶76] “It’s in the inlaid portfolio that he keeps under his pillow,” said the princess, ignoring his question. “Now I know! Yes; if I have a sin, a great sin, it is hatred of that vile woman!” almost shrieked the princess, now quite changed. “And what does she come worming herself in here for? But I will give her a piece of my mind. The time will come!”

> Russian: — В мозаиковом портфеле, который он держит под подушкой. Теперь я знаю, — сказала княжна, не отвечая. — Да, ежели есть за мной грех, большой грех, то это ненависть к этой мерзавке, — почти прокричала княжна, совершенно изменившись. — И зачем она втирается сюда? Но я ей выскажу всё, всё. Придет время!

## 19. Book One · Chapter XIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/19/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/19/#p-N

[¶0] While these conversations were going on in the reception room and the princess’ room, a carriage containing Pierre (who had been sent for) and Anna Mikháylovna (who found it necessary to accompany him) was driving into the court of Count Bezúkhov’s house. As the wheels rolled softly over the straw beneath the windows, Anna Mikháylovna, having turned with words of comfort to her companion, realized that he was asleep in his corner and woke him up. Rousing himself, Pierre followed Anna Mikháylovna out of the carriage, and only then began to think of the interview with his dying father which awaited him. He noticed that they had not come to the front entrance but to the back door. While he was getting down from the carriage steps two men, who looked like tradespeople, ran hurriedly from the entrance and hid in the shadow of the wall. Pausing for a moment, Pierre noticed several other men of the same kind hiding in the shadow of the house on both sides. But neither Anna Mikháylovna nor the footman nor the coachman, who could not help seeing these people, took any notice of them. “It seems to be all right,” Pierre concluded, and followed Anna Mikháylovna. She hurriedly ascended the narrow dimly lit stone staircase, calling to Pierre, who was lagging behind, to follow. Though he did not see why it was necessary for him to go to the count at all, still less why he had to go by the back stairs, yet judging by Anna Mikháylovna’s air of assurance and haste, Pierre concluded that it was all absolutely necessary. Halfway up the stairs they were almost knocked over by some men who, carrying pails, came running downstairs, their boots clattering. These men pressed close to the wall to let Pierre and Anna Mikháylovna pass and did not evince the least surprise at seeing them there.

> Russian: В то время как такие разговоры происходили в приемной и в княжниной комнатах, карета с Пьером (за которым было послано) и с Анной Михайловной (которая нашла нужным ехать с ним) въезжала во двор графа Безухова. Когда колеса кареты мягко зазвучали по соломе, настланной под окнами, Анна Михайловна, обратившись к своему спутнику с утешительными словами, убедилась в том, что он спит в углу кареты, и разбудила его. Очнувшись, Пьер за Анной Михайловной вышел из кареты и тут только подумал о том свидании с умирающим отцом, которое его ожидало. Он заметил, что они подъехали не к парадному, а к заднему подъезду. В то время как он сходил с подножки, два человека в мещанской одежде торопливо отбежали от подъезда в тень стены. Приостановившись Пьер разглядел в тени дома с обеих сторон еще несколько таких же людей. Но ни Анна Михайловна, ни лакей, ни кучер, которые не могли не видеть этих людей, не обратили на них внимания. Стало-быть, это так нужно, решил сам с собой Пьер и прошел за Анною Михайловной. Анна Михайловна поспешными шагами шла вверх по слабо-освещенной узкой каменной лестнице, подзывая отстававшего за ней Пьера, который, хотя и не понимал, для чего ему надо было вообще итти к графу, и еще меньше, зачем ему надо было итти по задней лестнице, но, судя по уверенности и поспешности Анны Михайловны, решил про себя, что это было необходимо нужно. На половине лестницы чуть не сбили их с ног какие-то люди с ведрами, которые, стуча сапогами, сбегали им навстречу. Люди эти прижались к стене, чтобы пропустить Пьера с Анною Михайловной, и не показали ни малейшего удивления при виде их.

[¶1] “Is this the way to the princesses’ apartments?” asked Anna Mikháylovna of one of them.

> Russian: — Здесь на половину княжен? — спросила Анна Михайловна одного из них.

[¶2] “Yes,” replied a footman in a bold loud voice, as if anything were now permissible; “the door to the left, ma’am.”

> Russian: — Здесь, — отвечал лакей смелым, громким голосом, как будто теперь всё уже было можно, — дверь налево, матушка.

[¶3] “Perhaps the count did not ask for me,” said Pierre when he reached the landing. “I’d better go to my own room.”

> Russian: — Может быть, граф не звал меня, — сказал Пьер в то время, как он вышел на площадку, — я пошел бы к себе.

[¶4] Anna Mikháylovna paused and waited for him to come up.

> Russian: Анна Михайловна остановилась, чтобы поровняться с Пьером.

[¶5] “Ah, my friend!” she said, touching his arm as she had done her son’s when speaking to him that afternoon, “believe me I suffer no less than you do, but be a man!”

> Russian: — Ah, mon ami! — сказала она с тем же жестом, как утром с сыном, дотрогиваясь до его руки: — croyez, que je souffre, autant, que vous, mais soyez homme.

[¶6] “But really, hadn’t I better go away?” he asked, looking kindly at her over his spectacles. “Ah, my dear friend! Forget the wrongs that may have been done you. Think that he is your father ... perhaps in the agony of death.” She sighed. “I have loved you like a son from the first. Trust yourself to me, Pierre. I shall not forget your interests.”

> Russian: — Право, я пойду? — спросил Пьер, ласково чрез очки глядя на Анну Михайловну. — Ah, mon ami, oubliez les torts qu’on a pu avoir envers vous, pensez que c’est votre père... peut-être à l’agonie. — Она вздохнула. — Je vous ai tout de suite aimé comme mon fils. Fiez vous à moi, Pierre. Je n’oublierai pas vos intérêts.

[¶7] Pierre did not understand a word, but the conviction that all this had to be grew stronger, and he meekly followed Anna Mikháylovna who was already opening a door.

> Russian: Пьер ничего не понимал; опять ему еще сильнее показалось, что всё это так должно быть, и он покорно последовал за Анною Михайловной, уже отворявшею дверь.

[¶8] This door led into a back anteroom. An old man, a servant of the princesses, sat in a corner knitting a stocking. Pierre had never been in this part of the house and did not even know of the existence of these rooms. Anna Mikháylovna, addressing a maid who was hurrying past with a decanter on a tray as “my dear” and “my sweet,” asked about the princess’ health and then led Pierre along a stone passage. The first door on the left led into the princesses’ apartments. The maid with the decanter in her haste had not closed the door (everything in the house was done in haste at that time), and Pierre and Anna Mikháylovna in passing instinctively glanced into the room, where Prince Vasíli and the eldest princess were sitting close together talking. Seeing them pass, Prince Vasíli drew back with obvious impatience, while the princess jumped up and with a gesture of desperation slammed the door with all her might.

> Russian: Дверь выходила в переднюю заднего хода. В углу сидел старик-слуга княжен и вязал чулок. Пьер никогда не был на этой половине, даже не предполагал существования таких покоев. Анна Михайловна спросила у обгонявшей их, с графином на подносе, девушки (назвав ее милою и голубушкой) о здоровье княжен и повлекла Пьера дальше по каменному коридору. Из коридора первая дверь налево вела в жилые комнаты княжен. Горничная, с графином, второпях (как и всё делалось второпях в эту минуту в этом доме) не затворила двери, и Пьер с Анною Михайловной, проходя мимо, невольно заглянули в ту комнату, где, разговаривая, сидели близко друг от друга старшая княжна с князем Васильем. Увидав проходящих, князь Василий сделал нетерпеливое движение и откинулся назад; княжна вскочила и отчаянным жестом изо всей силы хлопнула дверью, затворяя ее.

[¶9] This action was so unlike her usual composure and the fear depicted on Prince Vasíli’s face so out of keeping with his dignity that Pierre stopped and glanced inquiringly over his spectacles at his guide. Anna Mikháylovna evinced no surprise, she only smiled faintly and sighed, as if to say that this was no more than she had expected.

> Russian: Жест этот был так не похож на всегдашнее спокойствие княжны, страх, выразившийся на лице князя Василья, был так несвойствен его важности, что Пьер, остановившись, вопросительно, через очки, посмотрел на свою руководительницу. Анна Михайловна не выразила удивления, она только слегка улыбнулась и вздохнула, как будто показывая, что всего этого она ожидала.

[¶10] “Be a man, my friend. I will look after your interests,” said she in reply to his look, and went still faster along the passage.

> Russian: — Soyez homme, mon ami, c’est moi qui veillerai à vos intérèts, — сказала она в ответ на его взгляд и еще скорее пошла по коридору.

[¶11] Pierre could not make out what it was all about, and still less what “watching over his interests” meant, but he decided that all these things had to be. From the passage they went into a large, dimly lit room adjoining the count’s reception room. It was one of those sumptuous but cold apartments known to Pierre only from the front approach, but even in this room there now stood an empty bath, and water had been spilled on the carpet. They were met by a deacon with a censer and by a servant who passed out on tiptoe without heeding them. They went into the reception room familiar to Pierre, with two Italian windows opening into the conservatory, with its large bust and full length portrait of Catherine the Great. The same people were still sitting here in almost the same positions as before, whispering to one another. All became silent and turned to look at the pale tear-worn Anna Mikháylovna as she entered, and at the big stout figure of Pierre who, hanging his head, meekly followed her.

> Russian: Пьер не понимал, в чем дело, и еще меньше, чтó значило veiller à vos intérêts, но он понимал, что всё это так должно было быть. Коридором они вышли в полуосвещенную залу, примыкавшую к приемной графа. Эта была одна из тех холодных и роскошных комнат, которые знал Пьер с парадного крыльца. Но и в этой комнате, посередине стояла пустая ванна и была пролита вода по ковру. Навстречу им вышли на цыпочках, не обращая на них внимания, слуга и причетник с кадилом. Они вошли в знакомую Пьеру приемную с двумя итальянскими окнами, выходом в зимний сад, с большим бюстом и во весь рост портретом Екатерины. Все те же люди, почти в тех же положениях, сидели, перешептываясь, в приемной. Все, смолкнув, оглянулись на вошедшую Анну Михайловну, с ее исплаканным, бледным лицом, и на толстого, большого Пьера, который, опустив голову, покорно следовал за нею.

[¶12] Anna Mikháylovna’s face expressed a consciousness that the decisive moment had arrived. With the air of a practical Petersburg lady she now, keeping Pierre close beside her, entered the room even more boldly than that afternoon. She felt that as she brought with her the person the dying man wished to see, her own admission was assured. Casting a rapid glance at all those in the room and noticing the count’s confessor there, she glided up to him with a sort of amble, not exactly bowing yet seeming to grow suddenly smaller, and respectfully received the blessing first of one and then of another priest.

> Russian: На лице Анны Михайловны выразилось сознание того, что решительная минута наступила; она, с приемами деловой петербургской дамы, вошла в комнату, не отпуская от себя Пьера, еще смелее, чем утром. Она чувствовала, что так как она ведет за собою того, кого желал видеть умирающий, то прием ее был обеспечен. Быстрым взглядом оглядев всех, бывших в комнате, и заметив графова духовника, она, не то что согнувшись, но сделавшись вдруг меньше ростом, мелкою иноходью подплыла к духовнику и почтительно приняла благословение одного, потом другого духовного лица.

[¶13] “God be thanked that you are in time,” said she to one of the priests; “all we relatives have been in such anxiety. This young man is the count’s son,” she added more softly. “What a terrible moment!”

> Russian: — Слава Богу, что успели, — сказала она духовному лицу, — мы все, родные, так боялись. Вот этот молодой человек — сын графа, — прибавила она тише. — Ужасная минута!

[¶14] Having said this she went up to the doctor.

> Russian: Проговорив эти слова, она подошла к доктору.

[¶15] “Dear doctor,” said she, “this young man is the count’s son. Is there any hope?”

> Russian: — Cher docteur, — сказала она ему, — ce jeune homme est le fils du comte... y a-t-il de l’espoir?

[¶16] The doctor cast a rapid glance upwards and silently shrugged his shoulders. Anna Mikháylovna with just the same movement raised her shoulders and eyes, almost closing the latter, sighed, and moved away from the doctor to Pierre. To him, in a particularly respectful and tenderly sad voice, she said:

> Russian: Доктор молча, быстрым движением возвел кверху глаза и плечи. Анна Михайловна точно таким же движением возвела плечи и глаза, почти закрыв их, вздохнула и отошла от доктора к Пьеру. Она особенно почтительно и нежно-грустно обратилась к Пьеру.

[¶17] “Trust in His mercy!” and pointing out a small sofa for him to sit and wait for her, she went silently toward the door that everyone was watching and it creaked very slightly as she disappeared behind it.

> Russian: — Ayez confiance en Sa miséricorde! — сказала она ему и указав ему диванчик, чтобы сесть подождать ее, сама неслышно направилась к двери, на которую все смотрели, и вслед за чуть слышным звуком этой двери скрылась за нею.

[¶18] Pierre, having made up his mind to obey his monitress implicitly, moved toward the sofa she had indicated. As soon as Anna Mikháylovna had disappeared he noticed that the eyes of all in the room turned to him with something more than curiosity and sympathy. He noticed that they whispered to one another, casting significant looks at him with a kind of awe and even servility. A deference such as he had never before received was shown him. A strange lady, the one who had been talking to the priests, rose and offered him her seat; an aide-de-camp picked up and returned a glove Pierre had dropped; the doctors became respectfully silent as he passed by, and moved to make way for him. At first Pierre wished to take another seat so as not to trouble the lady, and also to pick up the glove himself and to pass round the doctors who were not even in his way; but all at once he felt that this would not do, and that tonight he was a person obliged to perform some sort of awful rite which everyone expected of him, and that he was therefore bound to accept their services. He took the glove in silence from the aide-de-camp, and sat down in the lady’s chair, placing his huge hands symmetrically on his knees in the naïve attitude of an Egyptian statue, and decided in his own mind that all was as it should be, and that in order not to lose his head and do foolish things he must not act on his own ideas tonight, but must yield himself up entirely to the will of those who were guiding him.

> Russian: Пьер, решившись во всем повиноваться своей руководительнице, направился к диванчику, который она ему указала. Как только Анна Михайловна скрылась, он заметил, что взгляды всех, бывших в комнате, больше чем с любопытством и с участием устремились на него. Он заметил, что все перешептывались, указывая на него глазами, как будто со страхом и даже с подобострастием. Ему оказывали уважение, какого прежде никогда не оказывали: неизвестная ему дама, которая говорила с духовными лицами, встала с своего места и предложила ему сесть, адъютант поднял уроненную Пьером перчатку и подал ему; доктора почтительно замолкли, когда он проходил мимо их, и посторонились, чтобы дать ему место. Пьер хотел сначала сесть на другое место, чтобы не стеснять даму, хотел сам поднять перчатку и обойти докторов, которые вовсе и не стояли на дороге; но он вдруг почувствовал, что это было бы неприлично, он почувствовал, что он в нынешнюю ночь есть лицо, которое обязано совершить какой-то страшный и ожидаемый всеми обряд, и что поэтому он должен был принимать от всех услуги. Он принял молча перчатку [от] адъютанта, сел на место дамы, положив свои большие руки на симметрично-выставленные колени, в наивной позе египетской статуи, и решил про себя, что всё это так именно должно быть и что ему в нынешний вечер, для того чтобы не потеряться и не наделать глупостей, не следует действовать по своим соображениям, а надобно предоставить себя вполне на волю тех, которые руководили им.

[¶19] Not two minutes had passed before Prince Vasíli with head erect majestically entered the room. He was wearing his long coat with three stars on his breast. He seemed to have grown thinner since the morning; his eyes seemed larger than usual when he glanced round and noticed Pierre. He went up to him, took his hand (a thing he never used to do), and drew it downwards as if wishing to ascertain whether it was firmly fixed on.

> Russian: Не прошло и двух минут, как князь Василий, в своем кафтане с тремя звездами, величественно, высоко неся голову, вошел в комнату. Он казался похудевшим с утра; глаза его были больше обыкновенного, когда он оглянул комнату и увидал Пьера. Он подошел к нему, взял руку (чего он прежде никогда не делал) и потянул ее книзу, как будто он хотел испытать, крепко ли она держится.

[¶20] “Courage, courage, my friend! He has asked to see you. That is well!” and he turned to go.

> Russian: — Courage, courage, mon ami. Il a demandé à vous voir. C’est bien... — и он хотел итти.

[¶21] But Pierre thought it necessary to ask: “How is...” and hesitated, not knowing whether it would be proper to call the dying man “the count,” yet ashamed to call him “father.”

> Russian: Но Пьер почел нужным спросить: — Как здоровье... — Он замялся, не зная, прилично ли назвать умирающего графом; назвать же отцом ему было совестно.

[¶22] “He had another stroke about half an hour ago. Courage, my friend...”

> Russian: — Il a eu encore un coup, il y a une demi-heure. Еще был удар. Courage, mon ami...

[¶23] Pierre’s mind was in such a confused state that the word “stroke” suggested to him a blow from something. He looked at Prince Vasíli in perplexity, and only later grasped that a stroke was an attack of illness. Prince Vasíli said something to Lorrain in passing and went through the door on tiptoe. He could not walk well on tiptoe and his whole body jerked at each step. The eldest princess followed him, and the priests and deacons and some servants also went in at the door. Through that door was heard a noise of things being moved about, and at last Anna Mikháylovna, still with the same expression, pale but resolute in the discharge of duty, ran out and touching Pierre lightly on the arm said:

> Russian: Пьер был в таком состоянии неясности мысли, что при слове «удар» ему представился удар какого-нибудь тела. Он, недоумевая, посмотрел на князя Василия и уже потом сообразил, что ударом называется болезнь. Князь Василий на ходу сказал несколько слов Лоррену и прошел в дверь на цыпочках. Он не умел ходить на цыпочках и неловко подпрыгивал всем телом. Вслед за ним прошла старшая княжна, потом прошли духовные лица и причетники, люди (прислуга) тоже прошли в дверь. За этою дверью послышалось передвиженье, и наконец, всё с тем же бледным, но твердым в исполнении долга лицом, выбежала Анна Михайловна и, дотронувшись до руки Пьера, сказала:

[¶24] “The divine mercy is inexhaustible! Unction is about to be administered. Come.”

> Russian: — La bonté divine est inépuisable. C’est la cérémonie de l’extrême onction qui va commencer. Venez.

[¶25] Pierre went in at the door, stepping on the soft carpet, and noticed that the strange lady, the aide-de-camp, and some of the servants, all followed him in, as if there were now no further need for permission to enter that room.

> Russian: Пьер прошел в дверь, ступая по мягкому ковру, и заметил, что и адъютант, и незнакомая дама, и еще кто-то из прислуги — все прошли за ним, как будто теперь уж не надо было спрашивать разрешения входить в эту комнату.

## 20. Book One · Chapter XX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/20/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/20/#p-N

[¶0] Pierre well knew this large room divided by columns and an arch, its walls hung round with Persian carpets. The part of the room behind the columns, with a high silk-curtained mahogany bedstead on one side and on the other an immense case containing icons, was brightly illuminated with red light like a Russian church during evening service. Under the gleaming icons stood a long invalid chair, and in that chair on snowy-white smooth pillows, evidently freshly changed, Pierre saw—covered to the waist by a bright green quilt—the familiar, majestic figure of his father, Count Bezúkhov, with that gray mane of hair above his broad forehead which reminded one of a lion, and the deep characteristically noble wrinkles of his handsome, ruddy face. He lay just under the icons; his large thick hands outside the quilt. Into the right hand, which was lying palm downwards, a wax taper had been thrust between forefinger and thumb, and an old servant, bending over from behind the chair, held it in position. By the chair stood the priests, their long hair falling over their magnificent glittering vestments, with lighted tapers in their hands, slowly and solemnly conducting the service. A little behind them stood the two younger princesses holding handkerchiefs to their eyes, and just in front of them their eldest sister, Catiche, with a vicious and determined look steadily fixed on the icons, as though declaring to all that she could not answer for herself should she glance round. Anna Mikháylovna, with a meek, sorrowful, and all-forgiving expression on her face, stood by the door near the strange lady. Prince Vasíli in front of the door, near the invalid chair, a wax taper in his left hand, was leaning his left arm on the carved back of a velvet chair he had turned round for the purpose, and was crossing himself with his right hand, turning his eyes upward each time he touched his forehead. His face wore a calm look of piety and resignation to the will of God. “If you do not understand these sentiments,” he seemed to be saying, “so much the worse for you!”

> Russian: Пьер хорошо знал эту большую, разделенную колоннами и аркой комнату, всю обитую персидскими коврами. Часть комнаты за колоннами, где с одной стороны стояла высокая красного дерева кровать, под шелковыми занавесами, а с другой — огромный киот с образами, была красно и ярко освещена, как бывают освещены церкви во время вечерней службы. Под освещенными ризами киота стояло длинное вольтеровское кресло, и на кресле, обложенном вверху снежно-белыми, не смятыми, видимо, только-что перемененными подушками, укрытая до пояса ярко-зеленым одеялом, лежала знакомая Пьеру величественная фигура его отца, графа Безухова, с тою же седою гривой волос, напоминавших льва, над широким лбом и с теми же характерно-благородными крупными морщинами на красивом красно-желтом лице. Он лежал прямо под образами; обе толстые, большие руки его были вы простаны из-под одеяла и лежали на нем. В правую руку, лежавшую ладонью книзу, между большим и указательным пальцами вставлена была восковая свеча, которую, нагибаясь из-за кресла, придерживал в ней старый слуга. Над креслом стояли духовные лица в своих величественных блестящих одеждах, с выпростанными на них длинными волосами, с зажженными свечами в руках, и медленно-торжественно служили. Немного позади их стояли две младшие княжны, с платком в руках и у глаз, и впереди их старшая, Катишь, с злобным и решительным видом, ни на мгновение не спуская глаз с икон, как будто говорила всем, что не отвечает за себя, если оглянется. Анна Михайловна, с кроткою печалью и всепрощением на лице, и неизвестная дама стояли у двери. Князь Василий стоял с другой стороны двери, близко к креслу, за резным бархатным стулом, который он поворотил к себе спинкой, и, облокотив на нее левую руку со свечой, крестился правою, каждый раз поднимая глаза кверху, когда приставлял персты ко лбу. Лицо его выражало спокойную набожность и преданность воле Божией. «Ежели вы не понимаете этих чувств, то тем хуже для вас», казалось, говорило его лицо.

[¶1] Behind him stood the aide-de-camp, the doctors, and the menservants; the men and women had separated as in church. All were silently crossing themselves, and the reading of the church service, the subdued chanting of deep bass voices, and in the intervals sighs and the shuffling of feet were the only sounds that could be heard. Anna Mikháylovna, with an air of importance that showed that she felt she quite knew what she was about, went across the room to where Pierre was standing and gave him a taper. He lit it and, distracted by observing those around him, began crossing himself with the hand that held the taper.

> Russian: Сзади его стоял адъютант, доктора и мужская прислуга; как бы в церкви, мужчины и женщины разделились. Всё молчало, крестилось, только слышны были церковное чтение, сдержанное, густое басовое пение и в минуты молчания перестановка ног и вздохи. Анна Михайловна, с тем значительным видом, который показывал, что она знает, чтò делает, перешла через всю комнату к Пьеру и подала ему свечу. Он зажег ее и, развлеченный наблюдениями над окружающими, стал креститься тою же рукой, в которой была свеча.

[¶2] Sophie, the rosy, laughter-loving, youngest princess with the mole, watched him. She smiled, hid her face in her handkerchief, and remained with it hidden for awhile; then looking up and seeing Pierre she again began to laugh. She evidently felt unable to look at him without laughing, but could not resist looking at him: so to be out of temptation she slipped quietly behind one of the columns. In the midst of the service the voices of the priests suddenly ceased, they whispered to one another, and the old servant who was holding the count’s hand got up and said something to the ladies. Anna Mikháylovna stepped forward and, stooping over the dying man, beckoned to Lorrain from behind her back. The French doctor held no taper; he was leaning against one of the columns in a respectful attitude implying that he, a foreigner, in spite of all differences of faith, understood the full importance of the rite now being performed and even approved of it. He now approached the sick man with the noiseless step of one in full vigor of life, with his delicate white fingers raised from the green quilt the hand that was free, and turning sideways felt the pulse and reflected a moment. The sick man was given something to drink, there was a stir around him, then the people resumed their places and the service continued. During this interval Pierre noticed that Prince Vasíli left the chair on which he had been leaning, and—with an air which intimated that he knew what he was about and if others did not understand him it was so much the worse for them—did not go up to the dying man, but passed by him, joined the eldest princess, and moved with her to the side of the room where stood the high bedstead with its silken hangings. On leaving the bed both Prince Vasíli and the princess passed out by a back door, but returned to their places one after the other before the service was concluded. Pierre paid no more attention to this occurrence than to the rest of what went on, having made up his mind once for all that what he saw happening around him that evening was in some way essential.

> Russian: Младшая, румяная и смешливая княжна Софи, с родинкою, смотрела на него. Она улыбнулась, спрятала свое лицо в платок и долго не открывала его; но, посмотрев на Пьера, опять засмеялась. Она, видимо, чувствовала себя не в силах глядеть на него без смеха, но не могла удержаться, чтобы не смотреть на него, и во избежание искушений тихо перешла за колонну. В середине службы голоса духовенства вдруг замолкли; духовные лица шопотом сказали что-то друг другу; старый слуга, державший руку графа, поднялся и обратился к дамам. Анна Михайловна выступила вперед и, нагнувшись над больным, из-за спины пальцем поманила к себе Лоррена. Француз-доктор, — стоявший без зажженной свечи, прислонившись к колонне, в той почтительной позе иностранца, которая показывает, что, несмотря на различие веры, он понимает всю важность совершающегося обряда и даже одобряет его, — неслышными шагами человека во всей силе возраста подошел к больному, взял своими белыми тонкими пальцами его свободную руку с зеленого одеяла и, отвернувшись, стал щупать пульс и задумался. Больному дали чего-то выпить, зашевелились около него, потом опять расступились по местам, и богослужение возобновилось. Во время этого перерыва Пьер заметил, что князь Василий вышел из-за своей спинки стула и, с тем же видом, который показывал, что он знает, чтò делает, и что тем хуже для других, ежели они не понимают его, не подошел к больному, а, пройдя мимо его, присоединился к старшей княжне и с нею вместе направился в глубь спальни, к высокой кровати под шелковыми занавесами. От кровати и князь и княжна оба скрылись в заднюю дверь, но перед концом службы один за другим возвратились на свои места. Пьер обратил на это обстоятельство не более внимания, как и на все другие, раз навсегда решив в своем уме, что всё, чтò совершалось перед ним нынешний вечер, было так необходимо нужно.

[¶3] The chanting of the service ceased, and the voice of the priest was heard respectfully congratulating the dying man on having received the sacrament. The dying man lay as lifeless and immovable as before. Around him everyone began to stir: steps were audible and whispers, among which Anna Mikháylovna’s was the most distinct.

> Russian: Звуки церковного пения прекратились, и послышался голос духовного лица, которое почтительно поздравляло больного с принятием таинства. Больной лежал всё так же безжизненно и неподвижно. Вокруг него всё зашевелилось, послышались шаги и шопоты, из которых шопот Анны Михайловны выдавался резче всех.

[¶4] Pierre heard her say:

> Russian: Пьер слышал, как она сказала:

[¶5] “Certainly he must be moved onto the bed; here it will be impossible...”

> Russian: — Непременно надо перенести на кровать, здесь никак нельзя будет...

[¶6] The sick man was so surrounded by doctors, princesses, and servants that Pierre could no longer see the reddish-yellow face with its gray mane—which, though he saw other faces as well, he had not lost sight of for a single moment during the whole service. He judged by the cautious movements of those who crowded round the invalid chair that they had lifted the dying man and were moving him.

> Russian: Больного так обступили доктора, княжны и слуги, что Пьер уже не видал той красно-желтой головы с седою гривой, которая, несмотря на то, что он видел и другие лица, ни на мгновение не выходила у него из вида во всё время службы. Пьер догадался по осторожному движению людей, обступивших кресло, что умирающего поднимали и переносили.

[¶7] “Catch hold of my arm or you’ll drop him!” he heard one of the servants say in a frightened whisper. “Catch hold from underneath. Here!” exclaimed different voices; and the heavy breathing of the bearers and the shuffling of their feet grew more hurried, as if the weight they were carrying were too much for them.

> Russian: — За мою руку держись, уронишь так, — послышался ему испуганный шопот одного из слуг, — снизу... еще один, — говорили голоса, и тяжелые дыхания и переступанья ногами людей стали торопливее, как будто тяжесть, которую они несли, была сверх сил их.

[¶8] As the bearers, among whom was Anna Mikháylovna, passed the young man he caught a momentary glimpse between their heads and backs of the dying man’s high, stout, uncovered chest and powerful shoulders, raised by those who were holding him under the armpits, and of his gray, curly, leonine head. This head, with its remarkably broad brow and cheekbones, its handsome, sensual mouth, and its cold, majestic expression, was not disfigured by the approach of death. It was the same as Pierre remembered it three months before, when the count had sent him to Petersburg. But now this head was swaying helplessly with the uneven movements of the bearers, and the cold listless gaze fixed itself upon nothing.

> Russian: Несущие, в числе которых была и Анна Михайловна, поровнялись с молодым человеком, и ему на мгновение из-за спин и затылков людей показалась высокая, жирная, открытая грудь, тучные плечи больного, приподнятые кверху людьми, державшими его под мышки, и седая курчавая, львиная голова. Голова эта, с необычайно-широким лбом и скулами, красивым чувственным ртом и величественным холодным взглядом, была не обезображена близостью смерти. Она была такая же, какою знал ее Пьер назад тому три месяца, когда граф отпускал его в Петербург. Но голова эта беспомощно покачивалась от неровных шагов несущих, и холодный, безучастный взгляд не знал, на чем остановиться.

[¶9] After a few minutes’ bustle beside the high bedstead, those who had carried the sick man dispersed. Anna Mikháylovna touched Pierre’s hand and said, “Come.” Pierre went with her to the bed on which the sick man had been laid in a stately pose in keeping with the ceremony just completed. He lay with his head propped high on the pillows. His hands were symmetrically placed on the green silk quilt, the palms downward. When Pierre came up the count was gazing straight at him, but with a look the significance of which could not be understood by mortal man. Either this look meant nothing but that as long as one has eyes they must look somewhere, or it meant too much. Pierre hesitated, not knowing what to do, and glanced inquiringly at his guide. Anna Mikháylovna made a hurried sign with her eyes, glancing at the sick man’s hand and moving her lips as if to send it a kiss. Pierre, carefully stretching his neck so as not to touch the quilt, followed her suggestion and pressed his lips to the large boned, fleshy hand. Neither the hand nor a single muscle of the count’s face stirred. Once more Pierre looked questioningly at Anna Mikháylovna to see what he was to do next. Anna Mikháylovna with her eyes indicated a chair that stood beside the bed. Pierre obediently sat down, his eyes asking if he were doing right. Anna Mikháylovna nodded approvingly. Again Pierre fell into the naïvely symmetrical pose of an Egyptian statue, evidently distressed that his stout and clumsy body took up so much room and doing his utmost to look as small as possible. He looked at the count, who still gazed at the spot where Pierre’s face had been before he sat down. Anna Mikháylovna indicated by her attitude her consciousness of the pathetic importance of these last moments of meeting between the father and son. This lasted about two minutes, which to Pierre seemed an hour. Suddenly the broad muscles and lines of the count’s face began to twitch. The twitching increased, the handsome mouth was drawn to one side (only now did Pierre realize how near death his father was), and from that distorted mouth issued an indistinct, hoarse sound. Anna Mikháylovna looked attentively at the sick man’s eyes, trying to guess what he wanted; she pointed first to Pierre, then to some drink, then named Prince Vasíli in an inquiring whisper, then pointed to the quilt. The eyes and face of the sick man showed impatience. He made an effort to look at the servant who stood constantly at the head of the bed.

> Russian: Прошло несколько минут суетни около высокой кровати; люди, несшие больного, разошлись. Анна Михайловна дотронулась до руки Пьера и сказала ему: «Venez». Пьер вместе с нею подошел к кровати, на которой, в праздничной позе, видимо, имевшей отношение к только-что совершенному таинству, был положен больной. Он лежал, высоко опираясь головой на подушки. Руки его были симметрично выложены на зеленом шелковом одеяле ладонями вниз. Когда Пьер подошел, граф глядел прямо на него, но глядел тем взглядом, которого смысл и значение нельзя понять человеку. Или этот взгляд ровно ничего не говорил, как только то, что, покуда есть глаза, надо же глядеть куда-нибудь, или он говорил слишком многое. Пьер остановился, не зная, чтó ему делать, и вопросительно оглянулся на свою руководительницу Анну Михайловну. Анна Михайловна сделала ему торопливый жест глазами, указывая на руку больного и губами посылая ей воздушный поцелуй. Пьер, старательно вытягивая шею, чтобы не зацепить за одеяло, исполнил ее совет и приложился к ширококостной и мясистой руке. Ни рука, ни один мускул лица графа не дрогнули. Пьер опять вопросительно посмотрел на Анну Михайловну, спрашивая теперь, чтó ему делать. Анна Михайловна глазами указала ему на кресло, стоявшее подле кровати. Пьер покорно стал садиться на кресло, глазами продолжая спрашивать, то ли он сделал, чтó нужно. Анна Михайловна одобрительно кивнула головой. Пьер принял опять симметрично-наивное положение египетской статуи, видимо, соболезнуя о том, что неуклюжее и толстое тело его занимало такое большое пространство, и употребляя все душевные силы, чтобы казаться как можно меньше. Он смотрел на графа. Граф смотрел на то место, где находилось лицо Пьера, в то время как он стоял. Анна Михайловна являла в своем выражении сознание трогательной важности этой последней минуты свидания отца с сыном. Это продолжалось две минуты, которые показались Пьеру часом. Вдруг в крупных мускулах и морщинах лица графа появилось содрогание. Содрогание усиливалось, красивый рот покривился (тут только Пьер понял, до какой степени отец его был близок к смерти), из перекривленного рта послышался неясный хриплый звук. Анна Михайловна старательно смотрела в глаза больному и, стараясь угадать, чего было нужно ему, указывала то на Пьера, то на питье, то шопотом вопросительно называла князя Василия, то указывала на одеяло. Глаза и лицо больного выказывали нетерпение. Он сделал усилие, чтобы взглянуть на слугу, который безотходно стоял у изголовья постели.

[¶10] “Wants to turn on the other side,” whispered the servant, and got up to turn the count’s heavy body toward the wall.

> Russian: — На другой бочок перевернуться хотят, — прошептал слуга и поднялся, чтобы переворотить лицом к стене тяжелое тело графа.

[¶11] Pierre rose to help him.

> Russian: Пьер встал, чтобы помочь слуге.

[¶12] While the count was being turned over, one of his arms fell back helplessly and he made a fruitless effort to pull it forward. Whether he noticed the look of terror with which Pierre regarded that lifeless arm, or whether some other thought flitted across his dying brain, at any rate he glanced at the refractory arm, at Pierre’s terror-stricken face, and again at the arm, and on his face a feeble, piteous smile appeared, quite out of keeping with his features, that seemed to deride his own helplessness. At sight of this smile Pierre felt an unexpected quivering in his breast and a tickling in his nose, and tears dimmed his eyes. The sick man was turned on to his side with his face to the wall. He sighed.

> Russian: В то время как графа переворачивали, одна рука его беспомощно завалилась назад, и он сделал напрасное усилие, чтобы перетащить ее. Заметил ли граф тот взгляд ужаса, с которым Пьер смотрел на эту безжизненную руку, или какая другая мысль промелькнула в его умирающей голове в эту минуту, но он посмотрел на непослушную руку, на выражение ужаса в лице Пьера, опять на руку, и на лице его явилась так не шедшая к его чертам слабая, страдальческая улыбка, выражавшая как бы насмешку над своим собственным бессилием. Неожиданно, при виде этой улыбки, Пьер почувствовал содрогание в груди, щипанье в носу, и слезы затуманили его зрение. Больного перевернули на бок к стене. Он вздохнул.

[¶13] “He is dozing,” said Anna Mikháylovna, observing that one of the princesses was coming to take her turn at watching. “Let us go.”

> Russian: — Il est assoupi, — сказала Анна Михайловна, заметив приходившую на смену княжну. — Allons.

[¶14] Pierre went out.

> Russian: Пьер вышел.

## 21. Book One · Chapter XXI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/21/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/21/#p-N

[¶0] There was now no one in the reception room except Prince Vasíli and the eldest princess, who were sitting under the portrait of Catherine the Great and talking eagerly. As soon as they saw Pierre and his companion they became silent, and Pierre thought he saw the princess hide something as she whispered:

> Russian: В приемной никого уже не было, кроме князя Василия и старшей княжны, которые, сидя под портретом Екатерины, о чем-то оживленно говорили. Как только они увидали Пьера с его руководительницей, они замолчали. Княжна что-то спрятала, как показалось Пьеру, и прошептала:

[¶1] “I can’t bear the sight of that woman.”

> Russian: — Не могу видеть эту женщину.

[¶2] “Catiche has had tea served in the small drawing room,” said Prince Vasíli to Anna Mikháylovna. “Go and take something, my poor Anna Mikháylovna, or you will not hold out.”

> Russian: — Catiche a fait donner du thé dans le petit salon, — сказал князь Василий Анне Михайловне. — Allez, ma pauvre Анна Михайловна, prenez quelque chose, autrement vous ne suffirez pas.

[¶3] To Pierre he said nothing, merely giving his arm a sympathetic squeeze below the shoulder. Pierre went with Anna Mikháylovna into the small drawing room.

> Russian: Пьеру он ничего не сказал, только пожал с чувством его руку пониже плеча. Пьер с Анной Михайловной прошли в petit salon.

[¶4] “There is nothing so refreshing after a sleepless night as a cup of this delicious Russian tea,” Lorrain was saying with an air of restrained animation as he stood sipping tea from a delicate Chinese handleless cup before a table on which tea and a cold supper were laid in the small circular room. Around the table all who were at Count Bezúkhov’s house that night had gathered to fortify themselves. Pierre well remembered this small circular drawing room with its mirrors and little tables. During balls given at the house Pierre, who did not know how to dance, had liked sitting in this room to watch the ladies who, as they passed through in their ball dresses with diamonds and pearls on their bare shoulders, looked at themselves in the brilliantly lighted mirrors which repeated their reflections several times. Now this same room was dimly lighted by two candles. On one small table tea things and supper dishes stood in disorder, and in the middle of the night a motley throng of people sat there, not merrymaking, but somberly whispering, and betraying by every word and movement that they none of them forgot what was happening and what was about to happen in the bedroom. Pierre did not eat anything though he would very much have liked to. He looked inquiringly at his monitress and saw that she was again going on tiptoe to the reception room where they had left Prince Vasíli and the eldest princess. Pierre concluded that this also was essential, and after a short interval followed her. Anna Mikháylovna was standing beside the princess, and they were both speaking in excited whispers.

> Russian: — Il n’y a rien qui restaure, comme une tasse de cet excellent thé russe après une nuit blanche, — говорил Лоррен с выражением сдержанной оживленности, отхлебывая из тонкой, без ручки, китайской чашки, стоя в маленькой круглой гостиной перед столом, на котором стоял чайный прибор и холодный ужин. Около стола собрались, чтобы подкрепить свои силы, все бывшие в эту ночь в доме графа Безухова. Пьер хорошо помнил эту маленькую круглую гостиную, с зеркалами и маленькими столиками. Во время балов в доме графа, Пьер, не умевший танцовать, любил сидеть в этой маленькой зеркальной и наблюдать, как дамы в бальных туалетах, бриллиантах и жемчугах на голых плечах, проходя через эту комнату, оглядывали себя в ярко освещенные зеркала, несколько раз повторявшие их отражения. Теперь та же комната была едва освещена двумя свечами, и среди ночи на одном маленьком столике беспорядочно стояли чайный прибор и блюда, и разнообразные, непраздничные люди, шопотом переговариваясь, сидели в ней, каждым движением, каждым словом показывая, что никто не забывает того, чтó делается теперь и имеет еще совершиться в спальне. Пьер не стал есть, хотя ему и очень хотелось. Он оглянулся вопросительно на свою руководительницу и увидел, что она на цыпочках выходила опять в приемную, где остался князь Василий с старшею княжной. Пьер полагал, что и это было так нужно, и, помедлив немного, пошел за ней. Анна Михайловна стояла подле княжны, и обе они в одно время говорили взволнованным шопотом:

[¶5] “Permit me, Princess, to know what is necessary and what is not necessary,” said the younger of the two speakers, evidently in the same state of excitement as when she had slammed the door of her room.

> Russian: — Позвольте мне, княгиня, знать, чтó нужно и чтó ненужно, — говорила княжна, видимо, находясь в том же взволнованном состоянии, в каком она была в то время, как захлопывала дверь своей комнаты.

[¶6] “But, my dear princess,” answered Anna Mikháylovna blandly but impressively, blocking the way to the bedroom and preventing the other from passing, “won’t this be too much for poor Uncle at a moment when he needs repose? Worldly conversation at a moment when his soul is already prepared...”

> Russian: — Но, милая княжна, — кротко и убедительно говорила Анна Михайловна, заступая дорогу от спальни и не пуская княжну, — не будет ли это слишком тяжело для бедного дядюшки в такие минуты, когда ему нужен отдых? В такие минуты разговор о мирском, когда его душа уже приготовлена...

[¶7] Prince Vasíli was seated in an easy chair in his familiar attitude, with one leg crossed high above the other. His cheeks, which were so flabby that they looked heavier below, were twitching violently; but he wore the air of a man little concerned in what the two ladies were saying.

> Russian: Князь Василий сидел на кресле, в своей фамильярной позе, высоко заложив ногу на ногу. Щеки его сильно перепрыгивали и, опустившись, казались толще внизу; но он имел вид человека, мало занятого разговором двух дам.

[¶8] “Come, my dear Anna Mikháylovna, let Catiche do as she pleases. You know how fond the count is of her.”

> Russian: — Voyons, ma bonne Анна Михайловна, laissez faire Саtiche. Вы знаете, как граф ее любит.

[¶9] “I don’t even know what is in this paper,” said the younger of the two ladies, addressing Prince Vasíli and pointing to an inlaid portfolio she held in her hand. “All I know is that his real will is in his writing table, and this is a paper he has forgotten....”

> Russian: — Я и не знаю, чтó в этой бумаге, — говорила княжна, обращаясь к князю Василью и указывая на мозаиковый портфель, который она держала в руках. — Я знаю только, что настоящее завещание у него в бюро, а это забытая бумага...

[¶10] She tried to pass Anna Mikháylovna, but the latter sprang so as to bar her path.

> Russian: Она хотела обойти Анну Михайловну, но Анна Михайловна, подпрыгнув, опять загородила ей дорогу.

[¶11] “I know, my dear, kind princess,” said Anna Mikháylovna, seizing the portfolio so firmly that it was plain she would not let go easily. “Dear princess, I beg and implore you, have some pity on him! Je vous en conjure...”

> Russian: — Я знаю, милая, добрая княжна, — сказала Анна Михайловна, хватаясь рукой за портфель и так крепко, что видно было, она не скоро его пустит. — Милая княжна, я вас прошу, я вас умоляю, пожалейте его. Je vous en conjure...

[¶12] The princess did not reply. Their efforts in the struggle for the portfolio were the only sounds audible, but it was evident that if the princess did speak, her words would not be flattering to Anna Mikháylovna. Though the latter held on tenaciously, her voice lost none of its honeyed firmness and softness.

> Russian: Княжна молчала. Слышны были только звуки усилий борьбы за портфель. Видно было, что ежели она заговорит, то заговорит не лестно для Анны Михайловны. Анна Михайловна держала крепко, но, несмотря на то, голос ее удерживал всю свою сладкую тягучесть и мягкость.

[¶13] “Pierre, my dear, come here. I think he will not be out of place in a family consultation; is it not so, Prince?”

> Russian: — Пьер, подойдите сюда, мой друг. Я думаю, что он не лишний в родственном совете: не правда ли, князь?

[¶14] “Why don’t you speak, cousin?” suddenly shrieked the princess so loud that those in the drawing room heard her and were startled. “Why do you remain silent when heaven knows who permits herself to interfere, making a scene on the very threshold of a dying man’s room? Intriguer!” she hissed viciously, and tugged with all her might at the portfolio. But Anna Mikháylovna went forward a step or two to keep her hold on the portfolio, and changed her grip.

> Russian: — Что же вы молчите, mon cousin? — вдруг вскрикнула княжна так громко, что в гостиной услыхали и испугались ее голоса. — Что вы молчите, когда здесь Бог знает кто позволяет себе вмешиваться и делать сцены на пороге комнаты умирающего? Интриганка! — прошептала она злобно и дернула портфель изо всей силы, но Анна Михайловна сделала несколько шагов, чтобы не отстать от портфеля, и перехватила руку.

[¶15] Prince Vasíli rose. “Oh!” said he with reproach and surprise, “this is absurd! Come, let go I tell you.”

> Russian: — Oh! — сказал князь Василий укоризненно и удивленно. Он встал. — C’est ridicule. Voyons, пустите. Я вам говорю.

[¶16] The princess let go.

> Russian: Княжна пустила.

[¶17] “And you too!”

> Russian: — И вы!

[¶18] But Anna Mikháylovna did not obey him.

> Russian: Анна Михайловна не послушалась его.

[¶19] “Let go, I tell you! I will take the responsibility. I myself will go and ask him, I!... does that satisfy you?”

> Russian: — Пустите, я вам говорю. Я беру всё на себя. Я пойду и спрошу его. Я... довольно вам этого.

[¶20] “But, Prince,” said Anna Mikháylovna, “after such a solemn sacrament, allow him a moment’s peace! Here, Pierre, tell them your opinion,” said she, turning to the young man who, having come quite close, was gazing with astonishment at the angry face of the princess which had lost all dignity, and at the twitching cheeks of Prince Vasíli.

> Russian: — Mais, mon prince, говорила Анна Михайловна, — после такого великого таинства дайте ему минуту покоя. Вот, Пьер, скажите ваше мнение, — обратилась она к молодому человеку, который, вплоть подойдя к ним, удивленно смотрел на озлобленное, потерявшее всё приличие лицо княжны и на перепрыгивающие щеки князя Василия.

[¶21] “Remember that you will answer for the consequences,” said Prince Vasíli severely. “You don’t know what you are doing.”

> Russian: — Помните, что вы будете отвечать за все последствия, — строго сказал князь Василий, — вы не знаете, что вы делаете.

[¶22] “Vile woman!” shouted the princess, darting unexpectedly at Anna Mikháylovna and snatching the portfolio from her.

> Russian: — Мерзкая женщина! — вскрикнула княжна, неожиданно бросаясь на Анну Михайловну и вырывая портфель.

[¶23] Prince Vasíli bent his head and spread out his hands.

> Russian: Князь Василий опустил голову и развел руками.

[¶24] At this moment that terrible door, which Pierre had watched so long and which had always opened so quietly, burst noisily open and banged against the wall, and the second of the three sisters rushed out wringing her hands.

> Russian: В эту минуту дверь, та страшная дверь, на которую так долго смотрел Пьер и которая так тихо отворялась, быстро, с шумом откинулась, стукнув об стену, и средняя княжна выбежала оттуда и всплеснула руками.

[¶25] “What are you doing!” she cried vehemently. “He is dying and you leave me alone with him!”

> Russian: — Чтò вы делаете! — отчаянно проговорила она. — Il s’en va et vous me laissez seule.

[¶26] Her sister dropped the portfolio. Anna Mikháylovna, stooping, quickly caught up the object of contention and ran into the bedroom. The eldest princess and Prince Vasíli, recovering themselves, followed her. A few minutes later the eldest sister came out with a pale hard face, again biting her underlip. At sight of Pierre her expression showed an irrepressible hatred.

> Russian: Старшая княжна выронила портфель. Анна Михайловна быстро нагнулась и, подхватив спорную вещь, побежала в спальню. Старшая княжна и князь Василий, опомнившись, пошли за ней. Через несколько минут первая вышла оттуда старшая княжна с бледным и сухим лицом и прикушенною нижнею губой. При виде Пьера лицо ее выразило неудержимую злобу.

[¶27] “Yes, now you may be glad!” said she; “this is what you have been waiting for.” And bursting into tears she hid her face in her handkerchief and rushed from the room.

> Russian: — Да, радуйтесь теперь, — сказала она, — вы этого ждали. И, зарыдав, она закрыла лицо платком и выбежала из комнаты.

[¶28] Prince Vasíli came next. He staggered to the sofa on which Pierre was sitting and dropped onto it, covering his face with his hand. Pierre noticed that he was pale and that his jaw quivered and shook as if in an ague.

> Russian: За княжной вышел князь Василий. Он, шатаясь, дошел до дивана, на котором сидел Пьер, и упал на него, закрыв глаза рукой. Пьер заметил, что он был бледен и что нижняя челюсть его прыгала и тряслась, как в лихорадочной дрожи.

[¶29] “Ah, my friend!” said he, taking Pierre by the elbow; and there was in his voice a sincerity and weakness Pierre had never observed in it before. “How often we sin, how much we deceive, and all for what? I am near sixty, dear friend... I too... All will end in death, all! Death is awful...” and he burst into tears.

> Russian: — Ах, мой друг! — сказал он, взяв Пьера за локоть; и в голосе его была искренность и слабость, которых Пьер никогда прежде не замечал в нем. — Сколько мы грешим, сколько мы обманываем, и всё для чего? Мне шестой десяток, мой друг... Ведь мне... Всё кончится смертью, всё. Смерть ужасна. — Он заплакал.

[¶30] Anna Mikháylovna came out last. She approached Pierre with slow, quiet steps.

> Russian: Анна Михайловна вышла последняя. Она подошла к Пьеру тихими, медленными шагами.

[¶31] “Pierre!” she said.

> Russian: — Пьер!... — сказала она.

[¶32] Pierre gave her an inquiring look. She kissed the young man on his forehead, wetting him with her tears. Then after a pause she said:

> Russian: Пьер вопросительно смотрел на нее. Она поцеловала в лоб молодого человека, увлажая его слезами. Она помолчала.

[¶33] “He is no more....”

> Russian: — Il n’est plus...

[¶34] Pierre looked at her over his spectacles.

> Russian: Пьер смотрел на нее через очки.

[¶35] “Come, I will go with you. Try to weep, nothing gives such relief as tears.”

> Russian: — Allons, je vous reconduirai. Tâchez de pleurer. Rien ne soulage, comme les larmes.

[¶36] She led him into the dark drawing room and Pierre was glad no one could see his face. Anna Mikháylovna left him, and when she returned he was fast asleep with his head on his arm.

> Russian: Она провела его в темную гостиную, и Пьер рад был, что никто там не видел его лица. Анна Михайловна ушла от него, и когда она вернулась, он, подложив под голову руку, спал крепким сном.

[¶37] In the morning Anna Mikháylovna said to Pierre:

> Russian: На другое утро Анна Михайловна говорила Пьеру:

[¶38] “Yes, my dear, this is a great loss for us all, not to speak of you. But God will support you: you are young, and are now, I hope, in command of an immense fortune. The will has not yet been opened. I know you well enough to be sure that this will not turn your head, but it imposes duties on you, and you must be a man.”

> Russian: — Oui, mon cher, c’est une grande perte pour nous tous. Je ne parle pas de vous. Mais Dieu vous soutiendra, vous êtes jeune et vous voilà à la tête d’une immense fortune, je l’espère. Le testament n’a pas été encore ouvert. Je vous connais assez pour savoir que cela ne vous tournera pas la tête, mais cela vous impose des devoirs, et il faut être homme.

[¶39] Pierre was silent.

> Russian: Пьер молчал.

[¶40] “Perhaps later on I may tell you, my dear boy, that if I had not been there, God only knows what would have happened! You know, Uncle promised me only the day before yesterday not to forget Borís. But he had no time. I hope, my dear friend, you will carry out your father’s wish?”

> Russian: — Peut-être plus tard je vous dirai, mon cher, que si je n’avais pas été là, Dieu sait ce qui serait arrivé. Vous savez, mon oncle avant-hier encore me promettait de ne pas oublier Boris. Mais il n’a pas eu le temps. J’espère, mon cher ami, que vous remplirez le désir de votre père.

[¶41] Pierre understood nothing of all this and coloring shyly looked in silence at Princess Anna Mikháylovna. After her talk with Pierre, Anna Mikháylovna returned to the Rostóvs’ and went to bed. On waking in the morning she told the Rostóvs and all her acquaintances the details of Count Bezúkhov’s death. She said the count had died as she would herself wish to die, that his end was not only touching but edifying. As to the last meeting between father and son, it was so touching that she could not think of it without tears, and did not know which had behaved better during those awful moments—the father who so remembered everything and everybody at last and had spoken such pathetic words to the son, or Pierre, whom it had been pitiful to see, so stricken was he with grief, though he tried hard to hide it in order not to sadden his dying father. “It is painful, but it does one good. It uplifts the soul to see such men as the old count and his worthy son,” said she. Of the behavior of the eldest princess and Prince Vasíli she spoke disapprovingly, but in whispers and as a great secret.

> Russian: Пьер, ничего не понимал и молча, застенчиво краснея, смотрел на княгиню Анну Михайловну. Переговорив с Пьером, Анна Михайловна уехала к Ростовым и легла спать. Проснувшись утром, она рассказывала Ростовым и всем знакомым подробности смерти графа Безухова. Она говорила, что граф умер так, как и она желала бы умереть, что конец его был не только трогателен, но и назидателен; последнее же свидание отца с сыном было до того трогательно, что она не могла вспомнить его без слез, и что она не знает, — кто лучше вел себя в эти страшные минуты: отец ли, который так всё и всех вспомнил в последние минуты и такие трогательные слова сказал сыну, или Пьер, на которого жалко было смотреть, как он был убит и как, несмотря на это, старался скрыть свою печаль, чтобы не огорчить умирающего отца. «С’est pénible, mais cela fait du bien; ça élève l’âme de voir des hommes, comme le vieux comte et son digne fils», говорила она. О поступках княжны и князя Василья она, не одобряя их, тоже рассказывала, но под большим секретом и шопотом.

## 22. Book One · Chapter XXII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/22/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/22/#p-N

[¶0] At Bald Hills, Prince Nicholas Andréevich Bolkónski’s estate, the arrival of young Prince Andrew and his wife was daily expected, but this expectation did not upset the regular routine of life in the old prince’s household. General in Chief Prince Nicholas Andréevich (nicknamed in society, “the King of Prussia”) ever since the Emperor Paul had exiled him to his country estate had lived there continuously with his daughter, Princess Mary, and her companion, Mademoiselle Bourienne. Though in the new reign he was free to return to the capitals, he still continued to live in the country, remarking that anyone who wanted to see him could come the hundred miles from Moscow to Bald Hills, while he himself needed no one and nothing. He used to say that there are only two sources of human vice—idleness and superstition, and only two virtues—activity and intelligence. He himself undertook his daughter’s education, and to develop these two cardinal virtues in her gave her lessons in algebra and geometry till she was twenty, and arranged her life so that her whole time was occupied. He was himself always occupied: writing his memoirs, solving problems in higher mathematics, turning snuffboxes on a lathe, working in the garden, or superintending the building that was always going on at his estate. As regularity is a prime condition facilitating activity, regularity in his household was carried to the highest point of exactitude. He always came to table under precisely the same conditions, and not only at the same hour but at the same minute. With those about him, from his daughter to his serfs, the prince was sharp and invariably exacting, so that without being a hardhearted man he inspired such fear and respect as few hardhearted men would have aroused. Although he was in retirement and had now no influence in political affairs, every high official appointed to the province in which the prince’s estate lay considered it his duty to visit him and waited in the lofty antechamber just as the architect, gardener, or Princess Mary did, till the prince appeared punctually to the appointed hour. Everyone sitting in this antechamber experienced the same feeling of respect and even fear when the enormously high study door opened and showed the figure of a rather small old man, with powdered wig, small withered hands, and bushy gray eyebrows which, when he frowned, sometimes hid the gleam of his shrewd, youthfully glittering eyes.

> Russian: В Лысых Горах, имении князя Николая Андреевича Болконского, ожидали с каждым днем приезда молодого князя Андрея с княгиней; но ожидание не нарушило стройного порядка, по которому шла жизнь в доме старого князя. Генерал-аншеф князь Николай Андреевич, по прозванью в обществе le roi de Prusse, с того времени, как при Павле был сослан в деревню, жил безвыездно в своих Лысых Горах с дочерью, княжною Марьей, и при ней компаньонкой, m-lle Bourienne. И в новое царствование, хотя ему и был разрешен въезд в столицы, он также продолжал безвыездно жить в деревне, говоря, что ежели кому его нужно, то тот и от Москвы полтораста верст доедет до Лысых Гор, а что ему никого и ничего не нужно. Он говорил, что есть только два источника людских пороков: праздность и суеверие, и что есть только две добродетели: деятельность и ум. Он сам занимался воспитанием своей дочери и, чтобы развить в ней обе главные добродетели, давал ей уроки алгебры и геометрии и распределял всю ее жизнь в беспрерывных занятиях. Сам он постоянно был занят то писанием своих мемуаров, то выкладками из высшей математики, то точением табакерок на станке, то работой в саду и наблюдением над постройками, которые не прекращались в его имении. Так как главное условие для деятельности есть порядок, то и порядок в его образе жизни был доведен до последней степени точности. Его выходы к столу совершались при одних и тех же неизменных условиях, и не только в один и тот же час, но и минуту. С людьми, окружавшими его, от дочери до слуг, князь был резок и неизменно-требователен, и потому, не быв жестоким, он возбуждал к себе страх и почтительность, каких не легко мог бы добиться самый жестокий человек. Несмотря на то, что он был в отставке и не имел теперь никакого значения в государственных делах, каждый начальник той губернии, где было имение князя, считал своим долгом являться к нему и точно так же, как архитектор, садовник или княжна Марья, дожидался назначенного часа выхода князя в высокой официантской. И каждый в этой официантской испытывал то же чувство почтительности и даже страха, в то время как отворялась громадно-высокая дверь кабинета и показывалась в напудренном парике невысокая фигурка старика, с маленькими сухими ручками и серыми висячими бровями, иногда, как он насупливался, застилавшими блеск умных и молодых блестящих глаз.

[¶1] On the morning of the day that the young couple were to arrive, Princess Mary entered the antechamber as usual at the time appointed for the morning greeting, crossing herself with trepidation and repeating a silent prayer. Every morning she came in like that, and every morning prayed that the daily interview might pass off well.

> Russian: В день приезда молодых, утром, по обыкновению, княжна Марья в урочный час входила для утреннего приветствия в официантскую и со страхом крестилась и читала внутренно молитву. Каждый день она входила и каждый день молилась о том, чтоб это ежедневное свидание сошло благополучно.

[¶2] An old powdered manservant who was sitting in the antechamber rose quietly and said in a whisper: “Please walk in.”

> Russian: Сидевший в официантской пудреный старик-слуга тихим движением встал и шопотом доложил: «Пожалуйте».

[¶3] Through the door came the regular hum of a lathe. The princess timidly opened the door which moved noiselessly and easily. She paused at the entrance. The prince was working at the lathe and after glancing round continued his work.

> Russian: Из-за двери слышались равномерные звуки станка. Княжна робко потянула зa легко и плавно отворяющуюся дверь и остановилась у входа. Князь работал за станком и, оглянувшись, продолжал свое дело.

[¶4] The enormous study was full of things evidently in constant use. The large table covered with books and plans, the tall glass-fronted bookcases with keys in the locks, the high desk for writing while standing up, on which lay an open exercise book, and the lathe with tools laid ready to hand and shavings scattered around—all indicated continuous, varied, and orderly activity. The motion of the small foot shod in a Tartar boot embroidered with silver, and the firm pressure of the lean sinewy hand, showed that the prince still possessed the tenacious endurance and vigor of hardy old age. After a few more turns of the lathe he removed his foot from the pedal, wiped his chisel, dropped it into a leather pouch attached to the lathe, and, approaching the table, summoned his daughter. He never gave his children a blessing, so he simply held out his bristly cheek (as yet unshaven) and, regarding her tenderly and attentively, said severely: “Quite well? All right then, sit down.” He took the exercise book containing lessons in geometry written by himself and drew up a chair with his foot.

> Russian: Огромный кабинет был наполнен вещами, очевидно, беспрестанно-употребляемыми. Большой стол, на котором лежали книги и планы, высокие стеклянные шкафы библиотеки с ключами в дверцах, высокий стол для писания в стоячем положении, на котором лежала открытая тетрадь, токарный станок, с разложенными инструментами и с рассыпанными кругом стружками, — всё выказывало постоянную, разнообразную и порядочную деятельность. По движениям небольшой ноги, обутой в татарский, шитый серебром, сапожок, по твердому налеганию жилистой, сухощавой руки видна была в князе еще упорная и много выдерживающая сила свежей старости. Сделав несколько кругов, он снял ногу с педали станка, обтер стамеску, кинул ее в кожаный карман, приделанный к станку, и, подойдя к столу, подозвал дочь. Он никогда не благословлял своих детей и только, подставив ей щетинистую, еще небритую нынче щеку, сказал, строго и вместе с тем внимательно-нежно оглядев ее: — Здорова?... ну, так садись! Он взял тетрадь геометрии, писанную его рукой, и подвинул ногой свое кресло.

[¶5] “For tomorrow!” said he, quickly finding the page and making a scratch from one paragraph to another with his hard nail.

> Russian: — На завтра! — сказал он, быстро отыскивая страницу и от параграфа до другого отмечая жестким ногтем.

[¶6] The princess bent over the exercise book on the table.

> Russian: Княжна пригнулась к столу над тетрадью.

[¶7] “Wait a bit, here’s a letter for you,” said the old man suddenly, taking a letter addressed in a woman’s hand from a bag hanging above the table, onto which he threw it.

> Russian: — Постой, письмо тебе, — вдруг сказал старик, доставая из приделанного над столом кармана конверт, надписанный женскою рукой, и кидая его на стол.

[¶8] At the sight of the letter red patches showed themselves on the princess’ face. She took it quickly and bent her head over it.

> Russian: Лицо княжны покрылось красными пятнами при виде письма. Она торопливо взяла его и пригнулась к нему.

[¶9] “From Héloïse?” asked the prince with a cold smile that showed his still sound, yellowish teeth.

> Russian: — От Элоизы? — спросил князь, холодною улыбкой выказывая еще крепкие и желтоватые зубы.

[¶10] “Yes, it’s from Julie,” replied the princess with a timid glance and a timid smile.

> Russian: — Да, от Жюли, — сказала княжна, робко взглядывая и робко улыбаясь.

[¶11] “I’ll let two more letters pass, but the third I’ll read,” said the prince sternly; “I’m afraid you write much nonsense. I’ll read the third!”

> Russian: — Еще два письма пропущу, а третье прочту, — строго сказал князь, — боюсь, много вздору пишете. Третье прочту.

[¶12] “Read this if you like, Father,” said the princess, blushing still more and holding out the letter.

> Russian: — Прочтите хоть это, mon père, — отвечала княжна, краснея еще более и подавая ему письмо.

[¶13] “The third, I said the third!” cried the prince abruptly, pushing the letter away, and leaning his elbows on the table he drew toward him the exercise book containing geometrical figures.

> Russian: — Третье, я сказал, третье, — коротко крикнул князь, отталкивая письмо, и, облокотившись на стол, пододвинул тетрадь с чертежами геометрии.

[¶14] “Well, madam,” he began, stooping over the book close to his daughter and placing an arm on the back of the chair on which she sat, so that she felt herself surrounded on all sides by the acrid scent of old age and tobacco, which she had known so long. “Now, madam, these triangles are equal; please note that the angle ABC...”

> Russian: — Ну, сударыня, — начал старик, пригнувшись близко к дочери над тетрадью и положив одну руку на спинку кресла, на котором сидела княжна, так что княжна чувствовала себя со всех сторон окруженною тем табачным и старчески-едким запахом отца, который она так давно знала. — Ну, сударыня, треугольники эти подобны; изволишь видеть, угол abc...

[¶15] The princess looked in a scared way at her father’s eyes glittering close to her; the red patches on her face came and went, and it was plain that she understood nothing and was so frightened that her fear would prevent her understanding any of her father’s further explanations, however clear they might be. Whether it was the teacher’s fault or the pupil’s, this same thing happened every day: the princess’ eyes grew dim, she could not see and could not hear anything, but was only conscious of her stern father’s withered face close to her, of his breath and the smell of him, and could think only of how to get away quickly to her own room to make out the problem in peace. The old man was beside himself: moved the chair on which he was sitting noisily backward and forward, made efforts to control himself and not become vehement, but almost always did become vehement, scolded, and sometimes flung the exercise book away.

> Russian: Княжна испуганно взглядывала на близко от нее блестящие глаза отца; красные пятна переливались по ее лицу, и видно было, что она ничего не понимает и так боится, что страх помешает ей понять все дальнейшие толкования отца, как бы ясны они ни были. Виноват ли был учитель или виновата была ученица, но каждый день повторялось одно и то же: у княжны мутилось в глазах, она ничего не видела, не слышала, только чувствовала близко подле себя сухое лицо строгого отца, чувствовала его дыхание и запах и только думала о том, как бы ей уйти поскорее из кабинета и у себя на просторе понять задачу. Старик выходил из себя: с грохотом отодвигал и придвигал кресло, на котором сам сидел, делал усилия над собой, чтобы не разгорячиться, и почти всякий раз горячился, бранился, а иногда швырял тетрадью.

[¶16] The princess gave a wrong answer.

> Russian: Княжна ошиблась ответом.

[¶17] “Well now, isn’t she a fool!” shouted the prince, pushing the book aside and turning sharply away; but rising immediately, he paced up and down, lightly touched his daughter’s hair and sat down again.

> Russian: — Ну, как же не дура! — крикнул князь, оттолкнул тетрадь и быстро отвернувшись, но тотчас же встал, прошелся, дотронулся руками до волос княжны и снова сел.

[¶18] He drew up his chair, and continued to explain.

> Russian: Он придвинулся и продолжал толкование.

[¶19] “This won’t do, Princess; it won’t do,” said he, when Princess Mary, having taken and closed the exercise book with the next day’s lesson, was about to leave: “Mathematics are most important, madam! I don’t want to have you like our silly ladies. Get used to it and you’ll like it,” and he patted her cheek. “It will drive all the nonsense out of your head.”

> Russian: — Нельзя, княжна, нельзя, — сказал он, когда княжна, взяв и закрыв тетрадь с заданными уроками, уже готовилась уходить, — математика великое дело, моя сударыня. А чтобы ты была похожа на наших глупых барынь, я не хочу. Стерпится-слюбится. — Он потрепал ее рукой по щеке. — Дурь из головы выскочит.

[¶20] She turned to go, but he stopped her with a gesture and took an uncut book from the high desk.

> Russian: Она хотела выйти, он остановил ее жестом и достал с высокого стола новую неразрезанную книгу.

[¶21] “Here is some sort of Key to the Mysteries that your Héloïse has sent you. Religious! I don’t interfere with anyone’s belief... I have looked at it. Take it. Well, now go. Go.”

> Russian: — Вот еще какой-то Ключ таинства тебе твоя Элоиза посылает. Религиозная. А я ни в чью веру не вмешиваюсь... Просмотрел. Возьми. Ну, ступай, ступай!

[¶22] He patted her on the shoulder and himself closed the door after her.

> Russian: Он потрепал ее по плечу и сам запер за нею дверь.

[¶23] Princess Mary went back to her room with the sad, scared expression that rarely left her and which made her plain, sickly face yet plainer. She sat down at her writing table, on which stood miniature portraits and which was littered with books and papers. The princess was as untidy as her father was tidy. She put down the geometry book and eagerly broke the seal of her letter. It was from her most intimate friend from childhood; that same Julie Karágina who had been at the Rostóvs’ name-day party.

> Russian: Княжна Марья возвратилась в свою комнату с грустным, испуганным выражением, которое редко покидало ее и делало ее некрасивое, болезненное лицо еще более некрасивым и села за свой письменный стол, уставленный миниатюрными портретами и заваленный тетрадями и книгами. Княжна была столь же беспорядочна, как отец ее порядочен. Она положила тетрадь геометрии и нетерпеливо распечатала письмо. Письмо было от ближайшего с детства друга княжны; друг этот была та самая Жюли Карагина, которая была на именинах у Ростовых:

[¶24] Julie wrote in French:

> Russian: Жюли писала:

[¶25] Dear and precious Friend, How terrible and frightful a thing is separation! Though I tell myself that half my life and half my happiness are wrapped up in you, and that in spite of the distance separating us our hearts are united by indissoluble bonds, my heart rebels against fate and in spite of the pleasures and distractions around me I cannot overcome a certain secret sorrow that has been in my heart ever since we parted. Why are we not together as we were last summer, in your big study, on the blue sofa, the confidential sofa? Why cannot I now, as three months ago, draw fresh moral strength from your look, so gentle, calm, and penetrating, a look I loved so well and seem to see before me as I write?

> Russian: «Chère et excellente amie, quelle chose terrible et effrayante que l’absence! J’ai beau me dire que la moitié de mon existence et de mon bonheur est en vous, que malgré la distance qui nous sépare, nos coeurs sont unis par des liens indissolubles; le mien se révolte contre la destinée, et je ne puis, malgré les plaisirs et les distractions qui m’entourent, vaincre une certaine tristesse cachée que je ressens au fond du coeur depuis notre séparation. Pourquoi ne sommes-nous pas réunies, comme cet été dans votre grand cabinet sur le canapé bleu, le canapé à confidences? Pourquoi ne puis-je, comme il y a trois mois, puiser de nouvelles forces morales dans votre regard si doux, si calme et si pénétrant, regard que j’aimais tant et que je crois voir devant moi, quand je vous écris».

[¶26] Having read thus far, Princess Mary sighed and glanced into the mirror which stood on her right. It reflected a weak, ungraceful figure and thin face. Her eyes, always sad, now looked with particular hopelessness at her reflection in the glass. “She flatters me,” thought the princess, turning away and continuing to read. But Julie did not flatter her friend, the princess’ eyes—large, deep and luminous (it seemed as if at times there radiated from them shafts of warm light)—were so beautiful that very often in spite of the plainness of her face they gave her an attraction more powerful than that of beauty. But the princess never saw the beautiful expression of her own eyes—the look they had when she was not thinking of herself. As with everyone, her face assumed a forced unnatural expression as soon as she looked in a glass. She went on reading:

> Russian: Прочтя до этого места, княжна Марья вздохнула и оглянулась в трюмо, которое стояло направо от нее. Зеркало отразило некрасивое слабое тело и худое лицо. Глаза, всегда грустные, теперь особенно безнадежно смотрели на себя в зеркало. «Она мне льстит», подумала княжна, отвернулась и продолжала читать. Жюли, однако, не льстила своему другу: действительно, глаза княжны, большие, глубокие и лучистые (как будто лучи теплого света иногда снопами выходили из них), были так хороши, что очень часто, несмотря на некрасивость всего лица, глаза эти делались привлекательнее красоты. Но княжна никогда не видела хорошего выражения своих глаз, того выражения, которое они принимали в те минуты, когда она не думала о себе. Как и у всех людей, лицо ее принимало натянуто-неестественное, дурное выражение, как скоро она смотрелась в зеркало. Она продолжала читать:

[¶27] All Moscow talks of nothing but war. One of my two brothers is already abroad, the other is with the Guards, who are starting on their march to the frontier. Our dear Emperor has left Petersburg and it is thought intends to expose his precious person to the chances of war. God grant that the Corsican monster who is destroying the peace of Europe may be overthrown by the angel whom it has pleased the Almighty, in His goodness, to give us as sovereign! To say nothing of my brothers, this war has deprived me of one of the associations nearest my heart. I mean young Nicholas Rostóv, who with his enthusiasm could not bear to remain inactive and has left the university to join the army. I will confess to you, dear Mary, that in spite of his extreme youth his departure for the army was a great grief to me. This young man, of whom I spoke to you last summer, is so noble-minded and full of that real youthfulness which one seldom finds nowadays among our old men of twenty and, particularly, he is so frank and has so much heart. He is so pure and poetic that my relations with him, transient as they were, have been one of the sweetest comforts to my poor heart, which has already suffered so much. Someday I will tell you about our parting and all that was said then. That is still too fresh. Ah, dear friend, you are happy not to know these poignant joys and sorrows. You are fortunate, for the latter are generally the stronger! I know very well that Count Nicholas is too young ever to be more to me than a friend, but this sweet friendship, this poetic and pure intimacy, were what my heart needed. But enough of this! The chief news, about which all Moscow gossips, is the death of old Count Bezúkhov, and his inheritance. Fancy! The three princesses have received very little, Prince Vasíli nothing, and it is Monsieur Pierre who has inherited all the property and has besides been recognized as legitimate; so that he is now Count Bezúkhov and possessor of the finest fortune in Russia. It is rumored that Prince Vasíli played a very despicable part in this affair and that he returned to Petersburg quite crestfallen.

> Russian: «Tout Moscou ne parle que guerre. L’un de mes deux frères est déjà à l’étranger, l’autre est avec la garde, qui se met en marche vers la frontière. Notre cher empereur a quitté Pétersbourg et, à ce qu’on prétend, compte lui-même exposer sa précieuse existence aux chances de la guerre. Dieu veuille que le monstre corsicain, qui détruit le repos de l’Europe, soit terrassé par l’ange que le Tout-Puissant, dans Sa miséricorde, nous a donné pour souverain. Sans parler de mes frères, cette guerre m’a privée d’une relation des plus chères à mon coeur. Je parle du jeune Nicolas Rostoff, qui avec son enthousiasme n’a pu supporter l’inaction et a quitté l’université pour aller s’enrôler dans l’armée. Eh bien, chère Marie, je vous avouerai, que, malgré son extrême jeunesse, son départ pour l’armée a été un grand chagrin pour moi. Le jeune homme, dont je vous parlais cet été, a tant de noblesse, de véritable jeunesse qu’on rencontre si rarement dans le siècle ou nous vivons parmi nos vieillards de vingt ans. Il a surtout tant de franchise et de coeur. Il est tellement pur et poétique, que mes relations avec lui, quelque passagères qu’elles fussent, ont été l’une des plus douces jouissances de mon pauvre coeur, qui a déjà tant souffert. Je vous raconterai un jour nos adieux et tout ce qui s’est dit en partant. Tout cela est encore trop frais. Ah! chère amie, vous êtes heureuse de ne pas connaître ces jouissances et ces peines si poignantes. Vous êtes heureuse, puisque les dernières sont ordinairement les plus fortes! Je sais fort bien, que le comte Nicolas est trop jeune pour pouvoir jamais devenir pour moi quelque chose de plus qu’un ami, mais cette douce amitié, ces relations si poétiques et si pures ont été un besoin pour mon coeur. Mais n’en parlons plus. La grande nouvelle du jour qui occupe tout Moscou est la mort du vieux comte Безухов et son héritage. Figurez-vous que les trois princesses n’ont reçu que très peu de chose, le prince Basile rien, est que c’est M. Pierre qui a tout hérité, et qui par-dessus le marché a été reconnu pour fils légitime, par conséquent comte Безухов et possesseur de la plus belle fortune de la Russie. On prétend que le prince Basile a joué un très vilain rôle dans toute cette histoire et qu’il est reparti tout penaud pour Pétersbourg.

[¶28] I confess I understand very little about all these matters of wills and inheritance; but I do know that since this young man, whom we all used to know as plain Monsieur Pierre, has become Count Bezúkhov and the owner of one of the largest fortunes in Russia, I am much amused to watch the change in the tone and manners of the mammas burdened by marriageable daughters, and of the young ladies themselves, toward him, though, between you and me, he always seemed to me a poor sort of fellow. As for the past two years people have amused themselves by finding husbands for me (most of whom I don’t even know), the matchmaking chronicles of Moscow now speak of me as the future Countess Bezúkhova. But you will understand that I have no desire for the post. À propos of marriages: do you know that a while ago that universal auntie Anna Mikháylovna told me, under the seal of strict secrecy, of a plan of marriage for you. It is neither more nor less than with Prince Vasíli’s son Anatole, whom they wish to reform by marrying him to someone rich and distinguée, and it is on you that his relations’ choice has fallen. I don’t know what you will think of it, but I consider it my duty to let you know of it. He is said to be very handsome and a terrible scapegrace. That is all I have been able to find out about him.

> Russian: «Je vous avoue, que je comprends très peu toutes ces affaires de legs et de testament; ce que je sais, c’est que depuis que le jeune homme que nous connaissions tous sous le nom de M. Pierre tout court est devenu comte Безухов et possesseur de l’une des plus grandes fortunes de la Russie, je m’amuse fort à observer les changements de ton et des manières des mamans accablées de filles à marier et des demoiselles elles-mêmes à l’égard de cet individu, qui, par parenthèse, m’a paru toujours être un pauvre sire. Gomme on s’amuse depuis deux ans à me donner des promis que je ne connais pas le plus souvent, la chronique matrimoniale de Moscou me fait comtesse Безуховой. Mais vous sentez bien que je ne me soucie nullement de le devenir. A propos de mariage, savez-vous que tout dernièrement la tante en général Анна Михайловна, m’a confié sous le sceau du plus grand secret un projet de mariage pour vous. Ce n’est ni plus ni moins, que le fils du prince Basile, Anatole, qu’on voudrait ranger en le mariant à une personne riche et distinguée, et c’est sur vous qu’est tombé le choix des parents. Je ne sais comment vous envisagerez la chose, mais j’ai cru de mon devoir de vous en avertir. On le dit très beau et très mauvais sujet; c’est tout ce que j’ai pu savoir sur son compte.

[¶29] But enough of gossip. I am at the end of my second sheet of paper, and Mamma has sent for me to go and dine at the Apráksins’. Read the mystical book I am sending you; it has an enormous success here. Though there are things in it difficult for the feeble human mind to grasp, it is an admirable book which calms and elevates the soul. Adieu! Give my respects to monsieur your father and my compliments to Mademoiselle Bourienne. I embrace you as I love you.

> Russian: «Mais assez de bavardage comme cela. Je finis mon second feuillet, et maman me fait chercher pour aller dîner chez les Apraksines. Lisez le livre mystique que je vous envoie et qui fait fureur chez nous. Quoiqu’il y ait des choses dans ce livre difficiles à atteindre avec la faible conception humaine, c’est un livre admirable dont la lecture calme et élève l’âme. Adieu. Mes respects à monsieur votre père et mes compliments à m-elle Bourienne. Je vous embrasse comme je vous aime.

[¶30] JULIE

> Russian: Julie».

[¶31] P.S. Let me have news of your brother and his charming little wife.

> Russian: «P. S. Donnez-moi des nouvelles de votre frère et de sa charmante petite femme».

[¶32] The princess pondered awhile with a thoughtful smile and her luminous eyes lit up so that her face was entirely transformed. Then she suddenly rose and with her heavy tread went up to the table. She took a sheet of paper and her hand moved rapidly over it. This is the reply she wrote, also in French:

> Russian: Княжна подумала, задумчиво улыбнулась (причем лицо ее, освещенное лучистыми глазами, совершенно преобразилось), и, вдруг приподнявшись, тяжело ступая, перешла к столу. Она достала бумагу, и рука ее быстро начала ходить по ней. Так писала она в ответ:

[¶33] Dear and precious Friend, Your letter of the 13th has given me great delight. So you still love me, my romantic Julie? Separation, of which you say so much that is bad, does not seem to have had its usual effect on you. You complain of our separation. What then should I say, if I dared complain, I who am deprived of all who are dear to me? Ah, if we had not religion to console us life would be very sad. Why do you suppose that I should look severely on your affection for that young man? On such matters I am only severe with myself. I understand such feelings in others, and if never having felt them I cannot approve of them, neither do I condemn them. Only it seems to me that Christian love, love of one’s neighbor, love of one’s enemy, is worthier, sweeter, and better than the feelings which the beautiful eyes of a young man can inspire in a romantic and loving young girl like yourself.

> Russian: «Chère et excellente amie. Votre lettre du 13 m’a causé une grande joie. Vous m’aimez donc toujours, ma poétique Julie. L’absence, dont vous dites tant de mal, n’a donc pas eu son influence habituelle sur vous. Vous vous plaignez de l’absence — que devrai-je dire moi, si j’osais me plaindre, privée de tous ceux qui me sont chers? Ah! si nous n’avions pas la réligion pour nous consoler, la vie serait bien triste. Pourquoi me supposez-vous un regard sévère, quand vous me parlez de votre affection pour le jeune homme? Sous ce rapport je ne suis rigide que pour moi. Je comprends ces sentiments chez les autres et si je ne puis approuver ne les ayant jamais ressentis, je ne les condamne pas. Il me paraît seulement que l’amour chrétien, l’amour du prochain, l’amour pour ses ennemis est plus méritoire, plus doux et plus beau, que ne le sont les sentiments que peuvent inspirer les beaux yeux d’un jeune homme à une jeune fille poétique et aimante comme vous.

[¶34] The news of Count Bezúkhov’s death reached us before your letter and my father was much affected by it. He says the count was the last representative but one of the great century, and that it is his own turn now, but that he will do all he can to let his turn come as late as possible. God preserve us from that terrible misfortune! I cannot agree with you about Pierre, whom I knew as a child. He always seemed to me to have an excellent heart, and that is the quality I value most in people. As to his inheritance and the part played by Prince Vasíli, it is very sad for both. Ah, my dear friend, our divine Saviour’s words, that it is easier for a camel to go through the eye of a needle than for a rich man to enter the Kingdom of God, are terribly true. I pity Prince Vasíli but am still more sorry for Pierre. So young, and burdened with such riches—to what temptations he will be exposed! If I were asked what I desire most on earth, it would be to be poorer than the poorest beggar. A thousand thanks, dear friend, for the volume you have sent me and which has such success in Moscow. Yet since you tell me that among some good things it contains others which our weak human understanding cannot grasp, it seems to me rather useless to spend time in reading what is unintelligible and can therefore bear no fruit. I never could understand the fondness some people have for confusing their minds by dwelling on mystical books that merely awaken their doubts and excite their imagination, giving them a bent for exaggeration quite contrary to Christian simplicity. Let us rather read the Epistles and Gospels. Let us not seek to penetrate what mysteries they contain; for how can we, miserable sinners that we are, know the terrible and holy secrets of Providence while we remain in this flesh which forms an impenetrable veil between us and the Eternal? Let us rather confine ourselves to studying those sublime rules which our divine Saviour has left for our guidance here below. Let us try to conform to them and follow them, and let us be persuaded that the less we let our feeble human minds roam, the better we shall please God, who rejects all knowledge that does not come from Him; and the less we seek to fathom what He has been pleased to conceal from us, the sooner will He vouchsafe its revelation to us through His divine Spirit.

> Russian: «La nouvelle de la mort du comte Безухов nous est parvenue avant votre lettre, et mon père en a été très affecté. Il dit que c’était l’avant-dernier représentant du grand siècle, et qu’à présent c’est son tour; mais qu’il fera son possible pour que son tour vienne le plus tard possible. Que Dieu nous garde de ce terrible malheur! Je ne puis partager votre opinion sur Pierre que j’ai connu enfant. Il me paraissait toujours avoir un coeur excellent, et c’est la qualité que j’estime le plus dans les gens. Quant à son héritage et au rôle qu’y a joué le prince Basile, c’est bien triste pour tous les deux. Ah! chère amie, la parole de notre divin Sauveur qu’il est plus aisé à un chameau de passer par le trou d’une aiguille, qu’il ne l’est à un riche d’entrer dans le royaume de Dieu, cette parole est terriblement vraie; je plains le prince Basile et je regrette encore davantage Pierre. Si jeune et accablé de cette richesse, que de tentations n’aura-t-il pas à subir! Si on me demandait ce que je désirerais le plus au monde, ce serait d’être plus pauvre que le plus pauvre des mendiants. Mille grâces, chère amie, pour l’ouvrage que vous m’envoyez, et qui fait si grande fureur chez vous. Cependant, puisque vous me dites qu’au milieu de plusieurs bonnes choses il y en a d’autres que la faible conception humaine ne peut atteindre, il me paraît assez inutile de s’occuper d’une lecture inintelligible; qui par là même ne pourrait être d’aucun fruit. Je n’ai jamais pu comprendre la passion qu’ont certaines personnes de s’embrouiller l’entendement, en s’attachant à des livres mystiques, qui n’élèvent que des doutes dans leurs esprits, exaltant leur imagination et leur donnent un caractère d’exagération tout-à-fait contraire à la simplicité chrétienne. Lisons les Apôtres et l’Evangile. Ne cherchons pas à pénétrer ce que ceux-là renferment de mystérieux, car, comment oserions-nous, misérables pécheurs que nous sommes, prétendre à nous initier dans les secrets terribles et sacrés de la Providence, tant que nous portons cette dépouille charnelle, qui élève entre nous et l’Eternel un voile impénétrable? Bornons-nous donc à étudier les principes sublimes que notre divin Sauveur nous a laissé pour notre conduite ici-bas; cherchons à nous y conformer et à les suivre, persuadons-nous que moins nous donnons d’essor à notre faible esprit humain et plus il est agréable à Dieu, Qui rejette toute science ne venant pas de Lui; que moins nous cherchons à approfondir ce qu’il Lui a plu de dérober à notre connaissance, et plutôt Il nous en accordera la découverte par Son divin esprit.

[¶35] My father has not spoken to me of a suitor, but has only told me that he has received a letter and is expecting a visit from Prince Vasíli. In regard to this project of marriage for me, I will tell you, dear sweet friend, that I look on marriage as a divine institution to which we must conform. However painful it may be to me, should the Almighty lay the duties of wife and mother upon me I shall try to perform them as faithfully as I can, without disquieting myself by examining my feelings toward him whom He may give me for husband. I have had a letter from my brother, who announces his speedy arrival at Bald Hills with his wife. This pleasure will be but a brief one, however, for he will leave us again to take part in this unhappy war into which we have been drawn, God knows how or why. Not only where you are—at the heart of affairs and of the world—is the talk all of war, even here amid fieldwork and the calm of nature—which townsfolk consider characteristic of the country—rumors of war are heard and painfully felt. My father talks of nothing but marches and countermarches, things of which I understand nothing; and the day before yesterday during my daily walk through the village I witnessed a heartrending scene.... It was a convoy of conscripts enrolled from our people and starting to join the army. You should have seen the state of the mothers, wives, and children of the men who were going and should have heard the sobs. It seems as though mankind has forgotten the laws of its divine Saviour, Who preached love and forgiveness of injuries—and that men attribute the greatest merit to skill in killing one another.

> Russian: «Mon père ne m’a pas parlé du pretendant, mais il m’a dit seulement qu’il a reçu une lettre et attendait une visite du prince Basile. Pour ce qui est du projet de mariage qui me regarde, je vous dirai, chère et excellente amie, que le mariage, selon moi, est une institution divine à laquelle il faut se conformer. Quelque pénible que cela soit pour moi, si le Tout-Puissant m’impose jamais les devoirs d’épouse et de mère, je tâcherai de les remplir aussi fidèlement que je le pourrai, sans m’inquiéter de l’examen de mes sentiments à l’égard de celui qu’il me donnera pour époux. J’ai reçu une lettre de mon frère, qui m’annonce son arrivée à Лысые Горы avec sa femme. Ce sera une joie de courte durée, puisqu’il nous quitte pour prendre part à cette malheureuse guerre, à laquelle nous sommes entraînés Dieu sait comment et pourquoi. Non seulement chez vous au centre des affaires et du monde on ne parle que de guerre, mais ici, au milieu de ces travaux champêtres et de ce calme de la nature, que les citadins se représentent ordinairement à la campagne, les bruits de la guerre se font entendre et sentir péniblement. Mon père ne parle que marche et contremarche, choses auxquelles je ne comprends rien; et avant-hier en faisant ma promenade habituelle dans la rue du village, je fus témoin d’une scène déchirante... C’était un convoi des recrues enrolés chez nous et expédiés pour l’armée... Il fallait voir l’état dans lequel se trouvaient les mères, les femmes, les enfants des hommes qui partaient et entendre les sanglots des uns et des autres! On dirait que l’humanité a oublié les lois de son divin Sauveur, Qui prêchait l’amour et le pardon des offenses, et qu’elle fait consister son plus grand mérite dans l’art de s’entretuer.

[¶36] Adieu, dear and kind friend; may our divine Saviour and His most Holy Mother keep you in their holy and all-powerful care!

> Russian: «Adieu, chère et bonne amie, que notre divin Sauveur et Sa très Sainte Mère vous aient en Leur sainte et puissante garde.

[¶37] MARY

> Russian: Marie».

[¶38] “Ah, you are sending off a letter, Princess? I have already dispatched mine. I have written to my poor mother,” said the smiling Mademoiselle Bourienne rapidly, in her pleasant mellow tones and with guttural r’s. She brought into Princess Mary’s strenuous, mournful, and gloomy world a quite different atmosphere, careless, lighthearted, and self-satisfied.

> Russian: — Ah, vous expédiez le courrier, princesse, moi j’ai déjà expedié le mien. J’ai écris à ma pauvre mère, — заговорила быстро-приятным, сочным голоском улыбающаяся m-lle Bourienne, картавя на р и внося с собой в сосредоточенную, грустную и пасмурную атмосферу княжны Марьи совсем другой, легкомысленно-веселый и самодовольный мир.

[¶39] “Princess, I must warn you,” she added, lowering her voice and evidently listening to herself with pleasure, and speaking with exaggerated grasseyement, “the prince has been scolding Michael Ivánovich. He is in a very bad humor, very morose. Be prepared.”

> Russian: — Princesse, il faut que je vous prévienne, — прибавила она, понижая голос, — le prince a eu une altercation, — altercation, — сказала она, особенно грассируя и с удовольствием слушая себя, — une altercation avec Michel Ivanoff. Il est de très mauvaise humeur, très morose. Soyez prévenue, vous savez...

[¶40] “Ah, dear friend,” replied Princess Mary, “I have asked you never to warn me of the humor my father is in. I do not allow myself to judge him and would not have others do so.”

> Russian: — Ah! chère amie, — отвечала княжна Марья, — je vous ai prié de ne jamais me prévenir de l’humeur dans laquelle se trouve mon père. Je ne me permets pas de le juger, et je ne voudrais pas que les autres le fassent.

[¶41] The princess glanced at her watch and, seeing that she was five minutes late in starting her practice on the clavichord, went into the sitting room with a look of alarm. Between twelve and two o’clock, as the day was mapped out, the prince rested and the princess played the clavichord.

> Russian: Княжна взглянула на часы и, заметив, что она уже пять минут пропустила то время, которое должна была употреблять для игры на клавикордах, с испуганным видом пошла в диванную. Между 12 и 2 часами, сообразно с заведенным порядком дня, князь отдыхал, а княжна играла на клавикордах.

## 23. Book One · Chapter XXIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/23/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/23/#p-N

[¶0] The gray-haired valet was sitting drowsily listening to the snoring of the prince, who was in his large study. From the far side of the house through the closed doors came the sound of difficult passages—twenty times repeated—of a sonata by Dussek.

> Russian: Седой камердинер сидел, дремля и прислушиваясь к храпению князя в огромном кабинете. Из дальней стороны дома, из-за затворенных дверей, слышались по двадцати раз повторяемые трудные пассажи Дюссековой сонаты.

[¶1] Just then a closed carriage and another with a hood drove up to the porch. Prince Andrew got out of the carriage, helped his little wife to alight, and let her pass into the house before him. Old Tíkhon, wearing a wig, put his head out of the door of the antechamber, reported in a whisper that the prince was sleeping, and hastily closed the door. Tíkhon knew that neither the son’s arrival nor any other unusual event must be allowed to disturb the appointed order of the day. Prince Andrew apparently knew this as well as Tíkhon; he looked at his watch as if to ascertain whether his father’s habits had changed since he was at home last, and, having assured himself that they had not, he turned to his wife.

> Russian: В это время подъехала к крыльцу карета и бричка, и из кареты вышел князь Андрей, высадил свою маленькую жену и пропустил ее вперед. Седой Тихон, в парике, высунувшись из двери официантской, шопотом доложил, что князь почивают, и торопливо затворил дверь. Тихон знал, что ни приезд сына и никакие необыкновенные события не должны были нарушать порядка дня. Князь Андрей, видимо, знал это так же хорошо, как и Тихон; он посмотрел на часы, как будто для того, чтобы поверить, не изменились ли привычки отца за то время, в которое он не видал его, и, убедившись, что они не изменились, обратился к жене.

[¶2] “He will get up in twenty minutes. Let us go across to Mary’s room,” he said.

> Russian: — Через двадцать минут он встанет. Пройдем к княжне Марье, — сказал он.

[¶3] The little princess had grown stouter during this time, but her eyes and her short, downy, smiling lip lifted when she began to speak just as merrily and prettily as ever.

> Russian: Маленькая княгиня потолстела за это время, но глаза и короткая губка с усиками и улыбкой поднимались так же весело и мило, когда она заговорила.

[¶4] “Why, this is a palace!” she said to her husband, looking around with the expression with which people compliment their host at a ball. “Let’s come, quick, quick!” And with a glance round, she smiled at Tíkhon, at her husband, and at the footman who accompanied them.

> Russian: — Mais c’est un palais, — сказала она мужу, оглядываясь кругом, с тем выражением, с каким говорят похвалы хозяину бала. — Allons, vite, vite!... — Она, оглядываясь, улыбалась и Тихону, и мужу, и официанту, провожавшему их.

[¶5] “Is that Mary practicing? Let’s go quietly and take her by surprise.”

> Russian: — C’est Marie qui s’exerce? Allons doucement, il faut la surprendre.

[¶6] Prince Andrew followed her with a courteous but sad expression.

> Russian: Князь Андрей шел за ней с учтивым и грустным выражением.

[¶7] “You’ve grown older, Tíkhon,” he said in passing to the old man, who kissed his hand.

> Russian: — Ты постарел, Тихон, — сказал он, проходя, старику, целовавшему его руку.

[¶8] Before they reached the room from which the sounds of the clavichord came, the pretty, fair-haired Frenchwoman, Mademoiselle Bourienne, rushed out apparently beside herself with delight.

> Russian: Перед комнатою, в которой слышны были клавикорды, из боковой двери выскочила хорошенькая белокурая француженка. M-lle Bourienne казалась обезумевшею от восторга.

[¶9] “Ah! what joy for the princess!” exclaimed she: “At last! I must let her know.”

> Russian: — Ah! quel bonheur pour la princesse, — заговорила она. — Enfin! Il faut que je la prévienne.

[¶10] “No, no, please not... You are Mademoiselle Bourienne,” said the little princess, kissing her. “I know you already through my sister-in-law’s friendship for you. She was not expecting us?”

> Russian: — Non, non, de grâce... Vous êtes m-lle Bourienne, je vous connais déjà par l’amitié que vous porte ma belle-soeur, — говорила княгиня, целуясь с нею. — Elle ne nous attend pas!

[¶11] They went up to the door of the sitting room from which came the sound of the oft-repeated passage of the sonata. Prince Andrew stopped and made a grimace, as if expecting something unpleasant.

> Russian: Они подошли к двери диванной, из которой слышался опять и опять повторяемый пассаж. Князь Андрей остановился и поморщился, как будто ожидая чего-то неприятного.

[¶12] The little princess entered the room. The passage broke off in the middle, a cry was heard, then Princess Mary’s heavy tread and the sound of kissing. When Prince Andrew went in the two princesses, who had only met once before for a short time at his wedding, were in each other’s arms warmly pressing their lips to whatever place they happened to touch. Mademoiselle Bourienne stood near them pressing her hand to her heart, with a beatific smile and obviously equally ready to cry or to laugh. Prince Andrew shrugged his shoulders and frowned, as lovers of music do when they hear a false note. The two women let go of one another, and then, as if afraid of being too late, seized each other’s hands, kissing them and pulling them away, and again began kissing each other on the face, and then to Prince Andrew’s surprise both began to cry and kissed again. Mademoiselle Bourienne also began to cry. Prince Andrew evidently felt ill at ease, but to the two women it seemed quite natural that they should cry, and apparently it never entered their heads that it could have been otherwise at this meeting.

> Russian: Княгиня вошла. Пассаж оборвался на середине; послышался крик, тяжелые ступни княжны Марьи и звуки поцелуев. Когда князь Андрей вошел, княжна и княгиня, только раз на короткое время видевшиеся во время свадьбы князя Андрея, обхватившись руками, крепко прижимались губами к тем местам, на которые попали в первую минуту. M-lle Bourienne стояла около них, прижав руки к сердцу и набожно улыбаясь, очевидно столько же готовая заплакать, сколько и засмеяться. Князь Андрей пожал плечами и поморщился, как морщатся любители музыки, услышав фальшивую ноту. Обе женщины отпустили друг друга; потом опять, как будто боясь опоздать, схватили друг друга за руки, стали целовать и отрывать руки и потом опять стали целовать друг друга в лицо, и совершенно неожиданно для князя Андрея обе заплакали и опять стали целоваться. M-lle Bourienne тоже заплакала. Князю Андрею было, очевидно, неловко; но для двух женщин казалось так естественно, что они плакали; казалось, они и не предполагали, чтобы могло иначе совершиться это свидание.

[¶13] “Ah! my dear!... Ah! Mary!...” they suddenly exclaimed, and then laughed. “I dreamed last night...”—“You were not expecting us?...” “Ah! Mary, you have got thinner?...” “And you have grown stouter!...”

> Russian: — Ah! chère!... Ah, Marie!... — вдруг заговорили обе женщины и засмеялись. — J’ai rêvé cette nuit... — Vous ne nous attendiez donc pas?... Ah! Marie, vous avez maigri... — Et vous avez repris...

[¶14] “I knew the princess at once,” put in Mademoiselle Bourienne.

> Russian: — J’ai tout de suite reconnu madame la princesse, — вставила m-lle Бурьен.

[¶15] “And I had no idea!...” exclaimed Princess Mary. “Ah, Andrew, I did not see you.”

> Russian: — Et moi qui ne me doutais pas!... — восклицала княжна Марья. — Ah! André, je ne vous voyais pas.

[¶16] Prince Andrew and his sister, hand in hand, kissed one another, and he told her she was still the same crybaby as ever. Princess Mary had turned toward her brother, and through her tears the loving, warm, gentle look of her large luminous eyes, very beautiful at that moment, rested on Prince Andrew’s face.

> Russian: Князь Андрей поцеловался с сестрою рука в руку и сказал ей, что она такая же pleurnicheuse, как всегда была. Княжна Марья повернулась к брату, и сквозь слезы любовный, теплый и кроткий взгляд ее прекрасных в ту минуту, больших лучистых глаз остановился на лице князя Андрея.

[¶17] The little princess talked incessantly, her short, downy upper lip continually and rapidly touching her rosy nether lip when necessary and drawing up again next moment when her face broke into a smile of glittering teeth and sparkling eyes. She told of an accident they had had on the Spásski Hill which might have been serious for her in her condition, and immediately after that informed them that she had left all her clothes in Petersburg and that heaven knew what she would have to dress in here; and that Andrew had quite changed, and that Kitty Odýntsova had married an old man, and that there was a suitor for Mary, a real one, but that they would talk of that later. Princess Mary was still looking silently at her brother and her beautiful eyes were full of love and sadness. It was plain that she was following a train of thought independent of her sister-in-law’s words. In the midst of a description of the last Petersburg fete she addressed her brother:

> Russian: Княгиня говорила без умолку. Короткая верхняя губка с усиками то и дело на мгновение слетала вниз, притрогивалась, где нужно было, к румяной нижней губке, и вновь открывалась блестевшая зубами и глазами улыбка. Княгиня рассказывала случай, который был с ними на Спасской горе, грозивший ей опасностию в ее положении, и сейчас же после этого сообщила, что она все платья свои оставила в Петербурге и здесь будет ходить Бог знает в чем, и что Андрей совсем переменился, и что Китти Одынцова вышла замуж за старика, и что есть жених для княжны Марьи pour tout de bon, но что об этом поговорим после. Княжна Марья все еще молча смотрела на брата, и в прекрасных глазах ее были и любовь и грусть. Видно было, что в ней установился теперь свой ход мысли, независимый от речей невестки. Она в середине ее рассказа о последнем празднике в Петербурге обратилась к брату:

[¶18] “So you are really going to the war, Andrew?” she said sighing.

> Russian: — И ты решительно едешь на войну, André? — сказала она, вздохнув.

[¶19] Lise sighed too.

> Russian: Lise вздохнула тоже.

[¶20] “Yes, and even tomorrow,” replied her brother.

> Russian: — Даже завтра, — отвечал брат.

[¶21] “He is leaving me here, God knows why, when he might have had promotion...”

> Russian: — Il m’abandonne ici, et Dieu sait pourquoi, quand il aurait pu avoir de l’avancement...

[¶22] Princess Mary did not listen to the end, but continuing her train of thought turned to her sister-in-law with a tender glance at her figure.

> Russian: Княжна Марья не дослушала и, продолжая нить своих мыслей, обратилась к невестке, ласковыми глазами указывая на ее живот:

[¶23] “Is it certain?” she said.

> Russian: — Наверное? — сказала она.

[¶24] The face of the little princess changed. She sighed and said: “Yes, quite certain. Ah! it is very dreadful...”

> Russian: Лицо княгини изменилось. Она вздохнула. — Да, наверное, — сказала она. — Ах! Это очень страшно...

[¶25] Her lip descended. She brought her face close to her sister-in-law’s and unexpectedly again began to cry.

> Russian: Губка Лизы опустилась. Она приблизила свое лицо к лицу золовки и опять неожиданно заплакала.

[¶26] “She needs rest,” said Prince Andrew with a frown. “Don’t you, Lise? Take her to your room and I’ll go to Father. How is he? Just the same?”

> Russian: — Ей надо отдохнуть, — сказал князь Андрей, морщась. — Не правда ли, Лиза? Сведи ее к себе, а я пойду к батюшке. Чтó он, всё то же?

[¶27] “Yes, just the same. Though I don’t know what your opinion will be,” answered the princess joyfully.

> Russian: — То же, то же самое; не знаю, как на твои глаза, — отвечала радостно княжна.

[¶28] “And are the hours the same? And the walks in the avenues? And the lathe?” asked Prince Andrew with a scarcely perceptible smile which showed that, in spite of all his love and respect for his father, he was aware of his weaknesses.

> Russian: — И те же часы, и по аллеям прогулки? Станок? — спрашивал князь Андрей с чуть заметною улыбкой, показывавшею, что несмотря на всю свою любовь и уважение к отцу, он понимал его слабости.

[¶29] “The hours are the same, and the lathe, and also the mathematics and my geometry lessons,” said Princess Mary gleefully, as if her lessons in geometry were among the greatest delights of her life.

> Russian: — Те же часы и станок, еще математика и мои уроки геометрии, — радостно отвечала княжна Марья, как будто ее уроки из геометрии были одним из самых радостных впечатлений ее жизни.

[¶30] When the twenty minutes had elapsed and the time had come for the old prince to get up, Tíkhon came to call the young prince to his father. The old man made a departure from his usual routine in honor of his son’s arrival: he gave orders to admit him to his apartments while he dressed for dinner. The old prince always dressed in old-fashioned style, wearing an antique coat and powdered hair; and when Prince Andrew entered his father’s dressing room (not with the contemptuous look and manner he wore in drawing rooms, but with the animated face with which he talked to Pierre), the old man was sitting on a large leather-covered chair, wrapped in a powdering mantle, entrusting his head to Tíkhon. “Ah! here’s the warrior! Wants to vanquish Buonaparte?” said the old man, shaking his powdered head as much as the tail, which Tíkhon was holding fast to plait, would allow. “You at least must tackle him properly, or else if he goes on like this he’ll soon have us, too, for his subjects! How are you?” And he held out his cheek.

> Russian: Когда прошли те двадцать минут, которые нужны были для срока вставанья старого князя, Тихон пришел звать молодого князя к отцу. Старик сделал исключение в своем образе жизни в честь приезда сына: он велел впустить его в свою половину во время одеванья перед обедом. Князь ходил по-старинному, в кафтане и пудре. И в то время как князь Андрей (не с тем брюзгливым выражением лица и манерами, которые он напускал на себя в гостиных, а с тем оживленным лицом, которое у него было, когда он разговаривал с Пьером) входил к отцу, старик сидел в уборной на широком, сафьяном обитом, кресле, в пудроманте, предоставляя свою голову рукам Тихона. — A! Воин! Бонапарта завоевать хочешь? — сказал старик и тряхнул напудренною головой, сколько позволяла это заплетаемая коса, находившаяся в руках Тихона. — Примись хоть ты за него хорошенько, а то он эдак скоро и нас своими подданными запишет. — Здорово! — И он выставил свою щеку.

[¶31] The old man was in a good temper after his nap before dinner. (He used to say that a nap “after dinner was silver—before dinner, golden.”) He cast happy, sidelong glances at his son from under his thick, bushy eyebrows. Prince Andrew went up and kissed his father on the spot indicated to him. He made no reply on his father’s favorite topic—making fun of the military men of the day, and more particularly of Bonaparte.

> Russian: Старик находился в хорошем расположении духа после дообеденного сна. (Он говорил, что после обеда серебряный сон, а до обеда золотой.) Он радостно из-под своих густых нависших бровей косился на сына. Князь Андрей подошел и поцеловал отца в указанное им место. Он не отвечал на любимую тему разговора отца — подтруниванье над теперешними военными людьми, а особенно над Бонапартом.

[¶32] “Yes, Father, I have come to you and brought my wife who is pregnant,” said Prince Andrew, following every movement of his father’s face with an eager and respectful look. “How is your health?”

> Russian: — Да, приехал к вам, батюшка, и с беременною женой, — сказал князь Андрей, следя оживленными и почтительными глазами за движением каждой черты отцовского лица. — Как здоровье ваше?

[¶33] “Only fools and rakes fall ill, my boy. You know me: I am busy from morning till night and abstemious, so of course I am well.”

> Russian: — Нездоровы, брат, бывают только дураки да развратники, а ты меня знаешь: с утра до вечера занят, воздержен, ну и здоров.

[¶34] “Thank God,” said his son smiling.

> Russian: — Слава Богу, — сказал сын, улыбаясь.

[¶35] “God has nothing to do with it! Well, go on,” he continued, returning to his hobby; “tell me how the Germans have taught you to fight Bonaparte by this new science you call ‘strategy.’”

> Russian: — Бог тут не при чем. Ну, рассказывай, — продолжал он, возвращаясь к своему любимому коньку, — как вас немцы с Бонапартом сражаться по вашей новой науке, стратегией называемой, научили.

[¶36] Prince Andrew smiled.

> Russian: Князь Андрей улыбнулся.

[¶37] “Give me time to collect my wits, Father,” said he, with a smile that showed that his father’s foibles did not prevent his son from loving and honoring him. “Why, I have not yet had time to settle down!”

> Russian: — Дайте опомниться, батюшка, — сказал он с улыбкою, показывавшею, что слабости отца не мешают ему уважать и любить его. — Ведь я еще и не разместился.

[¶38] “Nonsense, nonsense!” cried the old man, shaking his pigtail to see whether it was firmly plaited, and grasping his by the hand. “The house for your wife is ready. Princess Mary will take her there and show her over, and they’ll talk nineteen to the dozen. That’s their woman’s way! I am glad to have her. Sit down and talk. About Mikhelson’s army I understand—Tolstóy’s too... a simultaneous expedition.... But what’s the southern army to do? Prussia is neutral... I know that. What about Austria?” said he, rising from his chair and pacing up and down the room followed by Tíkhon, who ran after him, handing him different articles of clothing. “What of Sweden? How will they cross Pomerania?”

> Russian: — Врешь, врешь, — закричал старик, встряхивая косичкою, чтобы попробовать, крепко ли она была заплетена, и хватая сына за руку. — Дом для твоей жены готов. Княжна Марья сведет ее и покажет и с три короба наболтает. Это их бабье дело. Я ей рад. Сиди, рассказывай. Михельсона армию я понимаю, Толстого тоже... высадка единовременная... Южная армия чтó будет делать? Пруссия, нейтралитет... это я знаю. Австрия чтó? — говорил он, встав с кресла и ходя по комнате с бегавшим и подававшим части одежды Тихоном. — Швеция чтó? Как Померанию перейдут?

[¶39] Prince Andrew, seeing that his father insisted, began—at first reluctantly, but gradually with more and more animation, and from habit changing unconsciously from Russian to French as he went on—to explain the plan of operation for the coming campaign. He explained how an army, ninety thousand strong, was to threaten Prussia so as to bring her out of her neutrality and draw her into the war; how part of that army was to join some Swedish forces at Stralsund; how two hundred and twenty thousand Austrians, with a hundred thousand Russians, were to operate in Italy and on the Rhine; how fifty thousand Russians and as many English were to land at Naples, and how a total force of five hundred thousand men was to attack the French from different sides. The old prince did not evince the least interest during this explanation, but as if he were not listening to it continued to dress while walking about, and three times unexpectedly interrupted. Once he stopped it by shouting: “The white one, the white one!”

> Russian: Князь Андрей, видя настоятельность требования отца, сначала неохотно, но потом всё более и более оживляясь и невольно посреди рассказа, по привычке, перейдя с русского на французский язык, начал излагать операционный план предполагаемой кампании. Он рассказал, как девяностотысячная армия должна была угрожать Пруссии, чтобы вывести ее из нейтралитета и втянуть в войну, как часть этих войск должна была в Штральзунде соединиться с шведскими войсками, как двести двадцать тысяч австрийцев, в соединении со ста тысячами русских, должны были действовать в Италии и на Рейне, и как пятьдесят тысяч русских и пятьдесят тысяч англичан высадятся в Неаполе, и как в итоге пятисоттысячная армия должна была с разных сторон сделать нападение на французов. Старый князь не выказал ни малейшего интереса при рассказе, как будто не слушал, и, продолжая на ходу одеваться, три раза неожиданно перервал его. Один раз он остановил его и закричал: — Белый! белый!

[¶40] This meant that Tíkhon was not handing him the waistcoat he wanted. Another time he interrupted, saying:

> Russian: Это значило, что Тихон подавал ему не тот жилет, который он хотел. Другой раз он остановился, спросил:

[¶41] “And will she soon be confined?” and shaking his head reproachfully said: “That’s bad! Go on, go on.”

> Russian: — И скоро она родит? — и, с упреком покачав головой, сказал: — Нехорошо! Продолжай, продолжай.

[¶42] The third interruption came when Prince Andrew was finishing his description. The old man began to sing, in the cracked voice of old age: “Malbrook s’en va-t-en guerre. Dieu sait quand reviendra.” * * “Marlborough is going to the wars; God knows when he’ll return.”

> Russian: В третий раз, когда князь Андрей оканчивал описание, старик запел фальшивым и старческим голосом: «Malbroug s’en va-t-en guerre. Dieu sait quand reviendra».

[¶43] His son only smiled.

> Russian: Сын только улыбнулся.

[¶44] “I don’t say it’s a plan I approve of,” said the son; “I am only telling you what it is. Napoleon has also formed his plan by now, not worse than this one.”

> Russian: — Я не говорю, чтоб это был план, который я одобряю, — сказал сын, — я вам только рассказал, чтó есть. Наполеон уже составил свой план не хуже этого.

[¶45] “Well, you’ve told me nothing new,” and the old man repeated, meditatively and rapidly: “Dieu sait quand reviendra. Go to the dining room.”

> Russian: — Ну, новенького ты мне ничего не сказал. — И старик задумчиво проговорил про себя скороговоркой: — Dieu sait quand reviendra». — Иди в столовую.

## 24. Book One · Chapter XXIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/24/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/24/#p-N

[¶0] At the appointed hour the prince, powdered and shaven, entered the dining room where his daughter-in-law, Princess Mary, and Mademoiselle Bourienne were already awaiting him together with his architect, who by a strange caprice of his employer’s was admitted to table though the position of that insignificant individual was such as could certainly not have caused him to expect that honor. The prince, who generally kept very strictly to social distinctions and rarely admitted even important government officials to his table, had unexpectedly selected Michael Ivánovich (who always went into a corner to blow his nose on his checked handkerchief) to illustrate the theory that all men are equals, and had more than once impressed on his daughter that Michael Ivánovich was “not a whit worse than you or I.” At dinner the prince usually spoke to the taciturn Michael Ivánovich more often than to anyone else.

> Russian: В назначенный час, напудренный и выбритый, князь вышел в столовую, где ожидала его невестка, княжна Марья, m-lle Бурьен и архитектор князя, по странной прихоти его допускаемый к столу, хотя по своему положению незначительный человек этот никак не мог рассчитывать на такую честь. Князь, твердо державшийся в жизни различия состояний и редко допускавший к столу даже важных губернских чиновников, вдруг на архитекторе Михайле Ивановиче, сморкавшемся в углу в клетчатый платок, доказывал, что все люди равны, и не раз внушал своей дочери, что Михайла Иванович ничем не хуже нас с тобой. За столом князь чаще всего обращался к бессловесному Михайле Ивановичу.

[¶1] In the dining room, which like all the rooms in the house was exceedingly lofty, the members of the household and the footmen—one behind each chair—stood waiting for the prince to enter. The head butler, napkin on arm, was scanning the setting of the table, making signs to the footmen, and anxiously glancing from the clock to the door by which the prince was to enter. Prince Andrew was looking at a large gilt frame, new to him, containing the genealogical tree of the Princes Bolkónski, opposite which hung another such frame with a badly painted portrait (evidently by the hand of the artist belonging to the estate) of a ruling prince, in a crown—an alleged descendant of Rúrik and ancestor of the Bolkónskis. Prince Andrew, looking again at that genealogical tree, shook his head, laughing as a man laughs who looks at a portrait so characteristic of the original as to be amusing.

> Russian: В столовой, громадно-высокой, как и все комнаты в доме, ожидали выхода князя домашние и официанты, стоявшие за каждым стулом; дворецкий, с салфеткой на руке, оглядывал сервировку, мигая лакеям и постоянно перебегая беспокойным взглядом от стенных часов к двери, из которой должен был появиться князь. Князь Андрей глядел на огромную, новую для него, золотую раму с изображением генеалогического дерева князей Болконских, висевшую напротив такой же громадной рамы с дурно-сделанным (видимо, рукою домашнего живописца) изображением владетельного князя в короне, который должен был происходить от Рюрика и быть родоначальником рода Болконских. Князь Андрей смотрел на это генеалогическое дерево, покачивая головой, и посмеивался с тем видом, с каким смотрят на похожий до смешного портрет.

[¶2] “How thoroughly like him that is!” he said to Princess Mary, who had come up to him.

> Russian: — Как я узнаю его всего тут! — сказал он княжне Марье, подошедшей к нему.

[¶3] Princess Mary looked at her brother in surprise. She did not understand what he was laughing at. Everything her father did inspired her with reverence and was beyond question.

> Russian: Княжна Марья с удивлением посмотрела на брата. Она не понимала, чему он улыбался. Всё сделанное ее отцом возбуждало в ней благоговение, которое не подлежало обсуждению.

[¶4] “Everyone has his Achilles’ heel,” continued Prince Andrew. “Fancy, with his powerful mind, indulging in such nonsense!”

> Russian: — У каждого своя Ахиллесова пятка, — продолжал князь Андрей. — С его огромным умом donner dans ce ridicule!

[¶5] Princess Mary could not understand the boldness of her brother’s criticism and was about to reply, when the expected footsteps were heard coming from the study. The prince walked in quickly and jauntily as was his wont, as if intentionally contrasting the briskness of his manners with the strict formality of his house. At that moment the great clock struck two and another with a shrill tone joined in from the drawing room. The prince stood still; his lively glittering eyes from under their thick, bushy eyebrows sternly scanned all present and rested on the little princess. She felt, as courtiers do when the Tsar enters, the sensation of fear and respect which the old man inspired in all around him. He stroked her hair and then patted her awkwardly on the back of her neck.

> Russian: Княжна Марья не могла понять смелости суждений своего брата и готовилась возражать ему, как послышались из кабинета ожидаемые шаги: князь входил быстро, весело, как он и всегда ходил, как будто умышленно своими торопливыми манерами представляя противоположность строгому порядку дома. В то же мгновение большие часы пробили два, и тонким голосском отозвались в гостиной другие. Князь остановился; из-под висячих густых бровей оживленные, блестящие, строгие глаза оглядели всех и остановились на молодой княгине. Молодая княгиня испытывала в то время то чувство, какое испытывают придворные на царском выходе, то чувство страха и почтения, которое возбуждал этот старик во всех приближенных. Он погладил княгиню по голове и потом неловким движением потрепал ее по затылку.

[¶6] “I’m glad, glad, to see you,” he said, looking attentively into her eyes, and then quickly went to his place and sat down. “Sit down, sit down! Sit down, Michael Ivánovich!”

> Russian: — Я рад, я рад, — проговорил он и, пристально еще взглянув ей в глаза, быстро отошел и сел на свое место. — Садитесь, садитесь! Михаил Иванович, садитесь.

[¶7] He indicated a place beside him to his daughter-in-law. A footman moved the chair for her.

> Russian: Он указал невестке место подле себя. Официант отодвинул для нее стул.

[¶8] “Ho, ho!” said the old man, casting his eyes on her rounded figure. “You’ve been in a hurry. That’s bad!”

> Russian: — Го, го! — сказал старик, оглядывая ее округленную талию. — Поторопилась, нехорошо!

[¶9] He laughed in his usual dry, cold, unpleasant way, with his lips only and not with his eyes.

> Russian: Он засмеялся сухо, холодно, неприятно, как он всегда смеялся, одним ртом, а не глазами.

[¶10] “You must walk, walk as much as possible, as much as possible,” he said.

> Russian: — Ходить надо, ходить, как можно больше, как можно больше, — сказал он.

[¶11] The little princess did not, or did not wish to, hear his words. She was silent and seemed confused. The prince asked her about her father, and she began to smile and talk. He asked about mutual acquaintances, and she became still more animated and chattered away giving him greetings from various people and retelling the town gossip.

> Russian: Маленькая княгиня не слыхала или не хотела слышать его слов. Она молчала и казалась смущенною. Князь спросил ее об отце, и княгиня заговорила и улыбнулась. Он спросил ее об общих знакомых: княгиня еще более оживилась и стала рассказывать, передавая князю поклоны и городские сплетни.

[¶12] “Countess Apráksina, poor thing, has lost her husband and she has cried her eyes out,” she said, growing more and more lively.

> Russian: — La comtesse Apraksine, la pauvre, a perdu son mari, et elle a pleuré les larmes de ses yeux, — говорила она, всё более и более оживляясь.

[¶13] As she became animated the prince looked at her more and more sternly, and suddenly, as if he had studied her sufficiently and had formed a definite idea of her, he turned away and addressed Michael Ivánovich.

> Russian: По мере того как она оживлялась, князь всё строже и строже смотрел на нее и вдруг, как будто достаточно изучив ее и составив себе ясное о ней понятие, отвернулся от нее и обратился к Михайлу Ивановичу.

[¶14] “Well, Michael Ivánovich, our Bonaparte will be having a bad time of it. Prince Andrew” (he always spoke thus of his son) “has been telling me what forces are being collected against him! While you and I never thought much of him.”

> Russian: — Ну, чтó, Михайла Иванович, Буонапарте-то нашему плохо приходится. Как мне князь Андрей (он всегда так называл сына в третьем лице) порассказал, какие на него силы собираются! А мы с вами всё его пустым человеком считали.

[¶15] Michael Ivánovich did not at all know when “you and I” had said such things about Bonaparte, but understanding that he was wanted as a peg on which to hang the prince’s favorite topic, he looked inquiringly at the young prince, wondering what would follow.

> Russian: Михаил Иванович, решительно не знавший, когда это мы с вами говорили такие слова о Бонапарте, но понимавший, что он был нужен для вступления в любимый разговор, удивленно взглянул на молодого князя, сам не зная, чтó из этого выйдет.

[¶16] “He is a great tactician!” said the prince to his son, pointing to the architect.

> Russian: — Он у меня тактик великий! — сказал князь сыну, указывая на архитектора.

[¶17] And the conversation again turned on the war, on Bonaparte, and the generals and statesmen of the day. The old prince seemed convinced not only that all the men of the day were mere babies who did not know the A B C of war or of politics, and that Bonaparte was an insignificant little Frenchy, successful only because there were no longer any Potëmkins or Suvórovs left to oppose him; but he was also convinced that there were no political difficulties in Europe and no real war, but only a sort of puppet show at which the men of the day were playing, pretending to do something real. Prince Andrew gaily bore with his father’s ridicule of the new men, and drew him on and listened to him with evident pleasure.

> Russian: И разговор зашел опять о войне, о Бонапарте и нынешних генералах и государственных людях. Старый князь, казалось, был убежден не только в том, что все теперешние деятели были мальчишки, не смыслившие и азбуки военного и государственного дела, и что Бонапарте был ничтожный французишка, имевший успех только потому, что уже не было Потемкиных и Суворовых противопоставить ему; но он был убежден даже, что никаких политических затруднений не было в Европе, не было и войны, а была какая-то кукольная комедия, в которую играли нынешние люди, притворяясь, что делают дело. Князь Андрей весело выдерживал насмешки отца над новыми людьми и с видимою радостью вызывал отца на разговор и слушал его.

[¶18] “The past always seems good,” said he, “but did not Suvórov himself fall into a trap Moreau set him, and from which he did not know how to escape?”

> Russian: — Всё кажется хорошим, что было прежде, — сказал он, — а разве тот же Суворов не попался в ловушку, которую ему поставил Моро, и не умел из нее выпутаться?

[¶19] “Who told you that? Who?” cried the prince. “Suvórov!” And he jerked away his plate, which Tíkhon briskly caught. “Suvórov!... Consider, Prince Andrew. Two... Frederick and Suvórov; Moreau!... Moreau would have been a prisoner if Suvórov had had a free hand; but he had the Hofs-kriegs-wurst-schnapps-Rath on his hands. It would have puzzled the devil himself! When you get there you’ll find out what those Hofs-kriegs-wurst-Raths are! Suvórov couldn’t manage them so what chance has Michael Kutúzov? No, my dear boy,” he continued, “you and your generals won’t get on against Buonaparte; you’ll have to call in the French, so that birds of a feather may fight together. The German, Pahlen, has been sent to New York in America, to fetch the Frenchman, Moreau,” he said, alluding to the invitation made that year to Moreau to enter the Russian service.... “Wonderful!... Were the Potëmkins, Suvórovs, and Orlóvs Germans? No, lad, either you fellows have all lost your wits, or I have outlived mine. May God help you, but we’ll see what will happen. Buonaparte has become a great commander among them! Hm!...”

> Russian: — Это кто тебе сказал? Кто сказал? — крикнул князь. — Суворов! — И он отбросил тарелку, которую живо подхватил Тихон. — Суворов!... Подумавши, князь Андрей. Два: Фридрих и Суворов... Моро! Моро был бы в плену, коли бы у Суворова руки свободны были; а у него на руках сидели хофс-кригс-вурст-шнапс-рат. Ему чорт не рад. Вот пойдете, эти хофс-кригс-вурст-раты узнаете! Суворов с ними не сладил, так уж где ж Михайле Кутузову сладить? Нет, дружок, — продолжал он, — вам с своими генералами против Бонапарте не обойтись; надо французов взять, чтобы своя своих не познаша и своя своих побиваша. Немца Палена в Новый-Йорк, в Америку, за французом Моро послали, — сказал он, намекая на приглашение, которое в этом году было сделано Моро вступить в русскую службу. — Чудеса!!.. Чтò Потемкины, Суворовы, Орловы разве немцы были? Нет, брат, либо там вы все с ума сошли, либо я из ума выжил. Дай вам Бог, а мы посмотрим. Бонапарте у них стал полководец великий! Гм!...

[¶20] “I don’t at all say that all the plans are good,” said Prince Andrew, “I am only surprised at your opinion of Bonaparte. You may laugh as much as you like, but all the same Bonaparte is a great general!”

> Russian: — Я ничего не говорю, чтобы все распоряжения были хороши, — сказал князь Андрей, — только я не могу понять, как вы можете так судить о Бонапарте. Смейтесь, как хотите, а Бонапарте всё-таки великий полководец!

[¶21] “Michael Ivánovich!” cried the old prince to the architect who, busy with his roast meat, hoped he had been forgotten: “Didn’t I tell you Buonaparte was a great tactician? Here, he says the same thing.”

> Russian: — Михайла Иванович! — закричал старый князь архитектору, который, занявшись жарким, надеялся, что про него забыли. — Я вам говорил, что Бонапарте великий тактик? Вон и он говорит.

[¶22] “To be sure, your excellency,” replied the architect.

> Russian: — Как же, ваше сиятельство, — отвечал архитектор.

[¶23] The prince again laughed his frigid laugh.

> Russian: Князь опять засмеялся своим холодным смехом.

[¶24] “Buonaparte was born with a silver spoon in his mouth. He has got splendid soldiers. Besides he began by attacking Germans. And only idlers have failed to beat the Germans. Since the world began everybody has beaten the Germans. They beat no one—except one another. He made his reputation fighting them.”

> Russian: — Бонапарте в рубашке родился. Солдаты у него прекрасные. Да и на первых он на немцев напал. А немцев только ленивый не бил. С тех пор как мир стоит, немцев все били. А они никого. Только друг друга. Он на них свою славу сделал.

[¶25] And the prince began explaining all the blunders which, according to him, Bonaparte had made in his campaigns and even in politics. His son made no rejoinder, but it was evident that whatever arguments were presented he was as little able as his father to change his opinion. He listened, refraining from a reply, and involuntarily wondered how this old man, living alone in the country for so many years, could know and discuss so minutely and acutely all the recent European military and political events.

> Russian: И князь начал разбирать все ошибки, которые, по его понятиям, делал Бонапарте во всех своих войнах и даже в государственных делах. Сын не возражал, но видно было, что какие бы доводы ему ни представляли, он так же мало способен был изменить свое мнение, как и старый князь. Князь Андрей слушал, удерживаясь от возражений и невольно удивляясь, как мог этот старый человек, сидя столько лет один безвыездно в деревне, в таких подробностях и с такою тонкостью знать и обсуживать все военные и политические обстоятельства Европы последних годов.

[¶26] “You think I’m an old man and don’t understand the present state of affairs?” concluded his father. “But it troubles me. I don’t sleep at night. Come now, where has this great commander of yours shown his skill?” he concluded.

> Russian: — Ты думаешь, я, старик, не понимаю настоящего положения дел? — заключил он. — А мне оно вот где! Я ночи не сплю. Ну, где же этот великий полководец твой-то, где он показал себя?

[¶27] “That would take too long to tell,” answered the son.

> Russian: — Это длинно было бы, — отвечал сын.

[¶28] “Well, then go off to your Buonaparte! Mademoiselle Bourienne, here’s another admirer of that powder-monkey emperor of yours,” he exclaimed in excellent French.

> Russian: — Ступай же ты к Буонапарте своему. М-lle Bourienne, voilà encore un admirateur de votre goujat d’empereur! — закричал он отличным французским языком.

[¶29] “You know, Prince, I am not a Bonapartist!”

> Russian: — Vous savez, que je ne suis pas bonapartiste, mon prince.

[¶30] “Dieu sait quand reviendra.” hummed the prince out of tune and, with a laugh still more so, he quitted the table.

> Russian: — «Dieu sait quand reviendra»... — пропел князь фальшиво, еще фальшивее засмеялся и вышел из-за стола.

[¶31] The little princess during the whole discussion and the rest of the dinner sat silent, glancing with a frightened look now at her father-in-law and now at Princess Mary. When they left the table she took her sister-in-law’s arm and drew her into another room.

> Russian: Маленькая княгиня во всё время спора и остального обеда молчала и испуганно поглядывала то на княжну Марью, то на свекра. Когда они вышли из-за стола, она взяла за руку золовку и отозвала ее в другую комнату.

[¶32] “What a clever man your father is,” said she; “perhaps that is why I am afraid of him.”

> Russian: — Comme c’est un homme d’esprit votre père, — сказала она, — c’est à cause de cela peut-être qu’il me fait peur.

[¶33] “Oh, he is so kind!” answered Princess Mary.

> Russian: — Ах, он так добр! — сказала княжна.

## 25. Book One · Chapter XXV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/25/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/25/#p-N

[¶0] Prince Andrew was to leave next evening. The old prince, not altering his routine, retired as usual after dinner. The little princess was in her sister-in-law’s room. Prince Andrew in a traveling coat without epaulettes had been packing with his valet in the rooms assigned to him. After inspecting the carriage himself and seeing the trunks put in, he ordered the horses to be harnessed. Only those things he always kept with him remained in his room; a small box, a large canteen fitted with silver plate, two Turkish pistols and a saber—a present from his father who had brought it from the siege of Ochákov. All these traveling effects of Prince Andrew’s were in very good order: new, clean, and in cloth covers carefully tied with tapes.

> Russian: Князь Андрей уезжал на другой день вечером. Старый князь, не отступая от своего порядка, после обеда ушел к себе. Маленькая княгиня была у золовки. Князь Андрей, одевшись в дорожный сюртук без эполет, в отведенных ему покоях укладывался с своим камердинером. Сам осмотрев коляску и укладку чемоданов, он велел закладывать. В комнате оставались только те вещи, которые князь Андрей всегда брал с собой: шкатулка, большой серебряный погребец, два турецких пистолета и шашка, подарок отца, привезенный из-под Очакова. Все эти дорожные принадлежности были в большом порядке у князя Андрея: всё было ново, чисто, в суконных чехлах, старательно завязано тесемочками.

[¶1] When starting on a journey or changing their mode of life, men capable of reflection are generally in a serious frame of mind. At such moments one reviews the past and plans for the future. Prince Andrew’s face looked very thoughtful and tender. With his hands behind him he paced briskly from corner to corner of the room, looking straight before him and thoughtfully shaking his head. Did he fear going to the war, or was he sad at leaving his wife?—perhaps both, but evidently he did not wish to be seen in that mood, for hearing footsteps in the passage he hurriedly unclasped his hands, stopped at a table as if tying the cover of the small box, and assumed his usual tranquil and impenetrable expression. It was the heavy tread of Princess Mary that he heard.

> Russian: В минуты отъезда и перемены жизни, на людей, способных обдумывать свои поступки, обыкновенно находит серьезное настроение мыслей. В эти минуты обыкновенно поверяется прошедшее и делаются планы будущего. Лицо князя Андрея было очень задумчиво и нежно. Он, заложив руки назад, быстро ходил по комнате из угла в угол, глядя вперед себя, и задумчиво покачивал головой. Страшно ли ему было итти на войну, грустно ли бросить жену, — может быть, и то и другое, только, видимо, не желая, чтоб его видели в таком положении, услыхав шаги в сенях, он торопливо высвободил руки, остановился у стола, как будто увязывал чехол шкатулки, и принял свое всегдашнее, спокойное и непроницаемое выражение. Это были тяжелые шаги княжны Марьи.

[¶2] “I hear you have given orders to harness,” she cried, panting (she had apparently been running), “and I did so wish to have another talk with you alone! God knows how long we may again be parted. You are not angry with me for coming? You have changed so, Andrúsha,” she added, as if to explain such a question.

> Russian: — Мне сказали, что ты велел закладывать, — сказала она, запыхавшись (она, видно, бежала), — а мне так хотелось еще поговорить с тобой наедине. Бог знает, на сколько времени опять расстаемся. Ты не сердишься, что я пришла? Ты очень переменился, Андрюша, — прибавила она как бы в объяснение такого вопроса.

[¶3] She smiled as she uttered his pet name, “Andrúsha.” It was obviously strange to her to think that this stern handsome man should be Andrúsha—the slender mischievous boy who had been her playfellow in childhood.

> Russian: Она улыбнулась, произнося слово «Андрюша». Видно, ей самой было странно подумать, что этот строгий, красивый мужчина был тот самый Андрюша, худой, шаловливый мальчик, товарищ детства.

[¶4] “And where is Lise?” he asked, answering her question only by a smile.

> Russian: — А где Lise? — спросил он, только улыбкой отвечая на ее вопрос.

[¶5] “She was so tired that she has fallen asleep on the sofa in my room. Oh, Andrew! What a treasure of a wife you have,” said she, sitting down on the sofa, facing her brother. “She is quite a child: such a dear, merry child. I have grown so fond of her.”

> Russian: — Она так устала, что заснула у меня в комнате на диване. Ах, André! Quel trésor de femme vous avez, — сказала она, усаживаясь на диван против брата. — Она совершенный ребенок, такой милый, веселый ребенок. Я так ее полюбила.

[¶6] Prince Andrew was silent, but the princess noticed the ironical and contemptuous look that showed itself on his face.

> Russian: Князь Андрей молчал, но княжна заметила ироническое и презрительное выражение, появившееся на его лице.

[¶7] “One must be indulgent to little weaknesses; who is free from them, Andrew? Don’t forget that she has grown up and been educated in society, and so her position now is not a rosy one. We should enter into everyone’s situation. Tout comprendre, c’est tout pardonner. * Think what it must be for her, poor thing, after what she has been used to, to be parted from her husband and be left alone in the country, in her condition! It’s very hard.”

> Russian: — Но надо быть снисходительным к маленьким слабостям; у кого их нет, André! Ты не забудь, что она воспитана и выросла в свете. И потом ее положение теперь не розовое. Надобно входить в положение каждого. Tout comprendre, c’est tout pardonner. Ты подумай, каково ей, бедняжке, после жизни, к которой она привыкла, расстаться с мужем и остаться одной в деревне и в ее положении? Это очень тяжело.

[¶8] * To understand all is to forgive all. Prince Andrew smiled as he looked at his sister, as we smile at those we think we thoroughly understand.

> Russian: Князь Андрей улыбался, глядя на сестру, как мы улыбаемся, слушая людей, которых, нам кажется, что мы насквозь видим.

[¶9] “You live in the country and don’t think the life terrible,” he replied.

> Russian: — Ты живешь в деревне и не находишь эту жизнь ужасною, — сказал он.

[¶10] “I... that’s different. Why speak of me? I don’t want any other life, and can’t, for I know no other. But think, Andrew: for a young society woman to be buried in the country during the best years of her life, all alone—for Papa is always busy, and I... well, you know what poor resources I have for entertaining a woman used to the best society. There is only Mademoiselle Bourienne....”

> Russian: — Я другое дело. Чтó обо мне говорить! Я не желаю другой жизни, да и не могу желать, потому что не знаю никакой другой жизни. А ты подумай, André, для молодой и светской женщины похорониться в лучшие годы жизни в деревне, одной, потому что папенька всегда занят, а я... ты меня знаешь... как я бедна en ressources, для женщины, привыкшей к лучшему обществу. M-lle Bourienne одна...

[¶11] “I don’t like your Mademoiselle Bourienne at all,” said Prince Andrew.

> Russian: — Она мне очень не нравится, ваша Bourienne, — сказал князь Андрей.

[¶12] “No? She is very nice and kind and, above all, she’s much to be pitied. She has no one, no one. To tell the truth, I don’t need her, and she’s even in my way. You know I always was a savage, and now am even more so. I like being alone.... Father likes her very much. She and Michael Ivánovich are the two people to whom he is always gentle and kind, because he has been a benefactor to them both. As Sterne says: ‘We don’t love people so much for the good they have done us, as for the good we have done them.’ Father took her when she was homeless after losing her own father. She is very good-natured, and my father likes her way of reading. She reads to him in the evenings and reads splendidly.”

> Russian: — О, нет! Она очень милая и добрая, а главное — жалкая девушка. У нее никого, никого нет. По правде сказать, мне она не только не нужна, но стеснительна. Я, ты знаешь, и всегда была дикарка, а теперь еще больше. Я люблю быть одна... Mon père ее очень любит. Она и Михаил Иваныч — два лица, к которым он всегда ласков и добр, потому что они оба облагодетельствованы им; как говорит Стерн: «мы не столько любим людей за то добро, которое они нам сделали, сколько за то добро, которое мы им сделали». Mon père взял ее сиротой sur le pavé, и она очень добрая. И mon père любит ее манеру чтения. Она по вечерам читает ему вслух. Она прекрасно читает.

[¶13] “To be quite frank, Mary, I expect Father’s character sometimes makes things trying for you, doesn’t it?” Prince Andrew asked suddenly.

> Russian: — Ну, а по правде, Marie, тебе, я думаю, тяжело иногда бывает от характера отца? — вдруг спросил князь Андрей.

[¶14] Princess Mary was first surprised and then aghast at this question.

> Russian: Княжна Марья сначала удивилась, потом испугалась этого вопроса.

[¶15] “For me? For me?... Trying for me!...” said she.

> Russian: — Мне?... Мне?!... Мне тяжело?! — сказала она.

[¶16] “He always was rather harsh; and now I should think he’s getting very trying,” said Prince Andrew, apparently speaking lightly of their father in order to puzzle or test his sister.

> Russian: — Он и всегда был крут; а теперь тяжел становится, я думаю, — сказал князь Андрей, видимо, нарочно, чтоб озадачить или испытать сестру, так легко отзываясь об отце.

[¶17] “You are good in every way, Andrew, but you have a kind of intellectual pride,” said the princess, following the train of her own thoughts rather than the trend of the conversation—“and that’s a great sin. How can one judge Father? But even if one might, what feeling except veneration could such a man as my father evoke? And I am so contented and happy with him. I only wish you were all as happy as I am.”

> Russian: — Ты всем хорош, André, но у тебя есть какая-то гордость мысли, — сказала княжна, больше следуя за своим ходом мыслей, чем за ходом разговора, — и это большой грех. Разве возможно судить об отце? Да ежели бы и возможно было, какое другое чувство, кроме vénération, может возбудить такой человек, как mon père? И я так довольна и счастлива с ним. Я только желала бы, чтобы вы все были счастливы, как я.

[¶18] Her brother shook his head incredulously.

> Russian: Брат недоверчиво покачал головой.

[¶19] “The only thing that is hard for me... I will tell you the truth, Andrew... is Father’s way of treating religious subjects. I don’t understand how a man of his immense intellect can fail to see what is as clear as day, and can go so far astray. That is the only thing that makes me unhappy. But even in this I can see lately a shade of improvement. His satire has been less bitter of late, and there was a monk he received and had a long talk with.”

> Russian: — Одно, чтó тяжело для меня, — я тебе по правде скажу, André, — это образ мыслей отца в религиозном отношении. Я не понимаю, как человек с таким огромным умом не может видеть того, чтó ясно, как день, и может так заблуждаться? Вот это составляет одно мое несчастие. Но и тут в последнее время я вижу тень улучшения. В последнее время его насмешки не так язвительны, и есть один монах, которого он принимал и долго говорил с ним.

[¶20] “Ah! my dear, I am afraid you and your monk are wasting your powder,” said Prince Andrew banteringly yet tenderly.

> Russian: — Ну, мой друг, я боюсь, что вы с монахом даром растрачиваете свой порох, — насмешливо, но ласково сказал князь Андрей.

[¶21] “Ah! mon ami, I only pray, and hope that God will hear me. Andrew...” she said timidly after a moment’s silence, “I have a great favor to ask of you.”

> Russian: — Ah! mon ami. Я только молюсь Богу и надеюсь, что Он услышит меня. André, — сказала она робко после минуты молчания, — у меня к тебе есть большая просьба.

[¶22] “What is it, dear?”

> Russian: — Чтó, мой друг?

[¶23] “No—promise that you will not refuse! It will give you no trouble and is nothing unworthy of you, but it will comfort me. Promise, Andrúsha!...” said she, putting her hand in her reticule but not yet taking out what she was holding inside it, as if what she held were the subject of her request and must not be shown before the request was granted.

> Russian: — Нет, обещай мне, что ты не откажешь. Это тебе не будет стоить никакого труда, и ничего недостойного тебя в этом не будет. Только ты меня утешишь. Обещай, Андрюша, — сказала она, сунув руку в ридикюль и в нем держа что то, но еще не показывая, как будто то, чтó она держала, и составляло предмет просьбы и будто прежде получения обещания в исполнении просьбы она не могла вынуть из ридикюля это что-то.

[¶24] She looked timidly at her brother.

> Russian: Она робко, умоляющим взглядом смотрела на брата.

[¶25] “Even if it were a great deal of trouble...” answered Prince Andrew, as if guessing what it was about.

> Russian: — Ежели бы это и стоило мне большого труда... — как будто догадываясь, в чем было дело, отвечал князь Андрей.

[¶26] “Think what you please! I know you are just like Father. Think as you please, but do this for my sake! Please do! Father’s father, our grandfather, wore it in all his wars.” (She still did not take out what she was holding in her reticule.) “So you promise?” “Of course. What is it?”

> Russian: — Ты, чтó хочешь, думай! Я знаю, ты такой же, как и mon père. Чтó хочешь думай, но для меня это сделай. Сделай, пожалуйста! Его еще отец моего отца, наш дедушка, носил во всех войнах... — Она всё еще не доставала того, чтó держала, из ридикюля. — Так ты обещаешь мне? — Конечно, в чем дело?

[¶27] “Andrew, I bless you with this icon and you must promise me you will never take it off. Do you promise?”

> Russian: — André, я тебя благословлю образом, и ты обещай мне, что никогда его не будешь снимать... Обещаешь?

[¶28] “If it does not weigh a hundredweight and won’t break my neck... To please you...” said Prince Andrew. But immediately, noticing the pained expression his joke had brought to his sister’s face, he repented and added: “I am glad; really, dear, I am very glad.”

> Russian: — Ежели он не в два пуда и шеи не оттянет... Чтобы тебе сделать удовольствие... — сказал князь Андрей, но в ту же секунду, заметив огорченное выражение, которое приняло лицо сестры при этой шутке, он раскаялся. — Очень рад, право очень рад, мой друг, — прибавил он.

[¶29] “Against your will He will save and have mercy on you and bring you to Himself, for in Him alone is truth and peace,” said she in a voice trembling with emotion, solemnly holding up in both hands before her brother a small, oval, antique, dark-faced icon of the Saviour in a gold setting, on a finely wrought silver chain.

> Russian: — Против твоей воли Он спасет и помилует тебя и обратит тебя к Себе, потому что в Нем одном и истина и успокоение, — сказала она дрожащим от волнения голосом, с торжественным жестом держа в обеих руках перед братом овальный старинный образок Спасителя с черным ликом в серебряной ризе на серебряной цепочке мелкой работы.

[¶30] She crossed herself, kissed the icon, and handed it to Andrew.

> Russian: Она перекрестилась, поцеловала образок и подала его Андрею.

[¶31] “Please, Andrew, for my sake!...”

> Russian: — Пожалуйста, André, для меня...

[¶32] Rays of gentle light shone from her large, timid eyes. Those eyes lit up the whole of her thin, sickly face and made it beautiful. Her brother would have taken the icon, but she stopped him. Andrew understood, crossed himself and kissed the icon. There was a look of tenderness, for he was touched, but also a gleam of irony on his face.

> Russian: Из больших глаз ее светились лучи доброго и робкого света. Глаза эти освещали всё болезненное, худое лицо и делали его прекрасным. Брат хотел взять образок, но она остановила его. Андрей понял, перекрестился и поцеловал образок. Лицо его в одно и то же время было нежно (он был тронут) и насмешливо.

[¶33] “Thank you, my dear.” She kissed him on the forehead and sat down again on the sofa. They were silent for a while.

> Russian: — Merci, mon ami. Она поцеловала его в лоб и опять села на диван. Они молчали.

[¶34] “As I was saying to you, Andrew, be kind and generous as you always used to be. Don’t judge Lise harshly,” she began. “She is so sweet, so good-natured, and her position now is a very hard one.”

> Russian: — Так я тебе говорила, André, будь добр и великодушен, каким ты всегда был. Не суди строго Lise, — начала она. — Она так мила, так добра, и положение ее очень тяжело теперь.

[¶35] “I do not think I have complained of my wife to you, Másha, or blamed her. Why do you say all this to me?”

> Russian: — Кажется, я ничего не говорил тебе, Маша, чтоб я упрекал в чем-нибудь свою жену или был недоволен ею. К чему ты всё это говоришь мне?

[¶36] Red patches appeared on Princess Mary’s face and she was silent as if she felt guilty.

> Russian: Княжна Марья покраснела пятнами и замолчала, как будто она чувствовала себя виноватою.

[¶37] “I have said nothing to you, but you have already been talked to. And I am sorry for that,” he went on.

> Russian: — Я ничего не говорил тебе, а тебе уж говорили. И мне это грустно.

[¶38] The patches grew deeper on her forehead, neck, and cheeks. She tried to say something but could not. Her brother had guessed right: the little princess had been crying after dinner and had spoken of her forebodings about her confinement, and how she dreaded it, and had complained of her fate, her father-in-law, and her husband. After crying she had fallen asleep. Prince Andrew felt sorry for his sister.

> Russian: Красные пятна еще сильнее выступили на лбу, шее и щеках княжны Марьи. Она хотела сказать что-то и не могла выговорить. Брат угадал: маленькая княгиня после обеда плакала, говорила, что предчувствует несчастные роды, боится их, и жаловалась на свою судьбу, на свекра и на мужа. После слез она заснула. Князю Андрею жалко стало сестру.

[¶39] “Know this, Másha: I can’t reproach, have not reproached, and never shall reproach my wife with anything, and I cannot reproach myself with anything in regard to her; and that always will be so in whatever circumstances I may be placed. But if you want to know the truth... if you want to know whether I am happy? No! Is she happy? No! But why this is so I don’t know...”

> Russian: — Знай одно, Маша, я ни в чем не могу упрекнуть, не упрекал и никогда не упрекну мою жену, и сам ни в чем себя не могу упрекнуть в отношении к ней; и это всегда так будет, в каких бы я ни был обстоятельствах. Но ежели ты хочешь знать правду... хочешь знать, счастлив ли я? Нет. Счастлива ли она? Нет. Отчего это? Не знаю...

[¶40] As he said this he rose, went to his sister, and, stooping, kissed her forehead. His fine eyes lit up with a thoughtful, kindly, and unaccustomed brightness, but he was looking not at his sister but over her head toward the darkness of the open doorway.

> Russian: Говоря это, он встал, подошел к сестре и, нагнувшись, поцеловал ее в лоб. Прекрасные глаза его светились умным и добрым, непривычным блеском, но он смотрел не на сестру, а в темноту отворенной двери, через ее голову.

[¶41] “Let us go to her, I must say good-by. Or—go and wake and I’ll come in a moment. Petrúshka!” he called to his valet: “Come here, take these away. Put this on the seat and this to the right.”

> Russian: — Пойдем к ней, надо проститься. Или иди одна, разбуди ее, а я сейчас приду. Петрушка! — крикнул он камердинеру, — поди сюда, убирай. Это в сиденье, это на правую сторону.

[¶42] Princess Mary rose and moved to the door, then stopped and said: “Andrew, if you had faith you would have turned to God and asked Him to give you the love you do not feel, and your prayer would have been answered.”

> Russian: Княжна Марья встала и направилась к двери. Она остановилась. — André, si vous avez la foi, vous vous seriez adressé à Dieu, pour qu’il vous donne l’amour, que vous ne sentez pas et votre prière aurait été exaucée.

[¶43] “Well, maybe!” said Prince Andrew. “Go, Másha; I’ll come immediately.”

> Russian: — Да, разве это! — сказал князь Андрей. — Иди, Маша, я сейчас приду.

[¶44] On the way to his sister’s room, in the passage which connected one wing with the other, Prince Andrew met Mademoiselle Bourienne smiling sweetly. It was the third time that day that, with an ecstatic and artless smile, she had met him in secluded passages.

> Russian: По дороге к комнате сестры, в галлерее, соединявшей один дом с другим, князь Андрей встретил мило улыбавшуюся m-llе Bourienne, уже в третий раз в этот день с восторженною и наивною улыбкой попадавшуюся ему в уединенных переходах.

[¶45] “Oh! I thought you were in your room,” she said, for some reason blushing and dropping her eyes.

> Russian: — Ah! je vous croyais chez vous, — сказала она, почему-то краснея и опуская глаза.

[¶46] Prince Andrew looked sternly at her and an expression of anger suddenly came over his face. He said nothing to her but looked at her forehead and hair, without looking at her eyes, with such contempt that the Frenchwoman blushed and went away without a word. When he reached his sister’s room his wife was already awake and her merry voice, hurrying one word after another, came through the open door. She was speaking as usual in French, and as if after long self-restraint she wished to make up for lost time.

> Russian: Князь Андрей строго посмотрел на нее. На лице князя Андрея вдруг выразилось озлобление. Он ничего не сказал ей, но посмотрел на ее лоб и волосы, не глядя в глаза, так презрительно, что француженка покраснела и ушла, ничего не сказав. Когда он подошел к комнате сестры, княгиня уже проснулась, и ее веселый голосок, торопивший одно слово за другим, послышался из отворенной двери. Она говорила, как будто после долгого воздержания ей хотелось вознаградить потерянное время.

[¶47] “No, but imagine the old Countess Zúbova, with false curls and her mouth full of false teeth, as if she were trying to cheat old age.... Ha, ha, ha! Mary!”

> Russian: — Non, mais figurez-vous, la vieille comtesse Zouboff avec de fausses boucles et la bouche pleine de fausses dents, comme si elle voulait défier les années... Xa, xa, xa, Marie!

[¶48] This very sentence about Countess Zúbova and this same laugh Prince Andrew had already heard from his wife in the presence of others some five times. He entered the room softly. The little princess, plump and rosy, was sitting in an easy chair with her work in her hands, talking incessantly, repeating Petersburg reminiscences and even phrases. Prince Andrew came up, stroked her hair, and asked if she felt rested after their journey. She answered him and continued her chatter.

> Russian: Точно ту же фразу о графине Зубовой и тот же смех уже раз пять слышал при посторонних князь Андрей от своей жены. Он тихо вошел в комнату. Княгиня, толстенькая, румяная, с работой в руках, сидела на кресле и без умолку говорила, перебирая петербургские воспоминания и даже фразы. Князь Андрей подошел, погладил ее по голове и спросил, отдохнула ли она от дороги. Она ответила и продолжала тот же разговор.

[¶49] The coach with six horses was waiting at the porch. It was an autumn night, so dark that the coachman could not see the carriage pole. Servants with lanterns were bustling about in the porch. The immense house was brilliant with lights shining through its lofty windows. The domestic serfs were crowding in the hall, waiting to bid good-by to the young prince. The members of the household were all gathered in the reception hall: Michael Ivánovich, Mademoiselle Bourienne, Princess Mary, and the little princess. Prince Andrew had been called to his father’s study as the latter wished to say good-by to him alone. All were waiting for them to come out.

> Russian: Коляска шестериком стояла у подъезда. На дворе была темная осенняя ночь. Кучер не видел дышла коляски. На крыльце суетились люди с фонарями. Огромный дом горел огнями сквозь свои большие окна. В передней толпились дворовые, желавшие проститься с молодым князем; в зале стояли все домашние: Михаил Иванович, m-lle Bourienne, княжна Марья и княгиня. Князь Андрей был позван в кабинет к отцу, который с-глазу-на-глаз хотел проститься с ним. Все ждали их выхода.

[¶50] When Prince Andrew entered the study the old man in his old-age spectacles and white dressing gown, in which he received no one but his son, sat at the table writing. He glanced round.

> Russian: Когда князь Андрей вошел в кабинет, старый князь в стариковских очках и в своем белом халате, в котором он никого не принимал, кроме сына, сидел за столом и писал. Он оглянулся.

[¶51] “Going?” And he went on writing.

> Russian: — Едешь? — И он опять стал писать.

[¶52] “I’ve come to say good-by.”

> Russian: — Пришел проститься.

[¶53] “Kiss me here,” and he touched his cheek: “Thanks, thanks!”

> Russian: — Целуй сюда, — он показал щеку, — спасибо, спасибо!

[¶54] “What do you thank me for?”

> Russian: — За что вы меня благодарите?

[¶55] “For not dilly-dallying and not hanging to a woman’s apron strings. The Service before everything. Thanks, thanks!” And he went on writing, so that his quill spluttered and squeaked. “If you have anything to say, say it. These two things can be done together,” he added.

> Russian: — За то, что не просрочиваешь, за бабью юбку не держишься. Служба прежде всего. Спасибо, спасибо! — И он продолжал писать, так что брызги летели с трещавшего пера. — Ежели нужно сказать чтò, говори. Эти два дела могу делать вместе, — прибавил он.

[¶56] “About my wife... I am ashamed as it is to leave her on your hands....”

> Russian: — О жене... Мне и так совестно, что я вам ее на руки оставляю...

[¶57] “Why talk nonsense? Say what you want.”

> Russian: — Чтò врешь? Говори, чтò нужно.

[¶58] “When her confinement is due, send to Moscow for an accoucheur.... Let him be here....”

> Russian: — Когда жене будет время родить, пошлите в Москву за акушером... Чтоб он тут был.

[¶59] The old prince stopped writing and, as if not understanding, fixed his stern eyes on his son.

> Russian: Старый князь остановился и, как бы не понимая, уставился строгими глазами на сына.

[¶60] “I know that no one can help if nature does not do her work,” said Prince Andrew, evidently confused. “I know that out of a million cases only one goes wrong, but it is her fancy and mine. They have been telling her things. She has had a dream and is frightened.”

> Russian: — Я знаю, что никто помочь не может, коли натура не поможет, — говорил князь Андрей, видимо смущенный. — Я согласен, что из миллиона случаев один бывает несчастный, но это ее и моя фантазия. Ей наговорили, она во сне видела, и она боится.

[¶61] “Hm... Hm...” muttered the old prince to himself, finishing what he was writing. “I’ll do it.”

> Russian: — Гм... гм... — проговорил про себя старый князь, продолжая дописывать. — Сделаю.

[¶62] He signed with a flourish and suddenly turning to his son began to laugh.

> Russian: Он расчеркнул подпись, вдруг быстро повернулся к сыну и засмеялся.

[¶63] “It’s a bad business, eh?”

> Russian: — Плохо дело, а?

[¶64] “What is bad, Father?”

> Russian: — Чтò плохо, батюшка?

[¶65] “The wife!” said the old prince, briefly and significantly.

> Russian: — Жена! — коротко и значительно сказал старый князь.

[¶66] “I don’t understand!” said Prince Andrew.

> Russian: — Я не понимаю, — сказал князь Андрей.

[¶67] “No, it can’t be helped, lad,” said the prince. “They’re all like that; one can’t unmarry. Don’t be afraid; I won’t tell anyone, but you know it yourself.”

> Russian: — Да нечего делать, дружок, —сказал князь, — они все такие, не разженишься. Ты не бойся; никому не скажу; а ты сам знаешь.

[¶68] He seized his son by the hand with small bony fingers, shook it, looked straight into his son’s face with keen eyes which seemed to see through him, and again laughed his frigid laugh.

> Russian: Он схватил его за руку своею костлявою маленькою кистью, потряс ее, взглянул прямо в лицо сына своими быстрыми глазами, которые, как казалось, насквозь видели человека, и опять засмеялся своим холодным смехом.

[¶69] The son sighed, thus admitting that his father had understood him. The old man continued to fold and seal his letter, snatching up and throwing down the wax, the seal, and the paper, with his accustomed rapidity.

> Russian: Сын вздохнул, признаваясь этим вздохом в том, что отец понял его. Старик, продолжая складывать и печатать письма, с своею привычною быстротой, схватывал и бросал сургуч, печать и бумагу.

[¶70] “What’s to be done? She’s pretty! I will do everything. Make your mind easy,” said he in abrupt sentences while sealing his letter.

> Russian: — Чтò делать? Красива! Я всё сделаю. Ты будь покоен, — говорил он отрывисто во время печатания.

[¶71] Andrew did not speak; he was both pleased and displeased that his father understood him. The old man got up and gave the letter to his son.

> Russian: Андрей молчал: ему и приятно и неприятно было, что отец понял его. Старик встал и подал письмо сыну.

[¶72] “Listen!” said he; “don’t worry about your wife: what can be done shall be. Now listen! Give this letter to Michael Ilariónovich. * I have written that he should make use of you in proper places and not keep you long as an adjutant: a bad position! Tell him I remember and like him. Write and tell me how he receives you. If he is all right—serve him. Nicholas Bolkónski’s son need not serve under anyone if he is in disfavor. Now come here.”

> Russian: — Слушай, — сказал он, — о жене не заботься: что возможно сделать, то будет сделано. Теперь слушай: письмо Михайлу Иларионовичу отдай. Я пишу, чтоб он тебя в хорошие места употреблял и долго адъютантом не держал: скверная должность! Скажи ты ему, что я его помню и люблю. Да напиши, как он тебя примет. Коли хорош будет, служи. Николая Андреича Болконского сын из милости служить ни у кого не будет. Ну, теперь поди сюда.

[¶73] *Kutúzov. He spoke so rapidly that he did not finish half his words, but his son was accustomed to understand him. He led him to the desk, raised the lid, drew out a drawer, and took out an exercise book filled with his bold, tall, close handwriting.

> Russian: Он говорил такою скороговоркой, что не доканчивал половины слов, но сын привык понимать его. Он подвел сына к бюро, откинул крышку, выдвинул ящик и вынул исписанную его крупным, длинным и сжатым почерком тетрадь.

[¶74] “I shall probably die before you. So remember, these are my memoirs; hand them to the Emperor after my death. Now here is a Lombard bond and a letter; it is a premium for the man who writes a history of Suvórov’s wars. Send it to the Academy. Here are some jottings for you to read when I am gone. You will find them useful.”

> Russian: — Должно быть, мне прежде тебя умереть. Знай, тут мои записки, их государю передать после моей смерти. Теперь здесь вот ломбардный билет и письмо: это премия тому, кто напишет историю суворовских войн. Переслать в академию. Здесь мои ремарки, после меня читай для себя, найдешь пользу.

[¶75] Andrew did not tell his father that he would no doubt live a long time yet. He felt that he must not say it.

> Russian: Андрей не сказал отцу, что, верно, он проживет еще долго. Он понимал, что этого говорить не нужно.

[¶76] “I will do it all, Father,” he said.

> Russian: — Всё исполню, батюшка, — сказал он.

[¶77] “Well, now, good-by!” He gave his son his hand to kiss, and embraced him. “Remember this, Prince Andrew, if they kill you it will hurt me, your old father...” he paused unexpectedly, and then in a querulous voice suddenly shrieked: “but if I hear that you have not behaved like a son of Nicholas Bolkónski, I shall be ashamed!”

> Russian: — Ну, теперь прощай! — Он дал поцеловать сыну свою руку и обнял его. — Помни одно, князь Андрей: коли тебя убьют, мне старику больно будет... — Он неожиданно замолчал и вдруг крикливым голосом продолжал: — а коли узнаю, что ты повел себя не как сын Николая Болконского, мне будет... стыдно! — взвизгнул он.

[¶78] “You need not have said that to me, Father,” said the son with a smile.

> Russian: — Этого вы могли бы не говорить мне, батюшка, — улыбаясь, сказал сын.

[¶79] The old man was silent.

> Russian: Старик замолчал.

[¶80] “I also wanted to ask you,” continued Prince Andrew, “if I’m killed and if I have a son, do not let him be taken away from you—as I said yesterday... let him grow up with you.... Please.”

> Russian: — Еще я хотел просить вас, — продолжал князь Андрей, — ежели меня убьют и ежели у меня будет сын, не отпускайте его от себя, как я вам вчера говорил, чтоб он вырос у вас... пожалуйста.

[¶81] “Not let the wife have him?” said the old man, and laughed.

> Russian: — Жене не отдавать? — сказал старик и засмеялся.

[¶82] They stood silent, facing one another. The old man’s sharp eyes were fixed straight on his son’s. Something twitched in the lower part of the old prince’s face.

> Russian: Они молча стояли друг против друга. Быстрые глаза старика прямо были устремлены в глаза сына. Что-то дрогнуло в нижней части лица старого князя.

[¶83] “We’ve said good-by. Go!” he suddenly shouted in a loud, angry voice, opening his door.

> Russian: — Простились... ступай! — вдруг сказал он. — Ступай! — закричал он сердитым и громким голосом, отворяя дверь кабинета.

[¶84] “What is it? What?” asked both princesses when they saw for a moment at the door Prince Andrew and the figure of the old man in a white dressing gown, spectacled and wigless, shouting in an angry voice.

> Russian: — Чтò такое, чтò? — спрашивали княгиня и княжна, увидев князя Андрея и на минуту высунувшуюся фигуру кричавшего сердитым голосом старика в белом халате, без парика и в стариковских очках.

[¶85] Prince Andrew sighed and made no reply.

> Russian: Князь Андрей вздохнул и ничего не ответил.

[¶86] “Well!” he said, turning to his wife. And this “Well!” sounded coldly ironic, as if he were saying: “Now go through your performance.”

> Russian: — Ну, — сказал он, обратившись к жене, и это «ну» звучало холодною насмешкой, как будто он говорил: «теперь проделывайте вы ваши штуки».

[¶87] “Andrew, already!” said the little princess, turning pale and looking with dismay at her husband.

> Russian: — André, déjà! — сказала маленькая княгиня, бледнея и со страхом глядя на мужа.

[¶88] He embraced her. She screamed and fell unconscious on his shoulder.

> Russian: Он обнял ее. Она вскрикнула и без чувств упала на его плечо.

[¶89] He cautiously released the shoulder she leaned on, looked into her face, and carefully placed her in an easy chair.

> Russian: Он осторожно отвел плечо, на котором она лежала, заглянул в ее лицо и бережно посадил ее на кресло.

[¶90] “Adieu, Mary,” said he gently to his sister, taking her by the hand and kissing her, and then he left the room with rapid steps.

> Russian: — Adieu, Marie, — сказал он тихо сестре, поцеловался с нею рука в руку и скорыми шагами вышел из комнаты.

[¶91] The little princess lay in the armchair, Mademoiselle Bourienne chafing her temples. Princess Mary, supporting her sister-in-law, still looked with her beautiful eyes full of tears at the door through which Prince Andrew had gone and made the sign of the cross in his direction. From the study, like pistol shots, came the frequent sound of the old man angrily blowing his nose. Hardly had Prince Andrew gone when the study door opened quickly and the stern figure of the old man in the white dressing gown looked out.

> Russian: Княгиня лежала в кресле, m-llе Бурьен терла ей виски. Княжна Марья, поддерживая невестку, с заплаканными прекрасными глазами, всё еще смотрела в дверь, в которую вышел князь Андрей, и крестила его. Из кабинета слышны были, как выстрелы, часто повторяемые сердитые звуки стариковского сморкания. Только-что князь Андрей вышел, дверь кабинета быстро отворилась и выглянула строгая фигура старика в белом халате.

[¶92] “Gone? That’s all right!” said he; and looking angrily at the unconscious little princess, he shook his head reprovingly and slammed the door.

> Russian: — Уехал? Ну и хорошо! — сказал он, сердито посмотрев на бесчувственную маленькую княгиню, укоризненно покачал головою и захлопнул дверь. ————

## 26. Book Two · Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/26/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/26/#p-N

### Book Two: 1805 · Том первый, часть вторая

[¶1] In October, 1805, a Russian army was occupying the villages and towns of the Archduchy of Austria, and yet other regiments freshly arriving from Russia were settling near the fortress of Braunau and burdening the inhabitants on whom they were quartered. Braunau was the headquarters of the commander in chief, Kutúzov.

> Russian: В октябре 1805 года русские войска занимали села и города эрцгерцогства Австрийского, и еще новые полки приходили из России и, отягощая постоем жителей, располагались у крепости Браунау. В Браунау была главная квартира главнокомандующего Кутузова.

[¶2] On October 11, 1805, one of the infantry regiments that had just reached Braunau had halted half a mile from the town, waiting to be inspected by the commander in chief. Despite the un-Russian appearance of the locality and surroundings—fruit gardens, stone fences, tiled roofs, and hills in the distance—and despite the fact that the inhabitants (who gazed with curiosity at the soldiers) were not Russians, the regiment had just the appearance of any Russian regiment preparing for an inspection anywhere in the heart of Russia.

> Russian: 11-го октября 1805 года один из только-что пришедших к Браунау пехотных полков, ожидая смотра главнокомандующего, стоял в полумиле от города. Несмотря на нерусскую местность и обстановку (фруктовые сады, каменные ограды, черепичные крыши, горы, видневшиеся вдали, на нерусский народ, с любопытством смотревший на солдат,) полк имел точно такой же вид, какой имел всякий русский полк, готовившийся к смотру где-нибудь в середине России.

[¶3] On the evening of the last day’s march an order had been received that the commander in chief would inspect the regiment on the march. Though the words of the order were not clear to the regimental commander, and the question arose whether the troops were to be in marching order or not, it was decided at a consultation between the battalion commanders to present the regiment in parade order, on the principle that it is always better to “bow too low than not bow low enough.” So the soldiers, after a twenty-mile march, were kept mending and cleaning all night long without closing their eyes, while the adjutants and company commanders calculated and reckoned, and by morning the regiment—instead of the straggling, disorderly crowd it had been on its last march the day before—presented a well-ordered array of two thousand men each of whom knew his place and his duty, had every button and every strap in place, and shone with cleanliness. And not only externally was all in order, but had it pleased the commander in chief to look under the uniforms he would have found on every man a clean shirt, and in every knapsack the appointed number of articles, “awl, soap, and all,” as the soldiers say. There was only one circumstance concerning which no one could be at ease. It was the state of the soldiers’ boots. More than half the men’s boots were in holes. But this defect was not due to any fault of the regimental commander, for in spite of repeated demands boots had not been issued by the Austrian commissariat, and the regiment had marched some seven hundred miles.

> Russian: С вечера, на последнем переходе, был получен приказ, что главнокомандующий будет смотреть полк на походе. Хотя слова приказа и показались неясны полковому командиру, и возник вопрос, как разуметь слова приказа: в походной форме или нет? — в совете батальонных командиров было решено представить полк в парадной форме на том основании, что всегда лучше перекланяться, чем не докланяться. И солдаты, после тридцативерстного перехода, не смыкали глаз, всю ночь чинились, чистились; адъютанты и ротные рассчитывали, отчисляли; и к утру полк, вместо растянутой беспорядочной толпы, какою он был накануне на последнем переходе, представлял стройную массу 2000 людей, из которых каждый знал свое место, свое дело, из которых на каждом каждая пуговка и ремешок были на своем месте и блестели чистотой. Не только наружное было исправно, но ежели бы угодно было главнокомандующему заглянуть под мундиры, то на каждом он увидел бы одинаково чистую рубаху и в каждом ранце нашел бы узаконенное число вещей, «шильце и мыльце», как говорят солдаты. Было только одно обстоятельство, насчет которого никто не мог быть спокоен. Это была обувь. Больше чем у половины людей сапоги были разбиты. Но недостаток этот происходил не от вины полкового командира, так как, несмотря на неоднократные требования, ему не был отпущен товар от австрийского ведомства, а полк прошел тысячу верст.

[¶4] The commander of the regiment was an elderly, choleric, stout, and thick-set general with grizzled eyebrows and whiskers, and wider from chest to back than across the shoulders. He had on a brand-new uniform showing the creases where it had been folded and thick gold epaulettes which seemed to stand rather than lie down on his massive shoulders. He had the air of a man happily performing one of the most solemn duties of his life. He walked about in front of the line and at every step pulled himself up, slightly arching his back. It was plain that the commander admired his regiment, rejoiced in it, and that his whole mind was engrossed by it, yet his strut seemed to indicate that, besides military matters, social interests and the fair sex occupied no small part of his thoughts.

> Russian: Полковой командир был пожилой, сангвинический, с седеющими бровями и бакенбардами генерал, плотный и широкий больше от груди к спине, чем от одного плеча к другому. На нем был новый, с иголочки, со слежавшимися складками мундир и густые золотые эполеты, которые как будто не книзу, а кверху поднимали его тучные плечи. Полковой командир имел вид человека, счастливо совершающего одно из самых торжественных дел жизни. Он похаживал перед фронтом и, похаживая, подрагивал на каждом шагу, слегка изгибаясь спиною. Видно было, что полковой командир любуется своим полком, счастлив им, и что все его силы душевные заняты только полком; но, несмотря на то, его подрагивающая походка как-будто говорила, что, кроме военных интересов, в душе его немалое место занимают и интересы общественного быта и женский пол.

[¶5] “Well, Michael Mítrich, sir?” he said, addressing one of the battalion commanders who smilingly pressed forward (it was plain that they both felt happy). “We had our hands full last night. However, I think the regiment is not a bad one, eh?” The battalion commander perceived the jovial irony and laughed.

> Russian: — Ну, батюшка Михайло Митрич, — обратился он к одному батальонному командиру (батальонный командир улыбаясь подался вперед; видно было, что они были счастливы), — досталось на орехи нынче ночью. Однако, кажется, ничего, полк не из дурных... А? Батальонный командир понял веселую иронию и засмеялся.

[¶6] “It would not be turned off the field even on the Tsarítsin Meadow.”

> Russian: — И на Царицыном лугу с поля бы не прогнали.

[¶7] “What?” asked the commander.

> Russian: — Чтò? — сказал командир.

[¶8] At that moment, on the road from the town on which signalers had been posted, two men appeared on horse back. They were an aide-de-camp followed by a Cossack.

> Russian: В это время по дороге из города, по которой расставлены были махальные, показались два верховые. Это были адъютант и казак, ехавший сзади.

[¶9] The aide-de-camp was sent to confirm the order which had not been clearly worded the day before, namely, that the commander in chief wished to see the regiment just in the state in which it had been on the march: in their greatcoats, and packs, and without any preparation whatever.

> Russian: Адъютант был прислан из главного штаба подтвердить полковому командиру то, чтò было сказано неясно во вчерашнем приказе, а именно то, что главнокомандующий желал видеть полк совершенно в том положении, в котором он шел — в шинелях, в чехлах и без всяких приготовлений.

[¶10] A member of the Hofkriegsrath from Vienna had come to Kutúzov the day before with proposals and demands for him to join up with the army of the Archduke Ferdinand and Mack, and Kutúzov, not considering this junction advisable, meant, among other arguments in support of his view, to show the Austrian general the wretched state in which the troops arrived from Russia. With this object he intended to meet the regiment; so the worse the condition it was in, the better pleased the commander in chief would be. Though the aide-de-camp did not know these circumstances, he nevertheless delivered the definite order that the men should be in their greatcoats and in marching order, and that the commander in chief would otherwise be dissatisfied. On hearing this the regimental commander hung his head, silently shrugged his shoulders, and spread out his arms with a choleric gesture.

> Russian: К Кутузову накануне прибыл член гофкригсрата из Вены, с предложениями и требованиями итти как можно скорее на соединение с армией эрцгерцога Фердинанда и Мака, и Кутузов, не считая выгодным это соединение, в числе прочих доказательств в пользу своего мнения намеревался показать австрийскому генералу то печальное положение, в котором приходили войска из России. С этою целью он и хотел выехать навстречу полку, так что, чем хуже было бы положение полка, тем приятнее было бы это главнокомандующему. Хотя адъютант и не знал этих подробностей, однако он передал полковому командиру непременное требование главнокомандующего, чтобы люди были в шинелях и чехлах, и что в противном случае главнокомандующий будет недоволен. Выслушав эти слова, полковой командир опустил голову, молча вздернул плечами и сангвиническим жестом развел руки.

[¶11] “A fine mess we’ve made of it!” he remarked. “There now! Didn’t I tell you, Michael Mítrich, that if it was said ‘on the march’ it meant in greatcoats?” said he reproachfully to the battalion commander. “Oh, my God!” he added, stepping resolutely forward. “Company commanders!” he shouted in a voice accustomed to command. “Sergeants major!... How soon will he be here?” he asked the aide-de-camp with a respectful politeness evidently relating to the personage he was referring to.

> Russian: — Наделали дела! — проговорил он. — Вот я вам говорил же, Михайло Митрич, что на походе, так в шинелях, — обратился он с упреком к батальонному командиру. — Ах, мой Бог! — прибавил он и решительно выступил вперед. — Господа ротные командиры! — крикнул он голосом, привычным к команде. — Фельдфебелей!... Скоро ли пожалуют? — обратился он к приехавшему адъютанту с выражением почтительной учтивости, видимо относившейся к лицу, про которое он говорил.

[¶12] “In an hour’s time, I should say.”

> Russian: — Через час, я думаю.

[¶13] “Shall we have time to change clothes?”

> Russian: — Успеем переодеть?

[¶14] “I don’t know, General....”

> Russian: — Не знаю, генерал...

[¶15] The regimental commander, going up to the line himself, ordered the soldiers to change into their greatcoats. The company commanders ran off to their companies, the sergeants major began bustling (the greatcoats were not in very good condition), and instantly the squares that had up to then been in regular order and silent began to sway and stretch and hum with voices. On all sides soldiers were running to and fro, throwing up their knapsacks with a jerk of their shoulders and pulling the straps over their heads, unstrapping their overcoats and drawing the sleeves on with upraised arms.

> Russian: Полковой командир, сам подойдя к рядам, распорядился переодеванием опять в шинели. Ротные командиры разбежались по ротам, фельдфебели засуетились (шинели были не совсем исправны) и в то же мгновение заколыхались, растянулись и говором загудели прежде правильные, молчаливые четвероугольники. Со всех сторон отбегали и подбегали солдаты, подкидывали сзади плечом, через голову перетаскивали ранцы, снимали шинели и, высоко поднимая руки, втягивали их в рукава.

[¶16] In half an hour all was again in order, only the squares had become gray instead of black. The regimental commander walked with his jerky steps to the front of the regiment and examined it from a distance.

> Russian: Через полчаса всё опять пришло в прежний порядок, только четвероугольники сделались серыми из черных. Полковой командир, опять подрагивающею походкой, вышел вперед полка и издалека оглядел его.

[¶17] “Whatever is this? This!” he shouted and stood still. “Commander of the third company!”

> Russian: — Это чтò еще? это чтò! — прокричал он, останавливаясь. — Командира 3-й роты!...

[¶18] “Commander of the third company wanted by the general!... commander to the general... third company to the commander.” The words passed along the lines and an adjutant ran to look for the missing officer.

> Russian: — Командир 3-й роты к генералу! командира к генералу, 3-й роты к командиру!... — послышались голоса по рядам, и адъютант побежал отыскивать замешкавшегося офицера.

[¶19] When the eager but misrepeated words had reached their destination in a cry of: “The general to the third company,” the missing officer appeared from behind his company and, though he was a middle-aged man and not in the habit of running, trotted awkwardly stumbling on his toes toward the general. The captain’s face showed the uneasiness of a schoolboy who is told to repeat a lesson he has not learned. Spots appeared on his nose, the redness of which was evidently due to intemperance, and his mouth twitched nervously. The general looked the captain up and down as he came up panting, slackening his pace as he approached.

> Russian: Когда звуки усердных голосов, перевирая, крича уже «генерала в 3-ю роту», дошли по назначению, требуемый офицер показался из-за роты и, хотя человек уже пожилой и не имевший привычки бегать, неловко цепляясь носками, рысью направился к генералу. Лицо капитана выражало беспокойство школьника, которому велят сказать невыученный им урок. На красном (очевидно от невоздержания) лице выступали пятна, и рот не находил положения. Полковой командир с ног до головы осматривал капитана, в то время как он запыхавшись подходил, по мере приближения сдерживая шаг.

[¶20] “You will soon be dressing your men in petticoats! What is this?” shouted the regimental commander, thrusting forward his jaw and pointing at a soldier in the ranks of the third company in a greatcoat of bluish cloth, which contrasted with the others. “What have you been after? The commander in chief is expected and you leave your place? Eh? I’ll teach you to dress the men in fancy coats for a parade.... Eh...?”

> Russian: — Вы скоро людей в сарафаны нарядите! Это чтò? — крикнул полковой командир, выдвигая нижнюю челюсть и указывая в рядах 3-й роты на солдата в шинели цвета фабричного сукна, отличавшегося от других шинелей. — Сами где находились? Ожидается главнокомандующий, а вы отходите от своего места? А?... Я вас научу, как на смотр людей в казакины одевать!... А?...

[¶21] The commander of the company, with his eyes fixed on his superior, pressed two fingers more and more rigidly to his cap, as if in this pressure lay his only hope of salvation.

> Russian: Ротный командир, не спуская глаз с начальника, всё больше и больше прижимал свои два пальца к козырьку, как будто в одном этом прижимании он видел теперь свое спасение.

[¶22] “Well, why don’t you speak? Whom have you got there dressed up as a Hungarian?” said the commander with an austere gibe.

> Russian: — Ну, чтò ж вы молчите? Кто у вас там в венгерца наряжен? — строго шутил полковой командир.

[¶23] “Your excellency...”

> Russian: — Ваше превосходительство...

[¶24] “Well, your excellency, what? Your excellency! But what about your excellency?... nobody knows.”

> Russian: — Ну, чтò «ваше превосходительство»? Ваше превосходительство! Ваше превосходительство! А чтò ваше превосходительство — никому неизвестно.

[¶25] “Your excellency, it’s the officer Dólokhov, who has been reduced to the ranks,” said the captain softly. “Well? Has he been degraded into a field marshal, or into a soldier? If a soldier, he should be dressed in regulation uniform like the others.”

> Russian: — Ваше превосходительство, это Долохов, разжалованный... — сказал тихо капитан. — Чтò он в фельдмаршалы, что ли, разжалован или в солдаты? А солдат, так должен быть одет, как все, по форме.

[¶26] “Your excellency, you gave him leave yourself, on the march.”

> Russian: — Ваше превосходительство, вы сами разрешили ему походом.

[¶27] “Gave him leave? Leave? That’s just like you young men,” said the regimental commander cooling down a little. “Leave indeed.... One says a word to you and you... What?” he added with renewed irritation, “I beg you to dress your men decently.”

> Russian: — Разрешил? Разрешил? Вот вы всегда так, молодые люди, — сказал полковой командир, остывая несколько. — Разрешил? Вам что-нибудь скажешь, а вы и... — Полковой командир помолчал. — Вам что-нибудь скажешь, а вы и... — Чтò? — сказал он, снова раздражаясь. — Извольте одеть людей прилично...

[¶28] And the commander, turning to look at the adjutant, directed his jerky steps down the line. He was evidently pleased at his own display of anger and walking up to the regiment wished to find a further excuse for wrath. Having snapped at an officer for an unpolished badge, at another because his line was not straight, he reached the third company.

> Russian: И полковой командир, оглядываясь на адъютанта, своею вздрагивающею походкой направился к полку. Видно было, что его раздражение ему самому понравилось, и что он, пройдясь по полку, хотел найти еще предлог своему гневу. Оборвав одного офицера за невычищенный знак, другого за неправильность ряда, он подошел к 3-й роте.

[¶29] “H-o-o-w are you standing? Where’s your leg? Your leg?” shouted the commander with a tone of suffering in his voice, while there were still five men between him and Dólokhov with his bluish-gray uniform.

> Russian: — Ка-а-ак стоишь? Где нога? Нога где? — закричал полковой командир с выражением страдания в голосе, еще человек за пять не доходя до Долохова, одетого в синеватую шинель.

[¶30] Dólokhov slowly straightened his bent knee, looking straight with his clear, insolent eyes in the general’s face.

> Russian: Долохов медленно выпрямил согнутую ногу и прямо, своим светлым и наглым взглядом, посмотрел в лицо генерала.

[¶31] “Why a blue coat? Off with it... Sergeant major! Change his coat... the ras...” he did not finish.

> Russian: — Зачем синяя шинель? Долой!... Фельдфебель! Переодеть его... дря... — Он не успел договорить.

[¶32] “General, I must obey orders, but I am not bound to endure...” Dólokhov hurriedly interrupted.

> Russian: — Генерал, я обязан исполнить приказания, но не обязан переносить... — поспешно сказал Долохов.

[¶33] “No talking in the ranks!... No talking, no talking!”

> Russian: — Во фронте не разговаривать!... Не разговаривать, не разговаривать!...

[¶34] “Not bound to endure insults,” Dólokhov concluded in loud, ringing tones.

> Russian: — Не обязан переносить оскорбления, — громко, звучно договорил Долохов.

[¶35] The eyes of the general and the soldier met. The general became silent, angrily pulling down his tight scarf.

> Russian: Глаза генерала и солдата встретились. Генерал замолчал, сердито оттягивая книзу тугой шарф.

[¶36] “I request you to have the goodness to change your coat,” he said as he turned away.

> Russian: — Извольте переодеться, прошу вас, — сказал он, отходя.

## 27. Book Two · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/27/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/27/#p-N

[¶0] “He’s coming!” shouted the signaler at that moment.

> Russian: — Едет! — закричал в это время махальный.

[¶1] The regimental commander, flushing, ran to his horse, seized the stirrup with trembling hands, threw his body across the saddle, righted himself, drew his saber, and with a happy and resolute countenance, opening his mouth awry, prepared to shout. The regiment fluttered like a bird preening its plumage and became motionless.

> Russian: Полковой командир, покраснев, подбежал к лошади, дрожащими руками взялся за стремя, перекинул тело, оправился, вынул шпагу и с счастливым, решительным лицом, набок раскрыв рот, приготовился крикнуть. Полк встрепенулся, как оправляющаяся птица, и замер.

[¶2] “Att-ention!” shouted the regimental commander in a soul-shaking voice which expressed joy for himself, severity for the regiment, and welcome for the approaching chief.

> Russian: — Смир-р-р-на! — закричал полковой командир потрясающим душу голосом, радостным для себя, строгим в отношении к полку и приветливым в отношении к подъезжающему начальнику.

[¶3] Along the broad country road, edged on both sides by trees, came a high, light blue Viennese calèche, slightly creaking on its springs and drawn by six horses at a smart trot. Behind the calèche galloped the suite and a convoy of Croats. Beside Kutúzov sat an Austrian general, in a white uniform that looked strange among the Russian black ones. The calèche stopped in front of the regiment. Kutúzov and the Austrian general were talking in low voices and Kutúzov smiled slightly as treading heavily he stepped down from the carriage just as if those two thousand men breathlessly gazing at him and the regimental commander did not exist.

> Russian: По широкой, обсаженной деревьями, большой, бесшоссейной дороге, слегка погромыхивая рессорами, шибкою рысью ехала высокая голубая венская коляска цугом. За коляской скакали свита и конвой кроатов. Подле Кутузова сидел австрийский генерал в странном, среди черных русских, белом мундире. Коляска остановилась у полка. Кутузов и австрийский генерал о чем-то тихо говорили, и Кутузов слегка улыбнулся, в то время как, тяжело ступая, он опускал ногу с подножки, точно как будто и не было этих 2000 людей, которые не дыша смотрели на него и на полкового командира.

[¶4] The word of command rang out, and again the regiment quivered, as with a jingling sound it presented arms. Then amidst a dead silence the feeble voice of the commander in chief was heard. The regiment roared, “Health to your ex... len... len... lency!” and again all became silent. At first Kutúzov stood still while the regiment moved; then he and the general in white, accompanied by the suite, walked between the ranks.

> Russian: Раздался крик команды, опять полк звеня дрогнул, сделав на караул. В мертвой тишине послышался слабый голос главнокомандующего. Полк рявкнул: «Здравья желаем, ваше го-го-го-го-ство!» И опять всё замерло. Сначала Кутузов стоял на одном месте, пока полк двигался; потом Кутузов рядом с белым генералом, пешком, сопутствуемый свитою, стал ходить по рядам.

[¶5] From the way the regimental commander saluted the commander in chief and devoured him with his eyes, drawing himself up obsequiously, and from the way he walked through the ranks behind the generals, bending forward and hardly able to restrain his jerky movements, and from the way he darted forward at every word or gesture of the commander in chief, it was evident that he performed his duty as a subordinate with even greater zeal than his duty as a commander. Thanks to the strictness and assiduity of its commander the regiment, in comparison with others that had reached Braunau at the same time, was in splendid condition. There were only 217 sick and stragglers. Everything was in good order except the boots.

> Russian: По тому, как полковой командир салютовал главнокомандующему, впиваясь в него глазами, вытягиваясь и подбираясь, как наклоненный вперед ходил за генералами по рядам, едва удерживая подрагивающее движение, как подскакивал при каждом слове и движении главнокомандующего, — видно было, что он исполнял свои обязанности подчиненного еще с бòльшим наслаждением, чем обязанности начальника. Полк, благодаря строгости и старательности полкового командира, был в прекрасном состоянии сравнительно с другими, приходившими в то же время к Браунау. Отсталых и больных было только 217 человек. И всё было исправно, кроме обуви.

[¶6] Kutúzov walked through the ranks, sometimes stopping to say a few friendly words to officers he had known in the Turkish war, sometimes also to the soldiers. Looking at their boots he several times shook his head sadly, pointing them out to the Austrian general with an expression which seemed to say that he was not blaming anyone, but could not help noticing what a bad state of things it was. The regimental commander ran forward on each such occasion, fearing to miss a single word of the commander in chief’s regarding the regiment. Behind Kutúzov, at a distance that allowed every softly spoken word to be heard, followed some twenty men of his suite. These gentlemen talked among themselves and sometimes laughed. Nearest of all to the commander in chief walked a handsome adjutant. This was Prince Bolkónski. Beside him was his comrade Nesvítski, a tall staff officer, extremely stout, with a kindly, smiling, handsome face and moist eyes. Nesvítski could hardly keep from laughter provoked by a swarthy hussar officer who walked beside him. This hussar, with a grave face and without a smile or a change in the expression of his fixed eyes, watched the regimental commander’s back and mimicked his every movement. Each time the commander started and bent forward, the hussar started and bent forward in exactly the same manner. Nesvítski laughed and nudged the others to make them look at the wag.

> Russian: Кутузов прошел по рядам, изредка останавливаясь и говоря по нескольку ласковых слов офицерам, которых он знал по турецкой войне, а иногда и солдатам. Поглядывая на обувь, он несколько раз грустно покачивал головой и указывал на нее австрийскому генералу с таким выражением, что как бы не упрекал в этом никого, но не мог не видеть, как это плохо. Полковой командир каждый раз при этом забегал вперед, боясь упустить слово главнокомандующего касательно полка. Сзади Кутузова, в таком расстоянии, что всякое слабо произнесенное слово могло быть услышано, шло человек 20 свиты. Господа свиты разговаривали между собой и иногда смеялись. Ближе всех за главнокомандующим шел красивый адъютант. Это был князь Болконский. Рядом с ним шел его товарищ Несвицкий, высокий штаб-офицер, чрезвычайно толстый, с добрым, улыбающимся красивым лицом и влажными глазами. Несвицкий едва удерживался от смеха, возбуждаемого черноватым гусарским офицером, шедшим подле него. Гусарский офицер, не улыбаясь, не изменяя выражения остановившихся глаз, с серьезным лицом смотрел на спину полкового командира и передразнивал каждое его движение. Каждый раз, как полковой командир вздрагивал и нагибался вперед, точно так же, точь-в-точь так же, вздрагивал и нагибался вперед гусарский офицер. Несвицкий смеялся и толкал других, чтобы они смотрели на забавника.

[¶7] Kutúzov walked slowly and languidly past thousands of eyes which were starting from their sockets to watch their chief. On reaching the third company he suddenly stopped. His suite, not having expected this, involuntarily came closer to him.

> Russian: Кутузов шел медленно и вяло мимо тысяч глаз, которые выкатывались из своих орбит, следя за начальником. Поровнявшись с 3-ю ротой, он вдруг остановился. Свита, не предвидя этой остановки, невольно надвинулась на него.

[¶8] “Ah, Timókhin!” said he, recognizing the red-nosed captain who had been reprimanded on account of the blue greatcoat.

> Russian: — А, Тимохин! — сказал главнокомандующий, узнавая капитана с красным носом, пострадавшего за синюю шинель.

[¶9] One would have thought it impossible for a man to stretch himself more than Timókhin had done when he was reprimanded by the regimental commander, but now that the commander in chief addressed him he drew himself up to such an extent that it seemed he could not have sustained it had the commander in chief continued to look at him, and so Kutúzov, who evidently understood his case and wished him nothing but good, quickly turned away, a scarcely perceptible smile flitting over his scarred and puffy face.

> Russian: Казалось, нельзя было вытягиваться больше того, как вытягивался Тимохин, в то время как полковой командир делал ему замечание. Но в эту минуту обращения к нему главнокомандующего капитан вытянулся так, что, казалось, посмотри на него главнокомандующий еще несколько времени, капитан не выдержал бы; и потому Кутузов, видимо поняв его положение и желая, напротив, всякого добра капитану, поспешно отвернулся. По пухлому, изуродованному раной лицу Кутузова пробежала чуть заметная улыбка.

[¶10] “Another Ismail comrade,” said he. “A brave officer! Are you satisfied with him?” he asked the regimental commander.

> Russian: — Еще измайловский товарищ, — сказал он. — Храбрый офицер! Ты доволен им? — спросил Кутузов у полкового командира.

[¶11] And the latter—unconscious that he was being reflected in the hussar officer as in a looking glass—started, moved forward, and answered: “Highly satisfied, your excellency!”

> Russian: И полковой командир, отражаясь, как в зеркале, невидимо для себя, в гусарском офицере, вздрогнул, подошел вперед и отвечал: — Очень доволен, ваше высокопревосходительство.

[¶12] “We all have our weaknesses,” said Kutúzov smiling and walking away from him. “He used to have a predilection for Bacchus.”

> Russian: — Мы все не без слабостей, — сказал Кутузов, улыбаясь и отходя от него. — У него была приверженность к Бахусу.

[¶13] The regimental commander was afraid he might be blamed for this and did not answer. The hussar at that moment noticed the face of the red-nosed captain and his drawn-in stomach, and mimicked his expression and pose with such exactitude that Nesvítski could not help laughing. Kutúzov turned round. The officer evidently had complete control of his face, and while Kutúzov was turning managed to make a grimace and then assume a most serious, deferential, and innocent expression.

> Russian: Полковой командир испугался, не виноват ли он в этом, и ничего не ответил. Офицер в эту минуту заметил лицо капитана с красным носом и подтянутым животом и так похоже передразнил его лицо и позу, что Несвицкий не мог удержать смеха. Кутузов обернулся. Видно было, что офицер мог управлять своим лицом, как хотел: в ту минуту, как Кутузов обернулся, офицер успел сделать гримасу, а вслед за тем принять самое серьезное, почтительное и невинное выражение.

[¶14] The third company was the last, and Kutúzov pondered, apparently trying to recollect something. Prince Andrew stepped forward from among the suite and said in French:

> Russian: Третья рота была последняя, и Кутузов задумался, видимо припоминая что-то. Князь Андрей выступил из свиты и по-французски тихо сказал:

[¶15] “You told me to remind you of the officer Dólokhov, reduced to the ranks in this regiment.”

> Russian: — Вы приказали напомнить о разжалованном Долохове в этом полку.

[¶16] “Where is Dólokhov?” asked Kutúzov.

> Russian: — Где тут Долохов? — спросил Кутузов.

[¶17] Dólokhov, who had already changed into a soldier’s gray greatcoat, did not wait to be called. The shapely figure of the fair-haired soldier, with his clear blue eyes, stepped forward from the ranks, went up to the commander in chief, and presented arms. “Have you a complaint to make?” Kutúzov asked with a slight frown.

> Russian: Долохов, уже переодетый в солдатскую серую шинель, не дожидался, чтоб его вызвали. Стройная фигура белокурого с ясными голубыми глазами солдата выступила из фронта. Он подошел к главнокомандующему и сделал на караул. — Претензия? — нахмурившись слегка, спросил Кутузов.

[¶18] “This is Dólokhov,” said Prince Andrew.

> Russian: — Это Долохов, — сказал князь Андрей.

[¶19] “Ah!” said Kutúzov. “I hope this will be a lesson to you. Do your duty. The Emperor is gracious, and I shan’t forget you if you deserve well.”

> Russian: —А! — сказал Кутузов. — Надеюсь, что этот урок тебя исправит, служи хорошенько. Государь милостив. И я не забуду тебя, ежели ты заслужишь.

[¶20] The clear blue eyes looked at the commander in chief just as boldly as they had looked at the regimental commander, seeming by their expression to tear open the veil of convention that separates a commander in chief so widely from a private.

> Russian: Голубые ясные глаза смотрели на главнокомандующего так же дерзко, как и на полкового командира, как будто своим выражением разрывая завесу условности, отделявшую так далеко главнокомандующего от солдата.

[¶21] “One thing I ask of your excellency,” Dólokhov said in his firm, ringing, deliberate voice. “I ask an opportunity to atone for my fault and prove my devotion to His Majesty the Emperor and to Russia!”

> Russian: — Об одном прошу, ваше высокопревосходительство, — сказал он своим звучным, твердым, неспешащим голосом. — Прошу дать мне случай загладить мою вину и доказать мою преданность государю императору и России.

[¶22] Kutúzov turned away. The same smile of the eyes with which he had turned from Captain Timókhin again flitted over his face. He turned away with a grimace as if to say that everything Dólokhov had said to him and everything he could say had long been known to him, that he was weary of it and it was not at all what he wanted. He turned away and went to the carriage.

> Russian: Кутузов отвернулся. На лице его промелькнула та же улыбка глаз, как и в то время, когда он отвернулся от капитана Тимохина. Он отвернулся и поморщился, как будто хотел выразить этим, что всё, чтò ему сказал Долохов, и всё, чтò он мог сказать ему, он давно, давно знает, что всё это уже прискучило ему и что всё это совсем не то, чтò нужно. Он отвернулся и направился к коляске.

[¶23] The regiment broke up into companies, which went to their appointed quarters near Braunau, where they hoped to receive boots and clothes and to rest after their hard marches.

> Russian: Полк разобрался ротами и направился к назначенным квартирам невдалеке от Браунау, где надеялся обуться, одеться и отдохнуть после трудных переходов.

[¶24] “You won’t bear me a grudge, Prokhór Ignátych?” said the regimental commander, overtaking the third company on its way to its quarters and riding up to Captain Timókhin who was walking in front. (The regimental commander’s face now that the inspection was happily over beamed with irrepressible delight.) “It’s in the Emperor’s service... it can’t be helped... one is sometimes a bit hasty on parade... I am the first to apologize, you know me!... He was very pleased!” And he held out his hand to the captain.

> Russian: — Вы на меня не претендуете, Прохор Игнатьич? — сказал полковой командир, объезжая двигавшуюся к месту 3-ю роту и подъезжая к шедшему впереди ее капитану Тимохину. Лицо полкового командира выражало после счастливо-отбытого смотра неудержимую радость. — Служба царская... нельзя... другой раз во фронте оборвешь... Сам извинюсь первый, вы меня знаете... Очень благодарил! — И он протянул руку ротному.

[¶25] “Don’t mention it, General, as if I’d be so bold!” replied the captain, his nose growing redder as he gave a smile which showed where two front teeth were missing that had been knocked out by the butt end of a gun at Ismail.

> Russian: — Помилуйте, генерал, да смею ли я! — отвечал капитан, краснея носом, улыбаясь и раскрывая улыбкой недостаток двух передних зубов, выбитых прикладом под Измаилом.

[¶26] “And tell Mr. Dólokhov that I won’t forget him—he may be quite easy. And tell me, please—I’ve been meaning to ask—how is he behaving himself, and in general...”

> Russian: — Да господину Долохову передайте, что я его не забуду, чтоб он был спокоен. Да скажите, пожалуйста, я всё хотел спросить, чтò он, как себя ведет? И всё...

[¶27] “As far as the service goes he is quite punctilious, your excellency; but his character...” said Timókhin.

> Russian: — По службе очень исправен, ваше превосходительство... но характер... — сказал Тимохин.

[¶28] “And what about his character?” asked the regimental commander.

> Russian: — А чтò, что характер? — спросил полковой командир.

[¶29] “It’s different on different days,” answered the captain. “One day he is sensible, well educated, and good-natured, and the next he’s a wild beast.... In Poland, if you please, he nearly killed a Jew.”

> Russian: — Находит, ваше превосходительство, днями, — говорил капитан, — то и умен, и учен, и добр. А то зверь. В Польше убил было жида, изволите знать...

[¶30] “Oh, well, well!” remarked the regimental commander. “Still, one must have pity on a young man in misfortune. You know he has important connections... Well, then, you just...”

> Russian: — Ну да, ну да, — сказал полковой командир, — всё надо пожалеть молодого человека в несчастии. Ведь большие связи... Так вы того...

[¶31] “I will, your excellency,” said Timókhin, showing by his smile that he understood his commander’s wish.

> Russian: — Слушаю, ваше превосходительство, — сказал Тимохин, улыбкой давая чувствовать, что он понимает желания начальника.

[¶32] “Well, of course, of course!”

> Russian: — Ну да, ну да.

[¶33] The regimental commander sought out Dólokhov in the ranks and, reining in his horse, said to him:

> Russian: Полковой командир отыскал в рядах Долохова и придержал лошадь.

[¶34] “After the next affair... epaulettes.”

> Russian: — До первого дела — эполеты, — сказал он ему.

[¶35] Dólokhov looked round but did not say anything, nor did the mocking smile on his lips change.

> Russian: Долохов оглянулся, ничего не сказал и не изменил выражения своего насмешливо-улыбающегося рта.

[¶36] “Well, that’s all right,” continued the regimental commander. “A cup of vodka for the men from me,” he added so that the soldiers could hear. “I thank you all! God be praised!” and he rode past that company and overtook the next one.

> Russian: — Ну, вот и хорошо, — продолжал полковой командир. — Людям по чарке водки от меня, — прибавил он, чтобы солдаты слышали. — Благодарю всех! Слава Богу! — И он, обогнав роту, подъехал к другой.

[¶37] “Well, he’s really a good fellow, one can serve under him,” said Timókhin to the subaltern beside him.

> Russian: — Чтò ж, он, право, хороший человек, с ним служить можно, — сказал Тимохин субалтерн-офицеру, шедшему подле него.

[¶38] “In a word, a hearty one...” said the subaltern, laughing (the regimental commander was nicknamed King of Hearts).

> Russian: — Одно слово, червонный!... (полкового командира прозвали червонным королем) — смеясь, сказал субалтерн-офицер.

[¶39] The cheerful mood of their officers after the inspection infected the soldiers. The company marched on gaily. The soldiers’ voices could be heard on every side.

> Russian: Счастливое расположение духа начальства после смотра перешло и к солдатам. Рота шла весело. Со всех сторон переговаривались солдатские голоса.

[¶40] “And they said Kutúzov was blind of one eye?”

> Russian: — Как же сказывали, Кутузов кривой, об одном глазу?

[¶41] “And so he is! Quite blind!”

> Russian: — А то нет! Вовсе кривой.

[¶42] “No, friend, he is sharper-eyed than you are. Boots and leg bands... he noticed everything...”

> Russian: — Не... брат, глазастее тебя. Сапоги и подвертки — всё оглядел...

[¶43] “When he looked at my feet, friend... well, thinks I...”

> Russian: — Как он, братец ты мой, глянет на ноги мне... ну! думаю...

[¶44] “And that other one with him, the Austrian, looked as if he were smeared with chalk—as white as flour! I suppose they polish him up as they do the guns.” “I say, Fédeshon!... Did he say when the battles are to begin? You were near him. Everybody said that Buonaparte himself was at Braunau.”

> Russian: — А другой-то австрияк, с ним был, словно мелом вымазан. Как мука, белый. Я чай, как амуницию чистят! — Чтò, Федешоу!... сказывал он, что ли, когда стражения начнутся? ты ближе стоял? Говорили всё, в Брунове сам Бунапарте стоит.

[¶45] “Buonaparte himself!... Just listen to the fool, what he doesn’t know! The Prussians are up in arms now. The Austrians, you see, are putting them down. When they’ve been put down, the war with Buonaparte will begin. And he says Buonaparte is in Braunau! Shows you’re a fool. You’d better listen more carefully!”

> Russian: — Бунапарте стоит! ишь врет, дура! Чего не знает! Теперь пруссак бунтует. Австрияк его, значит, усмиряет. Как он замирится, тогда и с Бунапартом война откроется. А то, говорит, в Брунове Бунапарте стоит! То-то и видно, что дурак. Ты слушай больше.

[¶46] “What devils these quartermasters are! See, the fifth company is turning into the village already... they will have their buckwheat cooked before we reach our quarters.”

> Russian: — Вишь черти квартирьеры! Пятая рота, гляди, уже в деревню заворачивает, они кашу сварят, а мы еще до места не дойдем.

[¶47] “Give me a biscuit, you devil!”

> Russian: — Дай сухарика-то, чорт.

[¶48] “And did you give me tobacco yesterday? That’s just it, friend! Ah, well, never mind, here you are.”

> Russian: — А табаку-то вчера дал? То-то, брат. Ну, на, Бог с тобой.

[¶49] “They might call a halt here or we’ll have to do another four miles without eating.”

> Russian: — Хоть бы привал сделали, а то еще верст пять пропрем не емши.

[¶50] “Wasn’t it fine when those Germans gave us lifts! You just sit still and are drawn along.”

> Russian: — То-то любо было, как немцы нам коляски подавали. Едешь, знай: важно!

[¶51] “And here, friend, the people are quite beggarly. There they all seemed to be Poles—all under the Russian crown—but here they’re all regular Germans.”

> Russian: — А здесь, братец, народ вовсе оголтелый пошел. Там всё как будто поляк был, всё русской короны; а нынче, брат, сплошной немец пошел.

[¶52] “Singers to the front” came the captain’s order.

> Russian: — Песенники вперед! — послышался крик капитана.

[¶53] And from the different ranks some twenty men ran to the front. A drummer, their leader, turned round facing the singers, and flourishing his arm, began a long-drawn-out soldiers’ song, commencing with the words: “Morning dawned, the sun was rising,” and concluding: “On then, brothers, on to glory, led by Father Kámenski.” This song had been composed in the Turkish campaign and now being sung in Austria, the only change being that the words “Father Kámenski” were replaced by “Father Kutúzov.”

> Russian: И перед роту с разных рядов выбежало человек двадцать. Барабанщик-запевало обернулся лицом к песенникам, и, махнув рукой, затянул протяжную солдатскую песню, начинавшуюся: «Не заря ли, солнышко занималося...» и кончавшуюся словами: «То-то, братцы, будет слава нам с Каменскиим отцом...» Песня эта была сложена в Турции и пелась теперь в Австрии, только с тем изменением, что на место «Каменскиим отцом» вставляли слова: «Кутузовым отцом».

[¶54] Having jerked out these last words as soldiers do and waved his arms as if flinging something to the ground, the drummer—a lean, handsome soldier of forty—looked sternly at the singers and screwed up his eyes. Then having satisfied himself that all eyes were fixed on him, he raised both arms as if carefully lifting some invisible but precious object above his head and, holding it there for some seconds, suddenly flung it down and began:

> Russian: Оторвав по-солдатски эти последние слова и махнув руками, как будто он бросал что-тo на землю, барабанщик, сухой и красивый солдат лет сорока, строго оглянул солдат-песенников и зажмурился. Потом, убедившись, что все глаза устремлены на него, он как будто осторожно приподнял обеими руками какую-то невидимую, драгоценную вещь над головой, подержал ее так несколько секунд и вдруг отчаянно бросил ее:

[¶55] “Oh, my bower, oh, my bower...!”

> Russian: Ах, вы сени мои, сени!

[¶56] “Oh, my bower new...!” chimed in twenty voices, and the castanet player, in spite of the burden of his equipment, rushed out to the front and, walking backwards before the company, jerked his shoulders and flourished his castanets as if threatening someone. The soldiers, swinging their arms and keeping time spontaneously, marched with long steps. Behind the company the sound of wheels, the creaking of springs, and the tramp of horses’ hoofs were heard. Kutúzov and his suite were returning to the town. The commander in chief made a sign that the men should continue to march at ease, and he and all his suite showed pleasure at the sound of the singing and the sight of the dancing soldier and the gay and smartly marching men. In the second file from the right flank, beside which the carriage passed the company, a blue-eyed soldier involuntarily attracted notice. It was Dólokhov marching with particular grace and boldness in time to the song and looking at those driving past as if he pitied all who were not at that moment marching with the company. The hussar cornet of Kutúzov’s suite who had mimicked the regimental commander, fell back from the carriage and rode up to Dólokhov.

> Russian: «Сени новые мои...», подхватили двадцать голосов, и ложечник, несмотря на тяжесть амуниции, резво выскочил вперед и пошел задом перед ротой, пошевеливая плечами и угрожая кому-то ложками. Солдаты, в такт песни размахивая руками, шли просторным шагом, невольно попадая в ногу. Сзади роты послышались звуки колес, похрускиванье рессор и топот лошадей. Кутузов со свитой возвращался в город. Главнокомандующий дал знак, чтобы люди продолжали итти вольно, и на его лице и на всех лицах его свиты выразилось удовольствие при звуках песни, при виде пляшущего солдата и весело и бойко идущих солдат роты. Во втором ряду, с правого фланга, с которого коляска обгоняла роты, невольно бросался в глаза голубоглазый солдат, Долохов, который особенно бойко и грациозно шел в такт песни и глядел на лица проезжающих с таким выражением, как будто он жалел всех, кто не шел в это время с ротой. Гусарский корнет из свиты Кутузова, передразнивавший полкового командира, отстал от коляски и подъехал к Долохову.

[¶57] Hussar cornet Zherkóv had at one time, in Petersburg, belonged to the wild set led by Dólokhov. Zherkóv had met Dólokhov abroad as a private and had not seen fit to recognize him. But now that Kutúzov had spoken to the gentleman ranker, he addressed him with the cordiality of an old friend.

> Russian: Гусарский корнет Жерков одно время в Петербурге принадлежал к тому буйному обществу, которым руководил Долохов. За границей Жерков встретил Долохова солдатом, но не счел нужным узнать его. Теперь, после разговора Кутузова с разжалованным, он с радостью старого друга обратился к нему:

[¶58] “My dear fellow, how are you?” said he through the singing, making his horse keep pace with the company.

> Russian: — Друг сердечный, ты как? — сказал он при звуках песни, ровняя шаг своей лошади с шагом роты.

[¶59] “How am I?” Dólokhov answered coldly. “I am as you see.”

> Russian: — Я как? — отвечал холодно Долохов, — как видишь.

[¶60] The lively song gave a special flavor to the tone of free and easy gaiety with which Zherkóv spoke, and to the intentional coldness of Dólokhov’s reply.

> Russian: Бойкая песня придавала особенное значение тону развязной веселости, с которою говорил Жерков, и умышленной холодности ответов Долохова.

[¶61] “And how do you get on with the officers?” inquired Zherkóv.

> Russian: — Ну, как ладишь с начальством? — спросил Жерков.

[¶62] “All right. They are good fellows. And how have you wriggled onto the staff?”

> Russian: — Ничего, хорошие люди. Ты как в штаб затесался?

[¶63] “I was attached; I’m on duty.”

> Russian: — Прикомандирован, дежурю.

[¶64] Both were silent.

> Russian: Они помолчали.

[¶65] “She let the hawk fly upward from her wide right sleeve,” went the song, arousing an involuntary sensation of courage and cheerfulness. Their conversation would probably have been different but for the effect of that song.

> Russian: «Выпускала соколà да из правова рукава», говорила песня, невольно возбуждая бодрое, веселое чувство. Разговор их, вероятно, был бы другой, ежели бы они говорили не при звуках песни.

[¶66] “Is it true that Austrians have been beaten?” asked Dólokhov.

> Russian: — Чтò правда, австрийцев побили? — спросил Долохов.

[¶67] “The devil only knows! They say so.”

> Russian: — А чорт их знает, говорят.

[¶68] “I’m glad,” answered Dólokhov briefly and clearly, as the song demanded.

> Russian: — Я рад, — отвечал Долохов коротко и ясно, как того требовала песня.

[¶69] “I say, come round some evening and we’ll have a game of faro!” said Zherkóv.

> Russian: — Чтò ж, приходи к нам когда вечерком, фараон заложишь, — сказал Жерков.

[¶70] “Why, have you too much money?”

> Russian: — Или у вас денег много завелось?

[¶71] “Do come.”

> Russian: — Приходи.

[¶72] “I can’t. I’ve sworn not to. I won’t drink and won’t play till I get reinstated.”

> Russian: — Нельзя. Зарок дал. Не пью и не играю, пока не произведут.

[¶73] “Well, that’s only till the first engagement.”

> Russian: — Да чтò ж, до первого дела...

[¶74] “We shall see.”

> Russian: — Там видно будет.

[¶75] They were again silent.

> Russian: Опять они помолчали.

[¶76] “Come if you need anything. One can at least be of use on the staff...”

> Russian: — Ты заходи, коли чтò нужно, все в штабе помогут... — сказал Жерков.

[¶77] Dólokhov smiled. “Don’t trouble. If I want anything, I won’t beg—I’ll take it!”

> Russian: Долохов усмехнулся. — Ты лучше не беспокойся. Мне чтò нужно, я просить не стану, сам возьму.

[¶78] “Well, never mind; I only...”

> Russian: — Да чтò ж, я так...

[¶79] “And I only...”

> Russian: — Ну, и я так.

[¶80] “Good-by.”

> Russian: — Прощай.

[¶81] “Good health...”

> Russian: — Будь здоров...

[¶82] “It’s a long, long way. To my native land...”

> Russian: ... И высоко, и далеко, На родиму сторону...

[¶83] Zherkóv touched his horse with the spurs; it pranced excitedly from foot to foot uncertain with which to start, then settled down, galloped past the company, and overtook the carriage, still keeping time to the song.

> Russian: Жерков тронул шпорами лошадь, которая раза три, горячась, перебила ногами, не зная, с какой начать, справилась и поскакала, обгоняя роту и догоняя коляску, тоже в такт песни.

## 28. Book Two · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/28/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/28/#p-N

[¶0] On returning from the review, Kutúzov took the Austrian general into his private room and, calling his adjutant, asked for some papers relating to the condition of the troops on their arrival, and the letters that had come from the Archduke Ferdinand, who was in command of the advanced army. Prince Andrew Bolkónski came into the room with the required papers. Kutúzov and the Austrian member of the Hofkriegsrath were sitting at the table on which a plan was spread out.

> Russian: Возвратившись со смотра, Кутузов, сопутствуемый австрийским генералом, прошел в свой кабинет и, кликнув адъютанта, приказал подать себе некоторые бумаги, относившиеся до состояния приходивших войск, и письма, полученные от эрцгерцога Фердинанда, начальствовавшего передовою армией. Князь Андрей Болконский с требуемыми бумагами вошел в кабинет главнокомандующего. Перед разложенным на столе планом сидели Кутузов и австрийский член гофкригсрата.

[¶1] “Ah!...” said Kutúzov glancing at Bolkónski as if by this exclamation he was asking the adjutant to wait, and he went on with the conversation in French.

> Russian: — A!... — сказал Кутузов, оглядываясь на Болконского, как будто этим словом приглашая адъютанта подождать, и продолжал по-французски начатый разговор.

[¶2] “All I can say, General,” said he with a pleasant elegance of expression and intonation that obliged one to listen to each deliberately spoken word. It was evident that Kutúzov himself listened with pleasure to his own voice. “All I can say, General, is that if the matter depended on my personal wishes, the will of His Majesty the Emperor Francis would have been fulfilled long ago. I should long ago have joined the archduke. And believe me on my honour that to me personally it would be a pleasure to hand over the supreme command of the army into the hands of a better informed and more skillful general—of whom Austria has so many—and to lay down all this heavy responsibility. But circumstances are sometimes too strong for us, General.”

> Russian: — Я только говорю одно, генерал, — говорил Кутузов с приятным изяществом выражений и интонации, заставлявшим вслушиваться в каждое неторопливо-сказанное слово. Видно было, что Кутузов и сам с удовольствием слушал себя. — Я только одно говорю, генерал, что ежели бы дело зависело от моего личного желания, то воля его величества императора Франца давно была бы исполнена. Я давно уже присоединился бы к эрцгерцогу. И верьте моей чести, что для меня лично передать высшее начальство армией более меня сведущему и искусному генералу, какими так обильна Австрия, и сложить с себя всю эту тяжкую ответственность, для меня лично было бы отрадой. Но обстоятельства бывают сильнее нас, генерал.

[¶3] And Kutúzov smiled in a way that seemed to say, “You are quite at liberty not to believe me and I don’t even care whether you do or not, but you have no grounds for telling me so. And that is the whole point.”

> Russian: И Кутузов улыбнулся с таким выражением, как будто он говорил: «Вы имеете полное право не верить мне, и даже мне совершенно всё равно, верите ли вы мне или нет, но вы не имеете повода сказать мне это. И в этом-то всё дело».

[¶4] The Austrian general looked dissatisfied, but had no option but to reply in the same tone.

> Russian: Австрийский генерал имел недовольный вид, но не мог не в том же тоне отвечать Кутузову.

[¶5] “On the contrary,” he said, in a querulous and angry tone that contrasted with his flattering words, “on the contrary, your excellency’s participation in the common action is highly valued by His Majesty; but we think the present delay is depriving the splendid Russian troops and their commander of the laurels they have been accustomed to win in their battles,” he concluded his evidently prearranged sentence.

> Russian: — Напротив, — сказал он ворчливым и сердитым тоном, так противоречившим лестному значению произносимых слов, — напротив, участие вашего превосходительства в общем деле высоко ценится его величеством; но мы полагаем, что настоящее замедление лишает славные русские войска и их главнокомандующих тех лавров, которые они привыкли пожинать в битвах, — закончил он видимо-приготовленную фразу.

[¶6] Kutúzov bowed with the same smile.

> Russian: Кутузов поклонился, не изменяя улыбки.

[¶7] “But that is my conviction, and judging by the last letter with which His Highness the Archduke Ferdinand has honored me, I imagine that the Austrian troops, under the direction of so skillful a leader as General Mack, have by now already gained a decisive victory and no longer need our aid,” said Kutúzov.

> Russian: — А я так убежден и, основываясь на последнем письме, которым почтил меня его высочество эрцгерцог Фердинанд, предполагаю, что австрийские войска, под начальством столь искусного помощника, каков генерал Мак, теперь уже одержали решительную победу и не нуждаются более в нашей помощи, — сказал Кутузов.

[¶8] The general frowned. Though there was no definite news of an Austrian defeat, there were many circumstances confirming the unfavorable rumors that were afloat, and so Kutúzov’s suggestion of an Austrian victory sounded much like irony. But Kutúzov went on blandly smiling with the same expression, which seemed to say that he had a right to suppose so. And, in fact, the last letter he had received from Mack’s army informed him of a victory and stated strategically the position of the army was very favorable.

> Russian: Генерал нахмурился. Хотя и не было положительных известий о поражении австрийцев, но было слишком много обстоятельств, подтверждавших общие невыгодные слухи; и потому предположение Кутузова о победе австрийцев было весьма похоже на насмешку. Но Кутузов кротко улыбался, всё с тем же выражением, которое говорило, что он имеет право предполагать это. Действительно, последнее письмо, полученное им из армии Мака, извещало его о победе и о самом выгодном стратегическом положении армии.

[¶9] “Give me that letter,” said Kutúzov turning to Prince Andrew. “Please have a look at it”—and Kutúzov with an ironical smile about the corners of his mouth read to the Austrian general the following passage, in German, from the Archduke Ferdinand’s letter: We have fully concentrated forces of nearly seventy thousand men with which to attack and defeat the enemy should he cross the Lech. Also, as we are masters of Ulm, we cannot be deprived of the advantage of commanding both sides of the Danube, so that should the enemy not cross the Lech, we can cross the Danube, throw ourselves on his line of communications, recross the river lower down, and frustrate his intention should he try to direct his whole force against our faithful ally. We shall therefore confidently await the moment when the Imperial Russian army will be fully equipped, and shall then, in conjunction with it, easily find a way to prepare for the enemy the fate he deserves.

> Russian: — Дай-ка сюда это письмо, — сказал Кутузов, обращаясь к князю Андрею. — Вот изволите видеть, — и Кутузов, с насмешливою улыбкой на концах губ, прочел по-немецки австрийскому генералу следующее место из письма эрцгерцога Фердинанда: «Wir haben vollkommen zusammengehaltene Kräfte, nahe an 70 000 Mann, um den Feind, wenn er den Lech passirte, angreifen und schlagen zu können. Wir können, da wir Meister von Ulm sind, den Vortheil, auch von beiden Ufern der Donau Meister zu bleiben, nicht verlieren; mithin auch jeden Augenblick, wenn der Feind den Lech nicht passirte, die Donau übersetzen, uns auf seine Gommunikations-Linie werfen, die Donau unterhalb repassiren und dem Feinde, wenn er sich gegen unsere treue Allirte mit ganzer Macht wenden wollte, seine Absicht alsbald vereiteln. Wir werden auf solche Weise den Zeitpunkt, wo die Kaiserlich-Russische Armée ausgerüstet sein wird, muthig entgegenharren, und sodann leicht gemeinschaftlich die Möglichkeit finden, dem Feinde das Schicksal zuzubereiten, so er verdient».

[¶10] Kutúzov sighed deeply on finishing this paragraph and looked at the member of the Hofkriegsrath mildly and attentively.

> Russian: Кутузов тяжело вздохнул, окончив этот период, и внимательно и ласково посмотрел на члена гофкригсрата.

[¶11] “But you know the wise maxim your excellency, advising one to expect the worst,” said the Austrian general, evidently wishing to have done with jests and to come to business. He involuntarily looked round at the aide-de-camp.

> Russian: — Но вы знаете, ваше превосходительство, мудрое правило, предписывающее предполагать худшее, — сказал австрийский генерал, видимо желая покончить с шутками и приступить к делу. Он недовольно оглянулся на адъютанта.

[¶12] “Excuse me, General,” interrupted Kutúzov, also turning to Prince Andrew. “Look here, my dear fellow, get from Kozlóvski all the reports from our scouts. Here are two letters from Count Nostitz and here is one from His Highness the Archduke Ferdinand and here are these,” he said, handing him several papers, “make a neat memorandum in French out of all this, showing all the news we have had of the movements of the Austrian army, and then give it to his excellency.”

> Russian: — Извините, генерал, — перебил его Кутузов и тоже поворотился к князю Андрею. — Вот чтò, мой любезный, возьми ты все донесения от наших лазутчиков у Козловского. Вот два письма от графа Ностица, вот письмо от его высочества эрцгерцога Фердинанда, вот еще, — сказал он, подавая ему несколько бумаг. — И из всего этого чистенько, на французском языке, составь memorandum, записочку, для видимости всех тех известий, которые мы о действиях австрийской армии имели. Ну, так-то, и представь его превосходительству.

[¶13] Prince Andrew bowed his head in token of having understood from the first not only what had been said but also what Kutúzov would have liked to tell him. He gathered up the papers and with a bow to both, stepped softly over the carpet and went out into the waiting room.

> Russian: Князь Андрей наклонил голову в знак того, что понял с первых слов не только то, чтò было сказано, но и то, что желал бы сказать ему Кутузов. Он собрал бумаги, и, отдав общий поклон, тихо шагая по ковру, вышел в приемную.

[¶14] Though not much time had passed since Prince Andrew had left Russia, he had changed greatly during that period. In the expression of his face, in his movements, in his walk, scarcely a trace was left of his former affected languor and indolence. He now looked like a man who has time to think of the impression he makes on others, but is occupied with agreeable and interesting work. His face expressed more satisfaction with himself and those around him, his smile and glance were brighter and more attractive.

> Russian: Несмотря на то, что еще не много времени прошло с тех пор, как князь Андрей оставил Россию, он много изменился за это время. В выражении его лица, в движениях, в походке почти не было заметно прежнего притворства, усталости и лени; он имел вид человека, не имеющего времени думать о впечатлении, какое он производит на других, и занятого делом приятным и интересным. Лицо его выражало больше довольства собой и окружающими; улыбка и взгляд его были веселее и привлекательнее.

[¶15] Kutúzov, whom he had overtaken in Poland, had received him very kindly, promised not to forget him, distinguished him above the other adjutants, and had taken him to Vienna and given him the more serious commissions. From Vienna Kutúzov wrote to his old comrade, Prince Andrew’s father.

> Russian: Кутузов, которого он догнал еще в Польше, принял его очень ласково, обещал ему не забывать его, отличал от других адъютантов, брал с собою в Вену и давал более серьезные поручения. Из Вены Кутузов писал своему старому товарищу, отцу князя Андрея:

[¶16] Your son bids fair to become an officer distinguished by his industry, firmness, and expedition. I consider myself fortunate to have such a subordinate by me.

> Russian: «Ваш сын, — писал он, — надежду подает быть офицером, из ряду выходящим по своим занятиям, твердости и исполнительности. Я считаю себя счастливым, имея под рукой такого подчиненного».

[¶17] On Kutúzov’s staff, among his fellow officers and in the army generally, Prince Andrew had, as he had had in Petersburg society, two quite opposite reputations. Some, a minority, acknowledged him to be different from themselves and from everyone else, expected great things of him, listened to him, admired, and imitated him, and with them Prince Andrew was natural and pleasant. Others, the majority, disliked him and considered him conceited, cold, and disagreeable. But among these people Prince Andrew knew how to take his stand so that they respected and even feared him.

> Russian: В штабе Кутузова, между товарищами-сослуживцами и вообще в армии князь Андрей, так же как и в петербургском обществе, имел две совершенно-противоположные репутации. Одни, меньшая часть, признавали князя Андрея чем-то особенным от себя и от всех других людей, ожидали от него больших успехов, слушали его, восхищались им и подражали ему; и с этими людьми князь Андрей был прост и приятен. Другие, большинство, не любили князя Андрея, считали его надутым, холодным и неприятным человеком. Но с этими людьми князь Андрей умел поставить себя так, что его уважали и даже боялись.

[¶18] Coming out of Kutúzov’s room into the waiting room with the papers in his hand Prince Andrew came up to his comrade, the aide-de-camp on duty, Kozlóvski, who was sitting at the window with a book.

> Russian: Выйдя в приемную из кабинета Кутузова, князь Андрей с бумагами подошел к товарищу, дежурному адъютанту Козловскому, который с книгой сидел у окна.

[¶19] “Well, Prince?” asked Kozlóvski.

> Russian: — Ну, чтò, князь? — спросил Козловский.

[¶20] “I am ordered to write a memorandum explaining why we are not advancing.”

> Russian: — Приказано составить записку, почему нейдем вперед.

[¶21] “And why is it?”

> Russian: — А почему?

[¶22] Prince Andrew shrugged his shoulders.

> Russian: Князь Андрей пожал плечами.

[¶23] “Any news from Mack?”

> Russian: — Нет известия от Мака? — спросил Козловский.

[¶24] “No.”

> Russian: — Нет.

[¶25] “If it were true that he has been beaten, news would have come.”

> Russian: — Ежели бы правда, что он разбит, так пришло бы известие.

[¶26] “Probably,” said Prince Andrew moving toward the outer door. But at that instant a tall Austrian general in a greatcoat, with the order of Maria Theresa on his neck and a black bandage round his head, who had evidently just arrived, entered quickly, slamming the door. Prince Andrew stopped short.

> Russian: — Вероятно, — сказал князь Андрей и направился к выходной двери; но в то же время навстречу ему, хлопнув дверью, быстро вошел в приемную высокий, очевидно приезжий, австрийский генерал в сюртуке, с повязанною черным платком головою и с орденом Марии-Терезии на шее. Князь Андрей остановился.

[¶27] “Commander in Chief Kutúzov?” said the newly arrived general speaking quickly with a harsh German accent, looking to both sides and advancing straight toward the inner door.

> Russian: — Генерал-аншеф Кутузов? — быстро проговорил приезжий генерал с резким немецким выговором, оглядываясь на обе стороны и без остановки проходя к двери кабинета.

[¶28] “The commander in chief is engaged,” said Kozlóvski, going hurriedly up to the unknown general and blocking his way to the door. “Whom shall I announce?”

> Russian: — Генерал-аншеф занят, — сказал Козловский, торопливо подходя к неизвестному генералу и загораживая ему дорогу от двери. — Как прикажете доложить?

[¶29] The unknown general looked disdainfully down at Kozlóvski, who was rather short, as if surprised that anyone should not know him.

> Russian: Неизвестный генерал презрительно оглянулся сверху вниз на невысокого ростом Козловского, как будто удивляясь, что его могут не знать.

[¶30] “The commander in chief is engaged,” repeated Kozlóvski calmly.

> Russian: — Генерал-аншеф занят, — спокойно повторил Козловский.

[¶31] The general’s face clouded, his lips quivered and trembled. He took out a notebook, hurriedly scribbled something in pencil, tore out the leaf, gave it to Kozlóvski, stepped quickly to the window, and threw himself into a chair, gazing at those in the room as if asking, “Why do they look at me?” Then he lifted his head, stretched his neck as if he intended to say something, but immediately, with affected indifference, began to hum to himself, producing a queer sound which immediately broke off. The door of the private room opened and Kutúzov appeared in the doorway. The general with the bandaged head bent forward as though running away from some danger, and, making long, quick strides with his thin legs, went up to Kutúzov.

> Russian: Лицо генерала нахмурилось, губы его дернулись и задрожали. Он вынул записную книжку, быстро начертил что-то карандашом, вырвал листок, отдал, быстрыми шагами подошел к окну, бросил свое тело на стул и оглянул бывших в комнате, как будто спрашивая: зачем они на него смотрят? Потом генерал поднял голову, вытянул шею, как будто намереваясь что-то сказать, но тотчас же, как будто небрежно начиная напевать про себя, произвел странный звук, который тотчас же пресекся. Дверь кабинета отворилась, и на пороге ее показался Кутузов. Генерал с повязанною головой, как будто убегая от опасности, нагнувшись, большими, быстрыми шагами худых ног подошел к Кутузову.

[¶32] “Vous voyez le malheureux Mack,” he uttered in a broken voice.

> Russian: — Vous voyez le malheureux Mack, — проговорил он сорвавшимся голосом.

[¶33] Kutúzov’s face as he stood in the open doorway remained perfectly immobile for a few moments. Then wrinkles ran over his face like a wave and his forehead became smooth again, he bowed his head respectfully, closed his eyes, silently let Mack enter his room before him, and closed the door himself behind him.

> Russian: Лицо Кутузова, стоявшего в дверях кабинета, несколько мгновений оставалось совершенно неподвижно. Потом как волна, пробежала по его лицу морщина, лоб разгладился; он почтительно наклонил голову, закрыл глаза, молча пропустил мимо себя Мака и сам за собой затворил дверь.

[¶34] The report which had been circulated that the Austrians had been beaten and that the whole army had surrendered at Ulm proved to be correct. Within half an hour adjutants had been sent in various directions with orders which showed that the Russian troops, who had hitherto been inactive, would also soon have to meet the enemy.

> Russian: Слух, уже распространенный прежде, о разбитии австрийцев и о сдаче всей армии под Ульмом, оказывался справедливым. Через полчаса уже по разным направлениям были разосланы адъютанты с приказаниями, доказывавшими, что скоро и русские войска, до сих пор бывшие в бездействии, должны будут встретиться с неприятелем.

[¶35] Prince Andrew was one of those rare staff officers whose chief interest lay in the general progress of the war. When he saw Mack and heard the details of his disaster he understood that half the campaign was lost, understood all the difficulties of the Russian army’s position, and vividly imagined what awaited it and the part he would have to play. Involuntarily he felt a joyful agitation at the thought of the humiliation of arrogant Austria and that in a week’s time he might, perhaps, see and take part in the first Russian encounter with the French since Suvórov met them. He feared that Bonaparte’s genius might outweigh all the courage of the Russian troops, and at the same time could not admit the idea of his hero being disgraced.

> Russian: Князь Андрей был один из тех редких офицеров в штабе, который полагал свой главный интерес в общем ходе военного дела. Увидав Мака и услыхав подробности его погибели, он понял, что половина кампании проиграна, понял всю трудность положения русских войск и живо вообразил себе то, чтò ожидает армию, и ту роль, которую он должен будет играть в ней. Невольно он испытывал волнующее радостное чувство при мысли о посрамлении самонадеянной Австрии и о том, что через неделю, может быть, придется ему увидеть и принять участие в столкновении русских с французами, впервые после Суворова. Но он боялся гения Бонапарта, который мог оказаться сильнее всей храбрости русских войск, и вместе с тем не мог допустить позора для своего героя.

[¶36] Excited and irritated by these thoughts Prince Andrew went toward his room to write to his father, to whom he wrote every day. In the corridor he met Nesvítski, with whom he shared a room, and the wag Zherkóv; they were as usual laughing.

> Russian: Взволнованный и раздраженный этими мыслями, князь Андрей пошел в свою комнату, чтобы написать отцу, которому он писал каждый день. Он сошелся в коридоре с своим сожителем Несвицким и шутником Жерковым; они, как всегда, чему-то смеялись.

[¶37] “Why are you so glum?” asked Nesvítski noticing Prince Andrew’s pale face and glittering eyes.

> Russian: — Чтò ты так мрачен? — спросил Несвицкий, заметив бледное с блестящими глазами лицо князя Андрея.

[¶38] “There’s nothing to be gay about,” answered Bolkónski.

> Russian: — Веселиться нечему, — отвечал Болконский.

[¶39] Just as Prince Andrew met Nesvítski and Zherkóv, there came toward them from the other end of the corridor, Strauch, an Austrian general who was on Kutúzov’s staff in charge of the provisioning of the Russian army, and the member of the Hofkriegsrath who had arrived the previous evening. There was room enough in the wide corridor for the generals to pass the three officers quite easily, but Zherkóv, pushing Nesvítski aside with his arm, said in a breathless voice,

> Russian: В то время как князь Андрей сошелся с Несвицким и Жерковым, с другой стороны коридора навстречу им шли Штраух, австрийский генерал, состоявший при штабе Кутузова для наблюдения за продовольствием русской армии, и член гофкригсрата, приехавшие накануне. По широкому коридору было достаточно места, чтобы генералы могли свободно разойтись с тремя офицерами; но Жерков, отталкивая рукой Несвицкого, запыхавшимся голосом проговорил:

[¶40] “They’re coming!... they’re coming!... Stand aside, make way, please make way!”

> Russian: — Идут!... идут!... посторонитесь, дорогу! пожалуйста дорогу!

[¶41] The generals were passing by, looking as if they wished to avoid embarrassing attentions. On the face of the wag Zherkóv there suddenly appeared a stupid smile of glee which he seemed unable to suppress.

> Russian: Генералы проходили с видом желания избавиться от утруждающих почестей. На лице шутника Жеркова выразилась вдруг глупая улыбка радости, которой он как будто не мог удержать.

[¶42] “Your excellency,” said he in German, stepping forward and addressing the Austrian general, “I have the honor to congratulate you.”

> Russian: — Ваше превосходительство, — сказал он по-немецки, выдвигаясь вперед и обращаясь к австрийскому генералу. — Имею честь поздравить.

[¶43] He bowed his head and scraped first with one foot and then with the other, awkwardly, like a child at a dancing lesson.

> Russian: Он наклонил голову и неловко, как дети, которые учатся танцовать, стал расшаркиваться то одною, то другой ногою.

[¶44] The member of the Hofkriegsrath looked at him severely but, seeing the seriousness of his stupid smile, could not but give him a moment’s attention. He screwed up his eyes showing that he was listening.

> Russian: Генерал, член гофкригсрата, строго оглянулся на него; но, заметив серьезность глупой улыбки, не мог отказать в минутном внимании. Он прищурился, показывая, что слушает.

[¶45] “I have the honor to congratulate you. General Mack has arrived, quite well, only a little bruised just here,” he added, pointing with a beaming smile to his head.

> Russian: — Имею честь поздравить, генерал Мак приехал, совсем здоров, только немного тут зашибся, — прибавил он, сияя улыбкой и указывая на свою голову.

[¶46] The general frowned, turned away, and went on.

> Russian: Генерал нахмурился, отвернулся и пошел дальше.

[¶47] “Gott, wie naiv!” * said he angrily, after he had gone a few steps.

> Russian: — Gott, wie naiv! — сказал он сердито, отойдя несколько шагов.

[¶48] * “Good God, what simplicity!” Nesvítski with a laugh threw his arms round Prince Andrew, but Bolkónski, turning still paler, pushed him away with an angry look and turned to Zherkóv. The nervous irritation aroused by the appearance of Mack, the news of his defeat, and the thought of what lay before the Russian army found vent in anger at Zherkóv’s untimely jest.

> Russian: Несвицкий с хохотом обнял князя Андрея, но Болконский, еще более побледнев, с злобным выражением в лице, оттолкнул его и обратился к Жеркову. То нервное раздражение, в которое его привели вид Мака, известие об его поражении и мысли о том, чтò ожидает русскую армию, нашли себе исход в озлоблении на неуместную шутку Жеркова.

[¶49] “If you, sir, choose to make a buffoon of yourself,” he said sharply, with a slight trembling of the lower jaw, “I can’t prevent your doing so; but I warn you that if you dare to play the fool in my presence, I will teach you to behave yourself.”

> Russian: — Если вы, милостивый государь, — заговорил он пронзительно с легким дрожанием нижней челюсти, — хотите быть шутом, то я вам в этом не могу воспрепятствовать; но объявляю вам, что если вы осмелитесь другой раз скоморошничать в моем присутствии, то я вас научу, как вести себя.

[¶50] Nesvítski and Zherkóv were so surprised by this outburst that they gazed at Bolkónski silently with wide-open eyes. “What’s the matter? I only congratulated them,” said Zherkóv.

> Russian: Несвицкий и Жерков так были удивлены этою выходкой, что молча, раскрыв глаза, смотрели на Болконского. — Чтò ж, я поздравил только, — сказал Жерков.

[¶51] “I am not jesting with you; please be silent!” cried Bolkónski, and taking Nesvítski’s arm he left Zherkóv, who did not know what to say.

> Russian: — Я не шучу с вами, извольте молчать! — крикнул Болконский и, взяв за руку Несвицкого, пошел прочь от Жеркова, не нашедшегося, чтò ответить.

[¶52] “Come, what’s the matter, old fellow?” said Nesvítski trying to soothe him.

> Russian: — Ну, чтò ты, братец, — успокоивая сказал Несвицкий.

[¶53] “What’s the matter?” exclaimed Prince Andrew standing still in his excitement. “Don’t you understand that either we are officers serving our Tsar and our country, rejoicing in the successes and grieving at the misfortunes of our common cause, or we are merely lackeys who care nothing for their master’s business. Quarante mille hommes massacrés et l’armée de nos alliés détruite, et vous trouvez là le mot pour rire,” * he said, as if strengthening his views by this French sentence. “C’est bien pour un garçon de rien comme cet individu dont vous avez fait un ami, mais pas pour vous, pas pour vous. *(2) Only a hobbledehoy could amuse himself in this way,” he added in Russian—but pronouncing the word with a French accent—having noticed that Zherkóv could still hear him.

> Russian: — Как чтò? — заговорил князь Андрей, останавливаясь от волнения. — Да ты пойми, что мы, или офицеры, которые служим своему царю и отечеству и радуемся общему успеху и печалимся об общей неудаче, или мы лакеи, которым дела нет до господского дела. Quarante milles hommes massacrés et l’armée de nos alliés détruite, et vous trouvez là le mot pour rire, — сказал, он, как будто этою французскою фразой закрепляя свое мнение. — C’est bien pour un garçon de rien, comme cet individu, dont vous avez fait un ami, mais pas pour vous, pas pour vous. Мальчишкам только можно так забавляться, — прибавил князь Андрей по-русски, выговаривая это слово с французским акцентом, заметив, что Жерков мог еще слышать его.

[¶54] * “Forty thousand men massacred and the army of our allies destroyed, and you find that a cause for jesting!” * (2) “It is all very well for that good-for-nothing fellow of whom you have made a friend, but not for you, not for you.” He waited a moment to see whether the cornet would answer, but he turned and went out of the corridor.

> Russian: Он подождал, не ответит ли чтò корнет. Но корнет повернулся и вышел из коридора.

## 29. Book Two · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/29/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/29/#p-N

[¶0] The Pávlograd Hussars were stationed two miles from Braunau. The squadron in which Nicholas Rostóv served as a cadet was quartered in the German village of Salzeneck. The best quarters in the village were assigned to cavalry-captain Denísov, the squadron commander, known throughout the whole cavalry division as Váska Denísov. Cadet Rostóv, ever since he had overtaken the regiment in Poland, had lived with the squadron commander.

> Russian: Гусарский Павлоградский полк стоял в двух милях от Браунау. Эскадрон, в котором юнкером служил Николай Ростов, расположен был в немецкой деревне Зальценек. Эскадронному командиру, ротмистру Денисову, известному всей кавалерийской дивизии под именем Васьки Денисова, была отведена лучшая квартира в деревне. Юнкер Ростов с тех самых пор, как он догнал полк в Польше, жил вместе с эскадронным командиром.

[¶1] On October 11, the day when all was astir at headquarters over the news of Mack’s defeat, the camp life of the officers of this squadron was proceeding as usual. Denísov, who had been losing at cards all night, had not yet come home when Rostóv rode back early in the morning from a foraging expedition. Rostóv in his cadet uniform, with a jerk to his horse, rode up to the porch, swung his leg over the saddle with a supple youthful movement, stood for a moment in the stirrup as if loathe to part from his horse, and at last sprang down and called to his orderly.

> Russian: 11 октября, в тот самый день, когда в главной квартире всё было поднято на ноги известием о поражении Мака, в штабе эскадрона походная жизнь спокойно шла по-старому. Денисов, проигравший всю ночь в карты, еще не приходил домой, когда Ростов, рано утром, верхом, вернулся с фуражировки. Ростов в юнкерском мундире подъехал к крыльцу, толконув лошадь, гибким, молодым жестом скинул ногу, постоял на стремени, как будто не желая расстаться с лошадью, наконец, спрыгнул и крикнул вестового.

[¶2] “Ah, Bondarénko, dear friend!” said he to the hussar who rushed up headlong to the horse. “Walk him up and down, my dear fellow,” he continued, with that gay brotherly cordiality which goodhearted young people show to everyone when they are happy.

> Russian: — А, Бондаренко, друг сердечный, — проговорил он бросившемуся стремглав к его лошади, гусару. — Выводи, дружок, — сказал он с тою братскою, веселою нежностию, с которою обращаются со всеми хорошие молодые люди, когда они счастливы.

[¶3] “Yes, your excellency,” answered the Ukrainian gaily, tossing his head.

> Russian: — Слушаю, ваше сиятельство, — отвечал хохол, встряхивая весело головой.

[¶4] “Mind, walk him up and down well!”

> Russian: — Смотри же, выводи хорошенько!

[¶5] Another hussar also rushed toward the horse, but Bondarénko had already thrown the reins of the snaffle bridle over the horse’s head. It was evident that the cadet was liberal with his tips and that it paid to serve him. Rostóv patted the horse’s neck and then his flank, and lingered for a moment.

> Russian: Другой гусар бросился тоже к лошади, но Бондаренко уже перекинул поводья трензеля. Видно было, что юнкер давал хорошо на водку, и что услужить ему было выгодно. Ростов погладил лошадь по шее, потом по крупу и остановился на крыльце.

[¶6] “Splendid! What a horse he will be!” he thought with a smile, and holding up his saber, his spurs jingling, he ran up the steps of the porch. His landlord, who in a waistcoat and a pointed cap, pitchfork in hand, was clearing manure from the cowhouse, looked out, and his face immediately brightened on seeing Rostóv. “Schön gut Morgen! Schön gut Morgen!” * he said winking with a merry smile, evidently pleased to greet the young man. * “A very good morning! A very good morning!”

> Russian: «Славно! Такая будет лошадь!» сказал он сам себе, и, улыбаясь и придерживая саблю, взбежал на крыльцо, погромыхивая шпорами. Хозяин-немец, в фуфайке и колпаке, с вилами, которыми он вычищал навоз, выглянул из коровника. Лицо немца вдруг просветлело, как только он увидал Ростова. Он весело улыбнулся и подмигнул: «Schön, gut Morgen! Schön, gut Morgen!» повторял он, видимо, находя удовольствие в приветствии молодого человека.

[¶7] “Schon fleissig?” * said Rostóv with the same gay brotherly smile which did not leave his eager face. “Hoch Oestreicher! Hoch Russen! Kaiser Alexander hoch!” *(2) said he, quoting words often repeated by the German landlord. * “Busy already?” * (2) “Hurrah for the Austrians! Hurrah for the Russians! Hurrah for Emperor Alexander!” The German laughed, came out of the cowshed, pulled off his cap, and waving it above his head cried:

> Russian: — Schon fleissig! — сказал Ростов всё с тою же радостною, братскою улыбкой, какая не сходила с его оживленного лица. — Hoch Oestreicher! Hoch Russen! Kaiser Alexander hoch! — обратился он к немцу, повторяя слова, говоренные часто немцем-хозяином. Немец засмеялся, вышел совсем из двери коровника, сдернул колпак и, взмахнув им над головой, закричал:

[¶8] “Und die ganze Welt hoch!” *

> Russian: — Und die ganze Welt hoch!

[¶9] * “And hurrah for the whole world!” Rostóv waved his cap above his head like the German and cried laughing, “Und vivat die ganze Welt!” Though neither the German cleaning his cowshed nor Rostóv back with his platoon from foraging for hay had any reason for rejoicing, they looked at each other with joyful delight and brotherly love, wagged their heads in token of their mutual affection, and parted smiling, the German returning to his cowshed and Rostóv going to the cottage he occupied with Denísov.

> Russian: Ростов сам так же, как немец, взмахнул фуражкой над головой и, смеясь, закричал: «Und Vivat die ganze Welt»! Хотя не было никакой причины к особенной радости ни для немца, вычищавшего свой коровник, ни для Ростова, ездившего со взводом за сеном, оба человека эти с счастливым восторгом и братскою любовью посмотрели друг на друга, потрясли головами в знак взаимной любви и улыбаясь разошлись — немец в коровник, а Ростов в избу, которую занимал с Денисовым.

[¶10] “What about your master?” he asked Lavrúshka, Denísov’s orderly, whom all the regiment knew for a rogue.

> Russian: — Чтò барин? — спросил он у Лаврушки, известного всему полку плута-лакея Денисова.

[¶11] “Hasn’t been in since the evening. Must have been losing,” answered Lavrúshka. “I know by now, if he wins he comes back early to brag about it, but if he stays out till morning it means he’s lost and will come back in a rage. Will you have coffee?”

> Russian: — С вечера не бывали. Верно, проигрались, — отвечал Лаврушка. — Уж я знаю, коли выиграют, рано придут хвастаться, а коли до утра нет, значит, продулись, — сердитые придут. Кофею прикажете?

[¶12] “Yes, bring some.”

> Russian: — Давай, давай.

[¶13] Ten minutes later Lavrúshka brought the coffee. “He’s coming!” said he. “Now for trouble!” Rostóv looked out of the window and saw Denísov coming home. Denísov was a small man with a red face, sparkling black eyes, and black tousled mustache and hair. He wore an unfastened cloak, wide breeches hanging down in creases, and a crumpled shako on the back of his head. He came up to the porch gloomily, hanging his head.

> Russian: Через десять минут Лаврушка принес кофею. — Идут! — сказал он, — теперь беда. Ростов заглянул в окно и увидал возвращающегося домой Денисова. Денисов был маленький человечек с красным лицом, блестящими черными глазами, черными взлохмоченными усами и волосами. На нем был расстегнутый ментик, спущенные в складках широкие чикчиры, и на затылке была надета смятая гусарская шапочка. Он мрачно, опустив голову, приближался к крыльцу.

[¶14] “Lavwúska!” he shouted loudly and angrily, “take it off, blockhead!” “Well, I am taking it off,” replied Lavrúshka’s voice.

> Russian: — Лаврушка, — закричал он картавя на р, громко и сердито. — Ну, снимай, болван! — Да я и так снимаю, — отвечал голос Лаврушки.

[¶15] “Ah, you’re up already,” said Denísov, entering the room.

> Russian: — А! ты уж встал, — сказал Денисов, входя в комнату.

[¶16] “Long ago,” answered Rostóv, “I have already been for the hay, and have seen Fräulein Mathilde.”

> Russian: — Давно, — сказал Ростов, — я уже за сеном сходил и фрейлен Матильду видел.

[¶17] “Weally! And I’ve been losing, bwother. I lost yesterday like a damned fool!” cried Denísov, not pronouncing his r’s. “Such ill luck! Such ill luck. As soon as you left, it began and went on. Hullo there! Tea!”

> Russian: — Вот как! А я продулся, брат, вчера, как сукин сын! — закричал Денисов. — Такого несчастия! такого несчастия!... Как ты уехал, так и пошло. Эй, чаю!

[¶18] Puckering up his face though smiling, and showing his short strong teeth, he began with stubby fingers of both hands to ruffle up his thick tangled black hair.

> Russian: Денисов, сморщившись, как бы улыбаясь и выказывая свои короткие крепкие зубы, начал обеими руками с короткими пальцами лохматить, как лес, взбитые черные, густые волосы.

[¶19] “And what devil made me go to that wat?” (an officer nicknamed “the rat”) he said, rubbing his forehead and whole face with both hands. “Just fancy, he didn’t let me win a single cahd, not one cahd.”

> Russian: — Чорт меня дернул пойти к этой крысе (прозвище офицера), — растирая себе обеими руками лоб и лицо, говорил он. — Можешь себе представить, ни одной карты, ни одной, ни одной карты не дал.

[¶20] He took the lighted pipe that was offered to him, gripped it in his fist, and tapped it on the floor, making the sparks fly, while he continued to shout.

> Russian: Денисов взял подаваемую ему закуренную трубку, сжал в кулак, и, рассыпая огонь, ударил ею по полу, продолжая кричать.

[¶21] “He lets one win the singles and collahs it as soon as one doubles it; gives the singles and snatches the doubles!”

> Russian: — Семпель даст, пароль бьет; семпель даст, пароль бьет.

[¶22] He scattered the burning tobacco, smashed the pipe, and threw it away. Then he remained silent for a while, and all at once looked cheerfully with his glittering, black eyes at Rostóv.

> Russian: Он рассыпал огонь, разбил трубку и бросил ее. Потом помолчал и вдруг своими блестящими черными глазами весело взглянул на Ростова.

[¶23] “If at least we had some women here; but there’s nothing foh one to do but dwink. If we could only get to fighting soon. Hullo, who’s there?” he said, turning to the door as he heard a tread of heavy boots and the clinking of spurs that came to a stop, and a respectful cough.

> Russian: — Хоть бы женщины были. А то тут, кроме как пить, делать нечего. Хоть бы драться скорей... — Эй, кто там? — обратился он к двери, заслышав остановившиеся шаги толстых сапог с бряцанием шпор и почтительное покашливанье.

[¶24] “The squadron quartermaster!” said Lavrúshka.

> Russian: — Вахмистр! — сказал Лаврушка.

[¶25] Denísov’s face puckered still more.

> Russian: Денисов сморщился еще больше.

[¶26] “Wetched!” he muttered, throwing down a purse with some gold in it. “Wostóv, deah fellow, just see how much there is left and shove the purse undah the pillow,” he said, and went out to the quartermaster.

> Russian: — Скверно, — проговорил он, бросая кошелек с несколькими золотыми. — Ростов, сочти, голубчик, сколько там осталось, да сунь кошелек под подушку, — сказал он и вышел к вахмистру.

[¶27] Rostóv took the money and, mechanically arranging the old and new coins in separate piles, began counting them.

> Russian: Ростов взял деньги и, машинально, откладывая и ровняя кучками старые и новые золотые, стал считать их.

[¶28] “Ah! Telyánin! How d’ye do? They plucked me last night,” came Denísov’s voice from the next room.

> Russian: — А! Телянин! Здорово! Вздули меня вчера, — послышался голос Денисова из другой комнаты.

[¶29] “Where? At Bykov’s, at the rat’s... I knew it,” replied a piping voice, and Lieutenant Telyánin, a small officer of the same squadron, entered the room.

> Russian: — У кого? У Быкова, у крысы?... Я знал, — сказал другой тоненький голос, и вслед за тем в комнату вошел поручик Телянин, маленький офицер того же эскадрона.

[¶30] Rostóv thrust the purse under the pillow and shook the damp little hand which was offered him. Telyánin for some reason had been transferred from the Guards just before this campaign. He behaved very well in the regiment but was not liked; Rostóv especially detested him and was unable to overcome or conceal his groundless antipathy to the man.

> Russian: Ростов кинул под подушку кошелек и пожал протянутую ему маленькую влажную руку. Телянин был перед походом за что-то переведен из гвардии. Он держал себя очень хорошо в полку; но его не любили, и в особенности Ростов не мог ни преодолеть, ни скрывать своего беспричинного отвращения к этому офицеру.

[¶31] “Well, young cavalryman, how is my Rook behaving?” he asked. (Rook was a young horse Telyánin had sold to Rostóv.)

> Russian: — Ну, чтò, молодой кавалерист, как вам мой Грачик служит? — спросил он. (Грачик была верховая лошадь, подъездок, проданная Теляниным Ростову.)

[¶32] The lieutenant never looked the man he was speaking to straight in the face; his eyes continually wandered from one object to another.

> Russian: Поручик никогда не смотрел в глаза человеку, с кем говорил; глаза его постоянно перебегали с одного предмета на другой.

[¶33] “I saw you riding this morning...” he added.

> Russian: — Я видел, вы нынче проехали...

[¶34] “Oh, he’s all right, a good horse,” answered Rostóv, though the horse for which he had paid seven hundred rubbles was not worth half that sum. “He’s begun to go a little lame on the left foreleg,” he added.

> Russian: — Да ничего, конь добрый, — отвечал Ростов, несмотря на то, что лошадь эта, купленная им за 700 рублей, не стоила и половины этой цены. — Припадать стала на левую переднюю... — прибавил он.

[¶35] “The hoof’s cracked! That’s nothing. I’ll teach you what to do and show you what kind of rivet to use.”

> Russian: — Треснуло копыто! Это ничего. Я вас научу, покажу, заклепку какую положить.

[¶36] “Yes, please do,” said Rostóv.

> Russian: Страница из «Русского вестника» 1866 г. № 2, исправленная для первого полного издания романа (рука автора и С. А. Толстой). Размер подлинника.

[¶37] “I’ll show you, I’ll show you! It’s not a secret. And it’s a horse you’ll thank me for.”

> Russian: — Да, покажите пожалуйста, — сказал Ростов. — Покажу, покажу, это не секрет. А за лошадь благодарить будете.

[¶38] “Then I’ll have it brought round,” said Rostóv wishing to avoid Telyánin, and he went out to give the order.

> Russian: — Так я велю привести лошадь, — сказал Ростов, желая избавиться от Телянина, и вышел, чтобы велеть привести лошадь.

[¶39] In the passage Denísov, with a pipe, was squatting on the threshold facing the quartermaster who was reporting to him. On seeing Rostóv, Denísov screwed up his face and pointing over his shoulder with his thumb to the room where Telyánin was sitting, he frowned and gave a shudder of disgust.

> Russian: В сенях Денисов, с трубкой; скорчившись на пороге, сидел перед вахмистром, который что-то докладывал. Увидав Ростова, Денисов сморщился и, указывая через плечо большим пальцем в комнату, в которой сидел Телянин, поморщился и с отвращением тряхнулся.

[¶40] “Ugh! I don’t like that fellow,” he said, regardless of the quartermaster’s presence.

> Russian: — Ох, не люблю молодца, — сказал он, не стесняясь присутствием вахмистра.

[¶41] Rostóv shrugged his shoulders as much as to say: “Nor do I, but what’s one to do?” and, having given his order, he returned to Telyánin.

> Russian: Ростов пожал плечами, как будто говоря: «И я тоже, да чтò ж делать!» и, распорядившись, вернулся к Телянину.

[¶42] Telyánin was sitting in the same indolent pose in which Rostóv had left him, rubbing his small white hands.

> Russian: Телянин сидел всё в той же ленивой позе, в которой его оставил Ростов, потирая маленькие белые руки.

[¶43] “Well there certainly are disgusting people,” thought Rostóv as he entered.

> Russian: «Бывают же такие противные лица», подумал Ростов, входя в комнату.

[¶44] “Have you told them to bring the horse?” asked Telyánin, getting up and looking carelessly about him.

> Russian: — Что же, велели привести лошадь? — сказал Телянин, вставая и небрежно оглядываясь.

[¶45] “I have.”

> Russian: — Велел.

[¶46] “Let us go ourselves. I only came round to ask Denísov about yesterday’s order. Have you got it, Denísov?”

> Russian: — Да пойдемте сами. Я ведь зашел только спросить Денисова о вчерашнем приказе. Получили, Денисов?

[¶47] “Not yet. But where are you off to?”

> Russian: — Нет еще. А вы куда?

[¶48] “I want to teach this young man how to shoe a horse,” said Telyánin.

> Russian: — Вот хочу молодого человека научить, как ковать лошадь, — сказал Телянин.

[¶49] They went through the porch and into the stable. The lieutenant explained how to rivet the hoof and went away to his own quarters.

> Russian: Они вышли на крыльцо и в конюшню. Поручик показал, как делать заклепку, и ушел к себе.

[¶50] When Rostóv went back there was a bottle of vodka and a sausage on the table. Denísov was sitting there scratching with his pen on a sheet of paper. He looked gloomily in Rostóv’s face and said: “I am witing to her.”

> Russian: Когда Ростов вернулся, на столе стояла бутылка с водкой и лежала колбаса. Денисов сидел перед столом и трещал пером по бумаге. Он мрачно посмотрел в лицо Ростову. — Ей пишу, — сказал он.

[¶51] He leaned his elbows on the table with his pen in his hand and, evidently glad of a chance to say quicker in words what he wanted to write, told Rostóv the contents of his letter.

> Russian: Он облокотился на стол с пером в руке, и, очевидно обрадованный случаю быстрее сказать словом всё, чтò он хотел написать, высказывал свое письмо Ростову.

[¶52] “You see, my fwiend,” he said, “we sleep when we don’t love. We are childwen of the dust... but one falls in love and one is a God, one is pua’ as on the fihst day of cweation... Who’s that now? Send him to the devil, I’m busy!” he shouted to Lavrúshka, who went up to him not in the least abashed.

> Russian: — Ты видишь ли, друг, — сказал он. — Мы спим, пока не любим. Мы дети праха... а полюбим — и ты Бог, ты чист, как в первый день созданья... Это еще кто? Гони его к чорту. Некогда! — крикнул он на Лаврушку, который, нисколько не робея, подошел к нему.

[¶53] “Who should it be? You yourself told him to come. It’s the quartermaster for the money.”

> Russian: — Да кому ж быть? Сами велели. Вахмистр за деньгами пришел.

[¶54] Denísov frowned and was about to shout some reply but stopped.

> Russian: Денисов сморщился, хотел что-то крикнуть и замолчал.

[¶55] “Wetched business,” he muttered to himself. “How much is left in the puhse?” he asked, turning to Rostóv.

> Russian: — Скверно дело, — проговорил он про себя. — Сколько там денег в кошельке осталось? — спросил он у Ростова.

[¶56] “Seven new and three old imperials.”

> Russian: — Семь новых и три старых.

[¶57] “Oh, it’s wetched! Well, what are you standing there for, you sca’cwow? Call the quahtehmasteh,” he shouted to Lavrúshka.

> Russian: — Ах, скверно! Ну, что стоишь, чучело, пошли вахмистра! — крикнул Денисов на Лаврушку.

[¶58] “Please, Denísov, let me lend you some: I have some, you know,” said Rostóv, blushing.

> Russian: — Пожалуйста, Денисов, возьми у меня денег, ведь у меня есть, — сказал Ростов краснея.

[¶59] “Don’t like bowwowing from my own fellows, I don’t,” growled Denísov.

> Russian: — Не люблю у своих занимать, не люблю, — проворчал Денисов.

[¶60] “But if you won’t accept money from me like a comrade, you will offend me. Really I have some,” Rostóv repeated.

> Russian: — А ежели ты у меня не возьмешь денег по-товарищески, ты меня обидишь. Право, у меня есть, — повторял Ростов.

[¶61] “No, I tell you.”

> Russian: — Да нет же.

[¶62] And Denísov went to the bed to get the purse from under the pillow.

> Russian: И Денисов подошел к кровати, чтобы достать из-под подушки кошелек.

[¶63] “Where have you put it, Wostóv?”

> Russian: — Ты куда положил, Ростов?

[¶64] “Under the lower pillow.”

> Russian: — Под нижнюю подушку.

[¶65] “It’s not there.”

> Russian: — Да нету.

[¶66] Denísov threw both pillows on the floor. The purse was not there.

> Russian: Денисов скинул обе подушки на пол. Кошелька не было.

[¶67] “That’s a miwacle.”

> Russian: — Вот чудо-то!

[¶68] “Wait, haven’t you dropped it?” said Rostóv, picking up the pillows one at a time and shaking them.

> Russian: — Постой, ты не уронил ли? — сказал Ростов, по одной поднимая подушки и вытрясая их.

[¶69] He pulled off the quilt and shook it. The purse was not there.

> Russian: Он скинул и отряхнул одеяло. Кошелька не было.

[¶70] “Dear me, can I have forgotten? No, I remember thinking that you kept it under your head like a treasure,” said Rostóv. “I put it just here. Where is it?” he asked, turning to Lavrúshka.

> Russian: — Уж не забыл ли я? Нет, я еще подумал, что ты точно клад под голову кладешь, — сказал Ростов. — Я тут положил кошелек. Где он? — обратился он к Лаврушке.

[¶71] “I haven’t been in the room. It must be where you put it.”

> Russian: — Я не входил. Где положили, там и должен быть.

[¶72] “But it isn’t?...”

> Russian: — Да нет.

[¶73] “You’re always like that; you thwow a thing down anywhere and forget it. Feel in your pockets.”

> Russian: — Вы всё так, бросите куда, да и забудете. В карманах-то посмотрите.

[¶74] “No, if I hadn’t thought of it being a treasure,” said Rostóv, “but I remember putting it there.”

> Russian: — Нет, коли бы я не подумал про клад, — сказал Ростов, — а то я помню, что положил.

[¶75] Lavrúshka turned all the bedding over, looked under the bed and under the table, searched everywhere, and stood still in the middle of the room. Denísov silently watched Lavrúshka’s movements, and when the latter threw up his arms in surprise saying it was nowhere to be found Denísov glanced at Rostóv.

> Russian: Лаврушка перерыл всю постель, заглянул под нее, под стол, перерыл всю комнату и остановился посреди комнаты. Денисов молча следил за движениями Лаврушки и, когда Лаврушка удивленно развел руками, говоря, что нигде нет, он оглянулся на Ростова.

[¶76] “Wostóv, you’ve not been playing schoolboy twicks...”

> Russian: — Ростов, ты не школьнич...

[¶77] Rostóv felt Denísov’s gaze fixed on him, raised his eyes, and instantly dropped them again. All the blood which had seemed congested somewhere below his throat rushed to his face and eyes. He could not draw breath.

> Russian: Ростов почувствовав на себе взгляд Денисова, поднял глаза и в то же мгновение опустил их. Вея кровь его, бывшая запертою где-то ниже горда, хлынула ему в лицо и глаза. Он не мог перевести дыхание.

[¶78] “And there hasn’t been anyone in the room except the lieutenant and yourselves. It must be here somewhere,” said Lavrúshka.

> Russian: — И в комнате то никого не было, окромя поручика да вас самих. Тут где-нибудь, — сказал Лаврушка.

[¶79] “Now then, you devil’s puppet, look alive and hunt for it!” shouted Denísov, suddenly, turning purple and rushing at the man with a threatening gesture. “If the purse isn’t found I’ll flog you, I’ll flog you all.”

> Russian: — Ну, ты, чортова кукла, поворачивайся, ищи, — вдруг закричал Денисов, побагровев и с угрожающим жестом бросаясь на лакея. — Чтоб был кошелек, а то запорю. Всех запорю!

[¶80] Rostóv, his eyes avoiding Denísov, began buttoning his coat, buckled on his saber, and put on his cap.

> Russian: Ростов, обходя взглядом Денисова, стал застегивать куртку, подстегнул саблю и надел фуражку.

[¶81] “I must have that purse, I tell you,” shouted Denísov, shaking his orderly by the shoulders and knocking him against the wall.

> Russian: — Я тебе говорю, чтоб был кошелек, — кричал Денисов, тряся за плечи денщика и толкая его об стену.

[¶82] “Denísov, let him alone, I know who has taken it,” said Rostóv, going toward the door without raising his eyes. Denísov paused, thought a moment, and, evidently understanding what Rostóv hinted at, seized his arm.

> Russian: — Денисов, оставь его; я знаю кто взял, — сказал Ростов, подходя к двери и не поднимая глаз. Денисов остановился, подумал и, видимо поняв то, на чтò намекал Ростов, схватил его за руку.

[¶83] “Nonsense!” he cried, and the veins on his forehead and neck stood out like cords. “You are mad, I tell you. I won’t allow it. The purse is here! I’ll flay this scoundwel alive, and it will be found.”

> Russian: — Вздор! — закричал он так, что жилы, как веревки, надулись у него на шее и лбу. — Я тебе говорю, ты с ума сошел, я этого не позволю. Кошелек здесь; спущу шкуру с этого мерзавца, и будет здесь.

[¶84] “I know who has taken it,” repeated Rostóv in an unsteady voice, and went to the door.

> Russian: — Я знаю, кто взял, — повторил Ростов дрожащим голосом и пошел к двери.

[¶85] “And I tell you, don’t you dahe to do it!” shouted Denísov, rushing at the cadet to restrain him.

> Russian: — А я тебе говорю, не смей этого делать, — закричал Денисов, бросаясь к юнкеру, чтоб удержать его.

[¶86] But Rostóv pulled away his arm and, with as much anger as though Denísov were his worst enemy, firmly fixed his eyes directly on his face.

> Russian: Но Ростов вырвал свою руку и с такою злобою, как будто Денисов был величайший враг его, прямо и твердо устремил на него глаза.

[¶87] “Do you understand what you’re saying?” he said in a trembling voice. “There was no one else in the room except myself. So that if it is not so, then...”

> Russian: — Ты понимаешь ли, чтò говоришь? — сказал он дрожащим голосом, — кроме меня никого не было в комнате. Стало быть, ежели не то, так...

[¶88] He could not finish, and ran out of the room.

> Russian: Он не мог договорить и выбежал из комнаты.

[¶89] “Ah, may the devil take you and evewybody,” were the last words Rostóv heard.

> Russian: — Ах, чорт с тобою и со всеми, — были последние слова, которые слышал Ростов.

[¶90] Rostóv went to Telyánin’s quarters.

> Russian: Ростов пришел на квартиру Телянина.

[¶91] “The master is not in, he’s gone to headquarters,” said Telyánin’s orderly. “Has something happened?” he added, surprised at the cadet’s troubled face.

> Russian: — Барина дома нет, в штаб уехали, — сказал ему денщик Телянина. — Или чтò случилось? — прибавил денщик, удивляясь на расстроенное лицо юнкера.

[¶92] “No, nothing.”

> Russian: — Нет, ничего.

[¶93] “You’ve only just missed him,” said the orderly.

> Russian: — Немного не застали, — сказал денщик.

[¶94] The headquarters were situated two miles away from Salzeneck, and Rostóv, without returning home, took a horse and rode there. There was an inn in the village which the officers frequented. Rostóv rode up to it and saw Telyánin’s horse at the porch.

> Russian: Штаб находился в трех верстах от Зальценека. Ростов, не заходя домой, взял лошадь и поехал в штаб. В деревне, занимаемой штабом, был трактир, посещаемый офицерами. Ростов приехал в трактир; у крыльца он увидал лошадь Телянина.

[¶95] In the second room of the inn the lieutenant was sitting over a dish of sausages and a bottle of wine.

> Russian: Во второй комнате трактира сидел поручик за блюдом сосисок и бутылкою вина.

[¶96] “Ah, you’ve come here too, young man!” he said, smiling and raising his eyebrows.

> Russian: — А, и вы заехали, юноша, — сказал он, улыбаясь и высоко поднимая брови.

[¶97] “Yes,” said Rostóv as if it cost him a great deal to utter the word; and he sat down at the nearest table.

> Russian: — Да, — сказал Ростов, как будто выговорить это слово стоило большого труда, и сел за соседний стол.

[¶98] Both were silent. There were two Germans and a Russian officer in the room. No one spoke and the only sounds heard were the clatter of knives and the munching of the lieutenant. When Telyánin had finished his lunch he took out of his pocket a double purse and, drawing its rings aside with his small, white, turned-up fingers, drew out a gold imperial, and lifting his eyebrows gave it to the waiter.

> Russian: Оба молчали; в комнате сидели два немца и один русский офицер. Все молчали, и слышались звуки ножей о тарелки и чавканье поручика. Когда Телянин кончил завтрак, он вынул из кармана двойной кошелек, изогнутыми кверху маленькими белыми пальцами раздвинул кольца, достал золотой и, приподняв брови, отдал деньги слуге.

[¶99] “Please be quick,” he said.

> Russian: — Пожалуйста, поскорее, — сказал он.

[¶100] The coin was a new one. Rostóv rose and went up to Telyánin.

> Russian: Золотой был новый. Ростов встал и подошел к Телянину.

[¶101] “Allow me to look at your purse,” he said in a low, almost inaudible, voice.

> Russian: — Позвольте посмотреть мне кошелек, — сказал он тихим, чуть слышным голосом.

[¶102] With shifting eyes but eyebrows still raised, Telyánin handed him the purse.

> Russian: С бегающими глазами, но всё поднятыми бровями Телянин подал кошелек.

[¶103] “Yes, it’s a nice purse. Yes, yes,” he said, growing suddenly pale, and added, “Look at it, young man.”

> Russian: — Да, хорошенький кошелек... Да... да... — сказал он и вдруг побледнел. — Посмотрите, юноша, — прибавил он.

[¶104] Rostóv took the purse in his hand, examined it and the money in it, and looked at Telyánin. The lieutenant was looking about in his usual way and suddenly seemed to grow very merry.

> Russian: Ростов взял в руки кошелек и посмотрел и на него, и на деньги, которые были в нем, и на Телянина. Поручик оглядывался кругом, по своей привычке и, казалось, вдруг стал очень весел.

[¶105] “If we get to Vienna I’ll get rid of it there but in these wretched little towns there’s nowhere to spend it,” said he. “Well, let me have it, young man, I’m going.”

> Russian: — Коли будем в Вене, всё там оставлю, а теперь и девать некуда в этих дрянных городишках, — сказал он. — Ну, давайте, юноша, я пойду.

[¶106] Rostóv did not speak.

> Russian: Ростов молчал.

[¶107] “And you? Are you going to have lunch too? They feed you quite decently here,” continued Telyánin. “Now then, let me have it.”

> Russian: — А вы чтò ж? тоже позавтракать? Порядочно кормят, — продолжал Телянин. — Давайте же.

[¶108] He stretched out his hand to take hold of the purse. Rostóv let go of it. Telyánin took the purse and began carelessly slipping it into the pocket of his riding breeches, with his eyebrows lifted and his mouth slightly open, as if to say, “Yes, yes, I am putting my purse in my pocket and that’s quite simple and is no one else’s business.”

> Russian: Он протянул руку и взялся за кошелек. Ростов выпустил его. Телянин взял кошелек и стал опускать его в карман рейтуз, и, брови его небрежно поднялись, а рот слегка раскрылся, как будто он говорил: «да, да, кладу в карман свой кошелек, и это очень просто, и никому до этого дела нет».

[¶109] “Well, young man?” he said with a sigh, and from under his lifted brows he glanced into Rostóv’s eyes. Some flash as of an electric spark shot from Telyánin’s eyes to Rostóv’s and back, and back again and again in an instant.

> Russian: — Ну, чтò, юноша? — сказал он, вздохнув и из-под приподнятых бровей взглянув в глаза Ростова. Какой-то свет глаз с быстротою электрической искры перебежал из глаз Телянина в глаза Ростова и обратно, обратно и обратно, всё в одно мгновение.

[¶110] “Come here,” said Rostóv, catching hold of Telyánin’s arm and almost dragging him to the window. “That money is Denísov’s; you took it...” he whispered just above Telyánin’s ear.

> Russian: — Подите сюда, — проговорил Ростов, хватая Телянина за руку. Он почти притащил его к окну. — Это деньги Денисова, вы их взяли... — прошептал он ему над ухом.

[¶111] “What? What? How dare you? What?” said Telyánin.

> Russian: — Чтò?... Чтò?... Как вы смеете? Чтò?... — проговорил Телянин.

[¶112] But these words came like a piteous, despairing cry and an entreaty for pardon. As soon as Rostóv heard them, an enormous load of doubt fell from him. He was glad, and at the same instant began to pity the miserable man who stood before him, but the task he had begun had to be completed.

> Russian: Но эти слова звучали жалобным, отчаянным криком и мольбой о прощении. Как только Ростов услыхал этот звук голоса, с души его свалился огромный камень сомнения. Он почувствовал радость и в то же мгновение ему стало жалко несчастного, стоявшего перед ним человека; но надо было до конца довести начатое дело.

[¶113] “Heaven only knows what the people here may imagine,” muttered Telyánin, taking up his cap and moving toward a small empty room. “We must have an explanation...”

> Russian: — Здесь люди Бог знает чтò могут подумать, — бормотал Телянин, схватывая фуражку и направляясь в небольшую пустую комнату, — надо объясниться...

[¶114] “I know it and shall prove it,” said Rostóv.

> Russian: — Я это знаю, и я это докажу, — сказал Ростов.

[¶115] “I...”

> Russian: — Я...

[¶116] Every muscle of Telyánin’s pale, terrified face began to quiver, his eyes still shifted from side to side but with a downward look not rising to Rostóv’s face, and his sobs were audible.

> Russian: Испуганное, бледное лицо Телянина начало дрожать всеми мускулами; глаза всё так же бегали, но где-то внизу, не поднимаясь до лица Ростова, и послышались всхлипыванья.

[¶117] “Count!... Don’t ruin a young fellow... here is this wretched money, take it...” He threw it on the table. “I have an old father and mother!...”

> Russian: — Граф!... не губите молодого человека... вот эти несчастные деньги, возьмите их... — Он бросил их на стол. — У меня отец; старик, мать!..

[¶118] Rostóv took the money, avoiding Telyánin’s eyes, and went out of the room without a word. But at the door he stopped and then retraced his steps. “O God,” he said with tears in his eyes, “how could you do it?”

> Russian: Ростов взял деньги, избегая взгляда Телянина, и, не говоря ни слова, пошел из комнаты. Но у двери он остановился и вернулся назад. — Боже мой, — сказал он со слезами на глазах, — как вы могли это сделать?

[¶119] “Count...” said Telyánin drawing nearer to him.

> Russian: — Граф, — сказал Телянин, приближаясь к юнкеру.

[¶120] “Don’t touch me,” said Rostóv, drawing back. “If you need it, take the money,” and he threw the purse to him and ran out of the inn.

> Russian: — Не трогайте меня, — проговорил Ростов, отстраняясь. — — Ежели вам нужда, возьмите эти деньги. — Он швырнул ему кошелек и выбежал из трактира.

## 30. Book Two · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/30/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/30/#p-N

[¶0] That same evening there was an animated discussion among the squadron’s officers in Denísov’s quarters.

> Russian: Вечером того же дня на квартире Денисова шел оживленный разговор офицеров эскадрона.

[¶1] “And I tell you, Rostóv, that you must apologize to the colonel!” said a tall, grizzly-haired staff captain, with enormous mustaches and many wrinkles on his large features, to Rostóv who was crimson with excitement.

> Russian: — А я говорю вам, Ростов, что вам надо извиниться перед полковым командиром, — говорил, обращаясь к пунцово-красному, взволнованному Ростову, высокий штаб-ротмистр, с седеющими волосами, огромными усами и крупными чертами морщинистого лица.

[¶2] The staff captain, Kírsten, had twice been reduced to the ranks for affairs of honor and had twice regained his commission.

> Russian: Штаб-ротмистр Кирстен был два раза разжалован в солдаты за дела чести и два раза выслуживался.

[¶3] “I will allow no one to call me a liar!” cried Rostóv. “He told me I lied, and I told him he lied. And there it rests. He may keep me on duty every day, or may place me under arrest, but no one can make me apologize, because if he, as commander of this regiment, thinks it beneath his dignity to give me satisfaction, then...”

> Russian: — Я никому не позволю себе говорить, что я лгу! — вскрикнул Ростов. — Он сказал мне, что я лгу, а я сказал ему, что он лжет. Так с тем и останется. На дежурство может меня назначать хоть каждый день и под арест сажать, а извиняться меня никто не заставит, потому что ежели он, как полковой командир, считает недостойным себя дать мне удовлетворение, так...

[¶4] “You just wait a moment, my dear fellow, and listen,” interrupted the staff captain in his deep bass, calmly stroking his long mustache. “You tell the colonel in the presence of other officers that an officer has stolen...”

> Russian: — Да вы постойте, батюшка; вы послушайте меня, — перебил штаб-ротмистр своим басистым голосом, спокойно разглаживая свои длинные усы. — Вы при других офицерах говорите полковому командиру, что офицер украл...

[¶5] “I’m not to blame that the conversation began in the presence of other officers. Perhaps I ought not to have spoken before them, but I am not a diplomatist. That’s why I joined the hussars, thinking that here one would not need finesse; and he tells me that I am lying—so let him give me satisfaction...”

> Russian: — Я не виноват, что разговор зашел при других офицерах. Может быть, не надо было говорить при них, да я не дипломат. Я затем в гусары пошел, думал, что здесь не нужно тонкостей, а он мне говорит, что я лгу... так пусть даст мне удовлетворение...

[¶6] “That’s all right. No one thinks you a coward, but that’s not the point. Ask Denísov whether it is not out of the question for a cadet to demand satisfaction of his regimental commander?”

> Russian: — Это всё хорошо, никто не думает, что вы трус, да не в том дело. Спросите у Денисова, похоже это на что-нибудь, чтобы юнкер требовал удовлетворения у полкового командира?

[¶7] Denísov sat gloomily biting his mustache and listening to the conversation, evidently with no wish to take part in it. He answered the staff captain’s question by a disapproving shake of his head.

> Russian: Денисов, закусив ус, с мрачным видом слушал разговор, видимо не желая вступать в него. На вопрос штаб-ротмистра он отрицательно покачал головой.

[¶8] “You speak to the colonel about this nasty business before other officers,” continued the staff captain, “and Bogdánich” (the colonel was called Bogdánich) “shuts you up.”

> Russian: — Вы при офицерах говорите полковому командиру про эту пакость, — продолжал штаб-ротмистр. — Богданыч (Богданычем называли полкового командира) вас осадил.

[¶9] “He did not shut me up, he said I was telling an untruth.”

> Russian: — Не осадил, а сказал, что я неправду говорю.

[¶10] “Well, have it so, and you talked a lot of nonsense to him and must apologize.”

> Russian: — Ну да, и вы наговорили ему глупостей, и надо извиниться.

[¶11] “Not on any account!” exclaimed Rostóv.

> Russian: — Ни за чтò! — крикнул Ростов.

[¶12] “I did not expect this of you,” said the staff captain seriously and severely. “You don’t wish to apologize, but, man, it’s not only to him but to the whole regiment—all of us—you’re to blame all round. The case is this: you ought to have thought the matter over and taken advice; but no, you go and blurt it all straight out before the officers. Now what was the colonel to do? Have the officer tried and disgrace the whole regiment? Disgrace the whole regiment because of one scoundrel? Is that how you look at it? We don’t see it like that. And Bogdánich was a brick: he told you you were saying what was not true. It’s not pleasant, but what’s to be done, my dear fellow? You landed yourself in it. And now, when one wants to smooth the thing over, some conceit prevents your apologizing, and you wish to make the whole affair public. You are offended at being put on duty a bit, but why not apologize to an old and honorable officer? Whatever Bogdánich may be, anyway he is an honorable and brave old colonel! You’re quick at taking offense, but you don’t mind disgracing the whole regiment!” The staff captain’s voice began to tremble. “You have been in the regiment next to no time, my lad, you’re here today and tomorrow you’ll be appointed adjutant somewhere and can snap your fingers when it is said ‘There are thieves among the Pávlograd officers!’ But it’s not all the same to us! Am I not right, Denísov? It’s not the same!”

> Russian: — Не думал я этого от вас, — серьезно и строго сказал штаб-ротмистр. — Вы не хотите извиниться, а вы батюшка, не только перед ним, а перед всем полком, перед всеми нами, вы кругом виноваты. А вот как: кабы вы подумали да посоветовались, как обойтись с этим делом, а то вы прямо, да при офицерах, и бухнули. Чтò теперь делать полковому командиру? Надо отдать под суд офицера и замарать весь полк? Из-за одного негодяя весь полк осрамить? Так, чтò ли, по-вашему? А по-нашему, не так. И Богданыч молодец, он вам сказал, что вы неправду говорите. Неприятно, да чтò делать, батюшка, сами наскочили. А теперь, как дело хотят замять, так вы из-за фанаберии какой-то не хотите извиниться, а хотите всё рассказать. Вам обидно, что вы подежурите, да что вам извиниться перед старым и честным офицером! Какой бы там ни был Богданыч, а всё честный и храбрый, старый полковник, так вам обидно; а замарать полк вам ничего? — Голос штаб-ротмистра начинал дрожать. — Вы, батюшка, в полку без году неделя; нынче здесь, завтра перешли куда в адъютантики; вам наплевать, чтò говорить будут: «между Павлоградскими офицерами воры!» А нам не всё равно. Так, что ли, Денисов? Не всё равно?

[¶13] Denísov remained silent and did not move, but occasionally looked with his glittering black eyes at Rostóv.

> Russian: Денисов всё молчал и не шевелился, изредка взглядывая своими блестящими, черными глазами на Ростова.

[¶14] “You value your own pride and don’t wish to apologize,” continued the staff captain, “but we old fellows, who have grown up in and, God willing, are going to die in the regiment, we prize the honor of the regiment, and Bogdánich knows it. Oh, we do prize it, old fellow! And all this is not right, it’s not right! You may take offense or not but I always stick to mother truth. It’s not right!”

> Russian: — Вам своя фанаберия дорогà, извиниться не хочется, — продолжал штаб-ротмистр, — а нам, старикам, как мы выросли, да и умереть, Бог даст, приведется в полку, так нам честь полка дорога, и Богданыч это знает. Ох, как дорога, батюшка! А это нехорошо, нехорошо! Там обижайтесь или нет, а я всегда правду-матку скажу. Нехорошо!

[¶15] And the staff captain rose and turned away from Rostóv.

> Russian: И штаб-ротмистр встал и отвернулся от Ростова.

[¶16] “That’s twue, devil take it!” shouted Denísov, jumping up. “Now then, Wostóv, now then!”

> Russian: — Правда, чорт возьми! — закричал, вскакивая, Денисов. — Ну, Ростов, ну!

[¶17] Rostóv, growing red and pale alternately, looked first at one officer and then at the other.

> Russian: Ростов, краснея и бледнея, смотрел то на одного, то на другого офицера.

[¶18] “No, gentlemen, no... you mustn’t think... I quite understand. You’re wrong to think that of me... I... for me... for the honor of the regiment I’d... Ah well, I’ll show that in action, and for me the honor of the flag... Well, never mind, it’s true I’m to blame, to blame all round. Well, what else do you want?...”

> Russian: — Нет, господа, нет... вы не думайте... я очень понимаю, вы напрасно обо мне думаете так... я.. для меня... я за честь полка... да чтò? это на деле я покажу, и для меня честь знамени... ну, всё равно, правда, я виноват!.. — Слезы стояли у него в глазах. — Я виноват, кругом виноват!... Ну, чтò вам еще?...

[¶19] “Come, that’s right, Count!” cried the staff captain, turning round and clapping Rostóv on the shoulder with his big hand.

> Russian: — Вот это так, граф, — поворачиваясь, крикнул штаб-ротмистр, ударяя его большою рукою по плечу.

[¶20] “I tell you,” shouted Denísov, “he’s a fine fellow.”

> Russian: — Я тебе говорю, — закричал Денисов, — он малый славный.

[¶21] “That’s better, Count,” said the staff captain, beginning to address Rostóv by his title, as if in recognition of his confession. “Go and apologize, your excellency. Yes, go!” “Gentlemen, I’ll do anything. No one shall hear a word from me,” said Rostóv in an imploring voice, “but I can’t apologize, by God I can’t, do what you will! How can I go and apologize like a little boy asking forgiveness?”

> Russian: — Так-то лучше, граф, — повторил штаб-ротмистр, как будто за его признание начиная величать его титулом. — Подите и извинитесь, ваше сиятельство, да-с. — Господа, всё сделаю, никто от меня слова не услышит, — умоляющим голосом проговорил Ростов, — но извиниться не могу, ей-Богу, не могу, как хотите! Как я буду извиняться, точно маленький, прощенья просить?

[¶22] Denísov began to laugh.

> Russian: Денисов засмеялся.

[¶23] “It’ll be worse for you. Bogdánich is vindictive and you’ll pay for your obstinacy,” said Kírsten.

> Russian: — Вам же хуже. Богданыч злопамятен, поплатитесь за упрямство, — сказал Кирстен.

[¶24] “No, on my word it’s not obstinacy! I can’t describe the feeling. I can’t...”

> Russian: — Ей-Богу, не упрямство! Я не могу вам описать, какое чувство, не могу...

[¶25] “Well, it’s as you like,” said the staff captain. “And what has become of that scoundrel?” he asked Denísov.

> Russian: — Ну, ваша воля, — сказал штаб-ротмистр. — Чтò же, мерзавец-то этот куда делся? — спросил он у Денисова.

[¶26] “He has weported himself sick, he’s to be stwuck off the list tomowwow,” muttered Denísov.

> Russian: — Сказался больным, завтра велено приказом исключить, — проговорил Денисов.

[¶27] “It is an illness, there’s no other way of explaining it,” said the staff captain.

> Russian: — Это болезнь, иначе нельзя объяснить, — сказал штаб-ротмистр.

[¶28] “Illness or not, he’d better not cwoss my path. I’d kill him!” shouted Denísov in a bloodthirsty tone.

> Russian: — Уж там болезнь не болезнь, а не попадайся он мне на глаза — убью! — кровожадно прокричал Денисов.

[¶29] Just then Zherkóv entered the room.

> Russian: В комнату вошел Жерков.

[¶30] “What brings you here?” cried the officers turning to the newcomer.

> Russian: — Ты как? — обратились вдруг офицеры к вошедшему.

[¶31] “We’re to go into action, gentlemen! Mack has surrendered with his whole army.”

> Russian: — Поход, господа. Мак в плен сдался и с армией, совсем.

[¶32] “It’s not true!”

> Russian: — Врешь!

[¶33] “I’ve seen him myself!”

> Russian: — Сам видел.

[¶34] “What? Saw the real Mack? With hands and feet?”

> Russian: — Как? Мака живого видел? с руками, с ногами?

[¶35] “Into action! Into action! Bring him a bottle for such news! But how did you come here?”

> Russian: — Поход! Поход! Дать ему бутылку за такую новость. Ты как же сюда попал?

[¶36] “I’ve been sent back to the regiment all on account of that devil, Mack. An Austrian general complained of me. I congratulated him on Mack’s arrival... What’s the matter, Rostóv? You look as if you’d just come out of a hot bath.”

> Russian: — Опять в полк выслали, за чорта, за Мака. Австрийский генерал пожаловался. Я его поздравил с приездом Мака... Ты чтò, Ростов, точно из бани?

[¶37] “Oh, my dear fellow, we’re in such a stew here these last two days.”

> Russian: — Тут, брат, у нас, такая каша второй день.

[¶38] The regimental adjutant came in and confirmed the news brought by Zherkóv. They were under orders to advance next day.

> Russian: Вошел полковой адъютант и подтвердил известие, привезенное Жерковым. На завтра велено было выступать.

[¶39] “We’re going into action, gentlemen!”

> Russian: — Поход, господа!

[¶40] “Well, thank God! We’ve been sitting here too long!”

> Russian: — Ну, и слава Богу, засиделись.

## 31. Book Two · Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/31/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/31/#p-N

[¶0] Kutúzov fell back toward Vienna, destroying behind him the bridges over the rivers Inn (at Braunau) and Traun (near Linz). On October 23 the Russian troops were crossing the river Enns. At midday the Russian baggage train, the artillery, and columns of troops were defiling through the town of Enns on both sides of the bridge.

> Russian: Кутузов отступил к Вене, уничтожая за собой мосты на реках Инне (в Браунау) и Трауне (в Линце). 23-го октября русские войска переходили реку Энс. Русские обозы, артиллерия и колонны войск в середине дня тянулись через город Энс, по сю и по ту сторону моста.

[¶1] It was a warm, rainy, autumnal day. The wide expanse that opened out before the heights on which the Russian batteries stood guarding the bridge was at times veiled by a diaphanous curtain of slanting rain, and then, suddenly spread out in the sunlight, far-distant objects could be clearly seen glittering as though freshly varnished. Down below, the little town could be seen with its white, red-roofed houses, its cathedral, and its bridge, on both sides of which streamed jostling masses of Russian troops. At the bend of the Danube, vessels, an island, and a castle with a park surrounded by the waters of the confluence of the Enns and the Danube became visible, and the rocky left bank of the Danube covered with pine forests, with a mystic background of green treetops and bluish gorges. The turrets of a convent stood out beyond a wild virgin pine forest, and far away on the other side of the Enns the enemy’s horse patrols could be discerned.

> Russian: День был теплый, осенний и дождливый. Пространная перспектива, раскрывавшаяся с возвышения, где стояли русские батареи, защищавшие мост, то вдруг затягивалась кисейным занавесом косого дождя, то вдруг расширялась, и при свете солнца далеко и ясно становились видны предметы, точно покрытые лаком. Виднелся городок под ногами с своими белыми домами и красными крышами, собором и мостом, по обеим сторонам которого, толпясь, лились массы русских войск. Виднелись на повороте Дуная суда, и остров, и зàмок с парком, окруженный водами впадения Энса в Дунай, виднелся левый скалистый и покрытый сосновым лесом берег Дуная с таинственною далью зеленых вершин и голубеющими ущельями. Виднелись башни монастыря, выдававшегося из-за соснового, казавшегося нетронутым, дикого леса, и далеко впереди на горе, по ту сторону Энса, виднелись разъезды неприятеля.

[¶2] Among the field guns on the brow of the hill the general in command of the rearguard stood with a staff officer, scanning the country through his fieldglass. A little behind them Nesvítski, who had been sent to the rearguard by the commander in chief, was sitting on the trail of a gun carriage. A Cossack who accompanied him had handed him a knapsack and a flask, and Nesvítski was treating some officers to pies and real doppelkümmel. The officers gladly gathered round him, some on their knees, some squatting Turkish fashion on the wet grass.

> Russian: Между орудиями, на высоте, стояли впереди начальник ариергарда генерал с свитским офицером, рассматривая в трубу местность. Несколько позади сидел на хоботе орудия Несвицкий, посланный от главнокомандующего к ариергарду. Казак, сопутствовавший Несвицкому, подал сумочку и фляжку, и Несвицкий угощал офицеров пирожками и настоящим доппелькюмелем. Офицеры радостно окружали его, кто на коленах, кто сидя по-турецки на мокрой траве.

[¶3] “Yes, the Austrian prince who built that castle was no fool. It’s a fine place! Why are you not eating anything, gentlemen?” Nesvítski was saying.

> Russian: — Да, не дурак был этот австрийский князь, чтò тут зàмок выстроил. Славное место. Что же вы не едите, господа? — говорил Несвицкий.

[¶4] “Thank you very much, Prince,” answered one of the officers, pleased to be talking to a staff officer of such importance. “It’s a lovely place! We passed close to the park and saw two deer... and what a splendid house!”

> Russian: — Покорно благодарю, князь, — отвечал один из офицеров, с удовольствием разговаривая с таким важным штабным чиновником. — Прекрасное место. Мы мимо самого парка проходили, двух оленей видели, и дом какой чудесный!

[¶5] “Look, Prince,” said another, who would have dearly liked to take another pie but felt shy, and therefore pretended to be examining the countryside—“See, our infantrymen have already got there. Look there in the meadow behind the village, three of them are dragging something. They’ll ransack that castle,” he remarked with evident approval.

> Russian: — Посмотрите, князь, — сказал другой, которому очень хотелось взять еще пирожок, но совестно было, и который поэтому притворялся, что он оглядывает местность, — посмотрите-ка, уж забрались туда наши пехотные. Вон там, на лужку, за деревней, трое тащут что-то. Они проберут этот дворец, — сказал он с видимым одобрением.

[¶6] “So they will,” said Nesvítski. “No, but what I should like,” added he, munching a pie in his moist-lipped handsome mouth, “would be to slip in over there.”

> Russian: И то, и то, — сказал Несвицкий. — Нет, а чего бы я желал, — прибавил он прожевывая пирожок в своем красивом влажном рте, — так это вот туда забраться.

[¶7] He pointed with a smile to a turreted nunnery, and his eyes narrowed and gleamed.

> Russian: Он указывал на монастырь с башнями, видневшийся на горе. Он улыбнулся, глаза его сузились и засветились.

[¶8] “That would be fine, gentlemen!”

> Russian: — А ведь хорошо бы, господа!

[¶9] The officers laughed.

> Russian: Офицеры засмеялись.

[¶10] “Just to flutter the nuns a bit. They say there are Italian girls among them. On my word I’d give five years of my life for it!”

> Russian: — Хоть бы попугать этих монашенок. Итальянки, говорят, есть молоденькие. Право, пять лет жизни отдал бы!

[¶11] “They must be feeling dull, too,” said one of the bolder officers, laughing.

> Russian: — Им ведь и скучно, — смеясь, сказал офицер, который был посмелее.

[¶12] Meanwhile the staff officer standing in front pointed out something to the general, who looked through his field glass.

> Russian: Между тем свитский офицер, стоявший впереди, указывал что-то генералу; генерал смотрел в зрительную трубку.

[¶13] “Yes, so it is, so it is,” said the general angrily, lowering the field glass and shrugging his shoulders, “so it is! They’ll be fired on at the crossing. And why are they dawdling there?”

> Russian: — Ну, так и есть, так и есть, — сердито сказал генерал, опуская трубку от глаз и пожимая плечами, — так и есть, станут бить по переправе. И чтò они там мешкают?

[¶14] On the opposite side the enemy could be seen by the naked eye, and from their battery a milk-white cloud arose. Then came the distant report of a shot, and our troops could be seen hurrying to the crossing.

> Russian: На той стороне простым глазом виден был неприятель и его батарея, из которой показался молочно-белый дымок. Вслед за дымком раздался дальний выстрел, и видно было, как наши войска заспешили на переправе.

[¶15] Nesvítski rose, puffing, and went up to the general, smiling.

> Russian: Несвицкий, отдуваясь, поднялся и, улыбаясь, подошел к генералу.

[¶16] “Would not your excellency like a little refreshment?” he said.

> Russian: — Не угодно ли закусить вашему превосходительству? — сказал он.

[¶17] “It’s a bad business,” said the general without answering him, “our men have been wasting time.”

> Russian: — Нехорошо дело, — сказал генерал, не отвечая ему, — замешкались наши.

[¶18] “Hadn’t I better ride over, your excellency?” asked Nesvítski.

> Russian: — Не съездить ли, ваше превосходительство? — сказал Несвицкий.

[¶19] “Yes, please do,” answered the general, and he repeated the order that had already once been given in detail: “and tell the hussars that they are to cross last and to fire the bridge as I ordered; and the inflammable material on the bridge must be reinspected.”

> Russian: — Да, съездите, пожалуйста, — сказал генерал, повторяя то, чтò уже раз подробно было приказано, — и скажите гусарам, чтоб они последние перешли и зажгли мост, как я приказывал, да чтобы горючие материалы на мосту еще осмотреть.

[¶20] “Very good,” answered Nesvítski.

> Russian: — Очень хорошо, — отвечал Несвицкий.

[¶21] He called the Cossack with his horse, told him to put away the knapsack and flask, and swung his heavy person easily into the saddle.

> Russian: Он кликнул казака с лошадью, велел убрать сумочку и фляжку и легко перекинул свое тяжелое тело на седло.

[¶22] “I’ll really call in on the nuns,” he said to the officers who watched him smilingly, and he rode off by the winding path down the hill.

> Russian: — Право, заеду к монашенкам, — сказал он офицерам, с улыбкою глядевшим на него, и поехал по вьющейся тропинке под гору.

[¶23] “Now then, let’s see how far it will carry, Captain. Just try!” said the general, turning to an artillery officer. “Have a little fun to pass the time.”

> Russian: — Нут-ка, куда донесет, капитан, хватите-ка! — сказал генерал, обращаясь к артиллеристу. — Позабавьтесь от скуки.

[¶24] “Crew, to your guns!” commanded the officer. In a moment the men came running gaily from their campfires and began loading.

> Russian: — Прислуга к орудиям! — скомандовал офицер, и через минуту весело выбежали от костров артиллеристы и зарядили.

[¶25] “One!” came the command.

> Russian: — Первое! — послышалась команда.

[¶26] Number one jumped briskly aside. The gun rang out with a deafening metallic roar, and a whistling grenade flew above the heads of our troops below the hill and fell far short of the enemy, a little smoke showing the spot where it burst.

> Russian: Бойко отскочил 1-й нумер. Металлически, оглушая, зазвенело орудие, и через головы всех наших под горой, свистя, перелетела граната и, далеко не долетев до неприятеля, дымком показала место своего падения и лопнула.

[¶27] The faces of officers and men brightened up at the sound. Everyone got up and began watching the movements of our troops below, as plainly visible as if but a stone’s throw away, and the movements of the approaching enemy farther off. At the same instant the sun came fully out from behind the clouds, and the clear sound of the solitary shot and the brilliance of the bright sunshine merged in a single joyous and spirited impression.

> Russian: Лица солдат и офицеров повеселели при этом звуке; все поднялись и занялись наблюдениями над видными, как на ладони, движениями внизу наших войск и впереди — движениями приближавшегося неприятеля. Солнце в ту же минуту совсем вышло из-за туч, и этот красивый звук одинокого выстрела и блеск яркого солнца слились в одно бодрое и веселое впечатление.

## 32. Book Two · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/32/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/32/#p-N

[¶0] Two of the enemy’s shots had already flown across the bridge, where there was a crush. Halfway across stood Prince Nesvítski, who had alighted from his horse and whose big body was jammed against the railings. He looked back laughing to the Cossack who stood a few steps behind him holding two horses by their bridles. Each time Prince Nesvítski tried to move on, soldiers and carts pushed him back again and pressed him against the railings, and all he could do was to smile.

> Russian: Над мостом уже пролетели два неприятельские ядра, и на мосту была давка. В средине моста, слезши с лошади, прижатый своим толстым телом к перилам, стоял князь Несвицкий. Он, смеючись, оглядывался назад на своего казака, который с двумя лошадьми в поводу стоял несколько шагов позади его. Только-что князь Несвицкий хотел двинуться вперед, как опять солдаты и повозки напирали на него и опять прижимали его к перилам, и ему ничего не оставалось, как улыбаться.

[¶1] “What a fine fellow you are, friend!” said the Cossack to a convoy soldier with a wagon, who was pressing onto the infantrymen who were crowded together close to his wheels and his horses. “What a fellow! You can’t wait a moment! Don’t you see the general wants to pass?”

> Russian: — Экой ты, братец мой! — говорил казак фурштатскому солдату с повозкой, напиравшему на толпившуюся у самых колес и лошадей пехоту, — экой ты! Нет, чтобы подождать: видишь, генералу проехать.

[¶2] But the convoyman took no notice of the word “general” and shouted at the soldiers who were blocking his way. “Hi there, boys! Keep to the left! Wait a bit.” But the soldiers, crowded together shoulder to shoulder, their bayonets interlocking, moved over the bridge in a dense mass. Looking down over the rails Prince Nesvítski saw the rapid, noisy little waves of the Enns, which rippling and eddying round the piles of the bridge chased each other along. Looking on the bridge he saw equally uniform living waves of soldiers, shoulder straps, covered shakos, knapsacks, bayonets, long muskets, and, under the shakos, faces with broad cheekbones, sunken cheeks, and listless tired expressions, and feet that moved through the sticky mud that covered the planks of the bridge. Sometimes through the monotonous waves of men, like a fleck of white foam on the waves of the Enns, an officer, in a cloak and with a type of face different from that of the men, squeezed his way along; sometimes like a chip of wood whirling in the river, an hussar on foot, an orderly, or a townsman was carried through the waves of infantry; and sometimes like a log floating down the river, an officers’ or company’s baggage wagon, piled high, leather covered, and hemmed in on all sides, moved across the bridge.

> Russian: Но фурштат, не обращая внимания на наименование генерала, кричал на солдат, запружавших ему дорогу: — Эй! землячки! держись влево, постой! Но землячки, теснясь плечо с плечом, цепляясь штыками и не прерываясь, двигались по мосту одною сплошною массой. Поглядев за перила вниз, князь Несвицкий видел быстрые, шумные, невысокие волны Энса, которые, сливаясь, рябея и загибаясь около свай моста, перегоняли одна другую. Поглядев на мост, он видел столь же однообразные живые волны солдат, кутасы, кивера с чехлами, ранцы, штыки, длинные ружья и из-под киверов лица с широкими скулами, ввалившимися щеками и беззаботно-усталыми выражениями и движущиеся ноги по натасканной на доски моста липкой грязи. Иногда между однообразными волнами солдат, как взбрызг белой пены в волнах Энса, протискивался офицер в плаще, с своею отличною от солдат физиономией; иногда, как щепка, вьющаяся по реке, уносился по мосту волнами пехоты пеший гусар, денщик или житель; иногда, как бревно, плывущее по реке, окруженная со всех сторон, проплывала по мосту ротная или офицерская, наложенная доверху и прикрытая кожами, повозка.

[¶3] “It’s as if a dam had burst,” said the Cossack hopelessly. “Are there many more of you to come?”

> Russian: — Вишь, их, как плотину, прорвало, — безнадежно останавливаясь, говорил казак. — Много ль еще там?

[¶4] “A million all but one!” replied a waggish soldier in a torn coat, with a wink, and passed on followed by another, an old man.

> Russian: — Мелион без одного! — подмигивая говорил близко проходивший в прорванной шинели веселый солдат и скрывался; за ним проходил другой, старый солдат.

[¶5] “If he” (he meant the enemy) “begins popping at the bridge now,” said the old soldier dismally to a comrade, “you’ll forget to scratch yourself.”

> Russian: — Как он (он — неприятель) таперича по мосту примется зажаривать, — говорил мрачно старый солдат, обращаясь к товарищу, — забудешь чесаться.

[¶6] That soldier passed on, and after him came another sitting on a cart.

> Russian: И солдат проходил. За ним другой солдат ехал на повозке.

[¶7] “Where the devil have the leg bands been shoved to?” said an orderly, running behind the cart and fumbling in the back of it.

> Russian: — Куда, чорт, подвертки запихал? — говорил денщик, бегом следуя за повозкой и шаря в задке.

[¶8] And he also passed on with the wagon. Then came some merry soldiers who had evidently been drinking.

> Russian: И этот проходил с повозкой. За этим шли веселые и, видимо, выпившие солдаты.

[¶9] “And then, old fellow, he gives him one in the teeth with the butt end of his gun...” a soldier whose greatcoat was well tucked up said gaily, with a wide swing of his arm.

> Russian: — Как он его, милый человек, полыхнет прикладом-то в самые зубы... — радостно говорил один солдат в высокоподоткнутой шинели, широко размахивая рукой.

[¶10] “Yes, the ham was just delicious...” answered another with a loud laugh. And they, too, passed on, so that Nesvítski did not learn who had been struck on the teeth, or what the ham had to do with it.

> Russian: — То-то оно, сладкая ветчина-то, — отвечал другой с хохотом. И они прошли, так что Несвицкий не узнал, кого ударили в зубы и к чему относилась ветчина.

[¶11] “Bah! How they scurry. He just sends a ball and they think they’ll all be killed,” a sergeant was saying angrily and reproachfully.

> Russian: — Эк торопятся! Что он холодную пустил, так и думаешь, всех перебьют, — говорил унтер-офицер сердито и укоризненно.

[¶12] “As it flies past me, Daddy, the ball I mean,” said a young soldier with an enormous mouth, hardly refraining from laughing, “I felt like dying of fright. I did, ‘pon my word, I got that frightened!” said he, as if bragging of having been frightened.

> Russian: — Как оно пролетит мимо меня, дяденька, ядро-то, — говорил, едва удерживаясь от смеха, с огромным ртом молодой солдат, — я так и обмер. Право, ей-Богу, так испужался, беда! — говорил этот солдат, как будто хвастаясь тем, что он испугался.

[¶13] That one also passed. Then followed a cart unlike any that had gone before. It was a German cart with a pair of horses led by a German, and seemed loaded with a whole houseful of effects. A fine brindled cow with a large udder was attached to the cart behind. A woman with an unweaned baby, an old woman, and a healthy German girl with bright red cheeks were sitting on some feather beds. Evidently these fugitives were allowed to pass by special permission. The eyes of all the soldiers turned toward the women, and while the vehicle was passing at foot pace all the soldiers’ remarks related to the two young ones. Every face bore almost the same smile, expressing unseemly thoughts about the women.

> Russian: И этот проходил. За ним следовала повозка, непохожая на все проезжавшие до сих пор. Это был немецкий форшпан на паре, нагруженный, казалось, целым домом; за форшпаном, который вез немец, привязана была красивая, пестрая, с огромным вымем, корова. На перинах сидела женщина с грудным ребенком, старуха и молодая, багроворумяная, здоровая девушка-немка. Видно, по особому разрешению были пропущены эти выселявшиеся жители. Глаза всех солдат обратились на женщин, и, пока проезжала повозка, двигаясь шаг за шагом, все замечания солдат относились только к двум женщинам. На всех лицах была почти одна и та же улыбка непристойных мыслей об этой женщине.

[¶14] “Just see, the German sausage is making tracks, too!”

> Russian: — Ишь, колбаса-то, тоже убирается!

[¶15] “Sell me the missis,” said another soldier, addressing the German, who, angry and frightened, strode energetically along with downcast eyes.

> Russian: — Продай матушкỳ, — ударяя на последнем слоге, говорил другой солдат, обращаясь к немцу, который, опустив глаза, сердито и испуганно шел широким шагом.

[¶16] “See how smart she’s made herself! Oh, the devils!”

> Russian: — Эк убралась как! То-то черти!

[¶17] “There, Fedótov, you should be quartered on them!”

> Russian: — Вот бы тебе к ним стоять, Федотов!

[¶18] “I have seen as much before now, mate!”

> Russian: — Видали, брат!

[¶19] “Where are you going?” asked an infantry officer who was eating an apple, also half smiling as he looked at the handsome girl.

> Russian: — Куда вы? — спрашивал пехотный офицер, евший яблоко, тоже полуулыбаясь и глядя на красивую девушку.

[¶20] The German closed his eyes, signifying that he did not understand.

> Russian: Немец, закрыв глаза, показывал, что не понимает.

[¶21] “Take it if you like,” said the officer, giving the girl an apple.

> Russian: — Хочешь, возьми себе, — говорил офицер, подавая девушке яблоко.

[¶22] The girl smiled and took it. Nesvítski like the rest of the men on the bridge did not take his eyes off the women till they had passed. When they had gone by, the same stream of soldiers followed, with the same kind of talk, and at last all stopped. As often happens, the horses of a convoy wagon became restive at the end of the bridge, and the whole crowd had to wait.

> Russian: Девушка улыбнулась и взяла. Несвицкий, как и все, бывшие на мосту, не спускал глаз с женщин, пока они не проехали. Когда они проехали, опять шли такие же солдаты, с такими же разговорами, и, наконец, все остановились. Как это часто бывает, на выезде моста замялись лошади в ротной повозке, и вся толпа должна была ждать.

[¶23] “And why are they stopping? There’s no proper order!” said the soldiers. “Where are you shoving to? Devil take you! Can’t you wait? It’ll be worse if he fires the bridge. See, here’s an officer jammed in too”—different voices were saying in the crowd, as the men looked at one another, and all pressed toward the exit from the bridge.

> Russian: — И чтò становятся? Порядку-то нет! — говорили солдаты. — Куда прешь? Чорт! Нет того, чтобы подождать. Хуже того будет, как он мост подожжет. Вишь, и офицера-то приперли, — говорили с разных сторон остановившиеся толпы, оглядывая друг друга, и всё жались вперед к выходу.

[¶24] Looking down at the waters of the Enns under the bridge, Nesvítski suddenly heard a sound new to him, of something swiftly approaching... something big, that splashed into the water.

> Russian: Оглянувшись под мост на воды Энса, Несвицкий вдруг услышал еще новый для него звук, быстро приближающегося... чего-то большого и чего-то шлепнувшегося в воду.

[¶25] “Just see where it carries to!” a soldier near by said sternly, looking round at the sound.

> Russian: — Ишь ты, куда фатает! — строго сказал близко стоявший солдат, оглядываясь на звук.

[¶26] “Encouraging us to get along quicker,” said another uneasily.

> Russian: — Подбадривает, чтобы скорей проходили, — сказал другой неспокойно.

[¶27] The crowd moved on again. Nesvítski realized that it was a cannon ball.

> Russian: Толпа опять тронулась. Несвицкий понял, что это было ядро.

[¶28] “Hey, Cossack, my horse!” he said. “Now, then, you there! get out of the way! Make way!”

> Russian: — Эй, казак, подавай лошадь! — сказал он. — Ну, вы! сторонись! посторонись! дорогу!

[¶29] With great difficulty he managed to get to his horse, and shouting continually he moved on. The soldiers squeezed themselves to make way for him, but again pressed on him so that they jammed his leg, and those nearest him were not to blame for they were themselves pressed still harder from behind. “Nesvítski, Nesvítski! you numskull!” came a hoarse voice from behind him.

> Russian: Он с большим усилием добрался до лошади. Не переставая кричать, он тронулся вперед. Солдаты пожались, чтобы дать ему дорогу; но снова опять нажали на него так, что отдавили ему ногу, и ближайшие не были виноваты, потому что их давили еще сильнее. — Несвицкий! Несвицкий! Ты, рожа! — послышался в это время сзади хриплый голос.

[¶30] Nesvítski looked round and saw, some fifteen paces away but separated by the living mass of moving infantry, Váska Denísov, red and shaggy, with his cap on the back of his black head and a cloak hanging jauntily over his shoulder.

> Russian: Несвицкий оглянулся и увидал в пятнадцати шагах отделенного от него живою массой двигающейся пехоты красного, черного, лохматого, в фуражке на затылке и в молодецки-накинутом на плече ментике Ваську Денисова.

[¶31] “Tell these devils, these fiends, to let me pass!” shouted Denísov evidently in a fit of rage, his coal-black eyes with their bloodshot whites glittering and rolling as he waved his sheathed saber in a small bare hand as red as his face. “Ah, Váska!” joyfully replied Nesvítski. “What’s up with you?”

> Russian: — Вели ты им, чертям, дьяволам, дать дорогу, — кричал Денисов, видимо находясь в припадке горячности, блестя и поводя своими черными, как уголь, глазами в воспаленных белках и махая невынутою из ножен саблей, которую он держал такою же красною, как и лицо, голою маленькою рукой. — Э! Вася! — отвечал радостно Несвицкий. — Да ты чтò?

[¶32] “The squadwon can’t pass,” shouted Váska Denísov, showing his white teeth fiercely and spurring his black thoroughbred Arab, which twitched its ears as the bayonets touched it, and snorted, spurting white foam from his bit, tramping the planks of the bridge with his hoofs, and apparently ready to jump over the railings had his rider let him. “What is this? They’re like sheep! Just like sheep! Out of the way!... Let us pass!... Stop there, you devil with the cart! I’ll hack you with my saber!” he shouted, actually drawing his saber from its scabbard and flourishing it.

> Russian: — Эскадрону пройти нельзя, — кричал Васька Денисов, злобно открывая белые зубы, шпоря своего красивого вороного, Бедуина, который, мигая ушами от штыков, на которые он натыкался, фыркая, брызгая вокруг себя пеной с мундштука, звеня, бил копытами по доскам моста и, казалось, готов был перепрыгнуть через перила моста, ежели бы ему позволил седок. — Чтò это? как бараны! точь-в-точь бараны! Прочь... дай дорогу!... Стой там! ты повозка, чорт! Саблей изрублю! — кричал он, действительно вынимая наголо саблю и начиная махать ею.

[¶33] The soldiers crowded against one another with terrified faces, and Denísov joined Nesvítski.

> Russian: Солдаты с испуганными лицами нажались друг на друга, и Денисов присоединился к Несвицкому.

[¶34] “How’s it you’re not drunk today?” said Nesvítski when the other had ridden up to him.

> Russian: — Чтò же ты не пьян нынче? — сказал Несвицкий Денисову, когда он подъехал к нему.

[¶35] “They don’t even give one time to dwink!” answered Váska Denísov. “They keep dwagging the wegiment to and fwo all day. If they mean to fight, let’s fight. But the devil knows what this is.”

> Russian: — И напиться-то времени не дадут! — отвечал Васька Денисов. — Целый день то туда, то сюда таскают полк. Драться — так драться. А то чорт знает чтò такое!

[¶36] “What a dandy you are today!” said Nesvítski, looking at Denísov’s new cloak and saddlecloth.

> Russian: — Каким ты щеголем нынче! — оглядывая его новый ментик и вальтрап, сказал Несвицкий.

[¶37] Denísov smiled, took out of his sabretache a handkerchief that diffused a smell of perfume, and put it to Nesvítski’s nose. “Of course. I’m going into action! I’ve shaved, bwushed my teeth, and scented myself.”

> Russian: Денисов улыбнулся, достал из ташки платок, распространявший запах духов, и сунул, в нос Несвицкому. — Нельзя, в дело иду! выбрился, зубы вычистил и надушился.

[¶38] The imposing figure of Nesvítski followed by his Cossack, and the determination of Denísov who flourished his sword and shouted frantically, had such an effect that they managed to squeeze through to the farther side of the bridge and stopped the infantry. Beside the bridge Nesvítski found the colonel to whom he had to deliver the order, and having done this he rode back.

> Russian: Осанистая фигура Несвицкого, сопровождаемая казаком, и решительность Денисова, махавшего саблею и отчаянно кричавшего, подействовали так, что они протискались на ту сторону моста и остановили пехоту. Несвицкий нашел у выезда полковника, которому ему надо было передать приказание, и, исполнив свое поручение, поехал назад.

[¶39] Having cleared the way Denísov stopped at the end of the bridge. Carelessly holding in his stallion that was neighing and pawing the ground, eager to rejoin its fellows, he watched his squadron draw nearer. Then the clang of hoofs, as of several horses galloping, resounded on the planks of the bridge, and the squadron, officers in front and men four abreast, spread across the bridge and began to emerge on his side of it.

> Russian: Расчистив дорогу, Денисов остановился у входа на мост. Небрежно сдерживая рвавшегося к своим и бившего ногой жеребца, он смотрел на двигавшийся ему навстречу эскадрон. По доскам моста раздались прозрачные звуки копыт, как будто скакало несколько лошадей, и эскадрон, с офицерами впереди, по четыре человека в ряд, растянулся по мосту и стал выходить на ту сторону.

[¶40] The infantry who had been stopped crowded near the bridge in the trampled mud and gazed with that particular feeling of ill-will, estrangement, and ridicule with which troops of different arms usually encounter one another at the clean, smart hussars who moved past them in regular order.

> Russian: Остановленные пехотные солдаты, толпясь в растоптанной у моста грязи, с тем особенным недоброжелательным чувством отчужденности и насмешки, с каким встречаются обыкновенно различные роды войск, смотрели на чистых, щеголеватых гусар, стройно проходивших мимо их.

[¶41] “Smart lads! Only fit for a fair!” said one.

> Russian: — Нарядные ребята! Только бы на Подновинское!

[¶42] “What good are they? They’re led about just for show!” remarked another.

> Russian: — Чтò от них проку! Только напоказ и водят! — говорил другой.

[¶43] “Don’t kick up the dust, you infantry!” jested an hussar whose prancing horse had splashed mud over some foot soldiers.

> Russian: — Пехота, не пыли! — шутил гусар, под которым лошадь, заиграв, брызнула грязью в пехотинца.

[¶44] “I’d like to put you on a two days’ march with a knapsack! Your fine cords would soon get a bit rubbed,” said an infantryman, wiping the mud off his face with his sleeve. “Perched up there, you’re more like a bird than a man.”

> Russian: — Прогонял бы тебя с ранцем перехода два, шнурки-то бы повытерлись, — обтирая рукавом грязь с лица, говорил пехотинец; — а то не человек, а птица сидит!

[¶45] “There now, Zíkin, they ought to put you on a horse. You’d look fine,” said a corporal, chaffing a thin little soldier who bent under the weight of his knapsack.

> Russian: — То-то бы тебя, Зикин, на коня посадить, ловок бы ты был, — шутил ефрейтор над худым, скрюченным от тяжести ранца солдатиком.

[¶46] “Take a stick between your legs, that’ll suit you for a horse!” the hussar shouted back.

> Russian: — Дубинку промеж ног возьми, вот тебе и конь буде, — отозвался гусар.

## 33. Book Two · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/33/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/33/#p-N

[¶0] The last of the infantry hurriedly crossed the bridge, squeezing together as they approached it as if passing through a funnel. At last the baggage wagons had all crossed, the crush was less, and the last battalion came onto the bridge. Only Denísov’s squadron of hussars remained on the farther side of the bridge facing the enemy, who could be seen from the hill on the opposite bank but was not yet visible from the bridge, for the horizon as seen from the valley through which the river flowed was formed by the rising ground only half a mile away. At the foot of the hill lay wasteland over which a few groups of our Cossack scouts were moving. Suddenly on the road at the top of the high ground, artillery and troops in blue uniform were seen. These were the French. A group of Cossack scouts retired down the hill at a trot. All the officers and men of Denísov’s squadron, though they tried to talk of other things and to look in other directions, thought only of what was there on the hilltop, and kept constantly looking at the patches appearing on the skyline, which they knew to be the enemy’s troops. The weather had cleared again since noon and the sun was descending brightly upon the Danube and the dark hills around it. It was calm, and at intervals the bugle calls and the shouts of the enemy could be heard from the hill. There was no one now between the squadron and the enemy except a few scattered skirmishers. An empty space of some seven hundred yards was all that separated them. The enemy ceased firing, and that stern, threatening, inaccessible, and intangible line which separates two hostile armies was all the more clearly felt.

> Russian: Остальная пехота поспешно проходила по мосту, спираясь воронкой у входа. Наконец повозки все прошли, давка стала меньше, и последний батальон вступил на мост. Одни гусары эскадрона Денисова оставались по ту сторону моста против неприятеля. Неприятель, вдалеке видный с противоположной горы, снизу, от моста, не был еще виден, так как из лощины, по которой текла река, горизонт оканчивался противуположным возвышением не дальше полуверсты. Впереди была пустыня, по которой кое-где шевелились кучки наших разъездных казаков. Вдруг на противоположном возвышении дороги показались войска в синих капотах и артиллерия. Это были французы. Разъезд казаков рысью отошел под гору. Все офицеры и люди эскадрона Денисова, хотя и старались говорить о постороннем и смотреть по сторонам, не переставали думать только о том, чтò было там, на горе, и беспрестанно всё вглядывались в выходившие на горизонт пятна, которые они признавали за неприятельские войска. Погода после полудня опять прояснилась, солнце ярко спускалось над Дунаем и окружающими его темными горами. Было тихо, и с той горы изредка долетали звуки рожков и криков неприятеля. Между эскадроном и неприятелями уже никого не было, кроме мелких разъездов. Пустое пространство, сажен в триста, отделяло их от него. Неприятель перестал стрелять, и тем яснее чувствовалась та строгая, грозная, неприступная и неуловимая черта, которая разделяет два неприятельские войска.

[¶1] “One step beyond that boundary line which resembles the line dividing the living from the dead lies uncertainty, suffering, and death. And what is there? Who is there?—there beyond that field, that tree, that roof lit up by the sun? No one knows, but one wants to know. You fear and yet long to cross that line, and know that sooner or later it must be crossed and you will have to find out what is there, just as you will inevitably have to learn what lies the other side of death. But you are strong, healthy, cheerful, and excited, and are surrounded by other such excitedly animated and healthy men.” So thinks, or at any rate feels, anyone who comes in sight of the enemy, and that feeling gives a particular glamour and glad keenness of impression to everything that takes place at such moments.

> Russian: «Один шаг за эту черту, напоминающую черту, отделяющую живых от мертвых, и — неизвестность страдания и смерть. И чтò там? кто там? там, за этим полем, и деревом, и крышей, освещенной солнцем? Никто не знает, и хочется знать; и страшно перейти эту черту, и хочется перейти ее; и знаешь, что рано или поздно придется перейти ее и узнать, чтò там, по той стороне черты, как и неизбежно узнать, чтò там, по ту сторону смерти. А сам силен, здоров, весел и раздражен и окружен такими здоровыми и раздраженно-оживленными людьми». Так ежели и не думает, то чувствует всякий человек, находящийся в виду неприятеля, и чувство это придает особенный блеск и радостную резкость впечатлений всему происходящему в эти минуты.

[¶2] On the high ground where the enemy was, the smoke of a cannon rose, and a ball flew whistling over the heads of the hussar squadron. The officers who had been standing together rode off to their places. The hussars began carefully aligning their horses. Silence fell on the whole squadron. All were looking at the enemy in front and at the squadron commander, awaiting the word of command. A second and a third cannon ball flew past. Evidently they were firing at the hussars, but the balls with rapid rhythmic whistle flew over the heads of the horsemen and fell somewhere beyond them. The hussars did not look round, but at the sound of each shot, as at the word of command, the whole squadron with its rows of faces so alike yet so different, holding its breath while the ball flew past, rose in the stirrups and sank back again. The soldiers without turning their heads glanced at one another, curious to see their comrades’ impression. Every face, from Denísov’s to that of the bugler, showed one common expression of conflict, irritation, and excitement, around chin and mouth. The quartermaster frowned, looking at the soldiers as if threatening to punish them. Cadet Mirónov ducked every time a ball flew past. Rostóv on the left flank, mounted on his Rook—a handsome horse despite its game leg—had the happy air of a schoolboy called up before a large audience for an examination in which he feels sure he will distinguish himself. He was glancing at everyone with a clear, bright expression, as if asking them to notice how calmly he sat under fire. But despite himself, on his face too that same indication of something new and stern showed round the mouth.

> Russian: На бугре у неприятеля показался дымок выстрела, и ядро, свистя, пролетело над головами гусарского эскадрона. Офицеры, стоявшие вместе, разъехались по местам. Гусары старательно стали выравнивать лошадей. В эскадроне всё замолкло. Все поглядывали вперед на неприятеля и на эскадронного командира, ожидая команды. Пролетело другое, третье ядро. Очевидно, что стреляли по гусарам; но ядро, равномерно-быстро свистя, пролетало над головами гусар и ударялось где-то сзади. Гусары не оглядывались, но при каждом звуке пролетающего ядра, будто по команде, весь эскадрон с своими однообразно-разнообразными лицами, сдерживая дыханье, пока летело ядро, приподнимался на стременах и снова опускался. Солдаты, не поворачивая головы, косились друг на друга, с любопытством высматривая впечатление товарища. На каждом лице, от Денисова до горниста, показалась около губ и подбородка одна общая черта борьбы, раздраженности и волнения. Вахмистр хмурился, оглядывая солдат, как будто угрожая наказанием. Юнкер Миронов нагибался при каждом пролете ядра. Ростов, стоя на левом фланге на своем тронутом ногами, но видном Грачике, имел счастливый вид ученика, вызванного перед большою публикой к экзамену, в котором он уверен, что отличится. Он ясно и светло оглядывался на всех, как бы прося обратить внимание на то, как он спокойно стоит под ядрами. Но и в его лице та же черта чего-то нового и строгого, против его воли, показывалась около рта.

[¶3] “Who’s that curtseying there? Cadet Miwónov! That’s not wight! Look at me,” cried Denísov who, unable to keep still on one spot, kept turning his horse in front of the squadron.

> Russian: — Кто там кланяется? Юнкер Миронов! Нехорошо, на меня смотрите! — закричал Денисов, которому не стоялось на месте и который вертелся на лошади перед эскадроном.

[¶4] The black, hairy, snub-nosed face of Váska Denísov, and his whole short sturdy figure with the sinewy hairy hand and stumpy fingers in which he held the hilt of his naked saber, looked just as it usually did, especially toward evening when he had emptied his second bottle; he was only redder than usual. With his shaggy head thrown back like birds when they drink, pressing his spurs mercilessly into the sides of his good horse, Bedouin, and sitting as though falling backwards in the saddle, he galloped to the other flank of the squadron and shouted in a hoarse voice to the men to look to their pistols. He rode up to Kírsten. The staff captain on his broad-backed, steady mare came at a walk to meet him. His face with its long mustache was serious as always, only his eyes were brighter than usual.

> Russian: Курносое и черноволосатое лицо Васьки Денисова и вся его маленькая сбитая фигурка с его жилистою (с короткими пальцами, покрытыми волосами) кистью руки, в которой он держал ефес вынутой наголо сабли, было точно такое же, как и всегда, особенно к вечеру, после выпитых двух бутылок. Он был только более обыкновенного красен и, задрав свою мохнатую голову кверху, как птицы, когда они пьют, безжалостно вдавив своими маленькими ногами шпоры в бока доброго Бедуина, он, будто падая назад, поскакал к другому флангу эскадрона и хриплым голосом закричал, чтоб осмотрели пистолеты. Он подъехал к Кирстену. Штаб-ротмистр, на широкой и степенной кобыле, шагом ехал навстречу Денисову. Штаб-ротмистр, с своими длинными усами, был серьезен, как и всегда, только глаза его блестели больше обыкновенного.

[¶5] “Well, what about it?” said he to Denísov. “It won’t come to a fight. You’ll see—we shall retire.”

> Russian: — Да что? — сказал он Денисову, — не дойдет дело до драки. Вот увидишь, назад уйдем.

[¶6] “The devil only knows what they’re about!” muttered Denísov. “Ah, Wostóv,” he cried noticing the cadet’s bright face, “you’ve got it at last.”

> Russian: — Чорт их знает, чтò делают! — проворчал Денисов. — А! Ростов! — крикнул он юнкеру, заметив его веселое лицо. — Ну, дождался.

[¶7] And he smiled approvingly, evidently pleased with the cadet. Rostóv felt perfectly happy. Just then the commander appeared on the bridge. Denísov galloped up to him.

> Russian: И он улыбнулся одобрительно, видимо радуясь на юнкера. Ростов почувствовал себя совершенно счастливым. В это время начальник показался на мосту. Денисов поскакал к нему.

[¶8] “Your excellency! Let us attack them! I’ll dwive them off.”

> Russian: — Ваше превосходительство! позвольте атаковать! я их опрокину.

[¶9] “Attack indeed!” said the colonel in a bored voice, puckering up his face as if driving off a troublesome fly. “And why are you stopping here? Don’t you see the skirmishers are retreating? Lead the squadron back.”

> Russian: — Какие тут атаки, — сказал начальник скучливым голосом, морщась, как от докучливой мухи. — И зачем вы тут стоите? Видите, фланкеры отступают. Ведите назад эскадрон.

[¶10] The squadron crossed the bridge and drew out of range of fire without having lost a single man. The second squadron that had been in the front line followed them across and the last Cossacks quitted the farther side of the river.

> Russian: Эскадрон перешел мост и вышел из-под выстрелов, не потеряв ни одного человека. Вслед за ним перешел и второй эскадрон, бывший в цепи, и последние казаки очистили ту сторону.

[¶11] The two Pávlograd squadrons, having crossed the bridge, retired up the hill one after the other. Their colonel, Karl Bogdánich Schubert, came up to Denísov’s squadron and rode at a footpace not far from Rostóv, without taking any notice of him although they were now meeting for the first time since their encounter concerning Telyánin. Rostóv, feeling that he was at the front and in the power of a man toward whom he now admitted that he had been to blame, did not lift his eyes from the colonel’s athletic back, his nape covered with light hair, and his red neck. It seemed to Rostóv that Bogdánich was only pretending not to notice him, and that his whole aim now was to test the cadet’s courage, so he drew himself up and looked around him merrily; then it seemed to him that Bogdánich rode so near in order to show him his courage. Next he thought that his enemy would send the squadron on a desperate attack just to punish him—Rostóv. Then he imagined how, after the attack, Bogdánich would come up to him as he lay wounded and would magnanimously extend the hand of reconciliation.

> Russian: Два эскадрона павлоградцев, перейдя мост, один за другим пошли назад на гору. Полковой командир Карл Богданович Шуберт подъехал к эскадрону Денисова и ехал шагом недалеко от Ростова, не обращая на него никакого внимания, несмотря на то, что после бывшего столкновения за Телянина, они виделись теперь в первый раз. Ростов, чувствуя себя во фронте во власти человека, перед которым он теперь считал себя виноватым, не спускал глаз с атлетической спины, белокурого затылка и красной шеи полкового командира. Ростову то казалось, что Богданыч только притворяется невнимательным, и что вся цель его теперь состоит в том, чтобы испытать храбрость юнкера, и он выпрямлялся и весело оглядывался; то ему казалось, что Богданыч нарочно едет близко, чтобы показать Ростову свою храбрость. То ему думалось, что враг его теперь нарочно пошлет эскадрон в отчаянную атаку, чтобы наказать его, Ростова. То думалось, что после атаки он подойдет к нему и великодушно протянет ему, раненому, руку примирения.

[¶12] The high-shouldered figure of Zherkóv, familiar to the Pávlograds as he had but recently left their regiment, rode up to the colonel. After his dismissal from headquarters Zherkóv had not remained in the regiment, saying he was not such a fool as to slave at the front when he could get more rewards by doing nothing on the staff, and had succeeded in attaching himself as an orderly officer to Prince Bagratión. He now came to his former chief with an order from the commander of the rear guard.

> Russian: Знакомая павлоградцам, с высокоподнятыми плечами, фигура Жеркова (он недавно выбыл из их полка) подъехала к полковому командиру. Жерков, после своего изгнания из главного штаба, не остался в полку, говоря, что он не дурак во фронте лямку тянуть, когда он при штабе, ничего не делая, получит наград больше, и умел пристроиться ординарцем к князю Багратиону. Он приехал к своему бывшему начальнику с приказанием от начальника ариергарда.

[¶13] “Colonel,” he said, addressing Rostóv’s enemy with an air of gloomy gravity and glancing round at his comrades, “there is an order to stop and fire the bridge.”

> Russian: — Полковник, — сказал он с своею мрачною серьезностью, обращаясь ко врагу Ростова и оглядывая товарищей, — велено остановиться, мост зажечь.

[¶14] “An order to who?” asked the colonel morosely.

> Russian: — Кто велено? — угрюмо спросил полковник.

[¶15] “I don’t myself know ‘to who,’” replied the cornet in a serious tone, “but the prince told me to ‘go and tell the colonel that the hussars must return quickly and fire the bridge.’”

> Russian: — Уж я и не знаю, полковник, кто велено, — серьезно отвечал корнет, — но только мне князь приказал: «Поезжай и скажи полковнику, чтобы гусары вернулись скорей и зажгли бы мост».

[¶16] Zherkóv was followed by an officer of the suite who rode up to the colonel of hussars with the same order. After him the stout Nesvítski came galloping up on a Cossack horse that could scarcely carry his weight.

> Russian: Вслед за Жерковым к гусарскому полковнику подъехал свитский офицер с тем же приказанием. Вслед за свитским офицером на казачьей лошади, которая насилу несла его галопом, подъехал толстый Несвицкий.

[¶17] “How’s this, Colonel?” he shouted as he approached. “I told you to fire the bridge, and now someone has gone and blundered; they are all beside themselves over there and one can’t make anything out.”

> Russian: — Как же, полковник, — кричал он еще на езде, — я вам говорил мост зажечь, а теперь кто-то переврал; там все с ума сходят, ничего не разберешь.

[¶18] The colonel deliberately stopped the regiment and turned to Nesvítski.

> Russian: Полковник неторопливо остановил полк и обратился к Несвицкому:

[¶19] “You spoke to me of inflammable material,” said he, “but you said nothing about firing it.”

> Russian: — Вы мне говорили про горючие вещества, — сказал он, — а про то, чтобы зажигать, вы мне ничего не говорили.

[¶20] “But, my dear sir,” said Nesvítski as he drew up, taking off his cap and smoothing his hair wet with perspiration with his plump hand, “wasn’t I telling you to fire the bridge, when inflammable material had been put in position?”

> Russian: — Да как же, батюшка, — заговорил, остановившись, Несвицкий, снимая фуражку и расправляя пухлою рукой мокрые от пота волосы, — как же не говорил, что мост зажечь, когда горючие вещества положили?

[¶21] “I am not your ‘dear sir,’ Mr. Staff Officer, and you did not tell me to burn the bridge! I know the service, and it is my habit orders strictly to obey. You said the bridge would be burned, but who would burn it, I could not know by the holy spirit!”

> Russian: — Я вам не «батюшка», господин штаб-офицер, а вы мне не говорили, чтоб мост зажигайт! Я служба знаю, и мне в привычка приказание строго исполняйт. Вы сказали, мост зажгут, а кто зажгут, я святым духом не могу знайт...

[¶22] “Ah, that’s always the way!” said Nesvítski with a wave of the hand. “How did you get here?” said he, turning to Zherkóv.

> Russian: — Ну, вот всегда так, — махнув рукой, сказал Несвицкий. — Ты как здесь? — обратился он к Жеркову.

[¶23] “On the same business. But you are damp! Let me wring you out!”

> Russian: — Да за тем же. Однако ты отсырел, дай я тебя выжму.

[¶24] “You were saying, Mr. Staff Officer...” continued the colonel in an offended tone.

> Russian: — Вы сказали, господин штаб-офицер... — продолжал полковник обиженным тоном.

[¶25] “Colonel,” interrupted the officer of the suite, “You must be quick or the enemy will bring up his guns to use grapeshot.”

> Russian: — Полковник, — перебил свитский офицер, — надо торопиться, а то неприятель пододвинет орудия на картечный выстрел.

[¶26] The colonel looked silently at the officer of the suite, at the stout staff officer, and at Zherkóv, and he frowned.

> Russian: Полковник молча посмотрел на свитского офицера, на толстого штаб-офицера, на Жеркова и нахмурился.

[¶27] “I will the bridge fire,” he said in a solemn tone as if to announce that in spite of all the unpleasantness he had to endure he would still do the right thing.

> Russian: — Я буду мост зажигайт, — сказал он торжественным тоном, как будто бы выражал этим, что, несмотря на все делаемые ему неприятности, он всё-таки сделает то, чтò должно.

[¶28] Striking his horse with his long muscular legs as if it were to blame for everything, the colonel moved forward and ordered the second squadron, that in which Rostóv was serving under Denísov, to return to the bridge.

> Russian: Ударив своими длинными мускулистыми ногами лошадь, как будто она была во всем виновата, полковник выдвинулся вперед и 2-му эскадрону, тому самому, в котором служил Ростов под командою Денисова, скомандовал вернуться назад к мосту.

[¶29] “There, it’s just as I thought,” said Rostóv to himself. “He wishes to test me!” His heart contracted and the blood rushed to his face. “Let him see whether I am a coward!” he thought.

> Russian: «Ну, так и есть, — подумал Ростов, — он хочет испытать меня!» — Сердце его сжалось, и кровь бросилась к лицу. — «Пускай посмотрит, трус ли я» — подумал он.

[¶30] Again on all the bright faces of the squadron the serious expression appeared that they had worn when under fire. Rostóv watched his enemy, the colonel, closely—to find in his face confirmation of his own conjecture, but the colonel did not once glance at Rostóv, and looked as he always did when at the front, solemn and stern. Then came the word of command.

> Russian: Опять на всех веселых лицах людей эскадрона появилась та серьезная черта, которая была на них в то время, как они стояли под ядрами. Ростов, не спуская глаз, смотрел на своего врага, полкового командира, желая найти на его лице подтверждение своих догадок; но полковник ни разу не взглянул на Ростова, а смотрел, как всегда во фронте, строго и торжественно. Послышалась команда.

[¶31] “Look sharp! Look sharp!” several voices repeated around him.

> Russian: — Живо! Живо! — проговорило около него несколько голосов.

[¶32] Their sabers catching in the bridles and their spurs jingling, the hussars hastily dismounted, not knowing what they were to do. The men were crossing themselves. Rostóv no longer looked at the colonel, he had no time. He was afraid of falling behind the hussars, so much afraid that his heart stood still. His hand trembled as he gave his horse into an orderly’s charge, and he felt the blood rush to his heart with a thud. Denísov rode past him, leaning back and shouting something. Rostóv saw nothing but the hussars running all around him, their spurs catching and their sabers clattering.

> Russian: Цепляясь саблями за поводья, гремя шпорами и торопясь, слезали гусары, сами не зная, чтò они будут делать. Гусары крестились. Ростов уже не смотрел на полкового командира, — ему некогда было. Он боялся, с замиранием сердца боялся, как бы ему не отстать от гусар. Рука его дрожала, когда он передавал лошадь коноводу, и он чувствовал, как со стуком приливает кровь к его сердцу. Денисов, заваливаясь назад и крича что-то, проехал мимо него. Ростов ничего не видел, кроме бежавших вокруг него гусар, цеплявшихся шпорами и бренчавших саблями.

[¶33] “Stretchers!” shouted someone behind him.

> Russian: — Носилки! — крикнул чей-то голос сзади.

[¶34] Rostóv did not think what this call for stretchers meant; he ran on, trying only to be ahead of the others; but just at the bridge, not looking at the ground, he came on some sticky, trodden mud, stumbled, and fell on his hands. The others outstripped him.

> Russian: Ростов не подумал о том, чтò значит требование носилок; он бежал, стараясь только быть впереди всех; но у самого моста он, не смотря под ноги, попал в вязкую, растоптанную грязь и, споткнувшись, упал на руки. Его обежали другие.

[¶35] “At boss zides, Captain,” he heard the voice of the colonel, who, having ridden ahead, had pulled up his horse near the bridge, with a triumphant, cheerful face.

> Russian: — По обоий сторона, ротмистр, — послышался ему голос полкового командира, который, заехав вперед, стал верхом недалеко от моста с торжествующим и веселым лицом.

[¶36] Rostóv wiping his muddy hands on his breeches looked at his enemy and was about to run on, thinking that the farther he went to the front the better. But Bogdánich, without looking at or recognizing Rostóv, shouted to him:

> Russian: Ростов, обтирая испачканные руки о рейтузы, оглянулся на своего врага и хотел бежать дальше, полагая, что чем он дальше уйдет вперед, тем будет лучше. Но Богданыч, хотя и не глядел и не узнал Ростова, крикнул на него:

[¶37] “Who’s that running on the middle of the bridge? To the right! Come back, Cadet!” he cried angrily; and turning to Denísov, who, showing off his courage, had ridden on to the planks of the bridge:

> Russian: — Кто по средине моста бежит? На права сторона! Юнкер, назад! — сердито закричал он и обратился к Денисову, который, щеголяя храбростью, въехал верхом на доски моста.

[¶38] “Why run risks, Captain? You should dismount,” he said.

> Russian: — Зачем рисковайт, ротмистр! Вы бы слезали, — сказал полковник.

[¶39] “Oh, every bullet has its billet,” answered Váska Denísov, turning in his saddle.

> Russian: — Э! виноватого найдет, — отвечал Васька Денисов, поворачиваясь на седле. ————

[¶40] Meanwhile Nesvítski, Zherkóv, and the officer of the suite were standing together out of range of the shots, watching, now the small group of men with yellow shakos, dark-green jackets braided with cord, and blue riding breeches, who were swarming near the bridge, and then at what was approaching in the distance from the opposite side—the blue uniforms and groups with horses, easily recognizable as artillery.

> Russian: Между тем Несвицкий, Жерков и свитский офицер стояли вместе вне выстрелов и смотрели то на эту небольшую кучку людей в желтых киверах, темнозеленых куртках, расшитых снурками, и синих рейтузах, копошившихся у моста, то на ту сторону, на приближавшиеся вдалеке синие капоты и группы с лошадьми, которые легко можо было признать за орудия.

[¶41] “Will they burn the bridge or not? Who’ll get there first? Will they get there and fire the bridge or will the French get within grapeshot range and wipe them out?” These were the questions each man of the troops on the high ground above the bridge involuntarily asked himself with a sinking heart—watching the bridge and the hussars in the bright evening light and the blue tunics advancing from the other side with their bayonets and guns.

> Russian: «Зажгут или не зажгут мост? Кто прежде? Они добегут и зажгут мост, или французы подъедут на картечный выстрел и перебьют их?» Эти вопросы с замиранием сердца невольно задавал себе каждый из того большого количества войск, которые стояли над мостом и при ярком вечернем свете смотрели на мост и гусаров и на ту сторону, на подвигавшиеся синие капоты со штыками и орудиями.

[¶42] “Ugh. The hussars will get it hot!” said Nesvítski; “they are within grapeshot range now.”

> Russian: — Ох! достанется гусарам! — говорил Несвицкий. — Не дальше картечного выстрела теперь.

[¶43] “He shouldn’t have taken so many men,” said the officer of the suite.

> Russian: — Напрасно он так много людей повел, — сказал свитский офицер.

[¶44] “True enough,” answered Nesvítski; “two smart fellows could have done the job just as well.”

> Russian: — И в самом деле, — сказал Несвицкий. — Тут бы двух молодцов послать, всё равно бы.

[¶45] “Ah, your excellency,” put in Zherkóv, his eyes fixed on the hussars, but still with that naïve air that made it impossible to know whether he was speaking in jest or in earnest. “Ah, your excellency! How you look at things! Send two men? And who then would give us the Vladímir medal and ribbon? But now, even if they do get peppered, the squadron may be recommended for honors and he may get a ribbon. Our Bogdánich knows how things are done.”

> Russian: — Ах, ваше сиятельство, — вмешался Жерков, не спуская глаз с гусар, но всё с своею наивною манерой, из-за которой нельзя было догадаться, серьезно ли, чтò он говорит, или нет. — Ах, ваше сиятельство! Как вы судите! Двух человек послать, а нам-то кто же Владимира с бантом даст? А так-то, хоть и поколотят, да можно эскадрон представить и самому бантик получить. Наш Богданыч порядки знает.

[¶46] “There now!” said the officer of the suite, “that’s grapeshot.”

> Russian: — Ну, — сказал свитский офицер, — это картечь!

[¶47] He pointed to the French guns, the limbers of which were being detached and hurriedly removed.

> Russian: Он показал на французские орудия, которые снимались с передков и поспешно отъезжали.

[¶48] On the French side, amid the groups with cannon, a cloud of smoke appeared, then a second and a third almost simultaneously, and at the moment when the first report was heard a fourth was seen. Then two reports one after another, and a third.

> Russian: На французской стороне, в тех группах, где были орудия, показался дымок, другой, третий, почти в одно время, и в ту минуту, как долетел звук первого выстрела, показался четвертый. Два звука один, за другим, и третий.

[¶49] “Oh! Oh!” groaned Nesvítski as if in fierce pain, seizing the officer of the suite by the arm. “Look! A man has fallen! Fallen, fallen!”

> Russian: — О, ох! — охнул Несвицкий, как будто от жгучей боли, хватая за руку свитского офицера. — Посмотрите, упал один, упал, упал!

[¶50] “Two, I think.”

> Russian: — Два, кажется?

[¶51] “If I were Tsar I would never go to war,” said Nesvítski, turning away.

> Russian: — Был бы я царь, никогда бы не воевал, — сказал Несвицкий, отворачиваясь.

[¶52] The French guns were hastily reloaded. The infantry in their blue uniforms advanced toward the bridge at a run. Smoke appeared again but at irregular intervals, and grapeshot cracked and rattled onto the bridge. But this time Nesvítski could not see what was happening there, as a dense cloud of smoke arose from it. The hussars had succeeded in setting it on fire and the French batteries were now firing at them, no longer to hinder them but because the guns were trained and there was someone to fire at.

> Russian: Французские орудия опять поспешно заряжали. Пехота в синих капотах бегом двинулась к мосту. Опять, но в разных промежутках, показались дымки, и защелкала и затрещала картечь по мосту. Но в этот раз Несвицкий не мог видеть того, чтò делалось на мосту. С моста поднялся густой дым. Гусары успели зажечь мост, и французские батареи стреляли по ним уже не для того, чтобы помешать, а для того, что орудия были наведены и было по ком стрелять.

[¶53] The French had time to fire three rounds of grapeshot before the hussars got back to their horses. Two were misdirected and the shot went too high, but the last round fell in the midst of a group of hussars and knocked three of them over.

> Russian: Французы успели сделать три картечные выстрела, прежде чем гусары вернулись к коноводам. Два залпа были сделаны неверно, и картечь всю перенесло, но зато последний выстрел попал в середину кучки гусар и повалил троих.

[¶54] Rostóv, absorbed by his relations with Bogdánich, had paused on the bridge not knowing what to do. There was no one to hew down (as he had always imagined battles to himself), nor could he help to fire the bridge because he had not brought any burning straw with him like the other soldiers. He stood looking about him, when suddenly he heard a rattle on the bridge as if nuts were being spilt, and the hussar nearest to him fell against the rails with a groan. Rostóv ran up to him with the others. Again someone shouted, “Stretchers!” Four men seized the hussar and began lifting him.

> Russian: Ростов, озабоченный своими отношениями к Богданычу, остановился на мосту, не зная, чтò ему делать. Рубить (как он всегда воображал себе сражение) было некого, помогать в зажжении моста он тоже не мог, потому что не взял с собою, как другие солдаты, жгута соломы. Он стоял и оглядывался, как вдруг затрещало по мосту будто рассыпанные орехи, и один из гусар, ближе всех бывший от него, со стоном упал на перилы. Ростов подбежал к нему вместе с другими. Опять закричал кто-то: «Носилки!». Гусара подхватили четыре человека и стали поднимать.

[¶55] “Oooh! For Christ’s sake let me alone!” cried the wounded man, but still he was lifted and laid on the stretcher.

> Russian: — Оооо!... Бросьте, ради Христа, — закричал раненый; но его всё-таки подняли и положили.

[¶56] Nicholas Rostóv turned away and, as if searching for something, gazed into the distance, at the waters of the Danube, at the sky, and at the sun. How beautiful the sky looked; how blue, how calm, and how deep! How bright and glorious was the setting sun! With what soft glitter the waters of the distant Danube shone. And fairer still were the faraway blue mountains beyond the river, the nunnery, the mysterious gorges, and the pine forests veiled in the mist of their summits... There was peace and happiness... “I should wish for nothing else, nothing, if only I were there,” thought Rostóv. “In myself alone and in that sunshine there is so much happiness; but here... groans, suffering, fear, and this uncertainty and hurry... There—they are shouting again, and again are all running back somewhere, and I shall run with them, and it, death, is here above me and around... Another instant and I shall never again see the sun, this water, that gorge!...”

> Russian: Николай Ростов отвернулся и, как будто отыскивая чего-то, стал смотреть на даль, на воду Дуная, на небо, на солнце. Как хорошо показалось небо, как голубо, спокойно и глубоко! Как ярко и торжественно опускающееся солнце! Как ласково-глянцовито блестела вода в далеком Дунае! И еще лучше были далекие, голубеющие за Дунаем горы, монастырь, таинственные ущелья, залитые до макуш туманом сосновые леса... там тихо, счастливо... «Ничего, ничего бы я не желал, ничего бы не желал, ежели бы я только был там, — думал Ростов. — Во мне одном и в этом солнце так много счастия, а тут... стоны, страдания, страх и эта неясность, эта поспешность... Вот опять кричат что-то, и опять все побежали куда-то назад, и я побегу с ними, и вот она, вот она, смерть, надо мной, вокруг меня... Мгновенье — и я никогда уже не увижу этого солнца, этой воды, этого ущелья»...

[¶57] At that instant the sun began to hide behind the clouds, and other stretchers came into view before Rostóv. And the fear of death and of the stretchers, and love of the sun and of life, all merged into one feeling of sickening agitation.

> Russian: В эту минуту солнце стало скрываться за тучами; впереди Ростова показались другие носилки. И страх смерти и носилок, и любовь к солнцу и жизни — всё слилось в одно болезненно-тревожное впечатление.

[¶58] “O Lord God! Thou who art in that heaven, save, forgive, and protect me!” Rostóv whispered.

> Russian: «Господи Боже! Тот, Кто там в этом небе, спаси, прости и защити меня!» прошептал про себя Ростов.

[¶59] The hussars ran back to the men who held their horses; their voices sounded louder and calmer, the stretchers disappeared from sight.

> Russian: Гусары подбежали к коноводам, голоса стали громче и спокойнее, носилки скрылись из глаз.

[¶60] “Well, fwiend? So you’ve smelt powdah!” shouted Váska Denísov just above his ear.

> Russian: — Чтò, брат, понюхал пороху?... — прокричал ему над ухом голос Васьки Денисова.

[¶61] “It’s all over; but I am a coward—yes, a coward!” thought Rostóv, and sighing deeply he took Rook, his horse, which stood resting one foot, from the orderly and began to mount.

> Russian: «Всё кончилось; но я трус, да, я трус», подумал Ростов и, тяжело вздыхая, взял из рук коновода своего отставившего ногу Грачика и стал садиться.

[¶62] “Was that grapeshot?” he asked Denísov.

> Russian: — Чтò это было, картечь? — спросил он у Денисова.

[¶63] “Yes and no mistake!” cried Denísov. “You worked like wegular bwicks and it’s nasty work! An attack’s pleasant work! Hacking away at the dogs! But this sort of thing is the very devil, with them shooting at you like a target.”

> Russian: — Да еще какая! — прокричал Денисов. — Молодцами работали! А работа скверная! Атака — любезное дело, рубай в пѐси, а тут, чорт знает чтò, бьют как в мишень.

[¶64] And Denísov rode up to a group that had stopped near Rostóv, composed of the colonel, Nesvítski, Zherkóv, and the officer from the suite.

> Russian: И Денисов отъехал к остановившейся недалеко от Ростова группе: полкового командира, Несвицкого, Жеркова и свитского офицера.

[¶65] “Well, it seems that no one has noticed,” thought Rostóv. And this was true. No one had taken any notice, for everyone knew the sensation which the cadet under fire for the first time had experienced.

> Russian: «Однако, кажется, никто не заметил», думал про себя Ростов. И действительно, никто ничего не заметил, потому что каждому было знакомо то чувство, которое испытал в первый раз необстреленный юнкер.

[¶66] “Here’s something for you to report,” said Zherkóv. “See if I don’t get promoted to a sublieutenancy.”

> Russian: — Вот вам реляция и будет, — сказал Жерков, — глядишь, и меня в подпоручики произведут.

[¶67] “Inform the prince that I the bridge fired!” said the colonel triumphantly and gaily.

> Russian: — Доложите кнезу, что я мост зажигал, — сказал полковник торжественно и весело.

[¶68] “And if he asks about the losses?”

> Russian: — А коли про потерю спросят?

[¶69] “A trifle,” said the colonel in his bass voice: “two hussars wounded, and one knocked out,” he added, unable to restrain a happy smile, and pronouncing the phrase “knocked out” with ringing distinctness.

> Russian: — Пустячок! — пробасил полковник, — два гусара ранено, и один наповал, — сказал он с видимою радостью, не в силах удержаться от счастливой улыбки, звучно отрубая красивое слово наповал.

## 34. Book Two · Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/34/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/34/#p-N

[¶0] Pursued by the French army of a hundred thousand men under the command of Bonaparte, encountering a population that was unfriendly to it, losing confidence in its allies, suffering from shortness of supplies, and compelled to act under conditions of war unlike anything that had been foreseen, the Russian army of thirty-five thousand men commanded by Kutúzov was hurriedly retreating along the Danube, stopping where overtaken by the enemy and fighting rearguard actions only as far as necessary to enable it to retreat without losing its heavy equipment. There had been actions at Lambach, Amstetten, and Melk; but despite the courage and endurance—acknowledged even by the enemy—with which the Russians fought, the only consequence of these actions was a yet more rapid retreat. Austrian troops that had escaped capture at Ulm and had joined Kutúzov at Braunau now separated from the Russian army, and Kutúzov was left with only his own weak and exhausted forces. The defense of Vienna was no longer to be thought of. Instead of an offensive, the plan of which, carefully prepared in accord with the modern science of strategics, had been handed to Kutúzov when he was in Vienna by the Austrian Hofkriegsrath, the sole and almost unattainable aim remaining for him was to effect a junction with the forces that were advancing from Russia, without losing his army as Mack had done at Ulm.

> Russian: Преследуемая стотысячною французскою армией под начальством Бонапарта, встречаемая враждебно-расположенными жителями, не доверяя более своим союзникам, испытывая недостаток продовольствия и принужденная действовать вне всех предвидимых условий войны, русская тридцатипятитысячная армия, под начальством Кутузова, поспешно отступала вниз по Дунаю, останавливаясь там, где она бывала настигнута неприятелем, и отбиваясь ариергардными делами, лишь насколько это было нужно для того, чтоб отступать, не теряя тяжестей. Были дела при Ламбахе, Амштетене и Мельке; но, несмотря на храбрость и стойкость, признаваемую самим неприятелем, с которою дрались русские, последствием этих дел было только еще быстрейшее отступление. Австрийские войска, избежавшие плена под Ульмом и присоединившиеся к Кутузову у Браунау, отделились теперь от русской армии, и Кутузов был предоставлен только своим слабым, истощенным силам. Защищать более Вену нельзя было и думать. Вместо наступательной, глубоко обдуманной, по законам новой науки — стратегии, войны, план которой был передан Кутузову в его бытность в Вене австрийским гофкригсратом, единственная, почти недостижимая цель, представлявшаяся теперь Кутузову, состояла в том, чтобы, не погубив армии, подобно Маку под Ульмом, соединиться с войсками, шедшими из России.

[¶1] On the twenty-eighth of October Kutúzov with his army crossed to the left bank of the Danube and took up a position for the first time with the river between himself and the main body of the French. On the thirtieth he attacked Mortier’s division, which was on the left bank, and broke it up. In this action for the first time trophies were taken: banners, cannon, and two enemy generals. For the first time, after a fortnight’s retreat, the Russian troops had halted and after a fight had not only held the field but had repulsed the French. Though the troops were ill-clad, exhausted, and had lost a third of their number in killed, wounded, sick, and stragglers; though a number of sick and wounded had been abandoned on the other side of the Danube with a letter in which Kutúzov entrusted them to the humanity of the enemy; and though the big hospitals and the houses in Krems converted into military hospitals could no longer accommodate all the sick and wounded, yet the stand made at Krems and the victory over Mortier raised the spirits of the army considerably. Throughout the whole army and at headquarters most joyful though erroneous rumors were rife of the imaginary approach of columns from Russia, of some victory gained by the Austrians, and of the retreat of the frightened Bonaparte.

> Russian: 28-го октября Кутузов с армией перешел на левый берег Дуная и в первый раз остановился, положив Дунай между собой и главными силами французов. 30-го он атаковал находившуюся на левом берегу Дуная дивизию Мортье и разбил ее. В этом деле в первый раз взяты трофеи; знамя, орудия и два неприятельские генерала. В первый раз после двухнедельного отступления русские войска остановились и после борьбы не только удержали поле сражения, но прогнали французов. Несмотря на то, что войска были раздеты, изнурены, на одну треть ослаблены отсталыми, ранеными, убитыми и больными; несмотря на то, что на той стороне Дуная были оставлены больные и раненые с письмом Кутузова, поручавшим их человеколюбию неприятеля; несмотря на то, что большие госпитали и дома в Кремсе, обращенные в лазареты, не могли уже вмещать в себе всех больных и раненых, — несмотря на всё это, остановка при Кремсе и победа над Мортье значительно подняли дух войска. Во всей армии и в главной квартире ходили самые радостные, хотя и несправедливые слухи о мнимом приближении колонн из России, о какой-то победе, одержанной австрийцами, и об отступлении испуганного Бонапарта.

[¶2] Prince Andrew during the battle had been in attendance on the Austrian General Schmidt, who was killed in the action. His horse had been wounded under him and his own arm slightly grazed by a bullet. As a mark of the commander in chief’s special favor he was sent with the news of this victory to the Austrian court, now no longer at Vienna (which was threatened by the French) but at Brünn. Despite his apparently delicate build Prince Andrew could endure physical fatigue far better than many very muscular men, and on the night of the battle, having arrived at Krems excited but not weary, with dispatches from Dokhtúrov to Kutúzov, he was sent immediately with a special dispatch to Brünn. To be so sent meant not only a reward but an important step toward promotion.

> Russian: Князь Андрей находился во время сражения при убитом в этом деле австрийском генерале Шмите. Под ним была ранена лошадь, и сам он был слегка оцарапан в руку пулей. В знак особой милости главнокомандующего он был послан с известием об этой победе к австрийскому двору, находившемуся уже не в Вене, которой угрожали французские войска, а в Брюнне. В ночь сражения, взволнованный, но не усталый (несмотря на свое несильное на вид сложение, князь Андрей мог переносить физическую усталость гораздо лучше самых сильных людей), верхом приехав с донесением от Дохтурова в Кремс к Кутузову, князь Андрей был в ту же ночь отправлен курьером в Брюнн. Отправление курьером, кроме наград, означало важный шаг к повышению.

[¶3] The night was dark but starry, the road showed black in the snow that had fallen the previous day—the day of the battle. Reviewing his impressions of the recent battle, picturing pleasantly to himself the impression his news of a victory would create, or recalling the send-off given him by the commander in chief and his fellow officers, Prince Andrew was galloping along in a post chaise enjoying the feelings of a man who has at length begun to attain a long-desired happiness. As soon as he closed his eyes his ears seemed filled with the rattle of the wheels and the sensation of victory. Then he began to imagine that the Russians were running away and that he himself was killed, but he quickly roused himself with a feeling of joy, as if learning afresh that this was not so but that on the contrary the French had run away. He again recalled all the details of the victory and his own calm courage during the battle, and feeling reassured he dozed off.... The dark starry night was followed by a bright cheerful morning. The snow was thawing in the sunshine, the horses galloped quickly, and on both sides of the road were forests of different kinds, fields, and villages.

> Russian: Ночь была темная, звездная; дорога чернелась между белевшим снегом, выпавшим накануне, в день сражения. То перебирая впечатления прошедшего сражения, то радостно воображая впечатление, которое он произведет известием о победе, вспоминая проводы главнокомандующего и товарищей, князь Андрей скакал в почтовой бричке, испытывая чувство человека, долго ждавшего и, наконец, достигшего начала желаемого счастия. Как скоро он закрывал глаза, в ушах его раздавалась пальба ружей и орудий, которая сливалась со стуком колес и впечатлением победы. То ему начинало представляться, что русские бегут, что он сам убит; но он поспешно просыпался, со счастием как будто вновь узнавал, что ничего этого не было, и что, напротив, французы бежали. Он снова вспоминал все подробности победы, свое спокойное мужество во время сражения и, успокоившись, задремывал... После темной звездной ночи наступило яркое, веселое утро. Снег таял на солнце, лошади быстро скакали, и безразлично вправе и влеве проходили новые разнообразные леса, поля, деревни.

[¶4] At one of the post stations he overtook a convoy of Russian wounded. The Russian officer in charge of the transport lolled back in the front cart, shouting and scolding a soldier with coarse abuse. In each of the long German carts six or more pale, dirty, bandaged men were being jolted over the stony road. Some of them were talking (he heard Russian words), others were eating bread; the more severely wounded looked silently, with the languid interest of sick children, at the envoy hurrying past them.

> Russian: На одной из станций он обогнал обоз русских раненых. Русский офицер, ведший транспорт, развалясь на передней телеге, что-то кричал, ругая грубыми словами солдата. В длинных немецких форшпанах тряслось по каменистой дороге по шести и более бледных, перевязанных и грязных раненых. Некоторые из них говорили (он слышал русский говор), другие ели хлеб, самые тяжелые, молча, с кротким и болезненным детским участием, смотрели на скачущего мимо их курьера.

[¶5] Prince Andrew told his driver to stop, and asked a soldier in what action they had been wounded. “Day before yesterday, on the Danube,” answered the soldier. Prince Andrew took out his purse and gave the soldier three gold pieces.

> Russian: Князь Андрей велел остановиться и спросил у солдата, в каком деле ранены. — «Позавчера на Дунаю», — отвечал солдат. Князь Андрей достал кошелек и дал солдату три золотых.

[¶6] “That’s for them all,” he said to the officer who came up. “Get well soon, lads!” he continued, turning to the soldiers. “There’s plenty to do still.”

> Russian: — На всех, — прибавил он, обращаясь к подошедшему офицеру. — Поправляйтесь, ребята, — обратился он к солдатам, — еще дела много.

[¶7] “What news, sir?” asked the officer, evidently anxious to start a conversation.

> Russian: — Чтò, господин адъютант, какие новости? — спросил офицер, видимо желая разговориться.

[¶8] “Good news!... Go on!” he shouted to the driver, and they galloped on.

> Russian: — Хорошие! Вперед, — крикнул он ямщику и поскакал далее.

[¶9] It was already quite dark when Prince Andrew rattled over the paved streets of Brünn and found himself surrounded by high buildings, the lights of shops, houses, and street lamps, fine carriages, and all that atmosphere of a large and active town which is always so attractive to a soldier after camp life. Despite his rapid journey and sleepless night, Prince Andrew when he drove up to the palace felt even more vigorous and alert than he had done the day before. Only his eyes gleamed feverishly and his thoughts followed one another with extraordinary clearness and rapidity. He again vividly recalled the details of the battle, no longer dim, but definite and in the concise form in which he imagined himself stating them to the Emperor Francis. He vividly imagined the casual questions that might be put to him and the answers he would give. He expected to be at once presented to the Emperor. At the chief entrance to the palace, however, an official came running out to meet him, and learning that he was a special messenger led him to another entrance.

> Russian: Уже было совсем темно, когда князь Андрей въехал в Брюнн и увидал себя окруженным высокими домами, огнями лавок, окон домов и фонарей, шумящими по мостовой красивыми экипажами и всею тою атмосферой большого оживленного города, которая всегда так привлекательна для военного человека после лагеря. Князь Андрей, несмотря на быструю езду и бессонную ночь, подъезжая ко дворцу, чувствовал себя еще более оживленным, чем накануне. Только глаза блестели лихорадочным блеском, и мысли сменялись с чрезвычайною быстротой и ясностью. Живо представились ему опять все подробности сражения уже не смутно, но определенно, в сжатом изложении, которое он в воображении делал императору Францу. Живо представились ему случайные вопросы, которые могли быть ему сделаны, и те ответы, которые он сделает на них. Он полагал, что его сейчас же представят императору. Но у большого подъезда дворца к нему выбежал чиновник и, узнав в нем курьера, проводил его на другой подъезд.

[¶10] “To the right from the corridor, Euer Hochgeboren! There you will find the adjutant on duty,” said the official. “He will conduct you to the Minister of War.”

> Russian: — Из коридора направо; там, Euer Hochgeboren, найдете дежурного флигель-адъютанта, — сказал ему чиновник. — Он проводит к военному министру.

[¶11] The adjutant on duty, meeting Prince Andrew, asked him to wait, and went in to the Minister of War. Five minutes later he returned and bowing with particular courtesy ushered Prince Andrew before him along a corridor to the cabinet where the Minister of War was at work. The adjutant by his elaborate courtesy appeared to wish to ward off any attempt at familiarity on the part of the Russian messenger. Prince Andrew’s joyous feeling was considerably weakened as he approached the door of the minister’s room. He felt offended, and without his noticing it the feeling of offense immediately turned into one of disdain which was quite uncalled for. His fertile mind instantly suggested to him a point of view which gave him a right to despise the adjutant and the minister. “Away from the smell of powder, they probably think it easy to gain victories!” he thought. His eyes narrowed disdainfully, he entered the room of the Minister of War with peculiarly deliberate steps. This feeling of disdain was heightened when he saw the minister seated at a large table reading some papers and making pencil notes on them, and for the first two or three minutes taking no notice of his arrival. A wax candle stood at each side of the minister’s bent bald head with its gray temples. He went on reading to the end, without raising his eyes at the opening of the door and the sound of footsteps.

> Russian: Дежурный флигель-адъютант, встретивший князя Андрея, попросил его подождать и пошел к военному министру. Через пять минут флигель-адъютант вернулся и, особенно учтиво наклонясь и пропуская князя Андрея вперед себя, провел его через коридор в кабинет, где занимался военный министр. Флигель-адъютант своею изысканною учтивостью, казалось, хотел оградить себя от попыток фамильярности русского адъютанта. Радостное чувство князя Андрея значительно ослабело, когда он подходил к двери кабинета военного министра. Он почувствовал себя оскорбленным, и чувство оскорбления перешло в то же мгновенье незаметно для него самого в чувство презрения, ни на чем не основанного. Находчивый же ум в то же мгновение подсказал ему ту точку зрения, с которой он имел право презирать и адъютанта и военного министра. «Им, должно быть, очень легко покажется одèрживать победы, не нюхая пороха!» подумал он. Глаза его презрительно прищурились; он особенно-медленно вошел в кабинет военного министра. Чувство это еще более усилилось, когда он увидал военного министра, сидевшего над большим столом и первые две минуты не обращавшего внимания на вошедшего. Военный министр опустил свою лысую, с седыми висками, голову между двух восковых свечей и читал, отмечая карандашом, бумаги. Он дочитывал, не поднимая головы, в то время как отворилась дверь и послышались шаги.

[¶12] “Take this and deliver it,” said he to his adjutant, handing him the papers and still taking no notice of the special messenger.

> Russian: — Возьмите это и передайте,— сказал военный министр своему адъютанту, подавая бумаги и не обращая еще внимания на курьера.

[¶13] Prince Andrew felt that either the actions of Kutúzov’s army interested the Minister of War less than any of the other matters he was concerned with, or he wanted to give the Russian special messenger that impression. “But that is a matter of perfect indifference to me,” he thought. The minister drew the remaining papers together, arranged them evenly, and then raised his head. He had an intellectual and distinctive head, but the instant he turned to Prince Andrew the firm, intelligent expression on his face changed in a way evidently deliberate and habitual to him. His face took on the stupid artificial smile (which does not even attempt to hide its artificiality) of a man who is continually receiving many petitioners one after another.

> Russian: Князь Андрей почувствовал, что либо из всех дел, занимавших военного министра, действия кутузовской армии менее всего могли его интересовать, либо нужно было это дать почувствовать русскому курьеру. «Но мне это совершенно всё равно», подумал он. Военный министр сдвинул остальные бумаги, сравнял их края с краями и поднял голову. У него была умная и характерная голова. Но в то же мгновение, как он обратился к князю Андрею, умное и твердое выражение лица военного министра, видимо, привычно и сознательно изменилось: на лице его остановилась глупая, притворная, не скрывающая своего притворства, улыбка человека, принимающего одного за другим много просителей.

[¶14] “From General Field Marshal Kutúzov?” he asked. “I hope it is good news? There has been an encounter with Mortier? A victory? It was high time!”

> Russian: — От генерал-фельдмаршала Кутузова? — спросил он. — Надеюсь, хорошие вести? Было столкновение с Мортье? Победа? Пора!

[¶15] He took the dispatch which was addressed to him and began to read it with a mournful expression.

> Russian: Он взял депешу, которая была на его имя, и стал читать ее с грустным выражением.

[¶16] “Oh, my God! My God! Schmidt!” he exclaimed in German. “What a calamity! What a calamity!”

> Russian: — Ах, Боже мой! Боже мой! Шмит! — сказал он по-немецки. — Какое несчастие, какое несчастие!

[¶17] Having glanced through the dispatch he laid it on the table and looked at Prince Andrew, evidently considering something.

> Russian: Пробежав депешу, он положил ее на стол и взглянул на князя Андрея, видимо, что-то соображая.

[¶18] “Ah what a calamity! You say the affair was decisive? But Mortier is not captured.” Again he pondered. “I am very glad you have brought good news, though Schmidt’s death is a heavy price to pay for the victory. His Majesty will no doubt wish to see you, but not today. I thank you! You must have a rest. Be at the levee tomorrow after the parade. However, I will let you know.”

> Russian: — Ах, какое несчастие! Дело, вы говорите, решительное? Мортье не взят, однако. (Он подумал.) Очень рад, что вы привезли хорошие вести, хотя смерть Шмита есть дорогая плата за победу. Его величество, верно, пожелает вас видеть, но не нынче. Благодарю вас, отдохните. Завтра будьте на выходе после парада. Впрочем, я вам дам знать.

[¶19] The stupid smile, which had left his face while he was speaking, reappeared.

> Russian: Исчезнувшая во время разговора глупая улыбка опять явилась на лице военного министра.

[¶20] “Au revoir! Thank you very much. His Majesty will probably desire to see you,” he added, bowing his head.

> Russian: — До свидания, очень благодарю вас. Государь император, вероятно, пожелает вас видеть, — повторил он и наклонил голову.

[¶21] When Prince Andrew left the palace he felt that all the interest and happiness the victory had afforded him had been now left in the indifferent hands of the Minister of War and the polite adjutant. The whole tenor of his thoughts instantaneously changed; the battle seemed the memory of a remote event long past.

> Russian: Когда князь Андрей вышел из дворца, он почувствовал, что весь интерес и счастие, доставленные ему победой, оставлены им теперь и переданы в равнодушные руки военного министра и учтивого адъютанта. Весь склад мыслей его мгновенно изменился: сражение представилось ему давнишним, далеким воспоминанием.

## 35. Book Two · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/35/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/35/#p-N

[¶0] Prince Andrew stayed at Brünn with Bilíbin, a Russian acquaintance of his in the diplomatic service.

> Russian: Князь Андрей остановился в Брюнне у своего знакомого, русского дипломата Билибина.

[¶1] “Ah, my dear prince! I could not have a more welcome visitor,” said Bilíbin as he came out to meet Prince Andrew. “Franz, put the prince’s things in my bedroom,” said he to the servant who was ushering Bolkónski in. “So you’re a messenger of victory, eh? Splendid! And I am sitting here ill, as you see.”

> Russian: — А, милый князь, нет приятнее гостя, — сказал Билибин, выходя навстречу князю Андрею. — Франц, в мою спальню вещи князя! — обратился он к слуге, провожавшему Болконского. — Чтò, вестником победы? Прекрасно. А я сижу больной, как видите.

[¶2] After washing and dressing, Prince Andrew came into the diplomat’s luxurious study and sat down to the dinner prepared for him. Bilíbin settled down comfortably beside the fire.

> Russian: Князь Андрей, умывшись и одевшись, вышел в роскошный кабинет дипломата и сел за приготовленный обед. Билибин покойно уселся у камина.

[¶3] After his journey and the campaign during which he had been deprived of all the comforts of cleanliness and all the refinements of life, Prince Andrew felt a pleasant sense of repose among luxurious surroundings such as he had been accustomed to from childhood. Besides it was pleasant, after his reception by the Austrians, to speak if not in Russian (for they were speaking French) at least with a Russian who would, he supposed, share the general Russian antipathy to the Austrians which was then particularly strong.

> Russian: Князь Андрей не только после своего путешествия, но и после всего похода, во время которого он был лишен всех удобств чистоты и изящества жизни, испытывал приятное чувство отдыха среди тех роскошных условий жизни, к которым он привык с детства. Кроме того ему было приятно после австрийского приема поговорить хоть не по-русски (они говорили по-французски), но с русским человеком, который, он предполагал, разделял общее русское отвращение (теперь особенно живо испытываемое) к австрийцам.

[¶4] Bilíbin was a man of thirty-five, a bachelor, and of the same circle as Prince Andrew. They had known each other previously in Petersburg, but had become more intimate when Prince Andrew was in Vienna with Kutúzov. Just as Prince Andrew was a young man who gave promise of rising high in the military profession, so to an even greater extent Bilíbin gave promise of rising in his diplomatic career. He was still a young man but no longer a young diplomat, as he had entered the service at the age of sixteen, had been in Paris and Copenhagen, and now held a rather important post in Vienna. Both the foreign minister and our ambassador in Vienna knew him and valued him. He was not one of those many diplomats who are esteemed because they have certain negative qualities, avoid doing certain things, and speak French. He was one of those, who, liking work, knew how to do it, and despite his indolence would sometimes spend a whole night at his writing table. He worked well whatever the import of his work. It was not the question “What for?” but the question “How?” that interested him. What the diplomatic matter might be he did not care, but it gave him great pleasure to prepare a circular, memorandum, or report, skillfully, pointedly, and elegantly. Bilíbin’s services were valued not only for what he wrote, but also for his skill in dealing and conversing with those in the highest spheres.

> Russian: Билибин был человек лет тридцати пяти, холостой, одного общества с князем Андреем. Они были знакомы еще в Петербурге, но еще ближе познакомились в последний приезд князя Андрея в Вену с Кутузовым. Как князь Андрей было молодой человек, обещающий пойти далеко на военном поприще, так, и еще более, обещал Билибин на дипломатическом. Он был еще молодой человек, но уже немолодой дипломат, так как он начал служить с шестнадцати лет, был в Париже, в Копенгагене и теперь в Вене занимал довольно значительное место. И канцлер и наш посланник в Вене знали его и дорожили им. Он был не из того большого количества дипломатов, которые обязаны иметь только отрицательные достоинства, не делать известных вещей и говорить по-французски для того, чтобы быть очень хорошими дипломатами; он был один из тех дипломатов, которые любят и умеют работать, и, несмотря на свою лень, он иногда проводил ночи за письменным столом. Он работал одинаково хорошо, в чем бы ни состояла сущность работы. Его интересовал не вопрос «зачем?», а вопрос «как?». В чем состояло дипломатическое дело, ему было всё равно; но составить искусно, метко и изящно циркуляр, меморандум или донесение — в этом он находил большое удовольствие. Заслуги Билибина ценились, кроме письменных работ, еще и по его искусству обращаться и говорить в высших сферах.

[¶5] Bilíbin liked conversation as he liked work, only when it could be made elegantly witty. In society he always awaited an opportunity to say something striking and took part in a conversation only when that was possible. His conversation was always sprinkled with wittily original, finished phrases of general interest. These sayings were prepared in the inner laboratory of his mind in a portable form as if intentionally, so that insignificant society people might carry them from drawing room to drawing room. And, in fact, Bilíbin’s witticisms were hawked about in the Viennese drawing rooms and often had an influence on matters considered important.

> Russian: Билибин любил разговор так же, как он любил работу, только тогда, когда разговор мог быть изящно-остроумен. В обществе он постоянно выжидал случая сказать что-нибудь замечательное и вступал в разговор не иначе, как при этих условиях. Разговор Билибина постоянно пересыпался оригинально-остроумными, законченными фразами, имеющими общий интерес. Эти фразы изготовлялись во внутренней лаборатории Билибина, как будто нарочно, портативного свойства, для того, чтобы ничтожные светские люди удобно могли запоминать их и переносить из гостиных в гостиные. И действительно, les mots de Bilibine se colportaient dans les salons de Vienne, как говорили, и часто имели влияние на так называемые важные дела.

[¶6] His thin, worn, sallow face was covered with deep wrinkles, which always looked as clean and well washed as the tips of one’s fingers after a Russian bath. The movement of these wrinkles formed the principal play of expression on his face. Now his forehead would pucker into deep folds and his eyebrows were lifted, then his eyebrows would descend and deep wrinkles would crease his cheeks. His small, deep-set eyes always twinkled and looked out straight.

> Russian: Худое, истощенное, желтоватое лицо его было всё покрыто крупными морщинами, которые всегда казались так чистоплотно и старательно промыты, как кончики пальцев после бани. Движения этих морщин составляли главную игру его физиономии. То у него морщился лоб широкими складками, брови поднимались кверху, то брови спускались книзу, и у щек образовывались крупные морщины. Глубоко поставленные, небольшие глаза всегда смотрели прямо и весело.

[¶7] “Well, now tell me about your exploits,” said he. Bolkónski, very modestly without once mentioning himself, described the engagement and his reception by the Minister of War.

> Russian: — Ну, теперь расскажите нам ваши подвиги, — сказал он. Болконский самым скромным образом, ни разу не упоминая о себе, рассказал дело и прием военного министра.

[¶8] “They received me and my news as one receives a dog in a game of skittles,” said he in conclusion.

> Russian: — Ils m’ont reçu avec ma nouvelle, comme un chien dans un jeu de quilles, — заключил он.

[¶9] Bilíbin smiled and the wrinkles on his face disappeared.

> Russian: Билибин усмехнулся и распустил складки кожи.

[¶10] “Cependant, mon cher,” he remarked, examining his nails from a distance and puckering the skin above his left eye, “malgré la haute estime que je professe pour the Orthodox Russian army, j’avoue que votre victoire n’est pas des plus victorieuses.” * * “But my dear fellow, with all my respect for the Orthodox Russian army, I must say that your victory was not particularly victorious.”

> Russian: — Cependant, mon cher, —сказал он, рассматривая издалека свой ноготь и подбирая кожу над левым глазом, — malgré la haute estime que je professe pour le «православное российское воинство», j’avoue que votre victoire n est pas des plus victorieuses.

[¶11] He went on talking in this way in French, uttering only those words in Russian on which he wished to put a contemptuous emphasis.

> Russian: Он продолжал всё так же на французском языке, произнося по-русски только те слова, которые он презрительно хотел подчеркнуть.

[¶12] “Come now! You with all your forces fall on the unfortunate Mortier and his one division, and even then Mortier slips through your fingers! Where’s the victory?”

> Russian: — Как же? Вы со всею массой своею обрушились на несчастного Мортье при одной дивизии, и этот Мортье уходит у вас между рук? Где же победа?

[¶13] “But seriously,” said Prince Andrew, “we can at any rate say without boasting that it was a little better than at Ulm...”

> Russian: — Однако, серьезно говоря, — отвечал князь Андрей, — всё-таки мы можем сказать без хвастовства, что это немного получше Ульма...

[¶14] “Why didn’t you capture one, just one, marshal for us?”

> Russian: — Отчего вы не взяли нам одного, хоть одного маршала?

[¶15] “Because not everything happens as one expects or with the smoothness of a parade. We had expected, as I told you, to get at their rear by seven in the morning but had not reached it by five in the afternoon.”

> Russian: — Оттого, что не всё делается, как предполагается, и не так регулярно, как на параде. Мы полагали, как я вам говорил, зайти в тыл к семи часам утра, а не пришли и к пяти вечера.

[¶16] “And why didn’t you do it at seven in the morning? You ought to have been there at seven in the morning,” returned Bilíbin with a smile. “You ought to have been there at seven in the morning.”

> Russian: — Отчего же вы не пришли к семи часам утра? Вам надо было прийти в семь часов утра, — улыбаясь сказал Билибин, — надо было прийти в семь часов утра.

[¶17] “Why did you not succeed in impressing on Bonaparte by diplomatic methods that he had better leave Genoa alone?” retorted Prince Andrew in the same tone.

> Russian: — Отчего вы не внушили Бонапарту дипломатическим путем, что ему лучше оставить Геную? — тем же тоном сказал князь Андрей.

[¶18] “I know,” interrupted Bilíbin, “you’re thinking it’s very easy to take marshals, sitting on a sofa by the fire! That is true, but still why didn’t you capture him? So don’t be surprised if not only the Minister of War but also his Most August Majesty the Emperor and King Francis is not much delighted by your victory. Even I, a poor secretary of the Russian Embassy, do not feel any need in token of my joy to give my Franz a thaler, or let him go with his Liebchen to the Prater... True, we have no Prater here...”

> Russian: — Я знаю, — перебил Билибин, — вы думаете, что очень легко брать маршалов, сидя на диване перед камином. Это правда, а всё-таки, зачем вы его не взяли? И не удивляйтесь, что не только военный министр, но и августейший император и король Франц не будут очень осчастливлены вашею победой; да и я, несчастный секретарь русского посольства, не чувствую никакой особенной радости...

[¶19] He looked straight at Prince Andrew and suddenly unwrinkled his forehead.

> Russian: Он посмотрел прямо на князя Андрея и вдруг спустил собранную кожу со лба.

[¶20] “It is now my turn to ask you ‘why?’ mon cher,” said Bolkónski. “I confess I do not understand: perhaps there are diplomatic subtleties here beyond my feeble intelligence, but I can’t make it out. Mack loses a whole army, the Archduke Ferdinand and the Archduke Karl give no signs of life and make blunder after blunder. Kutúzov alone at last gains a real victory, destroying the spell of the invincibility of the French, and the Minister of War does not even care to hear the details.”

> Russian: — Теперь мой черед спросить вас «отчего», мой милый? — сказал Болконский. — Я вам признаюсь, что не понимаю, может быть, тут есть дипломатические тонкости выше моего слабого ума, но я не понимаю: Мак теряет целую армию, эрцгерцог Фердинанд и эрцгерцог Карл не дают никаких признаков жизни и делают ошибки за ошибками, наконец, один Кутузов одерживает действительную победу, уничтожает charme французов, и военный министр не интересуется даже знать подробности!

[¶21] “That’s just it, my dear fellow. You see it’s hurrah for the Tsar, for Russia, for the Orthodox Greek faith! All that is beautiful, but what do we, I mean the Austrian court, care for your victories? Bring us nice news of a victory by the Archduke Karl or Ferdinand (one archduke’s as good as another, as you know) and even if it is only over a fire brigade of Bonaparte’s, that will be another story and we’ll fire off some cannon! But this sort of thing seems done on purpose to vex us. The Archduke Karl does nothing, the Archduke Ferdinand disgraces himself. You abandon Vienna, give up its defense—as much as to say: ‘Heaven is with us, but heaven help you and your capital!’ The one general whom we all loved, Schmidt, you expose to a bullet, and then you congratulate us on the victory! Admit that more irritating news than yours could not have been conceived. It’s as if it had been done on purpose, on purpose. Besides, suppose you did gain a brilliant victory, if even the Archduke Karl gained a victory, what effect would that have on the general course of events? It’s too late now when Vienna is occupied by the French army!”

> Russian: — Именно от этого, мой милый. Voyez-vous, mon cher: ура! за царя, за Русь, за веру! Tout ça est bel et bon, но чтò нам, я говорю — австрийскому двору, за дело до ваших побед? Привезите вы нам сюда хорошенькое известие о победе эрцгерцога Карла или Фердинанда — un archiduc vaut l’autre, как вам известно — хоть над ротой пожарной команды Бонапарте, это другое дело, мы прогремим в пушки. А то это, как нарочно, может только дразнить нас. Эрцгерцог Карл ничего не делает, эрцгерцог Фердинанд покрывается позором. Вену вы бросаете, не защищаете больше, comme si vous nous disiez: с нами Бог, а Бог с вами, с вашею столицей. Один генерал, которого мы все любили, Шмит: вы его подводите под пулю и поздравляете нас с победой!... Согласитесь, что раздразнительнее того известия, которое вы привозите, нельзя придумать. C’est comme un fait exprès, comme un fait exprès. Кроме того, ну, одержи вы точно блестящую победу, одержи победу даже эрцгерцог Карл, чтò ж бы это переменило в общем ходе дел? Теперь уж поздно, когда Вена занята французскими войсками.

[¶22] “What? Occupied? Vienna occupied?”

> Russian: — Как занята? Вена занята?

[¶23] “Not only occupied, but Bonaparte is at Schönbrunn, and the count, our dear Count Vrbna, goes to him for orders.”

> Russian: — Не только занята, но Бонапарте в Шенбрунне, а граф, наш милый граф Врбна отправляется к нему за приказаниями.

[¶24] After the fatigues and impressions of the journey, his reception, and especially after having dined, Bolkónski felt that he could not take in the full significance of the words he heard.

> Russian: Болконский после усталости и впечатлений путешествия, приема и в особенности после обеда чувствовал, что он не понимает всего значения слов, которые он слышал.

[¶25] “Count Lichtenfels was here this morning,” Bilíbin continued, “and showed me a letter in which the parade of the French in Vienna was fully described: Prince Murat et tout le tremblement... You see that your victory is not a matter for great rejoicing and that you can’t be received as a savior.”

> Russian: — Нынче утром был здесь граф Лихтенфельс, — продолжал Билибин, — и показывал мне письмо, в котором подробно описан парад французов в Вене. Le prince Murat et tout le tremblement... Вы видите, что ваша победа не очень-то радостна, и что вы не можете быть приняты как спаситель...

[¶26] “Really I don’t care about that, I don’t care at all,” said Prince Andrew, beginning to understand that his news of the battle before Krems was really of small importance in view of such events as the fall of Austria’s capital. “How is it Vienna was taken? What of the bridge and its celebrated bridgehead and Prince Auersperg? We heard reports that Prince Auersperg was defending Vienna?” he said.

> Russian: — Право, для меня всё равно, совершенно всё равно! — сказал князь Андрей, начиная понимать, что известие его о сражении под Кремсом действительно имело мало важности в виду таких событий, как занятие столицы Австрии. — Как же Вена взята? А мост и знаменитый tête de pont, и князь Ауэрсперг? У нас были слухи, что князь Ауэрсперг защищает Вену, — сказал он.

[¶27] “Prince Auersperg is on this, on our side of the river, and is defending us—doing it very badly, I think, but still he is defending us. But Vienna is on the other side. No, the bridge has not yet been taken and I hope it will not be, for it is mined and orders have been given to blow it up. Otherwise we should long ago have been in the mountains of Bohemia, and you and your army would have spent a bad quarter of an hour between two fires.”

> Russian: — Князь Ауэрсперг стоит на этой, на нашей, стороне и защищает нас; я думаю, очень плохо защищает, но всё-таки защищает. А Вена на той стороне. Нет, мост еще не взят и, надеюсь, не будет взят, потому что он минирован, и его велено взорвать. В противном случае мы были бы давно в горах Богемии, и вы с вашею армией провели бы дурную четверть часа между двух огней.

[¶28] “But still this does not mean that the campaign is over,” said Prince Andrew.

> Russian: — Но это всё-таки не значит, чтобы кампания была кончена, — сказал князь Андрей.

[¶29] “Well, I think it is. The bigwigs here think so too, but they daren’t say so. It will be as I said at the beginning of the campaign, it won’t be your skirmishing at Dürrenstein, or gunpowder at all, that will decide the matter, but those who devised it,” said Bilíbin quoting one of his own mots, releasing the wrinkles on his forehead, and pausing. “The only question is what will come of the meeting between the Emperor Alexander and the King of Prussia in Berlin? If Prussia joins the Allies, Austria’s hand will be forced and there will be war. If not it is merely a question of settling where the preliminaries of the new Campo Formio are to be drawn up.”

> Russian: — А я думаю, что кончена. И так думают большие колпаки здесь, но не смеют сказать этого. Будет то, чтò я говорил в начале кампании, что не ваша echauffourée de Dürenstein, вообще не порох решит дело, а те, кто его выдумали, — сказал Билибин, повторяя одно из своих mots, распуская кожу на лбу и приостанавливаясь. — Вопрос только в том, чтò скажет берлинское свидание императора Александра с прусским королем. Ежели Пруссия вступит в союз, on forcera la main à l’Autriche, и будет война. Ежели же нет, то дело только в том, чтоб условиться, где составлять первоначальные статьи нового Campo Formio.

[¶30] “What an extraordinary genius!” Prince Andrew suddenly exclaimed, clenching his small hand and striking the table with it, “and what luck the man has!”

> Russian: — Но чтò за необычайная гениальность! — вдруг вскрикнул князь Андрей, сжимая свою маленькую руку и ударяя ею по столу. — И чтò за счастие этому человеку!

[¶31] “Buonaparte?” said Bilíbin inquiringly, puckering up his forehead to indicate that he was about to say something witty. “Buonaparte?” he repeated, accentuating the u: “I think, however, now that he lays down laws for Austria at Schönbrunn, il faut lui faire grâce de l’u! * I shall certainly adopt an innovation and call him simply Bonaparte!” * “We must let him off the u!”

> Russian: — Buonaparte? — вопросительно сказал Билибин, морща лоб и этим давая чувствовать, что сейчас будет un mot. — Buonaparte? — сказал он, ударяя особенно на u. Я думаю, однако, что теперь, когда он предписывает законы Австрии из Шенбрунна, il faut lui faire grâce de l’u. Я решительно делаю нововведение и называю его Bonaparte tout court.

[¶32] “But joking apart,” said Prince Andrew, “do you really think the campaign is over?”

> Russian: — Нет, без шуток, — сказал князь Андрей, — неужели вы думаете, что кампания кончена?

[¶33] “This is what I think. Austria has been made a fool of, and she is not used to it. She will retaliate. And she has been fooled in the first place because her provinces have been pillaged—they say the Holy Russian army loots terribly—her army is destroyed, her capital taken, and all this for the beaux yeux * of His Sardinian Majesty. And therefore—this is between ourselves—I instinctively feel that we are being deceived, my instinct tells me of negotiations with France and projects for peace, a secret peace concluded separately.”

> Russian: — Я вот чтò думаю. Австрия осталась в дурах, а она к этому не привыкла. И она отплатит. А в дурах она осталась оттого, что, во-первых, провинции разорены (on dit, le православное est terrible pour le pillage), армия разбита, столица взята, и всё это pour les beaux yeux du сардинское величество. И потому — entre nous, mon cher — я чутьем слышу, что нас обманывают, я чутьем слышу сношения с Францией и проекты мира, тайного мира, отдельно заключенного.

[¶34] * Fine eyes. “Impossible!” cried Prince Andrew. “That would be too base.”

> Russian: — Это не может быть! — сказал князь Андрей, — это было бы слишком гадко.

[¶35] “If we live we shall see,” replied Bilíbin, his face again becoming smooth as a sign that the conversation was at an end.

> Russian: — Qui vivra verra, — сказал Билибин, распуская опять кожу в знак окончания разговора.

[¶36] When Prince Andrew reached the room prepared for him and lay down in a clean shirt on the feather bed with its warmed and fragrant pillows, he felt that the battle of which he had brought tidings was far, far away from him. The alliance with Prussia, Austria’s treachery, Bonaparte’s new triumph, tomorrow’s levee and parade, and the audience with the Emperor Francis occupied his thoughts.

> Russian: Когда князь Андрей пришел в приготовленную для него комнату и в чистом белье лег на пуховики и душистые гретые подушки, — он почувствовал, что тò сражение, о котором он привез известие, было далеко, далеко от него. Прусский союз, измена Австрии, новое торжество Бонапарта, выход и парад, и прием императора Франца на завтра занимали его.

[¶37] He closed his eyes, and immediately a sound of cannonading, of musketry and the rattling of carriage wheels seemed to fill his ears, and now again drawn out in a thin line the musketeers were descending the hill, the French were firing, and he felt his heart palpitating as he rode forward beside Schmidt with the bullets merrily whistling all around, and he experienced tenfold the joy of living, as he had not done since childhood.

> Russian: Он закрыл глаза, но в то же мгновение в ушах его затрещала канонада, пальба, стук колес экипажа, и вот опять спускаются с горы растянутые ниткой мушкатеры, и французы стреляют, и он чувствует, как содрогается его сердце, и он выезжает вперед рядом с Шмитом, и пули весело свистят вокруг него, и он испытывает то чувство удесятеренной радости жизни, какого он не испытывал с самого детства.

[¶38] He woke up...

> Russian: Он пробудился...

[¶39] “Yes, that all happened!” he said, and, smiling happily to himself like a child, he fell into a deep, youthful slumber.

> Russian: «Да, всё это было!...» сказал он, счастливо, детски улыбаясь сам себе, и заснул крепким, молодым сном.

## 36. Book Two · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/36/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/36/#p-N

[¶0] Next day he woke late. Recalling his recent impressions, the first thought that came into his mind was that today he had to be presented to the Emperor Francis; he remembered the Minister of War, the polite Austrian adjutant, Bilíbin, and last night’s conversation. Having dressed for his attendance at court in full parade uniform, which he had not worn for a long time, he went into Bilíbin’s study fresh, animated, and handsome, with his hand bandaged. In the study were four gentlemen of the diplomatic corps. With Prince Hippolyte Kurágin, who was a secretary to the embassy, Bolkónski was already acquainted. Bilíbin introduced him to the others. The gentlemen assembled at Bilíbin’s were young, wealthy, gay society men, who here, as in Vienna, formed a special set which Bilíbin, their leader, called les nôtres. * This set, consisting almost exclusively of diplomats, evidently had its own interests which had nothing to do with war or politics but related to high society, to certain women, and to the official side of the service. These gentlemen received Prince Andrew as one of themselves, an honor they did not extend to many. From politeness and to start conversation, they asked him a few questions about the army and the battle, and then the talk went off into merry jests and gossip.

> Russian: На другой день он проснулся поздно. Возобновляя впечатления прошедшего, он вспомнил прежде всего то, что нынче надо представляться императору Францу, вспомнил военного министра, учтивого австрийского флигель-адъютанта, Билибина и разговор вчерашнего вечера. Одевшись для поездки во дворец, в полную парадную форму, которой он уже давно не надевал, он, свежий, оживленный и красивый, с подвязанною рукой, вошел в кабинет Билибина. В кабинете находились четыре господина дипломатического корпуса. С князем Ипполитом Курагиным, который был секретарем посольства, Болконский был знаком; с другими его познакомил Билибин. Господа, бывавшие у Билибина, светские, молодые, богатые и веселые люди, составляли и в Вене и здесь отдельный кружок, который Билибин, бывший главой этого кружка, называл наши, les nôtres. В кружке этом, состоявшем почти исключительно из дипломатов, видимо, были свои, не имеющие ничего общего с войной и политикой, интересы высшего света, отношений к некоторым женщинам и канцелярской стороны службы. Эти господа, повидимому, охотно, как своего (честь, которую они делали немногим), приняли в свой кружок князя Андрея. Из учтивости, и как предмет для вступления в разговор, ему сделали несколько вопросов об армии и сражении, и разговор опять рассыпался на непоследовательные, веселые шутки и пересуды.

[¶1] * Ours. “But the best of it was,” said one, telling of the misfortune of a fellow diplomat, “that the Chancellor told him flatly that his appointment to London was a promotion and that he was so to regard it. Can you fancy the figure he cut?...”

> Russian: — Но особенно хорошо, — говорил один, рассказывая неудачу товарища-дипломата, — особенно хорошо то, что канцлер прямо сказал ему, что назначение его в Лондон есть повышение, и чтоб он так и смотрел на это. Видите вы его фигуру при этом?...

[¶2] “But the worst of it, gentlemen—I am giving Kurágin away to you—is that that man suffers, and this Don Juan, wicked fellow, is taking advantage of it!”

> Russian: — Но чтò всего хуже, господа, я вам выдаю Курагина: человек в несчастии, и этим-то пользуется этот дон-Жуан, этот ужасный человек!

[¶3] Prince Hippolyte was lolling in a lounge chair with his legs over its arm. He began to laugh.

> Russian: Князь Ипполит лежал в вольтеровском кресле, положив ноги через ручку. Он засмеялся.

[¶4] “Tell me about that!” he said.

> Russian: — Parlez-moi de ça, — сказал он.

[¶5] “Oh, you Don Juan! You serpent!” cried several voices.

> Russian: — О, дон-Жуан! О, змея! — послышались голоса.

[¶6] “You, Bolkónski, don’t know,” said Bilíbin turning to Prince Andrew, “that all the atrocities of the French army (I nearly said of the Russian army) are nothing compared to what this man has been doing among the women!”

> Russian: — Вы не знаете, Болконский, — обратился Билибин к князю Андрею, — что все ужасы французской армии (я чуть было не сказал — русской армии) — ничто в сравнении с тем, чтò наделал между женщинами этот человек.

[¶7] “La femme est la compagne de l’homme,” * announced Prince Hippolyte, and began looking through a lorgnette at his elevated legs. * “Woman is man’s companion.”

> Russian: — La femme est la compagne de l’homme, — произнес князь Ипполит и стал смотреть в лорнет на свои поднятые ноги.

[¶8] Bilíbin and the rest of “ours” burst out laughing in Hippolyte’s face, and Prince Andrew saw that Hippolyte, of whom—he had to admit—he had almost been jealous on his wife’s account, was the butt of this set.

> Russian: Билибин и наши расхохотались, глядя в глаза Ипполиту. Князь Андрей видел, что этот Ипполит, которого он (должно было признаться) почти ревновал к своей жене, был шутом в этом обществе.

[¶9] “Oh, I must give you a treat,” Bilíbin whispered to Bolkónski. “Kurágin is exquisite when he discusses politics—you should see his gravity!”

> Russian: — Нет, я должен вас угостить Курагиньм, — сказал Билибин тихо Болконскому. — Он прелестен, когда рассуждает о политике, надо видеть эту важность.

[¶10] He sat down beside Hippolyte and wrinkling his forehead began talking to him about politics. Prince Andrew and the others gathered round these two.

> Russian: Он подсел к Ипполиту и, собрав на лбу свои складки, завел с ним разговор о политике. Князь Андрей и другие обступили обоих.

[¶11] “The Berlin cabinet cannot express a feeling of alliance,” began Hippolyte gazing round with importance at the others, “without expressing... as in its last note... you understand... Besides, unless His Majesty the Emperor derogates from the principle of our alliance... “Wait, I have not finished...” he said to Prince Andrew, seizing him by the arm, “I believe that intervention will be stronger than nonintervention. And...” he paused. “Finally one cannot impute the nonreceipt of our dispatch of November 18. That is how it will end.” And he released Bolkónski’s arm to indicate that he had now quite finished.

> Russian: — Le cabinet de Berlin ne peut pas exprimer un sentiment d’alliance, — начал Ипполит, значительно оглядывая всех, — sans exprimer... comme dans sa dernière note... vous comprenez... vous comprenez... et puis si sa Majesté l’Empereur ne déroge pas au principe de notre alliance... — Attendez, je n’ai pas fini... — сказал он князю Андрею, хватая его за руку. — Je suppose que l’intervention sera plus forte que la non-intervention. Et... — Он помолчал. — On ne pourra pas imputer à la fin de non-recevoir notre dépêche du 28 novembre. Voilà comment tout cela finira. И он отпустил руку Болконского, показывая тем, что теперь он совсем кончил.

[¶12] “Demosthenes, I know thee by the pebble thou secretest in thy golden mouth!” said Bilíbin, and the mop of hair on his head moved with satisfaction.

> Russian: — Demosthènes, je te reconnais au caillou que tu as caché dans ta bouche d’or! — сказал Билибин, y которого шапка волос подвинулась на голове от удовольствия.

[¶13] Everybody laughed, and Hippolyte louder than anyone. He was evidently distressed, and breathed painfully, but could not restrain the wild laughter that convulsed his usually impassive features.

> Russian: Все засмеялись. Ипполит смеялся громче всех. Он, видимо, страдал, задыхался, но не мог удержаться от дикого смеха, растягивающего его всегда неподвижное лицо.

[¶14] “Well now, gentlemen,” said Bilíbin, “Bolkónski is my guest in this house and in Brünn itself. I want to entertain him as far as I can, with all the pleasures of life here. If we were in Vienna it would be easy, but here, in this wretched Moravian hole, it is more difficult, and I beg you all to help me. Brünn’s attractions must be shown him. You can undertake the theater, I society, and you, Hippolyte, of course the women.”

> Russian: — Ну, вот чтò, господа, — сказал Билибин, — Болконский мой гость в доме и здесь в Брюнне, и я хочу его угостить, сколько могу, всеми радостями здешней жизни. Ежели бы мы были в Вене, это было бы легко; но здесь, dans ce vilain trou morave, это труднее, и я прошу у всех вас помощи. Il faut lui faire les honneurs de Brünn. Вы возьмите на себя театр, я — общество, вы, Ипполит, разумеется, — женщин.

[¶15] “We must let him see Amelie, she’s exquisite!” said one of “ours,” kissing his finger tips.

> Russian: — Надо ему показать Амели, прелесть! — сказал один из наших, целуя кончики пальцев.

[¶16] “In general we must turn this bloodthirsty soldier to more humane interests,” said Bilíbin.

> Russian: — Вообще этого кровожадного солдата, —сказал Билибин,— надо обратить к более человеколюбивым взглядам.

[¶17] “I shall scarcely be able to avail myself of your hospitality, gentlemen, it is already time for me to go,” replied Prince Andrew looking at his watch.

> Russian: — Едва ли я воспользуюсь вашим гостеприимством, господа, и теперь мне пора ехать, — взглядывая на часы, сказал Болконский.

[¶18] “Where to?”

> Russian: — Куда?

[¶19] “To the Emperor.”

> Russian: — К императору.

[¶20] “Oh! Oh! Oh!” “Well, au revoir, Bolkónski! Au revoir, Prince! Come back early to dinner,” cried several voices. “We’ll take you in hand.”

> Russian: — О, о! о! — Ну, до свидания, Болконский! — До свидания, князь; приезжайте же обедать раньше, — послышались голоса. — Мы беремся за вас.

[¶21] “When speaking to the Emperor, try as far as you can to praise the way that provisions are supplied and the routes indicated,” said Bilíbin, accompanying him to the hall.

> Russian: — Старайтесь как можно более расхваливать порядок в доставлении провианта и маршрутов, когда будете говорить с императором, — сказал Билибин, провожая до передней Болконского.

[¶22] “I should like to speak well of them, but as far as I know the facts, I can’t,” replied Bolkónski, smiling.

> Russian: — И желал бы хвалить, но не могу, сколько знаю, — улыбаясь отвечал Болконский.

[¶23] “Well, talk as much as you can, anyway. He has a passion for giving audiences, but he does not like talking himself and can’t do it, as you will see.”

> Russian: — Ну, вообще как можно больше говорите. Его страсть — аудиенции; а говорить сам он не любит и не умеет, как увидите.

## 37. Book Two · Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/37/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/37/#p-N

[¶0] At the levee Prince Andrew stood among the Austrian officers as he had been told to, and the Emperor Francis merely looked fixedly into his face and just nodded to him with his long head. But after it was over, the adjutant he had seen the previous day ceremoniously informed Bolkónski that the Emperor desired to give him an audience. The Emperor Francis received him standing in the middle of the room. Before the conversation began Prince Andrew was struck by the fact that the Emperor seemed confused and blushed as if not knowing what to say.

> Russian: На выходе император Франц только пристально вгляделся в лицо князя Андрея, стоявшего в назначенном месте между австрийскими офицерами, и кивнул ему своей длинной головой. Но после выхода вчерашний флигель-адъютант с учтивостью передал Болконскому желание императора дать ему аудиенцию. Император Франц принял его, стоя посредине комнаты. Перед тем как начинать разговор, князя Андрея поразило то, что император как будто смешался, не зная, чтò сказать, и покраснел.

[¶1] “Tell me, when did the battle begin?” he asked hurriedly.

> Russian: — Скажите, когда началось сражение? — спросил он поспешно.

[¶2] Prince Andrew replied. Then followed other questions just as simple: “Was Kutúzov well? When had he left Krems?” and so on. The Emperor spoke as if his sole aim were to put a given number of questions—the answers to these questions, as was only too evident, did not interest him.

> Russian: Князь Андрей отвечал. После этого вопроса следовали другие, столь же простые вопросы: «здоров ли Кутузов? как давно выехал он из Кремса?» и т. п. Император говорил с таким выражением, как будто вся цель его состояла только в том, чтобы сделать известное количество вопросов. Ответы же на эти вопросы, как было слишком очевидно, не могли интересовать его.

[¶3] “At what o’clock did the battle begin?” asked the Emperor.

> Russian: — В котором часу началось сражение? — спросил император.

[¶4] “I cannot inform Your Majesty at what o’clock the battle began at the front, but at Dürrenstein, where I was, our attack began after five in the afternoon,” replied Bolkónski growing more animated and expecting that he would have a chance to give a reliable account, which he had ready in his mind, of all he knew and had seen. But the Emperor smiled and interrupted him.

> Russian: — Не могу донести вашему величеству, в котором часу началось сражение с фронта, но в Дюренштейне, где я находился, войско начало атаку в 6 часу вечера, — сказал Болконский, оживляясь и при этом случае предполагая, что ему удастся представить уже готовое в его голове правдивое описание всего того, чтò он знал и видел. Но император улыбнулся и перебил его:

[¶5] “How many miles?”

> Russian: — Сколько миль?

[¶6] “From where to where, Your Majesty?”

> Russian: — Откуда и докуда, ваше величество?

[¶7] “From Dürrenstein to Krems.”

> Russian: — От Дюренштейна до Кремса?

[¶8] “Three and a half miles, Your Majesty.”

> Russian: — Три с половиною мили, ваше величество.

[¶9] “The French have abandoned the left bank?”

> Russian: — Французы оставили левый берег?

[¶10] “According to the scouts the last of them crossed on rafts during the night.”

> Russian: — Как доносили лазутчики, в ночь на плотах переправились последние.

[¶11] “Is there sufficient forage in Krems?”

> Russian: — Достаточно ли фуража в Кремсе?

[¶12] “Forage has not been supplied to the extent...”

> Russian: — Фураж не был доставлен в том количестве...

[¶13] The Emperor interrupted him.

> Russian: Император перебил его.

[¶14] “At what o’clock was General Schmidt killed?”

> Russian: — В котором часу убит генерал Шмит?

[¶15] “At seven o’clock, I believe.”

> Russian: — В семь часов, кажется.

[¶16] “At seven o’clock? It’s very sad, very sad!”

> Russian: — В 7 часов? Очень печально! Очень печально!

[¶17] The Emperor thanked Prince Andrew and bowed. Prince Andrew withdrew and was immediately surrounded by courtiers on all sides. Everywhere he saw friendly looks and heard friendly words. Yesterday’s adjutant reproached him for not having stayed at the palace, and offered him his own house. The Minister of War came up and congratulated him on the Maria Theresa Order of the third grade, which the Emperor was conferring on him. The Empress’ chamberlain invited him to see Her Majesty. The archduchess also wished to see him. He did not know whom to answer, and for a few seconds collected his thoughts. Then the Russian ambassador took him by the shoulder, led him to the window, and began to talk to him.

> Russian: Император сказал, что он благодарит, и поклонился. Князь Андрей вышел и тотчас же со всех сторон был окружен придворными. Со всех сторон глядели на него ласковые глаза и слышались ласковые слова. Вчерашний флигель-адъютант делал ему упреки, зачем он не остановился во дворце, и предлагал ему свой дом. Военный министр подошел, поздравляя его с орденом Марии-Терезии 3-й степени, которым жаловал его император. Камергер императрицы приглашал его к ее величеству. Эрцгерцогиня тоже желала его видеть. Он не знал, кому отвечать, и несколько секунд собирался с мыслями. Русский посланник взял его за плечо, отвел к окну и стал говорить с ним.

[¶18] Contrary to Bilíbin’s forecast the news he had brought was joyfully received. A thanksgiving service was arranged, Kutúzov was awarded the Grand Cross of Maria Theresa, and the whole army received rewards. Bolkónski was invited everywhere, and had to spend the whole morning calling on the principal Austrian dignitaries. Between four and five in the afternoon, having made all his calls, he was returning to Bilíbin’s house thinking out a letter to his father about the battle and his visit to Brünn. At the door he found a vehicle half full of luggage. Franz, Bilíbin’s man, was dragging a portmanteau with some difficulty out of the front door. Before returning to Bilíbin’s Prince Andrew had gone to a bookshop to provide himself with some books for the campaign, and had spent some time in the shop.

> Russian: Вопреки словам Билибина, известие, привезенное им, было принято радостно. Назначено было благодарственное молебствие. Кутузов был награжден Марией-Терезией большого креста, и вся армия получила награды. Болконский получал приглашения со всех сторон и всё утро должен был делать визиты главным сановникам Австрии. Окончив свои визиты в пятом часу вечера, мысленно сочиняя письмо отцу о сражении и о своей поездке в Брюнн, князь Андрей возвращался домой к Билибину. У крыльца дома, занимаемого Билибиным, стояла до половины уложенная вещами бричка, и Франц, слуга Билибина, с трудом таща чемодан, вышел из двери. (Прежде чем ехать к Билибину, князь Андрей поехал в книжную лавку запастись на поход книгами и засиделся в лавке.)

[¶19] “What is it?” he asked.

> Russian: — Чтò такое? — спросил Болконский.

[¶20] “Oh, your excellency!” said Franz, with difficulty rolling the portmanteau into the vehicle, “we are to move on still farther. The scoundrel is again at our heels!”

> Russian: — Ach, Erlaucht? — сказал Франц, с трудом взваливая чемодан в бричку. — Wir ziehen noch weiter. Der Bösewicht ist schon wieder hinter uns her!

[¶21] “Eh? What?” asked Prince Andrew.

> Russian: — Чтò такое? Чтò? — спрашивал князь Андрей.

[¶22] Bilíbin came out to meet him. His usually calm face showed excitement. “There now! Confess that this is delightful,” said he. “This affair of the Thabor Bridge, at Vienna.... They have crossed without striking a blow!”

> Russian: Билибин вышел навстречу Болконскому. На всегда спокойном лице Билибина было волнение. — Non, non, avouez que c’est charmant, — говорил он, — cette histoire du pont de Thabor (мост в Вене). Ils Pont passé sans coup férir.

[¶23] Prince Andrew could not understand.

> Russian: Князь Андрей ничего не понимал.

[¶24] “But where do you come from not to know what every coachman in the town knows?”

> Russian: — Да откуда же вы, что вы не знаете того, чтò уже знают все кучера в городе?

[¶25] “I come from the archduchess’. I heard nothing there.”

> Russian: — Я от эрцгерцогини. Там я ничего не слыхал.

[¶26] “And you didn’t see that everybody is packing up?”

> Russian: — И не видали, что везде укладываются?

[¶27] “I did not... What is it all about?” inquired Prince Andrew impatiently.

> Russian: — Не видал... Да в чем дело? — нетерпеливо спросил князь Андрей.

[¶28] “What’s it all about? Why, the French have crossed the bridge that Auersperg was defending, and the bridge was not blown up: so Murat is now rushing along the road to Brünn and will be here in a day or two.”

> Russian: — В чем дело? Дело в том, что французы перешли мост, который защищает Ауэрсперг, и мост не взорвали, так что Мюрат бежит теперь по дороге к Брюнну, и нынче-завтра они будут здесь.

[¶29] “What? Here? But why did they not blow up the bridge, if it was mined?”

> Russian: — Как здесь? Да как же не взорвали мост, когда он минирован?

[¶30] “That is what I ask you. No one, not even Bonaparte, knows why.”

> Russian: — А это я у вас спрашиваю? Этого никто, и сам Бонапарте, не знает.

[¶31] Bolkónski shrugged his shoulders.

> Russian: Болконский пожал плечами.

[¶32] “But if the bridge is crossed it means that the army too is lost? It will be cut off,” said he.

> Russian: — Но ежели мост перейден, значит, и армия погибла: она будет отрезана, — сказал он.

[¶33] “That’s just it,” answered Bilíbin. “Listen! The French entered Vienna as I told you. Very well. Next day, which was yesterday, those gentlemen, messieurs les maréchaux, * Murat, Lannes, and Belliard, mount and ride to the bridge. (Observe that all three are Gascons.) ‘Gentlemen,’ says one of them, ‘you know the Thabor Bridge is mined and doubly mined and that there are menacing fortifications at its head and an army of fifteen thousand men has been ordered to blow up the bridge and not let us cross? But it will please our sovereign the Emperor Napoleon if we take this bridge, so let us three go and take it!’ ‘Yes, let’s!’ say the others. And off they go and take the bridge, cross it, and now with their whole army are on this side of the Danube, marching on us, you, and your lines of communication.” * The marshalls.

> Russian: — В этом-то и штука, — отвечал Билибин. — Слушайте. Вступают французы в Вену, как я вам говорил. Всё очень хорошо. На другой день, то есть вчера, господа маршалы: Мюрат, Ланн и Бельяр, садятся верхом и отправляются на мост. (Заметьте, все трое гасконцы.) Господа, — говорит один, — вы знаете, что Таборский мост минирован и контраминирован, и что перед ним грозный tête de pont и пятнадцать тысяч войска, которому велено взорвать мост и нас не пускать. Но нашему государю императору Наполеону будет приятно, ежели мы возьмем этот мост. Поедемте втроем и возьмем этот мост. — Поедемте, говорят другие; и они отправляются и берут мост, переходят его и теперь со всею армией по сю сторону Дуная направляются на нас, на вас и на ваши сообщения.

[¶34] “Stop jesting,” said Prince Andrew sadly and seriously. This news grieved him and yet he was pleased. As soon as he learned that the Russian army was in such a hopeless situation it occurred to him that it was he who was destined to lead it out of this position; that here was the Toulon that would lift him from the ranks of obscure officers and offer him the first step to fame! Listening to Bilíbin he was already imagining how on reaching the army he would give an opinion at the war council which would be the only one that could save the army, and how he alone would be entrusted with the executing of the plan.

> Russian: — Полноте шутить, — грустно и серьезно сказал князь Андрей. Известие это было горестно и вместе с тем приятно князю Андрею. Как только он узнал, что русская армия находится в таком безнадежном положении, ему пришло в голову, что ему-то именно предназначено вывести русскую армию из этого положения, что вот он, тот Тулон, который выведет его из рядов неизвестных офицеров и откроет ему первый путь к славе! Слушая Билибина, он соображал уже, как, приехав к армии, он на военном совете подаст мнение, которое одно спасает армию, и как ему одному будет поручено исполнение этого плана.

[¶35] “Stop this jesting,” he said.

> Russian: — Полноте шутить, — сказал он.

[¶36] “I am not jesting,” Bilíbin went on. “Nothing is truer or sadder. These gentlemen ride onto the bridge alone and wave white handkerchiefs; they assure the officer on duty that they, the marshals, are on their way to negotiate with Prince Auersperg. He lets them enter the tête-de-pont. * They spin him a thousand gasconades, saying that the war is over, that the Emperor Francis is arranging a meeting with Bonaparte, that they desire to see Prince Auersperg, and so on. The officer sends for Auersperg; these gentlemen embrace the officers, crack jokes, sit on the cannon, and meanwhile a French battalion gets to the bridge unobserved, flings the bags of incendiary material into the water, and approaches the tête-de-pont. At length appears the lieutenant general, our dear Prince Auersperg von Mautern himself. ‘Dearest foe! Flower of the Austrian army, hero of the Turkish wars! Hostilities are ended, we can shake one another’s hand.... The Emperor Napoleon burns with impatience to make Prince Auersperg’s acquaintance.’ In a word, those gentlemen, Gascons indeed, so bewildered him with fine words, and he is so flattered by his rapidly established intimacy with the French marshals, and so dazzled by the sight of Murat’s mantle and ostrich plumes, qu’il n’y voit que du feu, et oublie celui qu’il devait faire faire sur l’ennemi!” *(2) In spite of the animation of his speech, Bilíbin did not forget to pause after this mot to give time for its due appreciation. “The French battalion rushes to the bridgehead, spikes the guns, and the bridge is taken! But what is best of all,” he went on, his excitement subsiding under the delightful interest of his own story, “is that the sergeant in charge of the cannon which was to give the signal to fire the mines and blow up the bridge, this sergeant, seeing that the French troops were running onto the bridge, was about to fire, but Lannes stayed his hand. The sergeant, who was evidently wiser than his general, goes up to Auersperg and says: ‘Prince, you are being deceived, here are the French!’ Murat, seeing that all is lost if the sergeant is allowed to speak, turns to Auersperg with feigned astonishment (he is a true Gascon) and says: ‘I don’t recognize the world-famous Austrian discipline, if you allow a subordinate to address you like that!’ It was a stroke of genius. Prince Auersperg feels his dignity at stake and orders the sergeant to be arrested. Come, you must own that this affair of the Thabor Bridge is delightful! It is not exactly stupidity, nor rascality....”

> Russian: — Не шучу, — продолжал Билибин, — ничего нет справедливее и печальнее. Господа эти приезжают на мост одни и поднимают белые платки; уверяют, что перемирие, и что они, маршалы, едут для переговоров с князем Ауэрспергом. Дежурный офицер пускает их в tête de pont. Они рассказывают ему тысячу гасконских глупостей: говорят, что война кончена, что император Франц назначил свидание Бонапарту, что они желают видеть князя Ауэрсперга и проч. Офицер посылает за Ауэрспергом; господа эти обнимают офицеров, шутят, садятся на пушки, а между тем французский батальон незамеченный входит на мост, сбрасывает мешки с горючими веществами в воду и подходит к tête de pont. Наконец, является сам генерал-лейтенант, наш милый князь Ауэрсперг фон-Маутерн. «Милый неприятель! Цвет австрийского воинства, герой турецких войн! Вражда кончена, мы можем подать друг другу руку... император Наполеон сгорает желанием узнать князя Ауэрсперга». Одним словом, эти господа, не даром гасконцы, так забрасывают Ауэрсперга прекрасными словами, он так прельщен своею столь быстро установившеюся интимностью с французскими маршалами, так ослеплен видом мантии и страусовых перьев Мюрата, qu’il n’y voit que du feu, et oublie celui qu’il devait faire faire sur l’ennemi. (Несмотря на живость своей речи, Билибин не забыл приостановиться после этого mot, чтобы дать время оценить его.) Французский батальон вбегает в tête de pont, заколачивают пушки, и мост взят. Нет, но чтò лучше всего, — продолжал он, успокоиваясь в своем волнении прелестью собственного рассказа, — это то, что сержант, приставленный к той пушке, по сигналу которой должно было зажигать мины и взрывать мост, сержант этот, увидав, что французские войска бегут на мост, хотел уже стрелять, но Ланн отвел его руку. Сержант, который, видно, был умнее своего генерала, подходит к Ауэрспергу и говорит: «Князь, вас обманывают, вот французы!» Мюрат видит, что дело проиграно, ежели дать говорить сержанту. Он с притворным удивлением (настоящий гасконец) обращается к Ауэрспергу: «Я не узнаю столь хваленую в мире австрийскую дисциплину, — говорит он, — и вы позволяете так говорить с вами низшему чину!» C’est génial. Le prince d’Auersperg se pique d’honneur et fait mettre le sergent aux arrêts. Non, mais avouez que c’est charmant toute cette histoire du pont de Thabor. Ce n’est ni bêtise, ni lâcheté...

[¶37] * Bridgehead. * (2) That their fire gets into his eyes and he forgets that he ought to be firing at the enemy. “It may be treachery,” said Prince Andrew, vividly imagining the gray overcoats, wounds, the smoke of gunpowder, the sounds of firing, and the glory that awaited him.

> Russian: — C’est trahison peut-être, — сказал князь Андрей, живо воображая себе серые шинели, раны, пороховой дым, звуки пальбы и славу, которая ожидает его.

[¶38] “Not that either. That puts the court in too bad a light,” replied Bilíbin. “It’s not treachery nor rascality nor stupidity: it is just as at Ulm... it is...”—he seemed to be trying to find the right expression. “C’est... c’est du Mack. Nous sommes mackés (It is... it is a bit of Mack. We are Macked),” he concluded, feeling that he had produced a good epigram, a fresh one that would be repeated. His hitherto puckered brow became smooth as a sign of pleasure, and with a slight smile he began to examine his nails.

> Russian: — Non plus. Cela met la cour dans de trop mauvais draps, — продолжал Билибин. — Ce n’est ni trahison, ni lâcheté, ni bêtise; c’est comme à Ulm... — Он как будто задумался, отыскивая выражение: — c’est... c’est du Mack. Nous sommes mackés. — заключил он, чувствуя, что он сказал un mot, и свежее mot, такое mot, которое будет повторяться. Собранные до тех пор складки на лбу быстро распустились в знак удовольствия, и он, слегка улыбаясь, стал рассматривать свои ногти.

[¶39] “Where are you off to?” he said suddenly to Prince Andrew who had risen and was going toward his room.

> Russian: — Куда вы? — сказал он вдруг, обращаясь к князю Андрею, который встал и направился в свою комнату.

[¶40] “I am going away.”

> Russian: — Я еду.

[¶41] “Where to?”

> Russian: — Куда?

[¶42] “To the army.”

> Russian: — В армию.

[¶43] “But you meant to stay another two days?”

> Russian: — Да вы хотели остаться еще два дня?

[¶44] “But now I am off at once.”

> Russian: — А теперь я еду сейчас.

[¶45] And Prince Andrew after giving directions about his departure went to his room.

> Russian: И князь Андрей, сделав распоряжение об отъезде, ушел в свою комнату.

[¶46] “Do you know, mon cher,” said Bilíbin following him, “I have been thinking about you. Why are you going?”

> Russian: — Знаете чтò, мой милый, — сказал Билибин, входя к нему в комнату. — Я подумал об вас. Зачем вы поедете?

[¶47] And in proof of the conclusiveness of his opinion all the wrinkles vanished from his face.

> Russian: И в доказательство неопровержимости этого довода складки все сбежали с лица.

[¶48] Prince Andrew looked inquiringly at him and gave no reply.

> Russian: Князь Андрей вопросительно посмотрел на своего собеседника и ничего не ответил.

[¶49] “Why are you going? I know you think it your duty to gallop back to the army now that it is in danger. I understand that. Mon cher, it is heroism!”

> Russian: — Зачем вы поедете? Я знаю, вы думаете, что ваш долг — скакать в армию теперь, когда армия в опасности. Я это понимаю, mon cher, c’est de l’heroisme.

[¶50] “Not at all,” said Prince Andrew.

> Russian: — Нисколько, — сказал князь Андрей.

[¶51] “But as you are a philosopher, be a consistent one, look at the other side of the question and you will see that your duty, on the contrary, is to take care of yourself. Leave it to those who are no longer fit for anything else.... You have not been ordered to return and have not been dismissed from here; therefore, you can stay and go with us wherever our ill luck takes us. They say we are going to Olmütz, and Olmütz is a very decent town. You and I will travel comfortably in my calèche.”

> Russian: — Но вы un philosophe, будьте же им вполне, посмотрите на вещи с другой стороны, и вы увидите, что ваш долг, напротив, беречь себя. Предоставьте это другим, которые ни на чтò более не годны... Вам не велено приезжать назад, и отсюда вас не отпустили; стало быть, вы можете остаться и ехать с нами, куда нас повлечет наша несчастная судьба. Говорят, едут в Ольмюц. А Ольмюц очень милый город. И мы с вами вместе спокойно поедем в моей коляске.

[¶52] “Do stop joking, Bilíbin,” cried Bolkónski.

> Russian: — Перестаньте шутить, Билибин, — сказал Болконский.

[¶53] “I am speaking sincerely as a friend! Consider! Where and why are you going, when you might remain here? You are faced by one of two things,” and the skin over his left temple puckered, “either you will not reach your regiment before peace is concluded, or you will share defeat and disgrace with Kutúzov’s whole army.”

> Russian: — Я говорю вам искренно и дружески. Рассудите. Куда и для чего вы поедете теперь, когда вы можете оставаться здесь? Вас ожидает одно из двух (он собрал кожу над левым виском): или не доедете до армии и мир будет заключен, или поражение и срам со всею кутузовскою армией.

[¶54] And Bilíbin unwrinkled his temple, feeling that the dilemma was insoluble.

> Russian: И Билибин распустил кожу, чувствуя, что дилемма его неопровержима.

[¶55] “I cannot argue about it,” replied Prince Andrew coldly, but he thought: “I am going to save the army.”

> Russian: — Этого я не могу рассудить, — холодно сказал князь Андрей, а подумал: «еду для того, чтобы спасти армию».

[¶56] “My dear fellow, you are a hero!” said Bilíbin.

> Russian: — Mon cher, vous êtes un héros, — сказал Билибин.

## 38. Book Two · Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/38/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/38/#p-N

[¶0] That same night, having taken leave of the Minister of War, Bolkónski set off to rejoin the army, not knowing where he would find it and fearing to be captured by the French on the way to Krems.

> Russian: В ту же ночь, откланявшись военному министру, Болконский ехал к армии, сам не зная, где он найдет ее, и опасаясь по дороге к Кремсу быть перехваченным французами.

[¶1] In Brünn everybody attached to the court was packing up, and the heavy baggage was already being dispatched to Olmütz. Near Hetzelsdorf Prince Andrew struck the high road along which the Russian army was moving with great haste and in the greatest disorder. The road was so obstructed with carts that it was impossible to get by in a carriage. Prince Andrew took a horse and a Cossack from a Cossack commander, and hungry and weary, making his way past the baggage wagons, rode in search of the commander in chief and of his own luggage. Very sinister reports of the position of the army reached him as he went along, and the appearance of the troops in their disorderly flight confirmed these rumors.

> Russian: В Брюнне всё придворное население укладывалось, и уже отправлялись тяжести в Ольмюц. Около Эцельсдорфа князь Андрей выехал на дорогу, по которой с величайшею поспешностью и в величайшем беспорядке двигалась русская армия. Дорога была так запружена повозками, что невозможно было ехать в экипаже. Взяв у казачьего начальника лошадь и казака, князь Андрей, голодный и усталый, обгоняя обозы, ехал отыскивать главнокомандующего и свою повозку. Самые зловещие слухи о положении армии доходили до него дорогой, и вид беспорядочно-бегущей армии подтверждал эти слухи.

[¶2] “Cette armée russe que l’or de l’Angleterre a transportée des extrémités de l’univers, nous allons lui faire éprouver le même sort—(le sort de l’armée d’Ulm).” * He remembered these words in Bonaparte’s address to his army at the beginning of the campaign, and they awoke in him astonishment at the genius of his hero, a feeling of wounded pride, and a hope of glory. “And should there be nothing left but to die?” he thought. “Well, if need be, I shall do it no worse than others.”

> Russian: «Cette armée russe que l’or de l’Angleterre a transportée des extrémités de l’univers, nous allons lui faire éprouver le même sort (le sort de l’armée d’Ulm)», вспоминал он слова приказа Бонапарта своей армии перед началом кампании, и слова эти одинаково возбуждали в нем удивление к гениальному герою, чувство оскорбленной гордости и надежду славы. «А ежели ничего не остается, кроме как умереть? думал он. Чтò же, коли нужно! Я сделаю это не хуже других».

[¶3] * “That Russian army which has been brought from the ends of the earth by English gold, we shall cause to share the same fate—(the fate of the army at Ulm).” He looked with disdain at the endless confused mass of detachments, carts, guns, artillery, and again baggage wagons and vehicles of all kinds overtaking one another and blocking the muddy road, three and sometimes four abreast. From all sides, behind and before, as far as ear could reach, there were the rattle of wheels, the creaking of carts and gun carriages, the tramp of horses, the crack of whips, shouts, the urging of horses, and the swearing of soldiers, orderlies, and officers. All along the sides of the road fallen horses were to be seen, some flayed, some not, and broken-down carts beside which solitary soldiers sat waiting for something, and again soldiers straggling from their companies, crowds of whom set off to the neighboring villages, or returned from them dragging sheep, fowls, hay, and bulging sacks. At each ascent or descent of the road the crowds were yet denser and the din of shouting more incessant. Soldiers floundering knee-deep in mud pushed the guns and wagons themselves. Whips cracked, hoofs slipped, traces broke, and lungs were strained with shouting. The officers directing the march rode backward and forward between the carts. Their voices were but feebly heard amid the uproar and one saw by their faces that they despaired of the possibility of checking this disorder.

> Russian: Князь Андрей с презрением смотрел на эти бесконечные, мешавшиеся команды, повозки, парки, артиллерию и опять повозки, повозки и повозки всех возможных видов, обгонявшие одна другую и в три, в четыре ряда запружавшие грязную дорогу. Со всех сторон, назади и впереди, покуда хватал слух, слышались звуки колес, громыхание кузовов, телег и лафетов, лошадиный топот, удары кнутом, крики понуканий, ругательства солдат, денщиков и офицеров. По краям дороги видны были беспрестанно то павшие ободранные и неободранные лошади, то сломанные повозки, у которых, дожидаясь чего-то, сидели одинокие солдаты, то отделившиеся от команд солдаты, которые толпами направлялись в соседние деревни или тащили из деревень кур, баранов, сено или мешки, чем-то наполненные. На спусках и подъемах толпы делались гуще, и стоял непрерывный стон криков. Солдаты, утопая по колена в грязи, на руках подхватывали орудия и фуры; бились кнуты, скользили копыта, лопались постромки и надрывались криками груди. Офицеры, заведывавшие движением, то вперед, то назад проезжали между обозами. Голоса их были слабо слышны посреди общего гула, и по лицам их видно было, что они отчаивались в возможности остановить этот беспорядок.

[¶4] “Here is our dear Orthodox Russian army,” thought Bolkónski, recalling Bilíbin’s words.

> Russian: «Voilà le cher православное воинство» подумал Болконский, вспоминая слова Билибина.

[¶5] Wishing to find out where the commander in chief was, he rode up to a convoy. Directly opposite to him came a strange one-horse vehicle, evidently rigged up by soldiers out of any available materials and looking like something between a cart, a cabriolet, and a calèche. A soldier was driving, and a woman enveloped in shawls sat behind the apron under the leather hood of the vehicle. Prince Andrew rode up and was just putting his question to a soldier when his attention was diverted by the desperate shrieks of the woman in the vehicle. An officer in charge of transport was beating the soldier who was driving the woman’s vehicle for trying to get ahead of others, and the strokes of his whip fell on the apron of the equipage. The woman screamed piercingly. Seeing Prince Andrew she leaned out from behind the apron and, waving her thin arms from under the woolen shawl, cried:

> Russian: Желая спросить у кого-нибудь из этих людей, где главнокомандующий, он подъехал к обозу. Прямо против него ехал странный, в одну лошадь, экипаж, видимо, устроенный домашними солдатскими средствами, представлявший середину между телегой, кабриолетом и коляской. В экипаже правил солдат и сидела под кожаным верхом за фартуком женщина, вся обвязанная платками. Князь Андрей подъехал и уже обратился с вопросом к солдату, когда его внимание обратили отчаянные крики женщины, сидевшей в кибиточке. Офицер, заведывавший обозом, бил солдата, сидевшего кучером в этой колясочке, за то, что он хотел объехать других, и плеть попадала по фартуку экипажа. Женщина пронзительно кричала. Увидав князя Андрея, она высунулась из-под фартука и, махая худыми руками, выскочившими из-под коврового платка, кричала:

[¶6] “Mr. Aide-de-camp! Mr. Aide-de-camp!... For heaven’s sake... Protect me! What will become of us? I am the wife of the doctor of the Seventh Chasseurs.... They won’t let us pass, we are left behind and have lost our people...”

> Russian: — Адъютант! Господин адъютант!.. Ради Бога... защитите... Чтò ж это будет?.. Я лекарская жена 7-го егерского... не пускают; мы отстали, своих потеряли...

[¶7] “I’ll flatten you into a pancake!” shouted the angry officer to the soldier. “Turn back with your slut!”

> Russian: — В лепешку расшибу, заворачивай! — кричал озлобленный офицер на солдата, — заворачивай назад со шлюхой своею.

[¶8] “Mr. Aide-de-camp! Help me!... What does it all mean?” screamed the doctor’s wife.

> Russian: — Господин адъютант, защитите. Чтò ж это? — кричала лекарша.

[¶9] “Kindly let this cart pass. Don’t you see it’s a woman?” said Prince Andrew riding up to the officer.

> Russian: — Извольте пропустить эту повозку. Разве вы не видите, что это женщина? — сказал князь Андрей, подъезжая к офицеру.

[¶10] The officer glanced at him, and without replying turned again to the soldier. “I’ll teach you to push on!... Back!”

> Russian: Офицер взглянул на него и, не отвечая, поворотился опять к солдату: — Я те объеду... Назад!...

[¶11] “Let them pass, I tell you!” repeated Prince Andrew, compressing his lips.

> Russian: — Пропустите, я вам говорю, — опять повторил, поджимая губы, князь Андрей.

[¶12] “And who are you?” cried the officer, turning on him with tipsy rage, “who are you? Are you in command here? Eh? I am commander here, not you! Go back or I’ll flatten you into a pancake,” repeated he. This expression evidently pleased him.

> Russian: — А ты кто такой? — вдруг с пьяным бешенством обратился к нему офицер. — Ты кто такой? Ты (он особенно упирал на ты) начальник, что ль? Здесь я начальник, а не ты. Ты, назад, — повторил он, — в лепешку расшибу. Это выражение, видимо, понравилось офицеру.

[¶13] “That was a nice snub for the little aide-de-camp,” came a voice from behind.

> Russian: — Важно отбрил адъютантика, — послышался голос сзади.

[¶14] Prince Andrew saw that the officer was in that state of senseless, tipsy rage when a man does not know what he is saying. He saw that his championship of the doctor’s wife in her queer trap might expose him to what he dreaded more than anything in the world—to ridicule; but his instinct urged him on. Before the officer finished his sentence Prince Andrew, his face distorted with fury, rode up to him and raised his riding whip.

> Russian: Князь Андрей видел, что офицер находился в том пьяном припадке беспричинного бешенства, в котором люди не помнят, чтò говорят. Он видел, что его заступничество за лекарскую жену в кибиточке исполнено того, чего он боялся больше всего в мире, того, чтò называется ridicule, но инстинкт его говорил другое. Не успел офицер договорить последних слов, как князь Андрей с изуродованным от бешенства лицом подъехал к нему и поднял нагайку:

[¶15] “Kind...ly let—them—pass!”

> Russian: — Из-воль-те про-пус-тить!

[¶16] The officer flourished his arm and hastily rode away.

> Russian: Офицер махнул рукой и торопливо отъехал прочь.

[¶17] “It’s all the fault of these fellows on the staff that there’s this disorder,” he muttered. “Do as you like.”

> Russian: — Всё от этих, от штабных, беспорядок весь, — проворчал он. — Делайте ж, как знаете.

[¶18] Prince Andrew without lifting his eyes rode hastily away from the doctor’s wife, who was calling him her deliverer, and recalling with a sense of disgust the minutest details of this humiliating scene he galloped on to the village where he was told who the commander in chief was.

> Russian: Князь Андрей торопливо, не поднимая глаз, отъехал от лекарской жены, называвшей его спасителем, и, с отвращением вспоминая мельчайшие подробности этой унизительной сцены, поскакал дальше к той деревне, где, как ему сказали, находился главнокомандующий.

[¶19] On reaching the village he dismounted and went to the nearest house, intending to rest if but for a moment, eat something, and try to sort out the stinging and tormenting thoughts that confused his mind. “This is a mob of scoundrels and not an army,” he was thinking as he went up to the window of the first house, when a familiar voice called him by name.

> Russian: Въехав в деревню, он слез с лошади и пошел к первому дому с намерением отдохнуть хоть на минуту, съесть что-нибудь и привесть в ясность все эти оскорбительные, мучившие его мысли. «Это толпа мерзавцев, а не войско», думал он, подходя к окну первого дома, когда знакомый ему голос назвал его по имени.

[¶20] He turned round. Nesvítski’s handsome face looked out of the little window. Nesvítski, moving his moist lips as he chewed something, and flourishing his arm, called him to enter.

> Russian: Он оглянулся. Из маленького окна высовывалось красивое лицо Несвицкого. Несвицкий, пережевывая что-то сочным ртом и махая руками, звал его к себе.

[¶21] “Bolkónski! Bolkónski!... Don’t you hear? Eh? Come quick...” he shouted.

> Russian: — Болконский, Болконский! Не слышишь, чтò ли? Иди скорее, — кричал он.

[¶22] Entering the house, Prince Andrew saw Nesvítski and another adjutant having something to eat. They hastily turned round to him asking if he had any news. On their familiar faces he read agitation and alarm. This was particularly noticeable on Nesvítski’s usually laughing countenance.

> Russian: Войдя в дом, князь Андрей увидал Несвицкого и еще другого адъютанта, закусывавших что-то. Они поспешно обратились к Болконскому с вопросом, не знает ли он чего нового? На их столь знакомых ему лицах князь Андрей прочел выражение тревоги и беспокойства. Выражение это особенно заметно было на всегда смеющемся лице Несвицкого.

[¶23] “Where is the commander in chief?” asked Bolkónski.

> Russian: — Где главнокомандующий? — спросил Болконский.

[¶24] “Here, in that house,” answered the adjutant.

> Russian: — Здесь, в том доме, — отвечал адъютант.

[¶25] “Well, is it true that it’s peace and capitulation?” asked Nesvítski.

> Russian: — Ну, чтò ж, правда, что мир и капитуляция? — спрашивал Несвицкий.

[¶26] “I was going to ask you. I know nothing except that it was all I could do to get here.”

> Russian: — Я у вас спрашиваю. Я ничего не знаю, кроме того, что я насилу добрался до вас.

[¶27] “And we, my dear boy! It’s terrible! I was wrong to laugh at Mack, we’re getting it still worse,” said Nesvítski. “But sit down and have something to eat.”

> Russian: — А у нас, брат, чтò! Ужас! Винюсь, брат, над Маком смеялись, а самим еще хуже приходится, — сказал Несвицкий. — Да садись же, поешь чего-нибудь.

[¶28] “You won’t be able to find either your baggage or anything else now, Prince. And God only knows where your man Peter is,” said the other adjutant.

> Russian: — Теперь, князь, ни повозок, ничего не найдете, и ваш Петр Бог его знает где, — сказал другой адъютант.

[¶29] “Where are headquarters?”

> Russian: — Где ж главная квартира?

[¶30] “We are to spend the night in Znaim.”

> Russian: — В Цнайме ночуем.

[¶31] “Well, I have got all I need into packs for two horses,” said Nesvítski. “They’ve made up splendid packs for me—fit to cross the Bohemian mountains with. It’s a bad lookout, old fellow! But what’s the matter with you? You must be ill to shiver like that,” he added, noticing that Prince Andrew winced as at an electric shock.

> Russian: — А я так перевьючил себе всё, чтò мне нужно, на двух лошадей, — сказал Несвицкий, — и вьюки отличные мне сделали. Хоть через Богемские горы удирать. Плохо, брат. Да чтò ты, верно нездоров, что так вздрагиваешь? — спросил Hесвицкий, заметив, как князя Андрея дернуло, будто от прикосновения к лейденской банке.

[¶32] “It’s nothing,” replied Prince Andrew.

> Russian: — Ничего, — отвечал князь Андрей.

[¶33] He had just remembered his recent encounter with the doctor’s wife and the convoy officer.

> Russian: Он вспомнил в эту минуту о недавнем столкновении с лекарскою женой и фурштатским офицером.

[¶34] “What is the commander in chief doing here?” he asked.

> Russian: — Чтò главнокомандующий здесь делает? — спросил он.

[¶35] “I can’t make out at all,” said Nesvítski.

> Russian: — Ничего не понимаю, — сказал Несвицкий.

[¶36] “Well, all I can make out is that everything is abominable, abominable, quite abominable!” said Prince Andrew, and he went off to the house where the commander in chief was.

> Russian: — Я одно понимаю, что всё мерзко, мерзко и мерзко, — сказал князь Андрей и пошел в дом, где стоял главнокомандующий.

[¶37] Passing by Kutúzov’s carriage and the exhausted saddle horses of his suite, with their Cossacks who were talking loudly together, Prince Andrew entered the passage. Kutúzov himself, he was told, was in the house with Prince Bagratión and Weyrother. Weyrother was the Austrian general who had succeeded Schmidt. In the passage little Kozlóvski was squatting on his heels in front of a clerk. The clerk, with cuffs turned up, was hastily writing at a tub turned bottom upwards. Kozlóvski’s face looked worn—he too had evidently not slept all night. He glanced at Prince Andrew and did not even nod to him.

> Russian: Пройдя мимо экипажа Кутузова, верховых замученных лошадей свиты и казаков, громко говоривших между собою, князь Андрей вошел в сени. Сам Кутузов, как сказали князю Андрею, находился в избе с князем Багратионом и Вейротером. Вейротер был австрийский генерал, заменивший убитого Шмита. В сенях маленький Козловский сидел на корточках перед писарем. Писарь на перевернутой кадушке, заворотив обшлага мундира, поспешно писал. Лицо Козловского было измученное — он, видно, тоже не спал ночь. Он взглянул на князя Андрея и даже не кивнул ему головой.

[¶38] “Second line... have you written it?” he continued dictating to the clerk. “The Kiev Grenadiers, Podolian...”

> Russian: — Вторая линия... Написал? —продолжал он, диктуя писарю, — Киевский гренадерский, Подольский...

[¶39] “One can’t write so fast, your honor,” said the clerk, glancing angrily and disrespectfully at Kozlóvski.

> Russian: — Не поспеешь, ваше высокоблагородие, — отвечал писарь непочтительно и сердито, оглядываясь на Козловского.

[¶40] Through the door came the sounds of Kutúzov’s voice, excited and dissatisfied, interrupted by another, an unfamiliar voice. From the sound of these voices, the inattentive way Kozlóvski looked at him, the disrespectful manner of the exhausted clerk, the fact that the clerk and Kozlóvski were squatting on the floor by a tub so near to the commander in chief, and from the noisy laughter of the Cossacks holding the horses near the window, Prince Andrew felt that something important and disastrous was about to happen.

> Russian: Из-за двери слышен был в это время оживленно-недовольный голос Кутузова, перебиваемый другим, незнакомым голосом. По звуку этих голосов, по невниманию, с которым взглянул на него Козловский, по непочтительности измученного писаря, по тому, что писарь и Козловский сидели так близко от главнокомандующего на полу около кадушки, и по тому, что казаки, державшие лошадей, смеялись громко под окном дома, — по всему этому князь Андрей чувствовал, что должно было случиться что-нибудь важное и несчастливое.

[¶41] He turned to Kozlóvski with urgent questions.

> Russian: Князь Андрей настоятельно обратился к Козловскому с вопросами.

[¶42] “Immediately, Prince,” said Kozlóvski. “Dispositions for Bagratión.”

> Russian: — Сейчас, князь, — сказал Козловский. — Диспозиция Багратиону.

[¶43] “What about capitulation?”

> Russian: — А капитуляция?

[¶44] “Nothing of the sort. Orders are issued for a battle.”

> Russian: — Никакой нет; сделаны распоряжения к сражению.

[¶45] Prince Andrew moved toward the door from whence voices were heard. Just as he was going to open it the sounds ceased, the door opened, and Kutúzov with his eagle nose and puffy face appeared in the doorway. Prince Andrew stood right in front of Kutúzov but the expression of the commander in chief’s one sound eye showed him to be so preoccupied with thoughts and anxieties as to be oblivious of his presence. He looked straight at his adjutant’s face without recognizing him.

> Russian: Князь Андрей направился к двери, из-за которой слышны были голоса. Но в то время, как он хотел отворить дверь, голоса в комнате замолкли, дверь сама отворилась, и Кутузов, с своим орлиным носом на пухлом лице, показался на пороге. Князь Андрей стоял прямо против Кутузова; но по выражению единственного зрячего глаза главнокомандующего видно было, что мысль и забота так сильно занимали его, что как будто застилали ему зрение. Он прямо смотрел на лицо своего адъютанта и не узнавал его.

[¶46] “Well, have you finished?” said he to Kozlóvski.

> Russian: — Ну, чтò, кончил? — обратился он к Козловскому.

[¶47] “One moment, your excellency.”

> Russian: — Сию секунду, ваше высокопревосходительство.

[¶48] Bagratión, a gaunt middle-aged man of medium height with a firm, impassive face of Oriental type, came out after the commander in chief.

> Russian: Багратион, невысокий, с восточным типом твердого и неподвижного лица, сухой, еще не старый человек, вышел за главнокомандующим.

[¶49] “I have the honor to present myself,” repeated Prince Andrew rather loudly, handing Kutúzov an envelope.

> Russian: — Честь имею явиться, — повторил довольно громко князь Андрей, подавая конверт.

[¶50] “Ah, from Vienna? Very good. Later, later!”

> Russian: — А, из Вены? Хорошо. После, после!

[¶51] Kutúzov went out into the porch with Bagratión.

> Russian: Кутузов вышел с Багратионом на крыльцо.

[¶52] “Well, good-by, Prince,” said he to Bagratión. “My blessing, and may Christ be with you in your great endeavor!”

> Russian: — Ну, князь, прощай, — сказал он Багратиону. — Христос с тобой. Благословляю тебя на великий подвиг.

[¶53] His face suddenly softened and tears came into his eyes. With his left hand he drew Bagratión toward him, and with his right, on which he wore a ring, he made the sign of the cross over him with a gesture evidently habitual, offering his puffy cheek, but Bagratión kissed him on the neck instead.

> Russian: Лицо Кутузова неожиданно смягчилось, и слезы показались в его глазах. Он притянул к себе левою рукой Багратиона, а правою, на которой было кольцо, видимо-привычным жестом перекрестил его и подставил ему пухлую щеку, вместо которой Багратион поцеловал его в шею.

[¶54] “Christ be with you!” Kutúzov repeated and went toward his carriage. “Get in with me,” said he to Bolkónski.

> Russian: — Христос с тобой! — повторил Кутузов и подошел к коляске. — Садись со мной, — сказал он Болконскому.

[¶55] “Your excellency, I should like to be of use here. Allow me to remain with Prince Bagratión’s detachment.”

> Russian: — Ваше высокопревосходительство, я желал бы быть полезен здесь. Позвольте мне остаться в отряде князя Багратиона.

[¶56] “Get in,” said Kutúzov, and noticing that Bolkónski still delayed, he added: “I need good officers myself, need them myself!”

> Russian: — Садись, — сказал Кутузов и, заметив, что Болконский медлит, — мне хорошие офицеры самому нужны, самому нужны.

[¶57] They got into the carriage and drove for a few minutes in silence.

> Russian: Они сели в коляску и молча проехали несколько минут.

[¶58] “There is still much, much before us,” he said, as if with an old man’s penetration he understood all that was passing in Bolkónski’s mind. “If a tenth part of his detachment returns I shall thank God,” he added as if speaking to himself.

> Russian: — Еще впереди много, много всего будет, — сказал он со старческим выражением проницательности, как будто поняв всё, чтò делалось в душе Болконского. — Ежели из отряда его придет завтра одна десятая часть, я буду Бога благодарить, — прибавил Кутузов, как бы говоря сам с собой.

[¶59] Prince Andrew glanced at Kutúzov’s face only a foot distant from him and involuntarily noticed the carefully washed seams of the scar near his temple, where an Ismail bullet had pierced his skull, and the empty eye socket. “Yes, he has a right to speak so calmly of those men’s death,” thought Bolkónski.

> Russian: Князь Андрей взглянул на Кутузова, и ему невольно бросились в глаза, в полуаршине от него, чисто промытые сборки шрама на виске Кутузова, где измаильская пуля пронизала ему голову, и его вытекший глаз. «Да, он имеет право так спокойно говорить о погибели этих людей!» подумал Болконский.

[¶60] “That is why I beg to be sent to that detachment,” he said.

> Russian: — От этого я и прошу отправить меня в этот отряд, — сказал он.

[¶61] Kutúzov did not reply. He seemed to have forgotten what he had been saying, and sat plunged in thought. Five minutes later, gently swaying on the soft springs of the carriage, he turned to Prince Andrew. There was not a trace of agitation on his face. With delicate irony he questioned Prince Andrew about the details of his interview with the Emperor, about the remarks he had heard at court concerning the Krems affair, and about some ladies they both knew.

> Russian: Кутузов не ответил. Он, казалось, уж забыл о том, чтò было сказано им, и сидел задумавшись. Через пять минут, плавно раскачиваясь на мягких рессорах коляски, Кутузов обратился к князю Андрею. На лице его не было и следа волнения. Он с тонкою насмешливостью расспрашивал князя Андрея о подробностях его свидания с императором, об отзывах, слышанных при дворе о кремском деле, и о некоторых общих знакомых женщинах.

## 39. Book Two · Chapter XIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/39/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/39/#p-N

[¶0] On November 1 Kutúzov had received, through a spy, news that the army he commanded was in an almost hopeless position. The spy reported that the French, after crossing the bridge at Vienna, were advancing in immense force upon Kutúzov’s line of communication with the troops that were arriving from Russia. If Kutúzov decided to remain at Krems, Napoleon’s army of one hundred and fifty thousand men would cut him off completely and surround his exhausted army of forty thousand, and he would find himself in the position of Mack at Ulm. If Kutúzov decided to abandon the road connecting him with the troops arriving from Russia, he would have to march with no road into unknown parts of the Bohemian mountains, defending himself against superior forces of the enemy and abandoning all hope of a junction with Buxhöwden. If Kutúzov decided to retreat along the road from Krems to Olmütz, to unite with the troops arriving from Russia, he risked being forestalled on that road by the French who had crossed the Vienna bridge, and encumbered by his baggage and transport, having to accept battle on the march against an enemy three times as strong, who would hem him in from two sides.

> Russian: Кутузов чрез своего лазутчика получил 1-го ноября известие, ставившее командуемую им армию почти в безвыходное положение. Лазутчик доносил, что французы в огромных силах, перейдя венский мост, направились на путь сообщения Кутузова с войсками, шедшими из России. Ежели бы Кутузов решился оставаться в Кремсе, то полуторастатысячная армия Наполеона отрезала бы его от всех сообщений, окружила бы его сорокатысячную изнуренную армию, и он находился бы в положении Мака под Ульмом. Ежели бы Кутузов решился оставить дорогу, ведшую на сообщения с войсками из России, то он должен был вступить без дороги в неизвестные края Богемских гор, защищаясь от превосходного силами неприятеля, и оставить всякую надежду на сообщение с Буксгевденом. Ежели бы Кутузов решился отступать по дороге из Кремса в Ольмюд на соединение с войсками из России, то он рисковал быть предупрежденным на этой дороге французами, перешедшими мост в Вене, и таким образом быть принужденным принять сражение на походе, со всеми тяжестями и обозами, и имея дело с неприятелем, втрое превосходившим его и окружавшим его с двух сторон.

[¶1] Kutúzov chose this latter course.

> Russian: Кутузов избрал этот последний выход.

[¶2] The French, the spy reported, having crossed the Vienna bridge, were advancing by forced marches toward Znaim, which lay sixty-six miles off on the line of Kutúzov’s retreat. If he reached Znaim before the French, there would be great hope of saving the army; to let the French forestall him at Znaim meant the exposure of his whole army to a disgrace such as that of Ulm, or to utter destruction. But to forestall the French with his whole army was impossible. The road for the French from Vienna to Znaim was shorter and better than the road for the Russians from Krems to Znaim.

> Russian: Французы, как доносил лазутчик, перейдя мост в Вене, усиленным маршем шли на Цнайм, лежавший на пути отступления Кутузова, впереди его более чем на сто верст. Достигнуть Цнайма прежде французов — значило получить большую надежду на спасение армии; дать французам предупредить себя в Цнайме — значило наверное подвергнуть всю армию позору, подобному ульмскому, или общей гибели. Но предупредить французов со всею армией было невозможно. Дорога французов от Вены до Цнайма была короче и лучше, чем дорога русских от Кремса до Цнайма.

[¶3] The night he received the news, Kutúzov sent Bagratión’s vanguard, four thousand strong, to the right across the hills from the Krems-Znaim to the Vienna-Znaim road. Bagratión was to make this march without resting, and to halt facing Vienna with Znaim to his rear, and if he succeeded in forestalling the French he was to delay them as long as possible. Kutúzov himself with all his transport took the road to Znaim.

> Russian: В ночь получения известия Кутузов послал четырехтысячный авангард Багратиона направо горами с кремско-цнаймской дороги на венско-цнаймскую. Багратион должен был пройти без отдыха этот переход, остановиться лицом к Вене и задом к Цнайму, и ежели бы ему удалось предупредить французов, то он должен был задерживать их, сколько мог. Сам же Кутузов со всеми тяжестями тронулся к Цнайму.

[¶4] Marching thirty miles that stormy night across roadless hills, with his hungry, ill-shod soldiers, and losing a third of his men as stragglers by the way, Bagratión came out on the Vienna-Znaim road at Hollabrünn a few hours ahead of the French who were approaching Hollabrünn from Vienna. Kutúzov with his transport had still to march for some days before he could reach Znaim. Hence Bagratión with his four thousand hungry, exhausted men would have to detain for days the whole enemy army that came upon him at Hollabrünn, which was clearly impossible. But a freak of fate made the impossible possible. The success of the trick that had placed the Vienna bridge in the hands of the French without a fight led Murat to try to deceive Kutúzov in a similar way. Meeting Bagratión’s weak detachment on the Znaim road he supposed it to be Kutúzov’s whole army. To be able to crush it absolutely he awaited the arrival of the rest of the troops who were on their way from Vienna, and with this object offered a three days’ truce on condition that both armies should remain in position without moving. Murat declared that negotiations for peace were already proceeding, and that he therefore offered this truce to avoid unnecessary bloodshed. Count Nostitz, the Austrian general occupying the advanced posts, believed Murat’s emissary and retired, leaving Bagratión’s division exposed. Another emissary rode to the Russian line to announce the peace negotiations and to offer the Russian army the three days’ truce. Bagratión replied that he was not authorized either to accept or refuse a truce and sent his adjutant to Kutúzov to report the offer he had received.

> Russian: Пройдя с голодными, разутыми солдатами, без дороги, по горам, в бурную ночь сорок пять верст, растеряв третью часть отсталыми, Багратион вышел в Голлабрун на венско-цнаймскую дорогу несколькими часами прежде французов, подходивших к Голлабруну из Вены. Кутузову надо было итти еще целые сутки с своими обозами, чтобы достигнуть Цнайма, и потому, чтобы спасти армию, Багратион должен был с четырьмя тысячами голодных, измученных солдат удерживать в продолжение суток всю неприятельскую армию, встретившуюся с ним в Голлабруне, чтò было, очевидно, невозможно. Но странная судьба сделала невозможное возможным. Успех того обмана, который без боя отдал венский мост в руки французов, побудил Мюрата попытаться обмануть так же и Кутузова. Мюрат, встретив слабый отряд Багратиона на цнаймской дороге, подумал, что это была вся армия Кутузова. Чтобы несомненно раздавить эту армию, он поджидал отставшие по дороге из Вены войска и с этою целью предложил перемирие на три дня, с условием, чтобы те и другие войска не изменяли своих положений и не трогались с места. Мюрат уверял, что уже идут переговоры о мире и что потому, избегая бесполезного пролития крови, он предлагает перемирие. Австрийский генерал граф Ностиц, стоявший на аванпостах, поверил словам парламентера Мюрата и отступил, открыв отряд Багратиона. Другой парламентер поехал в русскую цепь объявить то же известие о мирных переговорах и предложить перемирие русским войскам на три дня. Багратион отвечал, что он не может принимать или не принимать перемирия, и с донесением о сделанном ему предложении послал к Кутузову своего адъютанта.

[¶5] A truce was Kutúzov’s sole chance of gaining time, giving Bagratión’s exhausted troops some rest, and letting the transport and heavy convoys (whose movements were concealed from the French) advance if but one stage nearer Znaim. The offer of a truce gave the only, and a quite unexpected, chance of saving the army. On receiving the news he immediately dispatched Adjutant General Wintzingerode, who was in attendance on him, to the enemy camp. Wintzingerode was not merely to agree to the truce but also to offer terms of capitulation, and meanwhile Kutúzov sent his adjutants back to hasten to the utmost the movements of the baggage trains of the entire army along the Krems-Znaim road. Bagratión’s exhausted and hungry detachment, which alone covered this movement of the transport and of the whole army, had to remain stationary in face of an enemy eight times as strong as itself.

> Russian: Перемирие для Кутузова было единственным средством выиграть время, дать отдохнуть измученному отряду Багратиона и пропустить обозы и тяжести (движение которых было скрыто от французов), хотя один лишний переход до Цнайма. Предложение перемирия давало единственную и неожиданную возможность спасти армию. Получив это известие, Кутузов немедленно послал состоявшего при нем генерал-адъютанта Винценгероде в неприятельский лагерь. Винценгероде должен был не только принять перемирие, но и предложить условия капитуляции, а между тем Кутузов послал своих адъютантов назад торопить сколь возможно движение обозов всей армии по кремско-цнаймской дороге. Измученный, голодный отряд Багратиона один должен был, прикрывая собой это движение обозов и всей армии, неподвижно оставаться перед неприятелем в восемь раз сильнейшим.

[¶6] Kutúzov’s expectations that the proposals of capitulation (which were in no way binding) might give time for part of the transport to pass, and also that Murat’s mistake would very soon be discovered, proved correct. As soon as Bonaparte (who was at Schönbrunn, sixteen miles from Hollabrünn) received Murat’s dispatch with the proposal of a truce and a capitulation, he detected a ruse and wrote the following letter to Murat:

> Russian: Ожидания Кутузова сбылись как относительно того, что предложения капитуляции, ни к чему не обязывающие, могли дать время пройти некоторой части обозов, так и относительно того, что ошибка Мюрата должна была открыться очень скоро. Как только Бонапарте, находившийся в Шенбрунне, в 25 верстах от Голлабруна, получил донесение Мюрата и проект перемирия и капитуляции, он увидел обман и написал следующее письмо к Мюрату:

[¶7] Schönbrunn, 25th Brumaire, 1805, at eight o’clock in the morning To PRINCE MURAT,

> Russian: Au prince Murat. Schoenbrunn, 25 brumaire en 1805 à huit heures du matin.

[¶8] I cannot find words to express to you my displeasure. You command only my advance guard, and have no right to arrange an armistice without my order. You are causing me to lose the fruits of a campaign. Break the armistice immediately and march on the enemy. Inform him that the general who signed that capitulation had no right to do so, and that no one but the Emperor of Russia has that right.

> Russian: «Il m’est impossible de trouver des termes pour vous exprimer mon mécontentement. Vous ne commandez que mon avant-garde et vous n’avez pas le droit de faire d’armistice sans mon ordre. Vous me faites perdre le fruit d’une campagne. Rompez l’armistice sur-le-champ et marchez à l’ennemi. Vous lui ferez déclarer, que le général qui a signé cette capitulation, n’avait pas le droit de le faire, qu’il n’y a que l’Empereur de Russie qui ait ce droit.

[¶9] If, however, the Emperor of Russia ratifies that convention, I will ratify it; but it is only a trick. March on, destroy the Russian army.... You are in a position to seize its baggage and artillery.

> Russian: «Toutes les fois cependant que l’Empereur de Russie ratifierait la ditè convention, je la ratifierai; mais ce n’est qu’une ruse. Marchez, detruisez l’armée russe... vous êtes en position de prendre son bagage et son artillerie.

[¶10] The Russian Emperor’s aide-de-camp is an impostor. Officers are nothing when they have no powers; this one had none.... The Austrians let themselves be tricked at the crossing of the Vienna bridge, you are letting yourself be tricked by an aide-de-camp of the Emperor.

> Russian: «L’aide-de-camp de l’Empereur de Russie est un... Les officiers ne sont rien quand ils n’ont pas de pouvoirs: celui-ci n’en avait point... Les Autrichiens se sont laissé jouer pour le passage du pont, de Vienne, vous vous laissez jouer par un aide-decamp de l’Empereur.

[¶11] NAPOLEON

> Russian: Napoléon».

[¶12] Bonaparte’s adjutant rode full gallop with this menacing letter to Murat. Bonaparte himself, not trusting to his generals, moved with all the Guards to the field of battle, afraid of letting a ready victim escape, and Bagratión’s four thousand men merrily lighted campfires, dried and warmed themselves, cooked their porridge for the first time for three days, and not one of them knew or imagined what was in store for him.

> Russian: Адъютант Бонапарте во всю прыть лошади скакал с этим грозным письмом к Мюрату. Сам Бонапарте, не доверяя своим генералам, со всею гвардией двигался к полю сражения, боясь упустить готовую жертву, а 4000-ный отряд Багратиона, весело раскладывая костры, сушился, обогревался, варил в первый раз после трех дней кашу, и никто из людей отряда не знал и не думал о том, что предстояло ему.

## 40. Book Two · Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/40/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/40/#p-N

[¶0] Between three and four o’clock in the afternoon Prince Andrew, who had persisted in his request to Kutúzov, arrived at Grunth and reported himself to Bagratión. Bonaparte’s adjutant had not yet reached Murat’s detachment and the battle had not yet begun. In Bagratión’s detachment no one knew anything of the general position of affairs. They talked of peace but did not believe in its possibility; others talked of a battle but also disbelieved in the nearness of an engagement. Bagratión, knowing Bolkónski to be a favorite and trusted adjutant, received him with distinction and special marks of favor, explaining to him that there would probably be an engagement that day or the next, and giving him full liberty to remain with him during the battle or to join the rearguard and have an eye on the order of retreat, “which is also very important.”

> Russian: В четвертом часу вечера князь Андрей, настояв на своей просьбе у Кутузова, приехал в Грунт и явился к Багратиону. Адъютант Бонапарте еще не приехал в отряд Мюрата, и сражение еще не начиналось. В отряде Багратиона ничего не знали об общем ходе дел, говорили о мире, но не верили в его возможность. Говорили о сражении и тоже не верили и в близость сражения. Багратион, зная Болконского за любимого и доверенного адъютанта, принял его с особенным начальническим отличием и снисхождением, объяснил ему, что, вероятно, нынче или завтра будет сражение, и предоставил ему полную свободу находиться при нем во время сражения или в ариергарде наблюдать за порядком отступления, «чтò тоже было очень важно».

[¶1] “However, there will hardly be an engagement today,” said Bagratión as if to reassure Prince Andrew.

> Russian: — Впрочем, нынче, вероятно, дела не будет, — сказал Багратион, как бы успокоивая князя Андрея.

[¶2] “If he is one of the ordinary little staff dandies sent to earn a medal he can get his reward just as well in the rearguard, but if he wishes to stay with me, let him... he’ll be of use here if he’s a brave officer,” thought Bagratión. Prince Andrew, without replying, asked the prince’s permission to ride round the position to see the disposition of the forces, so as to know his bearings should he be sent to execute an order. The officer on duty, a handsome, elegantly dressed man with a diamond ring on his forefinger, who was fond of speaking French though he spoke it badly, offered to conduct Prince Andrew.

> Russian: «Ежели это один из обыкновенных штабных франтиков, посылаемых для получения крестика, то он и в ариергарде получит награду, а ежели хочет со мной быть, пускай... пригодится, коли храбрый офицер», подумал Багратион. Князь Андрей ничего не ответив, попросил позволения объехать позицию и узнать расположение войск с тем, чтобы в случае поручения знать, куда ехать. Дежурный офицер отряда, мужчина красивый, щеголевато одетый и с алмазным перстнем на указательном пальце, дурно, но охотно говоривший по-французски, вызвался проводить князя Андрея.

[¶3] On all sides they saw rain-soaked officers with dejected faces who seemed to be seeking something, and soldiers dragging doors, benches, and fencing from the village.

> Russian: Со всех сторон виднелись мокрые, с грустными лицами офицеры, чего-то как будто искавшие, и солдаты, тащившие из деревни двери, лавки и заборы.

[¶4] “There now, Prince! We can’t stop those fellows,” said the staff officer pointing to the soldiers. “The officers don’t keep them in hand. And there,” he pointed to a sutler’s tent, “they crowd in and sit. This morning I turned them all out and now look, it’s full again. I must go there, Prince, and scare them a bit. It won’t take a moment.”

> Russian: — Вот не можем, князь, избавиться от этого народа, — сказал штаб-офицер, указывая на этих людей. — Распускают командиры. А вот здесь, — он указал на раскинутую палатку маркитанта, —собьются и сидят. Нынче утром всех выгнал: посмотрите, опять полна. Надо подъехать, князь, пугнуть их. Одна минута.

[¶5] “Yes, let’s go in and I will get myself a roll and some cheese,” said Prince Andrew who had not yet had time to eat anything.

> Russian: — Заедемте, и я возьму у него сыру и булку, — сказал князь Андрей, который не успел еще поесть.

[¶6] “Why didn’t you mention it, Prince? I would have offered you something.”

> Russian: — Чтò ж вы не сказали, князь? Я бы предложил своего хлеба-соли.

[¶7] They dismounted and entered the tent. Several officers, with flushed and weary faces, were sitting at the table eating and drinking.

> Russian: Они сошли с лошадей и вошли под палатку маркитанта. Несколько человек офицеров с раскрасневшимися и истомленными лицами сидели за столами, пили и ели.

[¶8] “Now what does this mean, gentlemen?” said the staff officer, in the reproachful tone of a man who has repeated the same thing more than once. “You know it won’t do to leave your posts like this. The prince gave orders that no one should leave his post. Now you, Captain,” and he turned to a thin, dirty little artillery officer who without his boots (he had given them to the canteen keeper to dry), in only his stockings, rose when they entered, smiling not altogether comfortably.

> Russian: — Ну, чтò ж это, господа! — сказал штаб-офицер тоном упрека, как человек, уже несколько раз повторявший одно и то же. — Ведь нельзя же отлучаться так. Князь приказал, чтобы никого не было. Ну, вот вы, г. штабс-капитан, — обратился он к маленькому, грязному, худому артиллерийскому офицеру, который без сапог (он отдал их сушить маркитанту), в одних чулках, встал перед вошедшими, улыбаясь не совсем естественно.

[¶9] “Well, aren’t you ashamed of yourself, Captain Túshin?” he continued. “One would think that as an artillery officer you would set a good example, yet here you are without your boots! The alarm will be sounded and you’ll be in a pretty position without your boots!” (The staff officer smiled.) “Kindly return to your posts, gentlemen, all of you, all!” he added in a tone of command.

> Russian: — Ну, как вам, капитан Тушин, не стыдно? — продолжал штаб-офицер, — вам бы, кажется, как артиллеристу надо пример показывать, а вы без сапог. Забьют тревогу, а вы без сапог очень хороши будете. (Штаб-офицер улыбнулся.) Извольте отправляться к своим местам, господа, все, все, — прибавил он начальнически.

[¶10] Prince Andrew smiled involuntarily as he looked at the artillery officer Túshin, who silent and smiling, shifting from one stockinged foot to the other, glanced inquiringly with his large, intelligent, kindly eyes from Prince Andrew to the staff officer.

> Russian: Князь Андрей невольно улыбнулся, взглянув на штабс-капитана Тушина. Молча и улыбаясь, Тушин, переступая с босой ноги на ногу, вопросительно глядел большими, умными и добрыми глазами то на князя Андрея, то на штаб-офицера.

[¶11] “The soldiers say it feels easier without boots,” said Captain Túshin smiling shyly in his uncomfortable position, evidently wishing to adopt a jocular tone. But before he had finished he felt that his jest was unacceptable and had not come off. He grew confused.

> Russian: — Солдаты говорят: разумшись ловчее, — сказал капитан Тушин, улыбаясь и робея, видимо, желая из своего неловкого положения перейти в шутливый тон. Но еще он не договорил, как почувствовал, что шутка его не принята и не вышла. Он смутился.

[¶12] “Kindly return to your posts,” said the staff officer trying to preserve his gravity.

> Russian: — Извольте отправляться, — сказал штаб-офицер, стараясь удержать серьезность.

[¶13] Prince Andrew glanced again at the artillery officer’s small figure. There was something peculiar about it, quite unsoldierly, rather comic, but extremely attractive.

> Russian: Князь Андрей еще раз взглянул на фигурку артиллериста. В ней было что-то особенное, совершенно не военное, несколько комическое, но чрезвычайно привлекательное.

[¶14] The staff officer and Prince Andrew mounted their horses and rode on.

> Russian: Штаб-офицер и князь Андрей сели на лошадей и поехали дальше.

[¶15] Having ridden beyond the village, continually meeting and overtaking soldiers and officers of various regiments, they saw on their left some entrenchments being thrown up, the freshly dug clay of which showed up red. Several battalions of soldiers, in their shirt sleeves despite the cold wind, swarmed in these earthworks like a host of white ants; spadefuls of red clay were continually being thrown up from behind the bank by unseen hands. Prince Andrew and the officer rode up, looked at the entrenchment, and went on again. Just behind it they came upon some dozens of soldiers, continually replaced by others, who ran from the entrenchment. They had to hold their noses and put their horses to a trot to escape from the poisoned atmosphere of these latrines.

> Russian: Выехав за деревню, беспрестанно обгоняя и встречая идущих солдат, офицеров разных команд, они увидали налево краснеющие свежею, вновь вскопанною глиною строящиеся укрепления. Несколько батальонов солдат в одних рубахах, несмотря на холодный ветер, как белые муравьи, копошились на этих укреплениях; из-за вала невидимо кем беспрестанно выкидывались лопаты красной глины. Они подъехали к укреплению, осмотрели его и поехали дальше. За самым укреплением наткнулись они на несколько десятков солдат, беспрестанно переменяющихся, сбегающих с укрепления. Они должны были зажать нос и тронуть лошадей рысью, чтобы выехать из этой отравленной атмосферы.

[¶16] “Voilà l’agrément des camps, monsieur le prince,” * said the staff officer. * “This is a pleasure one gets in camp, Prince.”

> Russian: — Voilá l’agrément des camps, monsieur le prince, — сказал дежурный штаб-офицер.

[¶17] They rode up the opposite hill. From there the French could already be seen. Prince Andrew stopped and began examining the position.

> Russian: Они выехали на противоположную гору. С этой горы уже видны были французы. Князь Андрей остановился и начал рассматривать.

[¶18] “That’s our battery,” said the staff officer indicating the highest point. “It’s in charge of the queer fellow we saw without his boots. You can see everything from there; let’s go there, Prince.”

> Russian: — Вот тут наша батарея стоит, — сказал штаб-офицер, указывая на самый высокий пункт, — того самого чудака, что без сапог сидел; оттуда всё видно: поедемте, князь.

[¶19] “Thank you very much, I will go on alone,” said Prince Andrew, wishing to rid himself of this staff officer’s company, “please don’t trouble yourself further.”

> Russian: — Покорно благодарю, я теперь один проеду, — сказал князь Андрей, желая избавиться от штаб-офицера, — не беспокойтесь, пожалуйста.

[¶20] The staff officer remained behind and Prince Andrew rode on alone.

> Russian: Штаб-офицер отстал, и князь Андрей поехал один.

[¶21] The farther forward and nearer the enemy he went, the more orderly and cheerful were the troops. The greatest disorder and depression had been in the baggage train he had passed that morning on the Znaim road seven miles away from the French. At Grunth also some apprehension and alarm could be felt, but the nearer Prince Andrew came to the French lines the more confident was the appearance of our troops. The soldiers in their greatcoats were ranged in lines, the sergeants major and company officers were counting the men, poking the last man in each section in the ribs and telling him to hold his hand up. Soldiers scattered over the whole place were dragging logs and brushwood and were building shelters with merry chatter and laughter; around the fires sat others, dressed and undressed, drying their shirts and leg bands or mending boots or overcoats and crowding round the boilers and porridge cookers. In one company dinner was ready, and the soldiers were gazing eagerly at the steaming boiler, waiting till the sample, which a quartermaster sergeant was carrying in a wooden bowl to an officer who sat on a log before his shelter, had been tasted.

> Russian: Чем далее подвигался он вперед, ближе к неприятелю, тем порядочнее и веселее становился вид войск. Самый сильный беспорядок и уныние были в том обозе перед Цнаймом, который объезжал утром князь Андрей и который был в десяти верстах от французов. В Грунте тоже чувствовалась некоторая тревога и страх чего-то. Но чем ближе подъезжал князь Андрей к цепи французов, тем самоувереннее становился вид наших войск. Выстроенные в ряд, стояли в шинелях солдаты, и фельдфебель и ротный рассчитывали людей, тыкая пальцем в грудь крайнему по отделению солдату и приказывая ему поднимать руку; рассыпанные по всему пространству, солдаты тащили дрова и хворост и строили балаганчики, весело смеясь и переговариваясь; у костров сидели одетые и голые, суша рубахи, подвертки или починивая сапоги и шинели, толпились около котлов и кашеваров. В одной роте обед был готов, и солдаты с жадными лицами смотрели на дымившиеся котлы и ждали пробы, которую в деревянной чашке подносил каптенармус офицеру, сидевшему на бревне против своего балагана.

[¶22] Another company, a lucky one for not all the companies had vodka, crowded round a pockmarked, broad-shouldered sergeant major who, tilting a keg, filled one after another the canteen lids held out to him. The soldiers lifted the canteen lids to their lips with reverential faces, emptied them, rolling the vodka in their mouths, and walked away from the sergeant major with brightened expressions, licking their lips and wiping them on the sleeves of their greatcoats. All their faces were as serene as if all this were happening at home awaiting peaceful encampment, and not within sight of the enemy before an action in which at least half of them would be left on the field. After passing a chasseur regiment and in the lines of the Kiev grenadiers—fine fellows busy with similar peaceful affairs—near the shelter of the regimental commander, higher than and different from the others, Prince Andrew came out in front of a platoon of grenadiers before whom lay a naked man. Two soldiers held him while two others were flourishing their switches and striking him regularly on his bare back. The man shrieked unnaturally. A stout major was pacing up and down the line, and regardless of the screams kept repeating:

> Russian: В другой, более счастливой роте, так как не у всех была водка, солдаты, толпясь, стояли около рябого широкоплечего фельдфебеля, который, нагибая боченок, лил в подставляемые поочередно крышки манерок. Солдаты с набожными лицами подносили ко рту манерки, опрокидывали их и, полоща рот и утираясь рукавами шинелей, с повеселевшими лицами отходили от фельдфебеля. Все лица были такие спокойные, как будто всё происходило не в виду неприятеля, перед делом, где должна была остаться на месте, по крайней мере, половина отряда, а как будто где-нибудь на родине в ожидании спокойной стоянки. Проехав егерский полк, в рядах киевских гренадеров, молодцоватых людей, занятых теми же мирными делами, князь Андрей недалеко от высокого, отличавшегося от других балагана полкового командира, наехал на фронт взвода гренадер, перед которыми лежал обнаженный человек. Двое солдат держали его, а двое взмахивали гибкие прутья и мерно ударяли по обнаженной спине. Наказываемый неестественно кричал. Толстый майор ходил перед фронтом и, не переставая и не обращая внимания на крик, говорил:

[¶23] “It’s a shame for a soldier to steal; a soldier must be honest, honorable, and brave, but if he robs his fellows there is no honor in him, he’s a scoundrel. Go on! Go on!”

> Russian: — Солдату позорно красть, солдат должен быть честен, благороден и храбр; а коли у своего брата украл, так в нем чести нет; это мерзавец. Еще, еще!

[¶24] So the swishing sound of the strokes, and the desperate but unnatural screams, continued.

> Russian: И всё слышались гибкие удары и отчаянный, но притворный крик.

[¶25] “Go on, go on!” said the major.

> Russian: — Еще, еще, — приговаривал майор.

[¶26] A young officer with a bewildered and pained expression on his face stepped away from the man and looked round inquiringly at the adjutant as he rode by.

> Russian: Молодой офицер, с выражением недоумения и страдания в лице, отошел от наказываемого, оглядываясь вопросительно на проезжавшего адъютанта.

[¶27] Prince Andrew, having reached the front line, rode along it. Our front line and that of the enemy were far apart on the right and left flanks, but in the center where the men with a flag of truce had passed that morning, the lines were so near together that the men could see one another’s faces and speak to one another. Besides the soldiers who formed the picket line on either side, there were many curious onlookers who, jesting and laughing, stared at their strange foreign enemies.

> Russian: Князь Андрей, выехав в переднюю линию, поехал по фронту. Цепь наша и неприятельская стояли на левом и на правом фланге далеко друг от друга, но в средине, в том месте, где утром проезжали парламентеры, цепи сошлись так близко, что могли видеть лица друг друга и переговариваться между собою. Кроме солдат, занимавших цепь в этом месте, с той и с другой стороны стояло много любопытных, которые, посмеиваясь, разглядывали странных и чуждых для них неприятелей.

[¶28] Since early morning—despite an injunction not to approach the picket line—the officers had been unable to keep sight-seers away. The soldiers forming the picket line, like showmen exhibiting a curiosity, no longer looked at the French but paid attention to the sight-seers and grew weary waiting to be relieved. Prince Andrew halted to have a look at the French.

> Russian: С раннего утра, несмотря на запрещение подходить к цепи, начальники не могли отбиться от любопытных. Солдаты, стоявшие в цепи, как люди, показывающие что-нибудь редкое, уж не смотрели на французов, а делали свои наблюдения над приходящими и, скучая, дожидались смены. Князь Андрей остановился рассматривать французов.

[¶29] “Look! Look there!” one soldier was saying to another, pointing to a Russian musketeer who had gone up to the picket line with an officer and was rapidly and excitedly talking to a French grenadier. “Hark to him jabbering! Fine, isn’t it? It’s all the Frenchy can do to keep up with him. There now, Sídorov!”

> Russian: — Глянь-ка, глянь, — говорил один солдат товарищу, указывая на русского мушкатера-солдата, который с офицером подошел к цепи и что-то часто и горячо говорил с французским гренадером. — Вишь, лопочет как ловко! Аж хранцуз-то за ним не поспевает. Ну-ка ты, Сидоров!

[¶30] “Wait a bit and listen. It’s fine!” answered Sídorov, who was considered an adept at French.

> Russian: — Погоди, послушай. Ишь, ловко! — отвечал Сидоров, считавшийся мастером говорить по-французски.

[¶31] The soldier to whom the laughers referred was Dólokhov. Prince Andrew recognized him and stopped to listen to what he was saying. Dólokhov had come from the left flank where their regiment was stationed, with his captain.

> Russian: Солдат, на которого указывали смеявшиеся, был Долохов. Князь Андрей узнал его и прислушался к его разговору. Долохов, вместе с своим ротным, пришел в цепь с левого фланга, на котором стоял их полк.

[¶32] “Now then, go on, go on!” incited the officer, bending forward and trying not to lose a word of the speech which was incomprehensible to him. “More, please: more! What’s he saying?”

> Russian: — Ну, еще, еще! — подстрекал ротный командир, нагибаясь вперед и стараясь не проронить ни одного непонятного для него слова. — Пожалуйста, почаще. Чтò он?

[¶33] Dólokhov did not answer the captain; he had been drawn into a hot dispute with the French grenadier. They were naturally talking about the campaign. The Frenchman, confusing the Austrians with the Russians, was trying to prove that the Russians had surrendered and had fled all the way from Ulm, while Dólokhov maintained that the Russians had not surrendered but had beaten the French.

> Russian: Долохов не отвечал ротному; он был вовлечен в горячий спор с французским гренадером. Они говорили, как и должно было быть, о кампании. Француз доказывал, смешивая австрийцев с русскими, что русские сдались и бежали от самого Ульма; Долохов доказывал, что русские не сдавались, a били французов.

[¶34] “We have orders to drive you off here, and we shall drive you off,” said Dólokhov.

> Russian: — Здесь велят прогнать вас и прогоним, — говорил Долохов.

[¶35] “Only take care you and your Cossacks are not all captured!” said the French grenadier.

> Russian: — Только старайтесь, чтобы вас не забрали со всеми вашими казаками, — сказал гренадер-француз.

[¶36] The French onlookers and listeners laughed.

> Russian: Зрители и слушатели-французы засмеялись.

[¶37] “We’ll make you dance as we did under Suvórov...,” * said Dólokhov. * “On vous fera danser.”

> Russian: — Вас заставят плясать, как при Суворове вы плясали (on vous fera danser), — сказал Долохов.

[¶38] “Qu’ est-ce qu’il chante?” * asked a Frenchman.

> Russian: — Qu’est-ce qu’il chante? — сказал один француз.

[¶39] * “What’s he singing about?” “It’s ancient history,” said another, guessing that it referred to a former war. “The Emperor will teach your Suvara as he has taught the others...”

> Russian: — De l’histoire ancienne, — сказал другой, догадавшись, что дело шло о прежних войнах. — L’Empereur va lui faire voir à votre Souvara, comme aux autres...

[¶40] “Bonaparte...” began Dólokhov, but the Frenchman interrupted him.

> Russian: — Бонапарте... — начал было Долохов, но француз перебил его.

[¶41] “Not Bonaparte. He is the Emperor! Sacré nom...!” cried he angrily.

> Russian: — Нет Бонапарте. Есть император! Sacré nom... — сердито крикнул он.

[¶42] “The devil skin your Emperor.”

> Russian: — Чорт его дери вашего императора!

[¶43] And Dólokhov swore at him in coarse soldier’s Russian and shouldering his musket walked away.

> Russian: И Долохов по-русски, грубо, по-солдатски обругался и, вскинув ружье, отошел прочь.

[¶44] “Let us go, Iván Lukích,” he said to the captain.

> Russian: — Пойдемте, Иван Лукич, — сказал он ротному.

[¶45] “Ah, that’s the way to talk French,” said the picket soldiers. “Now, Sídorov, you have a try!”

> Russian: — Вот так по-хранцузски, — заговорили солдаты в цепи.— Ну-ка ты, Сидоров! Сидоров подмигнул и, обращаясь к французам, начал часто, часто лепетать непонятные слова:

[¶46] Sídorov, turning to the French, winked, and began to jabber meaningless sounds very fast: “Kari, mala, tafa, safi, muter, Kaská,” he said, trying to give an expressive intonation to his voice.

> Russian: — Кари, мала, тафа, сафи, мутер, каскà, — лопотал он, стараясь придавать выразительные интонации своему голосу.

[¶47] “Ho! ho! ho! Ha! ha! ha! ha! Ouh! ouh!” came peals of such healthy and good-humored laughter from the soldiers that it infected the French involuntarily, so much so that the only thing left to do seemed to be to unload the muskets, explode the ammunition, and all return home as quickly as possible.

> Russian: — Го, го, го! ха, ха, ха, ха! Ух! Ух! —раздался между солдатами грохот такого здорового и веселого хохота, невольно через цепь сообщившегося и французам, что после этого нужно было, казалось, разрядить ружья, взорвать заряды и разойтись поскорее всем по домам.

[¶48] But the guns remained loaded, the loopholes in blockhouses and entrenchments looked out just as menacingly, and the unlimbered cannon confronted one another as before.

> Russian: Но ружья остались заряжены, бойницы в домах и укреплениях так же грозно смотрели вперед и так же, как прежде, остались друг против друга обращенные, снятые с передков пушки.

## 41. Book Two · Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/41/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/41/#p-N

[¶0] Having ridden round the whole line from right flank to left, Prince Andrew made his way up to the battery from which the staff officer had told him the whole field could be seen. Here he dismounted, and stopped beside the farthest of the four unlimbered cannon. Before the guns an artillery sentry was pacing up and down; he stood at attention when the officer arrived, but at a sign resumed his measured, monotonous pacing. Behind the guns were their limbers and still farther back picket ropes and artillerymen’s bonfires. To the left, not far from the farthest cannon, was a small, newly constructed wattle shed from which came the sound of officers’ voices in eager conversation.

> Russian: Объехав всю линию войск от правого до левого фланга князь Андрей поднялся на ту батарею, с которой, по словам штаб-офицера, всё поле было видно. Здесь он слез с лошади и остановился у крайнего из четырех снятых с передков орудий. Впереди орудий ходил часовой артиллерист, вытянувшийся было перед офицером, но по сделанному ему знаку возобновивший свое равномерное, скучливое хождение. Сзади орудий стояли передки, еще сзади коновязь и костры артиллеристов. Налево, недалеко от крайнего орудия, был новый плетеный шалашик, из которого слышались оживленные офицерские голоса.

[¶1] It was true that a view over nearly the whole Russian position and the greater part of the enemy’s opened out from this battery. Just facing it, on the crest of the opposite hill, the village of Schön Grabern could be seen, and in three places to left and right the French troops amid the smoke of their campfires, the greater part of whom were evidently in the village itself and behind the hill. To the left from that village, amid the smoke, was something resembling a battery, but it was impossible to see it clearly with the naked eye. Our right flank was posted on a rather steep incline which dominated the French position. Our infantry were stationed there, and at the farthest point the dragoons. In the center, where Túshin’s battery stood and from which Prince Andrew was surveying the position, was the easiest and most direct descent and ascent to the brook separating us from Schön Grabern. On the left our troops were close to a copse, in which smoked the bonfires of our infantry who were felling wood. The French line was wider than ours, and it was plain that they could easily outflank us on both sides. Behind our position was a steep and deep dip, making it difficult for artillery and cavalry to retire. Prince Andrew took out his notebook and, leaning on the cannon, sketched a plan of the position. He made some notes on two points, intending to mention them to Bagratión. His idea was, first, to concentrate all the artillery in the center, and secondly, to withdraw the cavalry to the other side of the dip. Prince Andrew, being always near the commander in chief, closely following the mass movements and general orders, and constantly studying historical accounts of battles, involuntarily pictured to himself the course of events in the forthcoming action in broad outline. He imagined only important possibilities: “If the enemy attacks the right flank,” he said to himself, “the Kiev grenadiers and the Podólsk chasseurs must hold their position till reserves from the center come up. In that case the dragoons could successfully make a flank counterattack. If they attack our center we, having the center battery on this high ground, shall withdraw the left flank under its cover, and retreat to the dip by echelons.” So he reasoned.... All the time he had been beside the gun, he had heard the voices of the officers distinctly, but as often happens had not understood a word of what they were saying. Suddenly, however, he was struck by a voice coming from the shed, and its tone was so sincere that he could not but listen.

> Russian: Действительно, с батареи открывался вид почти всего расположения русских войск и большей части неприятеля. Прямо против батареи, на горизонте противоположного бугра, виднелась деревня Шенграбен; левее и правее можно было различить в трех местах, среди дыма их костров, массы французских войск, которых, очевидно, бòльшая часть находилась в самой деревне и за горою. Левее деревни, в дыму, казалось что-то похожее на батарею, но простым глазом нельзя было рассмотреть хорошенько. Правый фланг наш располагался на довольно крутом возвышении, которое господствовало над позицией французов. По нем расположена была наша пехота, и на самом краю видны были драгуны. В центре, где и находилась та батарея Тушина, с которой рассматривал позицию князь Андрей, был самый отлогий и прямой спуск и подъем к ручью, отделявшему нас от Шенграбена. Налево войска наши примыкали к лесу, где дымились костры нашей, рубившей дрова, пехоты. Линия французов была шире нашей, и ясно было, что французы легко могли обойти нас с обеих сторон. Сзади нашей позиции был крутой и глубокий овраг, по которому трудно было отступать артиллерии и коннице. Князь Андрей, облокотясь на пушку и достав бумажник, начертил для себя план расположения войск. В двух местах он карандашом поставил заметки, намереваясь сообщить их Багратиону. Он предполагал, во-первых, сосредоточить всю артиллерию в центре, во-вторых, кавалерию перевести назад, на ту сторону оврага. Князь Андрей, постоянно находясь при главнокомандующем, следя за движениями масс и общими распоряжениями и постоянно занимаясь историческими описаниями сражений, и в этом предстоящем деле невольно соображал будущий ход военных действий только в общих чертах. Ему представлялись лишь следующего рода крупные случайности: «Ежели неприятель поведет атаку на правый фланг, — говорил он сам себе, — Киевский гренадерский и Подольский егерский должны будут удерживать свою позицию до тех пор, пока резервы центра не подойдут к ним. В этом случае драгуны могут ударить во фланг и опрокинуть их. В случае же атаки на центр, мы выставляем на этом возвышении центральную батарею и под ее прикрытием стягиваем левый фланг и отступаем до оврага эшелонами», рассуждал он сам с собою... Всё время, что он был на батарее у орудия, он, как это часто бывает, не переставая, слышал звуки голосов офицеров, говоривших в балагане, но не понимал ни одного слова из того, чтò они говорили. Вдруг звук голосов из балагана поразил его таким задушевным тоном, что он невольно стал прислушиваться.

[¶2] “No, friend,” said a pleasant and, as it seemed to Prince Andrew, a familiar voice, “what I say is that if it were possible to know what is beyond death, none of us would be afraid of it. That’s so, friend.”

> Russian: — Нет, голубчик, — говорил приятный и как будто знакомый князю Андрею голос, — я говорю, что коли бы возможно было знать, чтò будет после смерти, тогда бы и смерти из нас никто не боялся. Так-то, голубчик.

[¶3] Another, a younger voice, interrupted him: “Afraid or not, you can’t escape it anyhow.”

> Russian: Другой, более молодой голос перебил его: — Да бойся, не бойся, всё равно, — не минуешь.

[¶4] “All the same, one is afraid! Oh, you clever people,” said a third manly voice interrupting them both. “Of course you artillery men are very wise, because you can take everything along with you—vodka and snacks.”

> Russian: — А всё боишься! Эх вы, ученые люди, — сказал третий мужественный голос, перебивая обоих. — То-то вы, артиллеристы, и учены очень оттого, что всё с собой свезти можно, и водочки и закусочки.

[¶5] And the owner of the manly voice, evidently an infantry officer, laughed.

> Russian: И владелец мужественного голоса, видимо, пехотный офицер, засмеялся.

[¶6] “Yes, one is afraid,” continued the first speaker, he of the familiar voice. “One is afraid of the unknown, that’s what it is. Whatever we may say about the soul going to the sky... we know there is no sky but only an atmosphere.”

> Russian: — А всё боишься, — продолжал первый знакомый голос. — Боишься неизвестности, вот чего. Как там ни говори, что душа на небо пойдет... ведь это мы знаем, что неба нет, а есть атмосфера одна.

[¶7] The manly voice again interrupted the artillery officer.

> Russian: Опять мужественный голос перебил артиллериста.

[¶8] “Well, stand us some of your herb vodka, Túshin,” it said.

> Russian: — Ну, угостите же травником-то вашим, Тушин, — сказал он.

[¶9] “Why,” thought Prince Andrew, “that’s the captain who stood up in the sutler’s hut without his boots.” He recognized the agreeable, philosophizing voice with pleasure.

> Russian: «А, это тот самый капитан, который без сапог стоял у маркитанта», подумал князь Андрей, с удовольствием признавая приятный философствовавший голос.

[¶10] “Some herb vodka? Certainly!” said Túshin. “But still, to conceive a future life...” He did not finish. Just then there was a whistle in the air; nearer and nearer, faster and louder, louder and faster, a cannon ball, as if it had not finished saying what was necessary, thudded into the ground near the shed with super human force, throwing up a mass of earth. The ground seemed to groan at the terrible impact.

> Russian: — Травничку можно, — сказал Тушин, — а всё-таки будущую жизнь постигнуть... — Он не договорил. В это время в воздухе послышался свист; ближе, ближе, быстрее и слышнее, слышнее и быстрее, и ядро, как будто не договорив всего, чтò нужно было, с нечеловеческою силой взрывая брызги, шлепнулось в землю недалеко от балагана. Земля как будто ахнула от страшного удара.

[¶11] And immediately Túshin, with a short pipe in the corner of his mouth and his kind, intelligent face rather pale, rushed out of the shed followed by the owner of the manly voice, a dashing infantry officer who hurried off to his company, buttoning up his coat as he ran.

> Russian: В то же мгновение из балагана выскочил прежде всех маленький Тушин с закушенною на бок трубочкой; доброе, умное лицо его было несколько бледно. За ним вышел владетель мужественного голоса, молодцоватый пехотный офицер, и побежал к своей роте, на бегу застегиваясь.

## 42. Book Two · Chapter XVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/42/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/42/#p-N

[¶0] Mounting his horse again Prince Andrew lingered with the battery, looking at the puff from the gun that had sent the ball. His eyes ran rapidly over the wide space, but he only saw that the hitherto motionless masses of the French now swayed and that there really was a battery to their left. The smoke above it had not yet dispersed. Two mounted Frenchmen, probably adjutants, were galloping up the hill. A small but distinctly visible enemy column was moving down the hill, probably to strengthen the front line. The smoke of the first shot had not yet dispersed before another puff appeared, followed by a report. The battle had begun! Prince Andrew turned his horse and galloped back to Grunth to find Prince Bagratión. He heard the cannonade behind him growing louder and more frequent. Evidently our guns had begun to reply. From the bottom of the slope, where the parleys had taken place, came the report of musketry.

> Russian: Князь Андрей верхом остановился на батарее, глядя на дым орудия, из которого вылетело ядро. Глаза его разбегались по обширному пространству. Он видел только, что прежде-неподвижные массы французов заколыхались, и что налево действительно была батарея. На ней еще не разошелся дымок. Французские два конные, вероятно, адъютанта, проскакали по горе. Под гору, вероятно, для усиления цепи, двигалась явственно-видневшаяся небольшая колонна неприятеля. Еще дым первого выстрела не рассеялся, как показался другой дымок и выстрел. Сражение началось. Князь Андрей повернул лошадь и поскакал назад в Грунт отыскивать князя Багратиона. Сзади себя он слышал, как канонада становилась чаще и громче. Видно, наши начинали отвечать. Внизу, в том месте, где проезжали парламентеры, послышались ружейные выстрелы.

[¶1] Lemarrois had just arrived at a gallop with Bonaparte’s stern letter, and Murat, humiliated and anxious to expiate his fault, had at once moved his forces to attack the center and outflank both the Russian wings, hoping before evening and before the arrival of the Emperor to crush the contemptible detachment that stood before him.

> Russian: Лемарруа (Lemarrois) с грозным письмом Бонапарта только что прискакал к Мюрату, и пристыженный Мюрат, желая загладить свою ошибку, тотчас же двинул свои войска на центр и в обход обоих флангов, надеясь еще до вечера и до прибытия императора раздавить ничтожный, стоявший перед ним, отряд.

[¶2] “It has begun. Here it is!” thought Prince Andrew, feeling the blood rush to his heart. “But where and how will my Toulon present itself?”

> Russian: «Началось! Вот оно»! думал князь Андрей, чувствуя, как кровь чаще начинала приливать к его сердцу. «Но где же? Как же выразится мой Тулон»? думал он.

[¶3] Passing between the companies that had been eating porridge and drinking vodka a quarter of an hour before, he saw everywhere the same rapid movement of soldiers forming ranks and getting their muskets ready, and on all their faces he recognized the same eagerness that filled his heart. “It has begun! Here it is, dreadful but enjoyable!” was what the face of each soldier and each officer seemed to say.

> Russian: Проезжая между тех же рот, которые ели кашу и пили водку четверть часа тому назад, он везде видел одни и те же быстрые движения строившихся и разбиравших ружья солдат, и на всех лицах узнавал он то чувство оживления, которое было в его сердце. «Началось! Вот оно! Страшно и весело!» говорило лицо каждого солдата и офицера.

[¶4] Before he had reached the embankments that were being thrown up, he saw, in the light of the dull autumn evening, mounted men coming toward him. The foremost, wearing a Cossack cloak and lambskin cap and riding a white horse, was Prince Bagratión. Prince Andrew stopped, waiting for him to come up; Prince Bagratión reined in his horse and recognizing Prince Andrew nodded to him. He still looked ahead while Prince Andrew told him what he had seen.

> Russian: Не доехав еще до строившегося укрепления, он увидел в вечернем свете пасмурного осеннего дня подвигавшихся ему навстречу верховых. Передовой, в бурке и картузе со смушками, ехал на белой лошади. Это был князь Багратион. Князь Андрей остановился, ожидая его. Князь Багратион приостановил свою лошадь и, узнав князя Андрея, кивнул ему головой. Он продолжал смотреть вперед в то время, как князь Андрей говорил ему то, чтò он видел.

[¶5] The feeling, “It has begun! Here it is!” was seen even on Prince Bagratión’s hard brown face with its half-closed, dull, sleepy eyes. Prince Andrew gazed with anxious curiosity at that impassive face and wished he could tell what, if anything, this man was thinking and feeling at that moment. “Is there anything at all behind that impassive face?” Prince Andrew asked himself as he looked. Prince Bagratión bent his head in sign of agreement with what Prince Andrew told him, and said, “Very good!” in a tone that seemed to imply that everything that took place and was reported to him was exactly what he had foreseen. Prince Andrew, out of breath with his rapid ride, spoke quickly. Prince Bagratión, uttering his words with an Oriental accent, spoke particularly slowly, as if to impress the fact that there was no need to hurry. However, he put his horse to a trot in the direction of Túshin’s battery. Prince Andrew followed with the suite. Behind Prince Bagratión rode an officer of the suite, the prince’s personal adjutant, Zherkóv, an orderly officer, the staff officer on duty, riding a fine bobtailed horse, and a civilian—an accountant who had asked permission to be present at the battle out of curiosity. The accountant, a stout, full-faced man, looked around him with a naïve smile of satisfaction and presented a strange appearance among the hussars, Cossacks, and adjutants, in his camlet coat, as he jolted on his horse with a convoy officer’s saddle.

> Russian: Выражение: «началось! вот оно!» было даже и на крепком карем лице князя Багратиона с полузакрытыми, мутными, как будто невыспавшимися глазами. Князь Андрей с беспокойным любопытством вглядывался в это неподвижное лицо, и ему хотелось знать, думает ли и чувствует, и чтò думает, чтò чувствует этот человек в эту минуту? «Есть ли вообще что-нибудь там, за этим неподвижным лицом?» спрашивал себя князь Андрей, глядя на него. Князь Багратион наклонил голову, в знак согласия на слова князя Андрея, и сказал: «Хорошо», с таким выражением, как будто всё то, чтò происходило и чтò ему сообщали, было именно то, чтò он уже предвидел. Князь Андрей, запыхавшись от быстроты езды, говорил быстро. Князь Багратион произносил слова с своим восточным акцентом особенно медленно, как бы внушая, что торопиться некуда. Он тронул, однако, рысью свою лошадь по направлению к батарее Тушина. Князь Андрей вместе с свитой поехал за ним. За князем Багратионом ехали: свитский офицер, личный адъютант князя, Жерков, ординарец, дежурный штаб-офицер на англизированной красивой лошади и статский чиновник, аудитор, который из любопытства попросился ехать в сражение. Аудитор, полный мужчина с полным лицом, с наивною улыбкой радости оглядывался вокруг, трясясь на своей лошади, представляя странный вид в своей камлотовой шинели на фурштатском седле среди гусар, казаков и адъютантов.

[¶6] “He wants to see a battle,” said Zherkóv to Bolkónski, pointing to the accountant, “but he feels a pain in the pit of his stomach already.”

> Russian: — Вот хочет сраженье посмотреть, — сказал Жерков Болконскому, указывая на аудитора, — да под ложечкой уж заболело.

[¶7] “Oh, leave off!” said the accountant with a beaming but rather cunning smile, as if flattered at being made the subject of Zherkóv’s joke, and purposely trying to appear stupider than he really was.

> Russian: — Ну, полно вам, — проговорил аудитор с сияющею, наивною и вместе хитрою улыбкой, как будто ему лестно было, что он составляет предмет шуток Жеркова, и как будто он нарочно старался казаться глупее, чем он был в самом деле.

[¶8] “It is very strange, mon Monsieur Prince,” said the staff officer. (He remembered that in French there is some peculiar way of addressing a prince, but could not get it quite right.)

> Russian: — Très drôle, mon monsieur prince, — сказал дежурный штаб-офицер. (Он помнил, что по-французски как-то особенно говорится титул князь, и никак не мог наладить.)

[¶9] By this time they were all approaching Túshin’s battery, and a ball struck the ground in front of them.

> Russian: В это время они все уже подъезжали к батарее Тушина, и впереди их ударилось ядро.

[¶10] “What’s that that has fallen?” asked the accountant with a naïve smile.

> Russian: — Чтò ж это упало? — наивно улыбаясь, спросил аудитор.

[¶11] “A French pancake,” answered Zherkóv.

> Russian: — Лепешки французские, — сказал Жерков.

[¶12] “So that’s what they hit with?” asked the accountant. “How awful!”

> Russian: — Этим-то бьют, значит? — спросил аудитор. — Страсть-то какая!

[¶13] He seemed to swell with satisfaction. He had hardly finished speaking when they again heard an unexpectedly violent whistling which suddenly ended with a thud into something soft... f-f-flop! and a Cossack, riding a little to their right and behind the accountant, crashed to earth with his horse. Zherkóv and the staff officer bent over their saddles and turned their horses away. The accountant stopped, facing the Cossack, and examined him with attentive curiosity. The Cossack was dead, but the horse still struggled.

> Russian: И он, казалось, распускался весь от удовольствия. Едва он договорил, как опять раздался неожиданно страшный свист, вдруг прекратившийся ударом во что-то жидкое, и ш-ш-ш-шлеп — казак, ехавший несколько правее и сзади аудитора, с лошадью рухнулся на землю. Жерков и дежурный штаб-офицер пригнулись к седлам и прочь поворотили лошадей. Аудитор остановился против казака, со внимательным любопытством рассматривая его. Казак был мертв, лошадь еще билась.

[¶14] Prince Bagratión screwed up his eyes, looked round, and, seeing the cause of the confusion, turned away with indifference, as if to say, “Is it worth while noticing trifles?” He reined in his horse with the care of a skillful rider and, slightly bending over, disengaged his saber which had caught in his cloak. It was an old-fashioned saber of a kind no longer in general use. Prince Andrew remembered the story of Suvórov giving his saber to Bagratión in Italy, and the recollection was particularly pleasant at that moment. They had reached the battery at which Prince Andrew had been when he examined the battlefield.

> Russian: Князь Багратион, прищурившись, оглянулся и, увидав причину происшедшего замешательства, равнодушно отвернулся, как будто говоря: «стòит ли глупостями заниматься!» Он остановил лошадь, с приемом хорошего ездока, несколько перегнулся и выправил зацепившуюся за бурку шпагу. Шпага была старинная, не такая, какие носились теперь. Князь Андрей вспомнил рассказ о том, как Суворов в Италии подарил свою шпагу Багратиону, и ему в эту минуту особенно приятно было это воспоминание. Они подъехали к той самой батарее, у которой стоял Болконский, когда рассматривал поле сражения.

[¶15] “Whose company?” asked Prince Bagratión of an artilleryman standing by the ammunition wagon.

> Russian: — Чья рота? — спросил князь Багратион у фейерверкера, стоявшего у ящиков.

[¶16] He asked, “Whose company?” but he really meant, “Are you frightened here?” and the artilleryman understood him.

> Russian: Он спрашивал: «чья рота?» а в сущности он спрашивал: «уж не робеете ли вы тут?» И фейерверкер понял это.

[¶17] “Captain Túshin’s, your excellency!” shouted the red-haired, freckled gunner in a merry voice, standing to attention.

> Russian: — Капитана Тушина, ваше превосходительство, — вытягиваясь, закричал веселым голосом рыжий, с покрытым веснушками лицом, фейерверкер.

[¶18] “Yes, yes,” muttered Bagratión as if considering something, and he rode past the limbers to the farthest cannon.

> Russian: — Так, так, — проговорил Багратион, что-то соображая, и мимо передков проехал к крайнему орудию.

[¶19] As he approached, a ringing shot issued from it deafening him and his suite, and in the smoke that suddenly surrounded the gun they could see the gunners who had seized it straining to roll it quickly back to its former position. A huge, broad-shouldered gunner, Number One, holding a mop, his legs far apart, sprang to the wheel; while Number Two with a trembling hand placed a charge in the cannon’s mouth. The short, round-shouldered Captain Túshin, stumbling over the tail of the gun carriage, moved forward and, not noticing the general, looked out shading his eyes with his small hand.

> Russian: В то время как он подъезжал, из орудия этого, оглушая его и свиту, зазвенел выстрел, и в дыму, вдруг окружившем орудие, видны были артиллеристы, подхватившие пушку и, торопливо напрягаясь, накатывавшие ее на прежнее место. Широкоплечий, огромный солдат 1-й нумер с банником, широко расставив ноги, отскочил к колесу. 2-й нумер трясущеюся рукой клал заряд в дуло. Небольшой сутуловатый человек, офицер Тушин, спотыкнушись на хобот, выбежал вперед, не замечая генерала и выглядывая из-под маленькой ручки.

[¶20] “Lift it two lines more and it will be just right,” cried he in a feeble voice to which he tried to impart a dashing note, ill-suited to his weak figure. “Number Two!” he squeaked. “Fire, Medvédev!”

> Russian: — Еще две линии прибавь, как раз так будет, — закричал он тоненьким голоском, которому он старался придать молодцоватость, не шедшую к его фигуре. — Второе, — пропищал он. — Круши, Медведев!

[¶21] Bagratión called to him, and Túshin, raising three fingers to his cap with a bashful and awkward gesture not at all like a military salute but like a priest’s benediction, approached the general. Though Túshin’s guns had been intended to cannonade the valley, he was firing incendiary balls at the village of Schön Grabern visible just opposite, in front of which large masses of French were advancing.

> Russian: Багратион окликнул офицера, и Тушин, робким и неловким движением, совсем не так, как салютуют военные, а так, как благословляют священники, приложив три пальца к козырьку, подошел к генералу. Хотя орудия Тушина были назначены для того, чтоб обстреливать лощину, он стрелял брандскугелями по видневшейся впереди деревне Шенграбен, перед которой выдвигались большие массы французов.

[¶22] No one had given Túshin orders where and at what to fire, but after consulting his sergeant major, Zakharchénko, for whom he had great respect, he had decided that it would be a good thing to set fire to the village. “Very good!” said Bagratión in reply to the officer’s report, and began deliberately to examine the whole battlefield extended before him. The French had advanced nearest on our right. Below the height on which the Kiev regiment was stationed, in the hollow where the rivulet flowed, the soul-stirring rolling and crackling of musketry was heard, and much farther to the right beyond the dragoons, the officer of the suite pointed out to Bagratión a French column that was outflanking us. To the left the horizon bounded by the adjacent wood. Prince Bagratión ordered two battalions from the center to be sent to reinforce the right flank. The officer of the suite ventured to remark to the prince that if these battalions went away, the guns would remain without support. Prince Bagratión turned to the officer and with his dull eyes looked at him in silence. It seemed to Prince Andrew that the officer’s remark was just and that really no answer could be made to it. But at that moment an adjutant galloped up with a message from the commander of the regiment in the hollow and news that immense masses of the French were coming down upon them and that his regiment was in disorder and was retreating upon the Kiev grenadiers. Prince Bagratión bowed his head in sign of assent and approval. He rode off at a walk to the right and sent an adjutant to the dragoons with orders to attack the French. But this adjutant returned half an hour later with the news that the commander of the dragoons had already retreated beyond the dip in the ground, as a heavy fire had been opened on him and he was losing men uselessly, and so had hastened to throw some sharpshooters into the wood.

> Russian: Никто не приказывал Тушину, куда и чем стрелять, и он, посоветовавшись с своим фельдфебелем Захарченком, к которому имел большое уважение, решил, что хорошо было бы зажечь деревню. «Хорошо!» сказал Багратион на доклад офицера и стал оглядывать всё открывавшееся пред ним поле сражения, как бы что-то соображая. С правой стороны ближе всего подошли французы. Пониже высоты, на которой стоял Киевский полк, в лощине речки слышалась хватающая за душу перекатная трескотня ружей, и гораздо правее, за драгунами, свитский офицер указывал князю на обходившую наш фланг колонну французов. Налево горизонт ограничивался близким лесом. Князь Багратион приказал двум батальонам из центра итти на подкрепление, направо. Свитский офицер осмелился заметить князю, что по уходе этих батальонов орудия останутся без прикрытия. Князь Багратион обернулся к свитскому офицеру и тусклыми глазами посмотрел на него молча. Князю Андрею казалось, что замечание свитского офицера было справедливо и что действительно сказать было нечего. Но в это время прискакал адъютант от полкового командира, бывшего в лощине, с известием, что огромные массы французов шли низом, что полк расстроен и отступает к киевским гренадерам. Князь Багратион наклонил голову в знак согласия и одобрения. Шагом поехал он направо и послал адъютанта к драгунам с приказанием атаковать французов. Но посланный туда адъютант приехал через полчаса с известием, что драгунский полковой командир уже отступил за овраг, ибо против него был направлен сильный огонь, и он понапрасну терял людей и потому спèшил стрелков в лес.

[¶23] “Very good!” said Bagratión.

> Russian: — Хорошо! — сказал Багратион.

[¶24] As he was leaving the battery, firing was heard on the left also, and as it was too far to the left flank for him to have time to go there himself, Prince Bagratión sent Zherkóv to tell the general in command (the one who had paraded his regiment before Kutúzov at Braunau) that he must retreat as quickly as possible behind the hollow in the rear, as the right flank would probably not be able to withstand the enemy’s attack very long. About Túshin and the battalion that had been in support of his battery all was forgotten. Prince Andrew listened attentively to Bagratión’s colloquies with the commanding officers and the orders he gave them and, to his surprise, found that no orders were really given, but that Prince Bagratión tried to make it appear that everything done by necessity, by accident, or by the will of subordinate commanders was done, if not by his direct command, at least in accord with his intentions. Prince Andrew noticed, however, that though what happened was due to chance and was independent of the commander’s will, owing to the tact Bagratión showed, his presence was very valuable. Officers who approached him with disturbed countenances became calm; soldiers and officers greeted him gaily, grew more cheerful in his presence, and were evidently anxious to display their courage before him.

> Russian: В то время как он отъезжал от батареи, налево тоже послышались выстрелы в лесу, и так как было слишком далеко до левого фланга, чтоб успеть самому приехать вовремя, князь Багратион послал туда Жеркова сказать старшему генералу, тому самому, который представлял полк Кутузову в Браунау, чтоб он отступил сколь можно поспешнее за овраг, потому что правый фланг, вероятно, не в силах будет долго удерживать неприятеля. Про Тушина же и батальон, прикрывавший его, было забыто. Князь Андрей тщательно прислушивался к разговорам князя Багратиона с начальниками и к отдаваемым им приказаниям и к удивлению замечал, что приказаний никаких отдаваемо не было, а что князь Багратион только старался делать вид, чтò все, чтò делалось по необходимости, случайности и воле частных начальников, что всё это делалось хоть не по его приказанию, но согласно с его намерениями. Благодаря такту, который выказывал князь Багратион, князь Андрей замечал, что, несмотря на эту случайность событий и независимость их от воли начальника, присутствие его сделало чрезвычайно много. Начальники, с расстроенными лицами подъезжавшие к князю Багратиону, становились спокойны, солдаты и офицеры весело приветствовали его и становились оживленнее в его присутствии и, видимо, щеголяли перед ним своею храбростию.

## 43. Book Two · Chapter XVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/43/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/43/#p-N

[¶0] Prince Bagratión, having reached the highest point of our right flank, began riding downhill to where the roll of musketry was heard but where on account of the smoke nothing could be seen. The nearer they got to the hollow the less they could see but the more they felt the nearness of the actual battlefield. They began to meet wounded men. One with a bleeding head and no cap was being dragged along by two soldiers who supported him under the arms. There was a gurgle in his throat and he was spitting blood. A bullet had evidently hit him in the throat or mouth. Another was walking sturdily by himself but without his musket, groaning aloud and swinging his arm which had just been hurt, while blood from it was streaming over his greatcoat as from a bottle. He had that moment been wounded and his face showed fear rather than suffering. Crossing a road they descended a steep incline and saw several men lying on the ground; they also met a crowd of soldiers some of whom were unwounded. The soldiers were ascending the hill breathing heavily, and despite the general’s presence were talking loudly and gesticulating. In front of them rows of gray cloaks were already visible through the smoke, and an officer catching sight of Bagratión rushed shouting after the crowd of retreating soldiers, ordering them back. Bagratión rode up to the ranks along which shots crackled now here and now there, drowning the sound of voices and the shouts of command. The whole air reeked with smoke. The excited faces of the soldiers were blackened with it. Some were using their ramrods, others putting powder on the touchpans or taking charges from their pouches, while others were firing, though who they were firing at could not be seen for the smoke which there was no wind to carry away. A pleasant humming and whistling of bullets were often heard. “What is this?” thought Prince Andrew approaching the crowd of soldiers. “It can’t be an attack, for they are not moving; it can’t be a square—for they are not drawn up for that.”

> Russian: Князь Багратион, выехав на самый высокий пункт нашего правого фланга, стал спускаться книзу, где слышалась перекатная стрельба и ничего не видно было от порохового дыма. Чем ближе они спускались к лощине, тем менее им становилось видно, но тем чувствительнее становилась близость самого настоящего поля сражения. Им стали встречаться раненые. Одного с окровавленною головой, без шапки, тащили двое солдат под руки. Он хрипел и плевал. Пуля попала, видно, в рот или в горло. Другой, встретившийся им, бодро шел один, без ружья, громко охая и махая от свежей боли рукою, из которой кровь лилась, как из стклянки, на его шинель. Лицо его казалось больше испуганным, чем страдающим. Он минуту тому назад был ранен. Переехав дорогу, они стали круто спускаться и на спуске увидали несколько человек, которые лежали; им встретилась толпа солдат, в числе которых были и не раненые. Солдаты шли в гору, тяжело дыша, и, несмотря на вид генерала, громко разговаривали и махали руками. Впереди, в дыму, уже были видны ряды серых шинелей, и офицер, увидав Багратиона, с криком побежал за солдатами, шедшими толпой, требуя, чтоб они воротились. Багратион подъехал к рядам, по которым то там, то здесь быстро щелкали выстрелы, заглушая говор и командные крики. Весь воздух пропитан был пороховым дымом. Лида солдат все были закопчены порохом и оживлены. Иные забивали шомполами, другие подсыпали на полки, доставали заряды из сумок, третьи стреляли. Но в кого они стреляли, этого не было видно от порохового дыма, не уносимого ветром. Довольно часто слышались приятные звуки жужжанья и свистения. «Чтò это такое? — думал князь Андрей, подъезжая к этой толпе солдат. — Это не может быть цепь, потому что они в куче! Не может быть атака, потому что они не двигаются; не может быть карре: они не так стоят».

[¶1] The commander of the regiment, a thin, feeble-looking old man with a pleasant smile—his eyelids drooping more than half over his old eyes, giving him a mild expression, rode up to Bagratión and welcomed him as a host welcomes an honored guest. He reported that his regiment had been attacked by French cavalry and that, though the attack had been repulsed, he had lost more than half his men. He said the attack had been repulsed, employing this military term to describe what had occurred to his regiment, but in reality he did not himself know what had happened during that half-hour to the troops entrusted to him, and could not say with certainty whether the attack had been repulsed or his regiment had been broken up. All he knew was that at the commencement of the action balls and shells began flying all over his regiment and hitting men and that afterwards someone had shouted “Cavalry!” and our men had begun firing. They were still firing, not at the cavalry which had disappeared, but at French infantry who had come into the hollow and were firing at our men. Prince Bagratión bowed his head as a sign that this was exactly what he had desired and expected. Turning to his adjutant he ordered him to bring down the two battalions of the Sixth Chasseurs whom they had just passed. Prince Andrew was struck by the changed expression on Prince Bagratión’s face at this moment. It expressed the concentrated and happy resolution you see on the face of a man who on a hot day takes a final run before plunging into the water. The dull, sleepy expression was no longer there, nor the affectation of profound thought. The round, steady, hawk’s eyes looked before him eagerly and rather disdainfully, not resting on anything although his movements were still slow and measured.

> Russian: Худощавый, слабый на вид старичок, полковой командир, с приятною улыбкой, с веками, которые больше чем наполовину закрывали его старческие глаза, придавая ему кроткий вид, подъехал к князю Багратиону и принял его, как хозяин дорогого гостя. Он доложил князю Багратиону, что против его полка была конная атака французов, но что, хотя атака эта отбита, полк потерял больше половины людей. Полковой командир сказал, что атака была отбита, придумав это военное название тому, чтò происходило в его полку; но он действительно сам не знал, чтò происходило в эти полчаса во вверенных ему войсках, и не мог с достоверностью сказать, была ли отбита атака или полк его был разбит атакой. В начале действий он знал только то, что по всему его полку стали летать ядра и гранаты и бить людей, что потом кто-то закричал: «конница», и наши стали стрелять. И стреляли до сих пор уже не в конницу, которая скрылась, а в пеших французов, которые показались в лощине и стреляли по нашим. Князь Багратион наклонил голову в знак того, что всё это было совершенно так, как он желал и предполагал. Обратившись к адъютанту, он приказал ему привести с горы два батальона 6-го егерского, мимо которых они сейчас проехали. Князя Андрея поразила в эту минуту перемена, происшедшая в лице князя Багратиона. Лицо его выражало ту сосредоточенную и счастливую решимость, которая бывает у человека, готового в жаркий день броситься в воду и берущего последний разбег. Не было ни невыспавшихся тусклых глаз, ни притворно-глубокомысленного вида: круглые, твердые, ястребиные глаза восторженно и несколько презрительно смотрели вперед, очевидно, ни на чем не останавливаясь, хотя в его движениях оставалась прежняя медленность и размеренность.

[¶2] The commander of the regiment turned to Prince Bagratión, entreating him to go back as it was too dangerous to remain where they were. “Please, your excellency, for God’s sake!” he kept saying, glancing for support at an officer of the suite who turned away from him. “There, you see!” and he drew attention to the bullets whistling, singing, and hissing continually around them. He spoke in the tone of entreaty and reproach that a carpenter uses to a gentleman who has picked up an ax: “We are used to it, but you, sir, will blister your hands.” He spoke as if those bullets could not kill him, and his half-closed eyes gave still more persuasiveness to his words. The staff officer joined in the colonel’s appeals, but Bagratión did not reply; he only gave an order to cease firing and re-form, so as to give room for the two approaching battalions. While he was speaking, the curtain of smoke that had concealed the hollow, driven by a rising wind, began to move from right to left as if drawn by an invisible hand, and the hill opposite, with the French moving about on it, opened out before them. All eyes fastened involuntarily on this French column advancing against them and winding down over the uneven ground. One could already see the soldiers’ shaggy caps, distinguish the officers from the men, and see the standard flapping against its staff.

> Russian: Полковой командир обратился к князю Багратиону, упрашивая его отъехать назад, так как здесь было слишком опасно. «Помилуйте, ваше сиятельство, ради Бога!» говорил он, за подтверждением взглядывая на свитского офицера, который отвертывался от него. «Вот, изволите видеть!» Он давал заметить пули, которые беспрестанно визжали, пели и свистали около них. Он говорил таким тоном просьбы и упрека, с каким плотник говорит взявшемуся за топор барину: «наше дело привычное, а вы ручки намозолите». Он говорил так, как будто его самого не могли убить эти пули, и его полузакрытые глаза придавали его словам еще более убедительное выражение. Штаб-офицер присоединился к увещаниям полкового командира; но князь Багратион не отвечал им и только приказал перестать стрелять и построиться так, чтобы дать место подходившим двум батальонам. В то время как он говорил, будто невидимою рукой потянулся справа налево, от поднявшегося ветра, полог дыма, скрывавший лощину, и противоположная гора с двигающимися по ней французами открылась перед ними. Все глаза были невольно устремлены на эту французскую колонну, подвигавшуюся к ним и извивавшуюся по уступам местности. Уже видны были мохнатые шапки солдат; уже можно было отличить офицеров от рядовых; видно было, как трепалось о древко их знамя.

[¶3] “They march splendidly,” remarked someone in Bagratión’s suite.

> Russian: — Славно идут, — сказал кто-то в свите Багратиона.

[¶4] The head of the column had already descended into the hollow. The clash would take place on this side of it...

> Russian: Голова колонны спустилась уже в лощину. Столкновение должно было произойти на этой стороне спуска...

[¶5] The remains of our regiment which had been in action rapidly formed up and moved to the right; from behind it, dispersing the laggards, came two battalions of the Sixth Chasseurs in fine order. Before they had reached Bagratión, the weighty tread of the mass of men marching in step could be heard. On their left flank, nearest to Bagratión, marched a company commander, a fine round-faced man, with a stupid and happy expression—the same man who had rushed out of the wattle shed. At that moment he was clearly thinking of nothing but how dashing a fellow he would appear as he passed the commander.

> Russian: Остатки нашего полка, бывшего в деле, поспешно строясь, отходили вправо; из-за них, разгоняя отставших, подходили стройно два батальона 6-го егерского. Они еще не поровнялись с Багратионом, а уже слышен был тяжелый, грузный шаг, отбиваемый в ногу всею массой людей. С левого фланга шел ближе всех к Багратиону ротный командир, круглолицый, статный мужчина с глупым, счастливым выражением лица, тот самый, который выбежал из балагана. Он, видимо, ни о чем не думал в эту минуту, кроме того, что он молодцом пройдет мимо начальства.

[¶6] With the self-satisfaction of a man on parade, he stepped lightly with his muscular legs as if sailing along, stretching himself to his full height without the smallest effort, his ease contrasting with the heavy tread of the soldiers who were keeping step with him. He carried close to his leg a narrow unsheathed sword (small, curved, and not like a real weapon) and looked now at the superior officers and now back at the men without losing step, his whole powerful body turning flexibly. It was as if all the powers of his soul were concentrated on passing the commander in the best possible manner, and feeling that he was doing it well he was happy. “Left... left... left...” he seemed to repeat to himself at each alternate step; and in time to this, with stern but varied faces, the wall of soldiers burdened with knapsacks and muskets marched in step, and each one of these hundreds of soldiers seemed to be repeating to himself at each alternate step, “Left... left... left...” A fat major skirted a bush, puffing and falling out of step; a soldier who had fallen behind, his face showing alarm at his defection, ran at a trot, panting to catch up with his company. A cannon ball, cleaving the air, flew over the heads of Bagratión and his suite, and fell into the column to the measure of “Left... left!” “Close up!” came the company commander’s voice in jaunty tones. The soldiers passed in a semicircle round something where the ball had fallen, and an old trooper on the flank, a noncommissioned officer who had stopped beside the dead men, ran to catch up his line and, falling into step with a hop, looked back angrily, and through the ominous silence and the regular tramp of feet beating the ground in unison, one seemed to hear left... left... left.

> Russian: С фрунтовым самодовольством он шел легко на мускулистых ногах, точно он плыл, без малейшего усилия вытягиваясь и отличаясь этою легкостью от тяжелого шага солдат, шедших по его шагу. Он нес у ноги вынутую тоненькую, узенькую шпагу (гнутую шпажку, не похожую на оружие) и, оглядываясь то на начальство, то назад, не теряя шагу, гибко поворачивался всем своим сильным станом. Казалось, все силы души его были направлены на то, чтобы наилучшим образом пройти мимо начальства, и, чувствуя, что он исполняет это дело хорошо, он был счастлив. «Левой... левой... левой...», казалось, внутренно приговаривал он через каждый шаг, и по этому такту с разнообразно-строгими лицами двигалась стена солдатских фигур, отягченных ранцами и ружьями, как будто каждый из этих сотен солдат мысленно через шаг приговаривал: «левой... левой... левой...». Толстый майор, пыхтя и разрознивая шаг, обходил куст по дороге; отставший солдат, запыхавшись, с испуганным лицом за свою неисправность, рысью догонял роту; ядро, нажимая воздух, пролетело над головой князя Багратиона и свиты и в такт: «левой — левой!» ударилось в колонну. «Сомкнись!» послышался щеголяющий голос ротного командира. Солдаты дугой обходили что-то в том месте, куда упало ядро, и старый кавалер, фланговый унтер-офицер, отстав около убитых, догнал свой ряд, подпрыгнув, переменил ногу, попал в шаг и сердито оглянулся. «Левой... левой... левой...», казалось, слышалось из-за угрожающего молчания и однообразного звука единовременно ударяющих о землю ног.

[¶7] “Well done, lads!” said Prince Bagratión.

> Russian: — Молодцами, ребята! — сказал князь Багратион.

[¶8] “Glad to do our best, your ex’len-lency!” came a confused shout from the ranks. A morose soldier marching on the left turned his eyes on Bagratión as he shouted, with an expression that seemed to say: “We know that ourselves!” Another, without looking round, as though fearing to relax, shouted with his mouth wide open and passed on.

> Russian: «Ради... ого-го-го-го-го!...» раздалось по рядам. Угрюмый солдат, шедший слева, крича, оглянулся глазами на Багратиона с таким выражением, как будто говорил: «сами знаем»; другой, не оглядываясь и как будто боясь развлечься, разинув рот, кричал и проходил.

[¶9] The order was given to halt and down knapsacks.

> Russian: Велено было остановиться и снять ранцы.

[¶10] Bagratión rode round the ranks that had marched past him and dismounted. He gave the reins to a Cossack, took off and handed over his felt coat, stretched his legs, and set his cap straight. The head of the French column, with its officers leading, appeared from below the hill.

> Russian: Багратион объехал прошедшие мимо его ряды и слез с лошади. Он отдал казаку поводья, снял и отдал бурку, расправил ноги и поправил на голове картуз. Голова французской колонны, с офицерами впереди, показалась из-под горы.

[¶11] “Forward, with God!” said Bagratión, in a resolute, sonorous voice, turning for a moment to the front line, and slightly swinging his arms, he went forward uneasily over the rough field with the awkward gait of a cavalryman. Prince Andrew felt that an invisible power was leading him forward, and experienced great happiness.

> Russian: — С Богом! — проговорил Багратион твердым, слышным голосом, на мгновение обернулся к фронту и, слегка размахивая руками, неловким шагом кавалериста, как бы трудясь, пошел вперед по неровному полю. Князь Андрей чувствовал, что какая-то непреодолимая сила влечет его вперед, и испытывал большое счастие.

[¶12] The French were already near. Prince Andrew, walking beside Bagratión, could clearly distinguish their bandoliers, red epaulets, and even their faces. (He distinctly saw an old French officer who, with gaitered legs and turned-out toes, climbed the hill with difficulty.) Prince Bagratión gave no further orders and silently continued to walk on in front of the ranks. Suddenly one shot after another rang out from the French, smoke appeared all along their uneven ranks, and musket shots sounded. Several of our men fell, among them the round-faced officer who had marched so gaily and complacently. But at the moment the first report was heard, Bagratión looked round and shouted, “Hurrah!”

> Russian: Уже близко становились французы; уже князь Андрей, шедший рядом с Багратионом, ясно различал перевязи, красные эполеты, даже лица французов. (Он ясно видел одного старого французского офицера, который вывернутыми ногами в штиблетах, придерживаясь за кусты, с трудом шел в гору.) Князь Багратион не давал нового приказания и всё так же молча шел перед рядами. Вдруг между французами треснул один выстрел, другой, третий... и по всем расстроившимся неприятельским рядам разнесся дым и затрещала пальба. Несколько человек наших упало, в том числе и круглолицый офицер, шедший так весело и старательно. Но в то же мгновение как раздался первый выстрел, Багратион оглянулся и закричал: «Ура!»

[¶13] “Hurrah—ah!—ah!” rang a long-drawn shout from our ranks, and passing Bagratión and racing one another they rushed in an irregular but joyous and eager crowd down the hill at their disordered foe.

> Russian: «Ура-а-а-а!» протяжным криком разнеслось по нашей линии и, обгоняя князя Багратиона и друг друга, нестройною, но веселою и оживленною толпой побежали наши под гору за расстроенными французами.

## 44. Book Two · Chapter XIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/44/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/44/#p-N

[¶0] The attack of the Sixth Chasseurs secured the retreat of our right flank. In the center Túshin’s forgotten battery, which had managed to set fire to the Schön Grabern village, delayed the French advance. The French were putting out the fire which the wind was spreading, and thus gave us time to retreat. The retirement of the center to the other side of the dip in the ground at the rear was hurried and noisy, but the different companies did not get mixed. But our left—which consisted of the Azóv and Podólsk infantry and the Pávlograd hussars—was simultaneously attacked and outflanked by superior French forces under Lannes and was thrown into confusion. Bagratión had sent Zherkóv to the general commanding that left flank with orders to retreat immediately.

> Russian: Атака 6-го егерского обеспечила отступление правого фланга. В центре действие забытой батареи Тушина, успевшего зажечь Шенграбен, останавливало движение французов. Французы тушили пожар, разносимый ветром, и давали время отступать. Отступление центра через овраг совершалось поспешно и шумно; однако войска, отступая, не путались командами. Но левый фланг, который единовременно был атакован и обходим превосходными силами французов под начальством Ланна и который состоял из Азовского и Подольского пехотных и Павлоградского гусарского полков, был расстроен. Багратион послал Жернова к генералу левого фланга с приказанием немедленно отступать.

[¶1] Zherkóv, not removing his hand from his cap, turned his horse about and galloped off. But no sooner had he left Bagratión than his courage failed him. He was seized by panic and could not go where it was dangerous.

> Russian: Жерков бойко, не отнимая руки от фуражки, тронул лошадь и поскакал. Но едва, только он отъехал от Багратиона, как силы изменили ему. На него нашел непреодолимый страх, и он не мог ехать туда, где было опасно.

[¶2] Having reached the left flank, instead of going to the front where the firing was, he began to look for the general and his staff where they could not possibly be, and so did not deliver the order.

> Russian: Подъехав к войскам левого фланга, он поехал не вперед, где была стрельба, а стал отыскивать генерала и начальников там, где их не могло быть, и потому не передал приказания.

[¶3] The command of the left flank belonged by seniority to the commander of the regiment Kutúzov had reviewed at Braunau and in which Dólokhov was serving as a private. But the command of the extreme left flank had been assigned to the commander of the Pávlograd regiment in which Rostóv was serving, and a misunderstanding arose. The two commanders were much exasperated with one another and, long after the action had begun on the right flank and the French were already advancing, were engaged in discussion with the sole object of offending one another. But the regiments, both cavalry and infantry, were by no means ready for the impending action. From privates to general they were not expecting a battle and were engaged in peaceful occupations, the cavalry feeding the horses and the infantry collecting wood.

> Russian: Командование левым флангом принадлежало по старшинству полковому командиру того самого полка, который представлялся под Браунау Кутузову и в котором служил солдатом Долохов. Командование же крайнего левого фланга было предназначено командиру Павлоградского полка, где служил Ростов, вследствие чего произошло недоразумение. Оба начальника были сильно раздражены друг против друга, и в то самое время как на правом фланге давно уже шло дело и французы уже начали наступление, оба начальника были заняты переговорами, которые имели целью оскорбить друг друга. Полки же, как кавалерийский, так и пехотный, были весьма мало приготовлены к предстоящему делу. Люди полков, от солдата до генерала, не ждали сражения и спокойно занимались мирными делами: кормлением лошадей в коннице, собиранием дров — в пехоте.

[¶4] “He higher iss dan I in rank,” said the German colonel of the hussars, flushing and addressing an adjutant who had ridden up, “so let him do what he vill, but I cannot sacrifice my hussars... Bugler, sount ze retreat!”

> Russian: — Есть он, однако, старше моего в чином, — говорил немец, гусарский полковник, краснея и обращаясь к подъехавшему адъютанту, — то оставляяй его делать, как он хочет. Я своих гусар не могу жертвовать. Трубач! Играй отступление!

[¶5] But haste was becoming imperative. Cannon and musketry, mingling together, thundered on the right and in the center, while the capotes of Lannes’ sharpshooters were already seen crossing the milldam and forming up within twice the range of a musket shot. The general in command of the infantry went toward his horse with jerky steps, and having mounted drew himself up very straight and tall and rode to the Pávlograd commander. The commanders met with polite bows but with secret malevolence in their hearts.

> Russian: Но дело становилось к спеху. Канонада и стрельба, сливаясь, гремели справа и в центре, и французские капоты стрелков Ланна проходили уже плотину мельницы и выстраивались на этой стороне в двух ружейных выстрелах. Пехотный полковник вздрагивающею походкой подошел к лошади и, взлезши на нее и сделавшись очень прямым и высоким, поехал к павлоградскому командиру. Полковые командиры съехались с учтивыми поклонами и со скрываемою злобой в сердце.

[¶6] “Once again, Colonel,” said the general, “I can’t leave half my men in the wood. I beg of you, I beg of you,” he repeated, “to occupy the position and prepare for an attack.”

> Russian: — Опять-таки, полковник, — говорил генерал, — не могу я, однако, оставить половину людей в лесу. Я вас прошу, я вас прошу, — повторил он, — занять позицию и приготовиться к атаке.

[¶7] “I peg of you yourself not to mix in vot is not your business!” suddenly replied the irate colonel. “If you vere in the cavalry...”

> Russian: — А вас прошу не мешивайться не свое дело, — отвечал, горячась, полковник. — Коли бы вы был кавалерист...

[¶8] “I am not in the cavalry, Colonel, but I am a Russian general and if you are not aware of the fact...”

> Russian: — Я не кавалерист, полковник, но я русский генерал, и ежели вам это неизвестно...

[¶9] “Quite avare, your excellency,” suddenly shouted the colonel, touching his horse and turning purple in the face. “Vill you be so goot to come to ze front and see dat zis position iss no goot? I don’t vish to destroy my men for your pleasure!”

> Russian: — Очень известно, ваше превосходительство, — вдруг вскрикнул, трогая лошадь, полковник, и делаясь красно-багровым. — Не угодно ли пожаловать в цепи, и вы будете посмотрейть, что этот позиция никуда негодный. Я не хочу истребляйть своя полка для ваше удовольствий.

[¶10] “You forget yourself, Colonel. I am not considering my own pleasure and I won’t allow it to be said!”

> Russian: — Вы забываетесь, полковник. Я не удовольствие свое соблюдаю и говорить этого не позволю.

[¶11] Taking the colonel’s outburst as a challenge to his courage, the general expanded his chest and rode, frowning, beside him to the front line, as if their differences would be settled there amongst the bullets. They reached the front, several bullets sped over them, and they halted in silence. There was nothing fresh to be seen from the line, for from where they had been before it had been evident that it was impossible for cavalry to act among the bushes and broken ground, as well as that the French were outflanking our left. The general and colonel looked sternly and significantly at one another like two fighting cocks preparing for battle, each vainly trying to detect signs of cowardice in the other. Both passed the examination successfully. As there was nothing to be said, and neither wished to give occasion for it to be alleged that he had been the first to leave the range of fire, they would have remained there for a long time testing each other’s courage had it not been that just then they heard the rattle of musketry and a muffled shout almost behind them in the wood. The French had attacked the men collecting wood in the copse. It was no longer possible for the hussars to retreat with the infantry. They were cut off from the line of retreat on the left by the French. However inconvenient the position, it was now necessary to attack in order to cut a way through for themselves.

> Russian: Генерал, принимая приглашение полковника на турнир храбрости, выпрямив грудь и нахмурившись, поехал с ним вместе по направлению к цепи, как будто всё их разногласие должно было решиться там, в цепи, под пулями. Они приехали в цепь, несколько пуль пролетело над ними, и они молча остановились. Смотреть в цепи нечего было, так как и с того места, на котором они прежде стояли, ясно было, что по кустам и оврагам кавалерии действовать невозможно, и что французы обходят левое крыло. Генерал и полковник строго и значительно смотрели, как два петуха, готовящиеся к бою, друг на друга, напрасно выжидая признаков трусости. Оба выдержали экзамен. Так как говорить было нечего, и ни тому, ни другому не хотелось подать повод другому сказать, что он первый выехал из-под пуль, они долго простояли бы там, взаимно испытывая храбрость, ежели бы в это время в лесу, почти сзади их, не послышались трескотня ружей и глухой сливающийся крик. Французы напали на солдат, находившихся в лесу с дровами. Гусарам уже нельзя было отступать вместе с пехотой. Они были отрезаны от пути отступления налево французскою цепью. Теперь, как ни неудобна была местность, необходимо было атаковать, чтобы проложить себе дорогу.

[¶12] The squadron in which Rostóv was serving had scarcely time to mount before it was halted facing the enemy. Again, as at the Enns bridge, there was nothing between the squadron and the enemy, and again that terrible dividing line of uncertainty and fear—resembling the line separating the living from the dead—lay between them. All were conscious of this unseen line, and the question whether they would cross it or not, and how they would cross it, agitated them all.

> Russian: Эскадрон, где служил Ростов, только что успевший сесть на лошадей, был остановлен лицом к неприятелю. Опять, как и на Энском мосту, между эскадроном и неприятелем никого не было, и между ними, разделяя их, лежала та же страшная черта неизвестности и страха, как бы черта, отделяющая живых от мертвых. Все люди чувствовали эту черту, и вопрос о том, перейдут ли или нет и как перейдут они эту черту, волновал их.

[¶13] The colonel rode to the front, angrily gave some reply to questions put to him by the officers, and, like a man desperately insisting on having his own way, gave an order. No one said anything definite, but the rumor of an attack spread through the squadron. The command to form up rang out and the sabers whizzed as they were drawn from their scabbards. Still no one moved. The troops of the left flank, infantry and hussars alike, felt that the commander did not himself know what to do, and this irresolution communicated itself to the men.

> Russian: Ко фронту подъехал полковник, сердито ответил что-то на вопросы офицеров и, как человек, отчаянно настаивающий на своем, отдал какое-то приказание. Никто ничего определенного не говорил, но по эскадрону пронеслась молва об атаке. Раздалась команда построения, потом визгнули сабли, вынутые из ножен. Но всё еще никто не двигался. Войска левого фланга, и пехота и гусары, чувствовали, что начальство само не знает, чтò делать, и нерешимость начальников сообщалась войскам.

[¶14] “If only they would be quick!” thought Rostóv, feeling that at last the time had come to experience the joy of an attack of which he had so often heard from his fellow hussars.

> Russian: «Поскорее, поскорее бы», думал Ростов, чувствуя, что наконец-то наступило время изведать наслаждение атаки, про которое он так много слышал от товарищей-гусаров.

[¶15] “Fo’ward, with God, lads!” rang out Denísov’s voice. “At a twot fo’ward!”

> Russian: — С Богом, ребята, — прозвучал голос Денисова, — рысью, марш!

[¶16] The horses’ croups began to sway in the front line. Rook pulled at the reins and started of his own accord.

> Russian: В переднем ряду заколыхались крупы лошадей. Грачик потянул поводья и сам тронулся.

[¶17] Before him, on the right, Rostóv saw the front lines of his hussars and still farther ahead a dark line which he could not see distinctly but took to be the enemy. Shots could be heard, but some way off.

> Russian: Справа Ростов видел первые ряды своих гусар, а еще дальше впереди виднелась ему темная полоса, которую он не мог рассмотреть, но считал неприятелем. Выстрелы были слышны, но в отдалении.

[¶18] “Faster!” came the word of command, and Rostóv felt Rook’s flanks drooping as he broke into a gallop.

> Russian: — Прибавь рыси! — послышалась команда, и Ростов чувствовал, как поддает задом, перебивая в галоп, его Грачик.

[¶19] Rostóv anticipated his horse’s movements and became more and more elated. He had noticed a solitary tree ahead of him. This tree had been in the middle of the line that had seemed so terrible—and now he had crossed that line and not only was there nothing terrible, but everything was becoming more and more happy and animated. “Oh, how I will slash at him!” thought Rostóv, gripping the hilt of his saber.

> Russian: Он вперед угадывал его движения, и ему становилось всё веселее и веселее. Он заметил одинокое дерево впереди. Это дерево сначала было впереди, на середине той черты, которая казалась столь страшною. А вот и перешли эту черту, и не только ничего страшного не было, но всё веселее и оживленнее становилось. «Ох, как я рубану его», думал Ростов, сжимая в руке ефес сабли.

[¶20] “Hur-a-a-a-ah!” came a roar of voices. “Let anyone come my way now,” thought Rostóv driving his spurs into Rook and letting him go at a full gallop so that he outstripped the others. Ahead, the enemy was already visible. Suddenly something like a birch broom seemed to sweep over the squadron. Rostóv raised his saber, ready to strike, but at that instant the trooper Nikítenko, who was galloping ahead, shot away from him, and Rostóv felt as in a dream that he continued to be carried forward with unnatural speed but yet stayed on the same spot. From behind him Bondarchúk, an hussar he knew, jolted against him and looked angrily at him. Bondarchúk’s horse swerved and galloped past.

> Russian: — Ур-р-а-а-а!! — загудели голоса. «Ну, попадись теперь кто бы ни был», думал Ростов, вдавливая шпоры Грачику, и, перегоняя других, выпустил его во весь карьер. Впереди уже виден был неприятель. Вдруг, как широким веником, стегнуло что-то по эскадрону. Ростов поднял саблю, готовясь рубить, но в это время впереди скакавший солдат Никитенко отделился от него, и Ростов почувствовал, как во сне, что продолжает нестись с неестественною быстротой вперед и вместе с тем остается на месте. Сзади знакомый гусар Бандарчук наскакал на него и сердито посмотрел. Лошадь Бандарчука шарахнулась, и он обскакал мимо.

[¶21] “How is it I am not moving? I have fallen, I am killed!” Rostóv asked and answered at the same instant. He was alone in the middle of a field. Instead of the moving horses and hussars’ backs, he saw nothing before him but the motionless earth and the stubble around him. There was warm blood under his arm. “No, I am wounded and the horse is killed.” Rook tried to rise on his forelegs but fell back, pinning his rider’s leg. Blood was flowing from his head; he struggled but could not rise. Rostóv also tried to rise but fell back, his sabretache having become entangled in the saddle. Where our men were, and where the French, he did not know. There was no one near.

> Russian: «Чтò же это? я не подвигаюсь? — Я упал, я убит...» в одно мгновение спросил и ответил Ростов. Он был уже один посреди поля. Вместо двигавшихся лошадей и гусарских спин он видел вокруг себя неподвижную землю и жнивье. Теплая кровь была под ним, «Нет, я ранен, и лошадь убита». Грачик поднялся было на передние ноги, но упал, придавив седоку ногу. Из головы лошади текла кровь. Лошадь билась и не могла встать. Ростов хотел подняться и упал тоже: ташка зацепилась за седло. Где были наши, где были французы — он не знал. Никого не было кругом.

[¶22] Having disentangled his leg, he rose. “Where, on which side, was now the line that had so sharply divided the two armies?” he asked himself and could not answer. “Can something bad have happened to me?” he wondered as he got up: and at that moment he felt that something superfluous was hanging on his benumbed left arm. The wrist felt as if it were not his. He examined his hand carefully, vainly trying to find blood on it. “Ah, here are people coming,” he thought joyfully, seeing some men running toward him. “They will help me!” In front came a man wearing a strange shako and a blue cloak, swarthy, sunburned, and with a hooked nose. Then came two more, and many more running behind. One of them said something strange, not in Russian. In among the hindmost of these men wearing similar shakos was a Russian hussar. He was being held by the arms and his horse was being led behind him.

> Russian: Высвободив ногу, он поднялся. «Где, с какой стороны была теперь та черта, которая так резко отделяла два войска?» — спрашивал он себя и не мог ответить. «Уже не дурное ли что-нибудь случилось со мной? Бывают ли такие случаи, и чтò надо делать в таких случаях?» — спросил он сам себя вставая; и в это время почувствовал, что что-то лишнее висит на его левой онемевшей руке. Кисть ее была, как чужая. Он оглядывал руку, тщетно отыскивая на ней кровь. «Ну, вот и люди, — подумал он радостно, увидав несколько человек, бежавших к нему. — Они мне помогут!» Впереди этих людей бежал один в странном кивере и в синей шинели, черный, загорелый, с горбатым носом. Еще два и еще много бежало сзади. Один из них проговорил что-то странное, нерусское. Между задними такими же людьми, в таких же киверах, стоял один русский гусар. Его держали за руки; позади его держали его лошадь.

[¶23] “It must be one of ours, a prisoner. Yes. Can it be that they will take me too? Who are these men?” thought Rostóv, scarcely believing his eyes. “Can they be French?” He looked at the approaching Frenchmen, and though but a moment before he had been galloping to get at them and hack them to pieces, their proximity now seemed so awful that he could not believe his eyes. “Who are they? Why are they running? Can they be coming at me? And why? To kill me? Me whom everyone is so fond of?” He remembered his mother’s love for him, and his family’s, and his friends’, and the enemy’s intention to kill him seemed impossible. “But perhaps they may do it!” For more than ten seconds he stood not moving from the spot or realizing the situation. The foremost Frenchman, the one with the hooked nose, was already so close that the expression of his face could be seen. And the excited, alien face of that man, his bayonet hanging down, holding his breath, and running so lightly, frightened Rostóv. He seized his pistol and, instead of firing it, flung it at the Frenchman and ran with all his might toward the bushes. He did not now run with the feeling of doubt and conflict with which he had trodden the Enns bridge, but with the feeling of a hare fleeing from the hounds. One single sentiment, that of fear for his young and happy life, possessed his whole being. Rapidly leaping the furrows, he fled across the field with the impetuosity he used to show at catchplay, now and then turning his good-natured, pale, young face to look back. A shudder of terror went through him: “No, better not look,” he thought, but having reached the bushes he glanced round once more. The French had fallen behind, and just as he looked round the first man changed his run to a walk and, turning, shouted something loudly to a comrade farther back. Rostóv paused. “No, there’s some mistake,” thought he. “They can’t have wanted to kill me.” But at the same time, his left arm felt as heavy as if a seventy-pound weight were tied to it. He could run no more. The Frenchman also stopped and took aim. Rostóv closed his eyes and stooped down. One bullet and then another whistled past him. He mustered his last remaining strength, took hold of his left hand with his right, and reached the bushes. Behind these were some Russian sharpshooters.

> Russian: «Верно, наш пленный... Да. Неужели и меня возьмут? Чтò это за люди?» всё думал Ростов, не веря своим глазам. «Неужели французы?» Он смотрел на приближавшихся французов, и, несмотря на то, что за секунду скакал только затем, чтобы настигнуть этих французов и изрубить их, близость их казалась ему теперь так ужасна, что он не верил своим глазам. «Кто они? Зачем они бегут? Неужели ко мне? Неужели ко мне они бегут? И зачем? Убить меня? Меня, кого так любят все?» — Ему вспомнилась любовь к нему его матери, семьи, друзей, и намерение неприятелей убить его показалось невозможно. «А может, — и убить!» Он более десяти секунд стоял, не двигаясь с места и не понимая своего положения. Передний француз с горбатым носом подбежал так близко, что уже видно было выражение его лица. И разгоряченная, чуждая физиономия этого человека, который со штыком на-перевес, сдерживая дыханье, легко подбегал к нему, испугала Ростова. Он схватил пистолет и, вместо того чтобы стрелять из него, бросил им в француза и побежал к кустам чтò было силы. Не с тем чувством сомнения и борьбы, с каким он ходил на Энский мост, бежал он, а с чувством зайца, убегающего от собак. Одно нераздельное чувство страха за свою молодую, счастливую жизнь владело всем его существом. Быстро перепрыгивая через межи, с тою стремительностью, с которою он бегал, играя в горелки, он летел по полю, изредка оборачивая свое бледное, доброе, молодое лицо, и холод ужаса пробегал по его спине. «Нет, лучше не смотреть», подумал он, но, подбежав к кустам, оглянулся еще раз. Французы отстали, и даже в ту минуту как он оглянулся, передний только что переменил рысь на шаг и, обернувшись, что-то сильно кричал заднему товарищу. Ростов остановился. «Что-нибудь не так, — подумал он, — не может быть, чтоб они хотели убить меня». А между тем левая рука его была так тяжела, как будто двухпудовая гиря была привешена к ней. Он не мог бежать дальше. Француз остановился тоже и прицелился. Ростов зажмурился и нагнулся. Одна, другая пуля пролетела, жужжа, мимо него. Он собрал последние силы, взял левую руку в правую и побежал до кустов. В кустах были русские стрелки.

## 45. Book Two · Chapter XX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/45/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/45/#p-N

[¶0] The infantry regiments that had been caught unawares in the outskirts of the wood ran out of it, the different companies getting mixed, and retreated as a disorderly crowd. One soldier, in his fear, uttered the senseless cry, “Cut off!” that is so terrible in battle, and that word infected the whole crowd with a feeling of panic.

> Russian: Пехотные полки, застигнутые врасплох в лесу, выбегали из леса, и роты, смешиваясь с другими ротами, уходили беспорядочными толпами. Один солдат в испуге проговорил страшное на войне и бессмысленное слово: «отрезали!», и слово вместе с чувством страха сообщилось всей массе.

[¶1] “Surrounded! Cut off? We’re lost!” shouted the fugitives.

> Russian: — Обошли! Отрезали! Пропали! — кричали голоса бегущих.

[¶2] The moment he heard the firing and the cry from behind, the general realized that something dreadful had happened to his regiment, and the thought that he, an exemplary officer of many years’ service who had never been to blame, might be held responsible at headquarters for negligence or inefficiency so staggered him that, forgetting the recalcitrant cavalry colonel, his own dignity as a general, and above all quite forgetting the danger and all regard for self-preservation, he clutched the crupper of his saddle and, spurring his horse, galloped to the regiment under a hail of bullets which fell around, but fortunately missed him. His one desire was to know what was happening and at any cost correct, or remedy, the mistake if he had made one, so that he, an exemplary officer of twenty-two years’ service, who had never been censured, should not be held to blame.

> Russian: Полковой командир, в ту самую минуту, как он услыхал стрельбу и крик сзади, понял, чтò случилось что-нибудь ужасное с его полком, и мысль, что он, примерный, много лет служивший, ни в чем не виноватый офицер, мог быть виновен перед начальством в оплошности или нераспорядительности, так поразила его, что в ту же минуту, забыв и непокорного кавалериста-полковника и свою генеральскую важность, а главное — совершенно забыв про опасность и чувство самосохранения, он, ухватившись за луку седла и шпоря лошадь, поскакал к полку под градом обсыпàвших, но счастливо миновавших его пуль. Он желал одного: узнать, в чем дело, и помочь и исправить во чтò бы то ни стало ошибку, ежели она была с его стороны, и не быть виновным ему, двадцать два года служившему, ни в чем не замеченному, примерному офицеру.

[¶3] Having galloped safely through the French, he reached a field behind the copse across which our men, regardless of orders, were running and descending the valley. That moment of moral hesitation which decides the fate of battles had arrived. Would this disorderly crowd of soldiers attend to the voice of their commander, or would they, disregarding him, continue their flight? Despite his desperate shouts that used to seem so terrible to the soldiers, despite his furious purple countenance distorted out of all likeness to his former self, and the flourishing of his saber, the soldiers all continued to run, talking, firing into the air, and disobeying orders. The moral hesitation which decided the fate of battles was evidently culminating in a panic.

> Russian: Счастливо проскакав между французами, он подскакал к полю за лесом, чрез который бежали наши и, не слушаясь команды, спускались под гору. Наступила та минута нравственного колебания, которая решает участь сражений: послушают эти расстроенные толпы солдат голоса своего командира или, оглянувшись на него, побегут дальше. Несмотря на отчаянный крик прежде столь грозного для солдат полкового командира, несмотря на разъяренное, багровое, на себя не похожее лицо полкового командира и маханье шпагой, солдаты всё бежали, разговаривали, стреляли в воздух и не слушали команды. Нравственное колебание, решающее участь сражений, очевидно, разрешалось в пользу страха.

[¶4] The general had a fit of coughing as a result of shouting and of the powder smoke and stopped in despair. Everything seemed lost. But at that moment the French who were attacking, suddenly and without any apparent reason, ran back and disappeared from the outskirts, and Russian sharpshooters showed themselves in the copse. It was Timókhin’s company, which alone had maintained its order in the wood and, having lain in ambush in a ditch, now attacked the French unexpectedly. Timókhin, armed only with a sword, had rushed at the enemy with such a desperate cry and such mad, drunken determination that, taken by surprise, the French had thrown down their muskets and run. Dólokhov, running beside Timókhin, killed a Frenchman at close quarters and was the first to seize the surrendering French officer by his collar. Our fugitives returned, the battalions re-formed, and the French who had nearly cut our left flank in half were for the moment repulsed. Our reserve units were able to join up, and the fight was at an end. The regimental commander and Major Ekonómov had stopped beside a bridge, letting the retreating companies pass by them, when a soldier came up and took hold of the commander’s stirrup, almost leaning against him. The man was wearing a bluish coat of broadcloth, he had no knapsack or cap, his head was bandaged, and over his shoulder a French munition pouch was slung. He had an officer’s sword in his hand. The soldier was pale, his blue eyes looked impudently into the commander’s face, and his lips were smiling. Though the commander was occupied in giving instructions to Major Ekonómov, he could not help taking notice of the soldier.

> Russian: Генерал закашлялся от крика и порохового дыма и остановился в отчаянии. Всё казалось потеряно, но в эту минуту французы, наступавшие на наших, вдруг, без видимой причины, побежали назад, скрылись из опушки леса, и в лесу показались русские стрелки. Это была рота Тимохина, которая одна в лесу удержалась в порядке и, засев в канаву у леса, неожиданно атаковала французов. Тимохин с таким отчаянным криком бросился на французов и с такою безумною и пьяною решительностью, с одною шпажкой, набежал на неприятеля, что французы, не успев опомниться, побросали оружие и побежали. Долохов, бежавший рядом с Тимохиным, в упор убил одного француза и первый взял за воротник сдавшегося офицера. Бегущие возвратились, баталионы собрались, и французы, разделившие было на две части войска левого фланга, на мгновение были оттеснены. Резервные части успели соединиться, и беглецы остановились. Полковой командир стоял с майором Экономовым у моста, пропуская мимо себя отступающие роты, когда к нему подошел солдат, взял его за стремя и почти прислонился к нему. На солдате была синеватая, фабричного сукна шинель, ранца и кивера не было, голова была повязана, и через плечо была надета французская зарядная сумка. Он в руках держал офицерскую шпагу. Солдат был бледен, голубые глаза его нагло смотрели в лицо полковому командиру, а рот улыбался. Несмотря на то, что полковой командир был занят отданием приказания майору Экономову, он не мог не обратить внимания на этого солдата.

[¶5] “Your excellency, here are two trophies,” said Dólokhov, pointing to the French sword and pouch. “I have taken an officer prisoner. I stopped the company.” Dólokhov breathed heavily from weariness and spoke in abrupt sentences. “The whole company can bear witness. I beg you will remember this, your excellency!”

> Russian: — Ваше превосходительство, вот два трофея, — сказал Долохов, указывая на французскую шпагу и сумку. — Мною взят в плен офицер. Я остановил роту. — Долохов тяжело дышал от усталости; он говорил с остановками. — Вся рота может свидетельствовать. Прошу запомнить, ваше превосходительство!

[¶6] “All right, all right,” replied the commander, and turned to Major Ekonómov.

> Russian: — Хорошо, хорошо, — сказал полковой командир и обратился к майору Экономову.

[¶7] But Dólokhov did not go away; he untied the handkerchief around his head, pulled it off, and showed the blood congealed on his hair.

> Russian: Но Долохов не отошел; он развязал платок, дернул его и показал запекшуюся в волосах кровь.

[¶8] “A bayonet wound. I remained at the front. Remember, your excellency!”

> Russian: — Рана штыком, я остался во фронте. Попомните, ваше превосходительство.

[¶9] Túshin’s battery had been forgotten and only at the very end of the action did Prince Bagratión, still hearing the cannonade in the center, send his orderly staff officer, and later Prince Andrew also, to order the battery to retire as quickly as possible. When the supports attached to Túshin’s battery had been moved away in the middle of the action by someone’s order, the battery had continued firing and was only not captured by the French because the enemy could not surmise that anyone could have the effrontery to continue firing from four quite undefended guns. On the contrary, the energetic action of that battery led the French to suppose that here—in the center—the main Russian forces were concentrated. Twice they had attempted to attack this point, but on each occasion had been driven back by grapeshot from the four isolated guns on the hillock.

> Russian: ———— Про батарею Тушина было забыто, и только в самом конце дела, продолжая слышать канонаду в центре, князь Багратион послал туда дежурного штаб-офицера и потом князя Андрея, чтобы велеть батарее отступать как можно скорее. Прикрытие, стоявшее подле пушек Тушина, ушло, по чьему-то приказанию, в середине дела; но батарея продолжала стрелять и не была взята французами только потому, что неприятель не мог предполагать дерзости стрельбы четырех, никем не защищенных пушек. Напротив, по энергичному действию этой батареи он предполагал, что здесь, в центре, сосредоточены главные силы русских, и два раза пытался атаковать этот пункт и оба раза был прогоняем картечными выстрелами одиноко стоявших на этом возвышении четырех пушек.

[¶10] Soon after Prince Bagratión had left him, Túshin had succeeded in setting fire to Schön Grabern.

> Russian: Скоро после отъезда князя Багратиона Тушину удалось зажечь Шенграбен.

[¶11] “Look at them scurrying! It’s burning! Just see the smoke! Fine! Grand! Look at the smoke, the smoke!” exclaimed the artillerymen, brightening up.

> Russian: — Вишь, засумятились! Горит! Вишь, дым-то! Ловко! Важно! Дым-то, дым-то! — заговорила прислуга, оживляясь.

[¶12] All the guns, without waiting for orders, were being fired in the direction of the conflagration. As if urging each other on, the soldiers cried at each shot: “Fine! That’s good! Look at it... Grand!” The fire, fanned by the breeze, was rapidly spreading. The French columns that had advanced beyond the village went back; but as though in revenge for this failure, the enemy placed ten guns to the right of the village and began firing them at Túshin’s battery.

> Russian: Все орудия без приказания били в направлении пожара. Как будто подгоняя, подкрикивали солдаты к каждому выстрелу: «Ловко! Вот так-тàк! Ишь, ты... Важно!» Пожар, разносимый ветром, быстро распространялся. Французские колонны, выступившие за деревню, ушли назад, но, как бы в наказание за эту неудачу, неприятель выставил правее деревни десять орудий и стал бить из них по Тушину.

[¶13] In their childlike glee, aroused by the fire and their luck in successfully cannonading the French, our artillerymen only noticed this battery when two balls, and then four more, fell among our guns, one knocking over two horses and another tearing off a munition-wagon driver’s leg. Their spirits once roused were, however, not diminished, but only changed character. The horses were replaced by others from a reserve gun carriage, the wounded were carried away, and the four guns were turned against the ten-gun battery. Túshin’s companion officer had been killed at the beginning of the engagement and within an hour seventeen of the forty men of the guns’ crews had been disabled, but the artillerymen were still as merry and lively as ever. Twice they noticed the French appearing below them, and then they fired grapeshot at them.

> Russian: Из-за детской радости, возбужденной пожаром, и азарта удачной стрельбы по французам, наши артиллеристы заметили эту батарею только тогда, когда два ядра и вслед за ними еще четыре ударили между орудиями и одно повалило двух лошадей, а другое оторвало ногу ящичному вожатому. Оживление, раз установившееся, однако, не ослабело, а только переменило настроение. Лошади были заменены другими из запасного лафета, раненые убраны, и четыре орудия повернуты против десятипушечной батареи. Офицер, товарищ Тушина, был убит в начале дела, и в продолжение часа из сорока человек прислуги выбыли семнадцать, но артиллеристы всё так же были веселы и оживлены. Два раза они замечали, что внизу, близко от них, показывались французы, и тогда они били по них картечью.

[¶14] Little Túshin, moving feebly and awkwardly, kept telling his orderly to “refill my pipe for that one!” and then, scattering sparks from it, ran forward shading his eyes with his small hand to look at the French.

> Russian: Маленький человек, с слабыми, неловкими движениями, требовал себе беспрестанно у денщика еще трубочку за это, как он говорил и, рассыпая из нее огонь, выбегал вперед и из-под маленькой ручки смотрел на французов.

[¶15] “Smack at ‘em, lads!” he kept saying, seizing the guns by the wheels and working the screws himself.

> Russian: — Круши, ребята! — приговаривал он и сам подхватывал орудия за колеса и вывинчивал винты.

[¶16] Amid the smoke, deafened by the incessant reports which always made him jump, Túshin not taking his pipe from his mouth ran from gun to gun, now aiming, now counting the charges, now giving orders about replacing dead or wounded horses and harnessing fresh ones, and shouting in his feeble voice, so high pitched and irresolute. His face grew more and more animated. Only when a man was killed or wounded did he frown and turn away from the sight, shouting angrily at the men who, as is always the case, hesitated about lifting the injured or dead. The soldiers, for the most part handsome fellows and, as is always the case in an artillery company, a head and shoulders taller and twice as broad as their officer—all looked at their commander like children in an embarrassing situation, and the expression on his face was invariably reflected on theirs.

> Russian: В дыму, оглушаемый беспрерывными выстрелами, заставлявшими его каждый раз вздрагивать, Тушин, не выпуская своей носогрелки, бегал от одного орудия к другому, то прицеливаясь, то считая заряды, то распоряжаясь переменой и перепряжкой убитых и раненых лошадей, и покрикивал своим слабым тоненьким, нерешительным голоском. Лицо его всё более и более оживлялось. Только когда убивали или ранили людей, он морщился и, отворачиваясь от убитого, сердито кричал на людей, как всегда, мешкавших поднять раненого или тело. Солдаты, большею частью красивые молодцы (как и всегда в батарейной роте, на две головы выше своего офицера и вдвое шире его), все, как дети в затруднительном положении, смотрели на своего командира, и то выражение, которое было на его лице, неизменно отражалось на их лицах.

[¶17] Owing to the terrible uproar and the necessity for concentration and activity, Túshin did not experience the slightest unpleasant sense of fear, and the thought that he might be killed or badly wounded never occurred to him. On the contrary, he became more and more elated. It seemed to him that it was a very long time ago, almost a day, since he had first seen the enemy and fired the first shot, and that the corner of the field he stood on was well-known and familiar ground. Though he thought of everything, considered everything, and did everything the best of officers could do in his position, he was in a state akin to feverish delirium or drunkenness.

> Russian: Вследствие этого страшного гула, шума, потребности внимания и деятельности, Тушин не испытывал ни малейшего неприятного чувства страха, и мысль, что его могут убить или больно ранить, не приходила ему в голову. Напротив, ему становилось всё веселее и веселее. Ему казалось, что уже очень давно, едва ли не вчера, была та минута, когда он увидел неприятеля и сделал первый выстрел, и что клочок поля, на котором он стоял, был ему давно знакомым, родственным местом. Несмотря на то, что он всё помнил, всё соображал, всё делал, чтò мог делать самый лучший офицер в его положении, он находился в состоянии, похожем на лихорадочный бред или на состояние пьяного человека.

[¶18] From the deafening sounds of his own guns around him, the whistle and thud of the enemy’s cannon balls, from the flushed and perspiring faces of the crew bustling round the guns, from the sight of the blood of men and horses, from the little puffs of smoke on the enemy’s side (always followed by a ball flying past and striking the earth, a man, a gun, a horse), from the sight of all these things a fantastic world of his own had taken possession of his brain and at that moment afforded him pleasure. The enemy’s guns were in his fancy not guns but pipes from which occasional puffs were blown by an invisible smoker.

> Russian: Из-за оглушающих со всех сторон звуков своих орудий, из-за свиста и ударов снарядов неприятелей, из-за вида вспотевшей, раскрасневшейся, торопящейся около орудий прислуги, из-за вида крови людей и лошадей, из-за вида дымков неприятеля на той стороне (после которых всякий раз прилетало ядро и било в землю, в человека, в орудие или в лошадь), — из-за вида этих предметов у него в голове установился свой фантастический мир, который составлял его наслаждение в эту минуту. Неприятельские пушки в его воображении были не пушки, а трубки, из которых редкими клубами выпускал дым невидимый курильщик.

[¶19] “There... he’s puffing again,” muttered Túshin to himself, as a small cloud rose from the hill and was borne in a streak to the left by the wind. “Now look out for the ball... we’ll throw it back.”

> Russian: — Вишь, пыхнул опять, — проговорил Тушин шопотом про себя, в то время как с горы выскакивал клуб дыма и влево полосой относился ветром, — теперь мячик жди — отсылать назад.

[¶20] “What do you want, your honor?” asked an artilleryman, standing close by, who heard him muttering.

> Russian: — Чтò прикажете, ваше благородие? — спросил фейерверкер, близко стоявший около него и слышавший, что он бормотал что-то.

[¶21] “Nothing... only a shell...” he answered.

> Russian: — Ничего, гранату... — отвечал он.

[¶22] “Come along, our Matvévna!” he said to himself. “Matvévna” * was the name his fancy gave to the farthest gun of the battery, which was large and of an old pattern. The French swarming round their guns seemed to him like ants. In that world, the handsome drunkard Number One of the second gun’s crew was “uncle”; Túshin looked at him more often than at anyone else and took delight in his every movement. The sound of musketry at the foot of the hill, now diminishing, now increasing, seemed like someone’s breathing. He listened intently to the ebb and flow of these sounds.

> Russian: «Ну-ка, наша Матвевна», говорил он про себя. Матвевной представлялась в его воображении большая крайняя, старинного литья пушка. Муравьями представлялись ему французы около своих орудий. Красавец и пьяница первый нумер второго орудия в его мире был дядя; Тушин чаще других смотрел на него и радовался на каждое его движение. Звук то замиравшей, то опять усиливавшейся ружейной перестрелки под горою представлялся ему чьим-то дыханием. Он прислушивался к затиханью и разгоранью этих звуков.

[¶23] * Daughter of Matthew. “Ah! Breathing again, breathing!” he muttered to himself.

> Russian: «Ишь, задышала опять, задышала», говорил он про себя.

[¶24] He imagined himself as an enormously tall, powerful man who was throwing cannon balls at the French with both hands.

> Russian: Сам он представлялся себе огромного роста, мощным мужчиной, который обеими руками швыряет французам ядра.

[¶25] “Now then, Matvévna, dear old lady, don’t let me down!” he was saying as he moved from the gun, when a strange, unfamiliar voice called above his head: “Captain Túshin! Captain!”

> Russian: — Ну, Матвевна, матушка, не выдавай! — говорил он, отходя от орудия, как над его головой раздался чуждый, незнакомый голос: — Капитан Тушин! Капитан!

[¶26] Túshin turned round in dismay. It was the staff officer who had turned him out of the booth at Grunth. He was shouting in a gasping voice:

> Russian: Тушин испуганно оглянулся. Это был тот штаб-офицер, который выгнал его из Грунта. Он запыхавшимся голосом кричал ему:

[¶27] “Are you mad? You have twice been ordered to retreat, and you...”

> Russian: — Чтò вы, с ума сошли? Вам два раза приказано отступать, а вы...

[¶28] “Why are they down on me?” thought Túshin, looking in alarm at his superior.

> Russian: «Ну, за чтò они меня?...» думал про себя Тушин, со страхом глядя на начальника.

[¶29] “I... don’t...” he muttered, holding up two fingers to his cap. “I...”

> Russian: — Я... ничего... — проговорил он, приставляя два пальца к козырьку. — Я...

[¶30] But the staff officer did not finish what he wanted to say. A cannon ball, flying close to him, caused him to duck and bend over his horse. He paused, and just as he was about to say something more, another ball stopped him. He turned his horse and galloped off.

> Russian: Но полковник не договорил всего, чтò хотел. Близко пролетевшее ядро заставило его, нырнув, согнуться на лошади. Он замолк и только что хотел сказать еще что-то, как еще ядро остановило его. Он поворотил лошадь и поскакал прочь.

[¶31] “Retire! All to retire!” he shouted from a distance.

> Russian: — Отступать! Все отступать! — прокричал он издалека.

[¶32] The soldiers laughed. A moment later, an adjutant arrived with the same order.

> Russian: Солдаты засмеялись. Через минуту приехал адъютант с тем же приказанием.

[¶33] It was Prince Andrew. The first thing he saw on riding up to the space where Túshin’s guns were stationed was an unharnessed horse with a broken leg, that lay screaming piteously beside the harnessed horses. Blood was gushing from its leg as from a spring. Among the limbers lay several dead men. One ball after another passed over as he approached and he felt a nervous shudder run down his spine. But the mere thought of being afraid roused him again. “I cannot be afraid,” thought he, and dismounted slowly among the guns. He delivered the order and did not leave the battery. He decided to have the guns removed from their positions and withdrawn in his presence. Together with Túshin, stepping across the bodies and under a terrible fire from the French, he attended to the removal of the guns.

> Russian: Это был князь Андрей. Первое, чтò он увидел, выезжая на то пространство, которое занимали пушки Тушина, была отпряженная лошадь с перебитою ногой, которая ржала около запряженных лошадей. Из ноги ее, как из ключа, лилась кровь. Между передками лежало несколько убитых. Одно ядро за другим пролетало над ним, в то время как он подъезжал, и он почувствовал, как нервическая дрожь пробежала по его спине. Но одна мысль о том, что он боится, снова подняла его. «Я не могу бояться», подумал он и медленно слез с лошади между орудиями. Он передал приказание и не уехал с батареи. Он решил, что при себе снимет орудия с позиции и отведет их. Вместе с Тушиным, шагая через тела и под страшным огнем французов, он занялся уборкой орудий.

[¶34] “A staff officer was here a minute ago, but skipped off,” said an artilleryman to Prince Andrew. “Not like your honor!”

> Russian: — А то приезжало сейчас начальство, так скорее дpàлo, — сказал фейерверкер князю Андрею, — не так, как ваше благородие.

[¶35] Prince Andrew said nothing to Túshin. They were both so busy as to seem not to notice one another. When having limbered up the only two cannon that remained uninjured out of the four, they began moving down the hill (one shattered gun and one unicorn were left behind), Prince Andrew rode up to Túshin.

> Russian: Князь Андрей ничего не говорил с Тушиным. Они оба были так заняты, что, казалось, и не видали друг друга. Когда, надев уцелевшие из четырех два орудия на передки, они двинулись под гору (одна разбитая пушка и единорог были оставлены), князь Андрей подъехал к Тушину.

[¶36] “Well, till we meet again...” he said, holding out his hand to Túshin.

> Russian: — Ну, до свидания, — сказал князь Андрей, протягивая руку Тушину.

[¶37] “Good-by, my dear fellow,” said Túshin. “Dear soul! Good-by, my dear fellow!” and for some unknown reason tears suddenly filled his eyes.

> Russian: — До свидания, голубчик, — сказал Тушин, — милая душа! прощайте, голубчик, — сказал Тушин со слезами, которые неизвестно почему вдруг выступили ему на глаза.

## 46. Book Two · Chapter XXI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/46/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/46/#p-N

[¶0] The wind had fallen and black clouds, merging with the powder smoke, hung low over the field of battle on the horizon. It was growing dark and the glow of two conflagrations was the more conspicuous. The cannonade was dying down, but the rattle of musketry behind and on the right sounded oftener and nearer. As soon as Túshin with his guns, continually driving round or coming upon wounded men, was out of range of fire and had descended into the dip, he was met by some of the staff, among them the staff officer and Zherkóv, who had been twice sent to Túshin’s battery but had never reached it. Interrupting one another, they all gave, and transmitted, orders as to how to proceed, reprimanding and reproaching him. Túshin gave no orders, and, silently—fearing to speak because at every word he felt ready to weep without knowing why—rode behind on his artillery nag. Though the orders were to abandon the wounded, many of them dragged themselves after troops and begged for seats on the gun carriages. The jaunty infantry officer who just before the battle had rushed out of Túshin’s wattle shed was laid, with a bullet in his stomach, on “Matvévna’s” carriage. At the foot of the hill, a pale hussar cadet, supporting one hand with the other, came up to Túshin and asked for a seat.

> Russian: Ветер стих, черные тучи низко нависли над местом сражения, сливаясь на горизонте с пороховым дымом. Становилось темно, и тем яснее обозначалось в двух местах зарево пожаров. Канонада стала слабее, но трескотня ружей сзади справа слышалась еще чаще и ближе. Как только Тушин с своими орудиями, объезжая и наезжая на раненых, вышел из-под огня и спустился в овраг, его встретило начальство и адъютанты, в числе которых были и штаб-офицер и Жерков, два раза посланный и ни разу не доехавший до батареи Тушина. Все они, перебивая один другого, отдавали и передавали приказания, как и куда итти, и делали ему упреки и замечания. Тушин ничем не распоряжался и молча, боясь говорить, потому что при каждом слове он готов был, сам не зная отчего, заплакать, ехал сзади на своей артиллерийской кляче. Хотя раненых велено было бросать, много из них тащилось за войсками и просилось на орудия. Тот самый молодцоватый пехотный офицер, который перед сражением выскочил из шалаша Тушина, был, с пулей в животе, положен на лафет Матвевны. Под горой бледный гусарский юнкер, одною рукой поддерживая другую, подошел к Тушину и попросился сесть.

[¶1] “Captain, for God’s sake! I’ve hurt my arm,” he said timidly. “For God’s sake... I can’t walk. For God’s sake!”

> Russian: — Капитан, ради Бога, я контужен в руку, — сказал он робко. — Ради Бога, я не могу итти. Ради Бога!

[¶2] It was plain that this cadet had already repeatedly asked for a lift and been refused. He asked in a hesitating, piteous voice.

> Russian: Видно было, что юнкер этот уже не раз просился где-нибудь сесть и везде получал отказы. Он просил нерешительным и жалким голосом.

[¶3] “Tell them to give me a seat, for God’s sake!”

> Russian: — Прикажите посадить, ради Бога.

[¶4] “Give him a seat,” said Túshin. “Lay a cloak for him to sit on, lad,” he said, addressing his favorite soldier. “And where is the wounded officer?”

> Russian: — Посадите, посадите, — сказал Тушин. — Подложи шинель, ты, дядя, — обратился он к своему любимому солдату. — А где офицер раненый?

[¶5] “He has been set down. He died,” replied someone.

> Russian: — Сложили, кончился, — ответил кто-то.

[¶6] “Help him up. Sit down, dear fellow, sit down! Spread out the cloak, Antónov.”

> Russian: — Посадите. Садитесь, милый, садитесь. Подстели шинель, Антонов.

[¶7] The cadet was Rostóv. With one hand he supported the other; he was pale and his jaw trembled, shivering feverishly. He was placed on “Matvévna,” the gun from which they had removed the dead officer. The cloak they spread under him was wet with blood which stained his breeches and arm.

> Russian: Юнкер был Ростов. Он держал одною рукой другую, был бледен, и нижняя челюсть тряслась от лихорадочной дрожи. Его посадили на Матвевну, на то самое орудие, с которого сложили мертвого офицера. На подложенной шинели была кровь, в которой запачкались рейтузы и руки Ростова.

[¶8] “What, are you wounded, my lad?” said Túshin, approaching the gun on which Rostóv sat.

> Russian: — Чтò, вы ранены, голубчик? — сказал Тушин, подходя к орудию, на котором сидел Ростов.

[¶9] “No, it’s a sprain.”

> Russian: — Нет, контужен.

[¶10] “Then what is this blood on the gun carriage?” inquired Túshin.

> Russian: — Отчего же кровь-то на станине? — спросил Тушин.

[¶11] “It was the officer, your honor, stained it,” answered the artilleryman, wiping away the blood with his coat sleeve, as if apologizing for the state of his gun.

> Russian: — Это офицер, ваше благородие, окровянил, — отвечал солдат-артиллерист, обтирая кровь рукавом шинели и как будто извиняясь за нечистоту, в которой находилось орудие.

[¶12] It was all that they could do to get the guns up the rise aided by the infantry, and having reached the village of Gruntersdorf they halted. It had grown so dark that one could not distinguish the uniforms ten paces off, and the firing had begun to subside. Suddenly, near by on the right, shouting and firing were again heard. Flashes of shot gleamed in the darkness. This was the last French attack and was met by soldiers who had sheltered in the village houses. They all rushed out of the village again, but Túshin’s guns could not move, and the artillerymen, Túshin, and the cadet exchanged silent glances as they awaited their fate. The firing died down and soldiers, talking eagerly, streamed out of a side street.

> Russian: Насилу, с помощью пехоты, вывезли орудия в гору, и достигши деревни Гунтерсдорф, остановились. Стало уже так темно, что в десяти шагах нельзя было различить мундиров солдат, и перестрелка стала стихать. Вдруг близко с правой стороны послышались опять крики и пальба. От выстрелов уже блестело в темноте. Это была последняя атака французов, на которую отвечали солдаты, засевшие в домы деревни. Опять всё бросилось из деревни, но орудия Тушина не могли двинуться, и артиллеристы, Тушин и юнкер, молча переглядывались, ожидая своей участи. Перестрелка стала стихать, и из боковой улицы высыпали оживленные говором солдаты.

[¶13] “Not hurt, Petróv?” asked one.

> Russian: — Цел, Петров? — спрашивал один.

[¶14] “We’ve given it ‘em hot, mate! They won’t make another push now,” said another.

> Russian: — Задали, брат, жару. Теперь не сунутся, — говорил другой.

[¶15] “You couldn’t see a thing. How they shot at their own fellows! Nothing could be seen. Pitch-dark, brother! Isn’t there something to drink?”

> Russian: — Ничего не видать. Как они в своих-то зажарили! Не видать; темь, братцы. Нет ли напиться?

[¶16] The French had been repulsed for the last time. And again and again in the complete darkness Túshin’s guns moved forward, surrounded by the humming infantry as by a frame.

> Russian: Французы последний раз были отбиты. И опять, в совершенном мраке, орудия Тушина, как рамой окруженные гудевшею пехотой, двинулись куда-то вперед.

[¶17] In the darkness, it seemed as though a gloomy unseen river was flowing always in one direction, humming with whispers and talk and the sound of hoofs and wheels. Amid the general rumble, the groans and voices of the wounded were more distinctly heard than any other sound in the darkness of the night. The gloom that enveloped the army was filled with their groans, which seemed to melt into one with the darkness of the night. After a while the moving mass became agitated, someone rode past on a white horse followed by his suite, and said something in passing: “What did he say? Where to, now? Halt, is it? Did he thank us?” came eager questions from all sides. The whole moving mass began pressing closer together and a report spread that they were ordered to halt: evidently those in front had halted. All remained where they were in the middle of the muddy road.

> Russian: В темноте как будто текла невидимая, мрачная река, всё в одном направлении, гудя шопотом, говором и звуками копыт и колес. В общем гуле из-за всех других звуков яснее всех были стоны и голоса раненых во мраке ночи. Их стоны, казалось, наполняли собой весь этот мрак, окружавший войска. Их стоны и мрак этой ночи — это было одно и то же. Через несколько времени в движущейся толпе произошло волнение. Кто-то проехал со свитой на белой лошади и что-то сказал, проезжая. — Чтò сказал? Куда теперь? Стоять, что ль? Благодарил что ли? — послышались жадные расспросы со всех сторон, и вся движущаяся масса стала напирать сама на себя (видно передние остановились), и пронесся слух, что велено остановиться. Все остановились, как шли, на середине грязной дороги.

[¶18] Fires were lighted and the talk became more audible. Captain Túshin, having given orders to his company, sent a soldier to find a dressing station or a doctor for the cadet, and sat down by a bonfire the soldiers had kindled on the road. Rostóv, too, dragged himself to the fire. From pain, cold, and damp, a feverish shivering shook his whole body. Drowsiness was irresistibly mastering him, but he kept awake by an excruciating pain in his arm, for which he could find no satisfactory position. He kept closing his eyes and then again looking at the fire, which seemed to him dazzlingly red, and at the feeble, round-shouldered figure of Túshin who was sitting cross-legged like a Turk beside him. Túshin’s large, kind, intelligent eyes were fixed with sympathy and commiseration on Rostóv, who saw that Túshin with his whole heart wished to help him but could not.

> Russian: Засветились огни, и слышнее стал говор. Капитан Тушин, распорядившись по роте, послал одного из солдат отыскивать перевязочный пункт или лекаря для юнкера и сел у огня, разложенного на дороге солдатами. Ростов перетащился тоже к огню. Лихорадочная дрожь от боли, холода и сырости трясла все его тело. Сон непреодолимо клонил его, но он не мог заснуть от мучительной боли в нывшей и не находившей положения руке. Он то закрывал глаза, то взглядывал на огонь, казавшийся ему горячо-красным, то на сутуловатую слабую фигуру Тушина, по-турецки сидевшего подле него. Большие добрые и умные глаза Тушина с сочувствием и состраданием устремлялись на него. Он видел, что Тушин всею душой хотел и ничем не мог помочь ему.

[¶19] From all sides were heard the footsteps and talk of the infantry, who were walking, driving past, and settling down all around. The sound of voices, the tramping feet, the horses’ hoofs moving in mud, the crackling of wood fires near and afar, merged into one tremulous rumble.

> Russian: Со всех сторон слышны были шаги и говор проходивших, проезжавших и кругом размещавшейся пехоты. Звуки голосов, шагов и переставляемых в грязи лошадиных копыт, ближний и дальний треск дров сливались в один колеблющийся гул.

[¶20] It was no longer, as before, a dark, unseen river flowing through the gloom, but a dark sea swelling and gradually subsiding after a storm. Rostóv looked at and listened listlessly to what passed before and around him. An infantryman came to the fire, squatted on his heels, held his hands to the blaze, and turned away his face.

> Russian: Теперь уже не текла, как прежде, во мраке невидимая река, а будто после бури укладывалось и трепетало мрачное море. Ростов бессмысленно смотрел и слушал, чтò происходило перед ним и вокруг него. Пехотный солдат подошел к костру, присел на корточки, всунул руки в огонь и отвернул лицо.

[¶21] “You don’t mind your honor?” he asked Túshin. “I’ve lost my company, your honor. I don’t know where... such bad luck!”

> Russian: — Ничего, ваше благородие? — сказал он, вопросительно обращаясь к Тушину. — Вот отбился от роты, ваше благородие; сам не знаю, где. Беда!

[¶22] With the soldier, an infantry officer with a bandaged cheek came up to the bonfire, and addressing Túshin asked him to have the guns moved a trifle to let a wagon go past. After he had gone, two soldiers rushed to the campfire. They were quarreling and fighting desperately, each trying to snatch from the other a boot they were both holding on to.

> Russian: Вместе с солдатом подошел к костру пехотный офицер с подвязанною щекой и, обращаясь к Тушину, просил приказать подвинуть крошечку орудия, чтобы провезти повозку. За ротным командиром набежали на костер два солдата. Они отчаянно ругались и дрались, выдергивая друг у друга какой-то сапог.

[¶23] “You picked it up?... I dare say! You’re very smart!” one of them shouted hoarsely.

> Russian: — Как же, ты поднял! Ишь, ловок! — кричал один хриплым голосом.

[¶24] Then a thin, pale soldier, his neck bandaged with a bloodstained leg band, came up and in angry tones asked the artillerymen for water.

> Russian: Потом подошел худой, бледный солдат с шеей, обвязанной окровавленною подверткой, и сердитым голосом требовал воды у артиллеристов.

[¶25] “Must one die like a dog?” said he.

> Russian: — Чтò ж, умирать, чтò ли, как собаке? — говорил он.

[¶26] Túshin told them to give the man some water. Then a cheerful soldier ran up, begging a little fire for the infantry.

> Russian: Тушин велел дать ему воды. Потом подбежал веселый солдат, прося огоньку в пехоту.

[¶27] “A nice little hot torch for the infantry! Good luck to you, fellow countrymen. Thanks for the fire—we’ll return it with interest,” said he, carrying away into the darkness a glowing stick.

> Russian: — Огоньку горяченького в пехоту! Счастливо оставаться, землячки, благодарим за огонек, мы назад с процентой отдадим, — говорил он, унося куда-то в темноту краснеющуюся головешку.

[¶28] Next came four soldiers, carrying something heavy on a cloak, and passed by the fire. One of them stumbled.

> Russian: За этим солдатом четыре солдата, неся что-то тяжелое на шинели, прошли мимо костра. Один из них споткнулся.

[¶29] “Who the devil has put the logs on the road?” snarled he.

> Russian: — Ишь, черти, на дороге дрова положили, —проворчал он.

[¶30] “He’s dead—why carry him?” said another.

> Russian: — Кончился, что ж его носить? — сказал один из них.

[¶31] “Shut up!”

> Russian: — Ну, вас!

[¶32] And they disappeared into the darkness with their load.

> Russian: И они скрылись во мраке с своею ношей.

[¶33] “Still aching?” Túshin asked Rostóv in a whisper.

> Russian: — Чтò? болит? — спросил Тушин шопотом у Ростова.

[¶34] “Yes.”

> Russian: — Болит.

[¶35] “Your honor, you’re wanted by the general. He is in the hut here,” said a gunner, coming up to Túshin.

> Russian: — Ваше благородие, к генералу. Здесь в избе стоят, — сказал фейерверкер, подходя к Тушину.

[¶36] “Coming, friend.”

> Russian: — Сейчас, голубчик.

[¶37] Túshin rose and, buttoning his greatcoat and pulling it straight, walked away from the fire.

> Russian: Тушин встал и, застегивая шинель и оправляясь, отошел от костра...

[¶38] Not far from the artillery campfire, in a hut that had been prepared for him, Prince Bagratión sat at dinner, talking with some commanding officers who had gathered at his quarters. The little old man with the half-closed eyes was there greedily gnawing a mutton bone, and the general who had served blamelessly for twenty-two years, flushed by a glass of vodka and the dinner; and the staff officer with the signet ring, and Zherkóv, uneasily glancing at them all, and Prince Andrew, pale, with compressed lips and feverishly glittering eyes.

> Russian: Недалеко от костра артиллеристов, в приготовленной для него избе, сидел князь Багратион за обедом, разговаривая с некоторыми начальниками частей, собравшимися у него. Тут был старичок с полузакрытыми глазами, жадно обгладывавший баранью кость, и двадцатидвухлетний безупречный генерал, раскрасневшийся от рюмки водки и обеда, и штаб-офицер с именным перстнем, и Жерков, беспокойно оглядывавший всех, и князь Андрей, бледный, с поджатыми губами и лихорадочно блестящими глазами.

[¶39] In a corner of the hut stood a standard captured from the French, and the accountant with the naïve face was feeling its texture, shaking his head in perplexity—perhaps because the banner really interested him, perhaps because it was hard for him, hungry as he was, to look on at a dinner where there was no place for him. In the next hut there was a French colonel who had been taken prisoner by our dragoons. Our officers were flocking in to look at him. Prince Bagratión was thanking the individual commanders and inquiring into details of the action and our losses. The general whose regiment had been inspected at Braunau was informing the prince that as soon as the action began he had withdrawn from the wood, mustered the men who were woodcutting, and, allowing the French to pass him, had made a bayonet charge with two battalions and had broken up the French troops.

> Russian: В избе стояло прислоненное в углу взятое французское знамя, и аудитор с наивным лицом щупал ткань знамени и, недоумевая, покачивал головой, может быть оттого, что его и в самом деле интересовал вид знамени, а может быть, и оттого, что ему тяжело было голодному смотреть на обед, за которым ему не достало прибора. В соседней избе находился взятый в плен драгунами французский полковник. Около него толпились, рассматривая его, наши офицеры. Князь Багратион благодарил отдельных начальников и расспрашивал о подробностях дела и о потерях. Полковой командир, представлявшийся под Браунау, докладывал князю, что, как только началось дело, он отступил из леса, собрал дроворубов и, пропустив их мимо себя, с двумя батальонами ударил в штыки и опрокинул французов.

[¶40] “When I saw, your excellency, that their first battalion was disorganized, I stopped in the road and thought: ‘I’ll let them come on and will meet them with the fire of the whole battalion’—and that’s what I did.”

> Russian: — Как я увидал, ваше сиятельство, что первый батальон расстроен, я стал на дороге и думаю: «пропущу этих и встречу батальным огнем»; так и сделал.

[¶41] The general had so wished to do this and was so sorry he had not managed to do it that it seemed to him as if it had really happened. Perhaps it might really have been so? Could one possibly make out amid all that confusion what did or did not happen?

> Russian: Полковому командиру так хотелось сделать это, так он жалел, что не успел этого сделать, что ему казалось, что всё это точно было. Да, может быть, и в самом деле было? Разве можно было разобрать в этой путанице, чтò было и чего не было?

[¶42] “By the way, your excellency, I should inform you,” he continued—remembering Dólokhov’s conversation with Kutúzov and his last interview with the gentleman-ranker—“that Private Dólokhov, who was reduced to the ranks, took a French officer prisoner in my presence and particularly distinguished himself.”

> Russian: — Причем должен заметить, ваше сиятельство, — продолжал он, вспоминая о разговоре Долохова с Кутузовым и о последнем свидании своем с разжалованным, — что рядовой, разжалованный Долохов, на моих глазах взял в плен французского офицера и особенно отличился.

[¶43] “I saw the Pávlograd hussars attack there, your excellency,” chimed in Zherkóv, looking uneasily around. He had not seen the hussars all that day, but had heard about them from an infantry officer. “They broke up two squares, your excellency.”

> Russian: — Здесь-то я видел, ваше сиятельство, атаку павлоградцев, — беспокойно оглядываясь, вмешался Жерков, который вовсе не видал в этот день гусар, а только слышал о них от пехотного офицера. — Смяли два каре, ваше сиятельство.

[¶44] Several of those present smiled at Zherkóv’s words, expecting one of his usual jokes, but noticing that what he was saying redounded to the glory of our arms and of the day’s work, they assumed a serious expression, though many of them knew that what he was saying was a lie devoid of any foundation. Prince Bagratión turned to the old colonel:

> Russian: На слова Жеркова некоторые улыбнулись, как и всегда ожидая от него шутки; но, заметив, что то, чтò он говорил, клонилось тоже к славе нашего оружия и нынешнего дня, приняли серьезное выражение, хотя многие очень хорошо знали, что то, чтò говорил Жерков, была ложь, ни на чем не основанная. Князь Багратион обратился к старичку-полковнику.

[¶45] “Gentlemen, I thank you all; all arms have behaved heroically: infantry, cavalry, and artillery. How was it that two guns were abandoned in the center?” he inquired, searching with his eyes for someone. (Prince Bagratión did not ask about the guns on the left flank; he knew that all the guns there had been abandoned at the very beginning of the action.) “I think I sent you?” he added, turning to the staff officer on duty.

> Russian: — Благодарю всех, господа, все части действовали геройски: пехота, кавалерия и артиллерия. Каким образом в центре оставлены два орудия? — спросил он, ища кого-то глазами. (Князь Багратион не спрашивал про орудия левого фланга; он знал уже, что там в самом начале дела были брошены все пушки.) — Я вас, кажется, просил, — обратился он к дежурному штаб-офицеру.

[¶46] “One was damaged,” answered the staff officer, “and the other I can’t understand. I was there all the time giving orders and had only just left.... It is true that it was hot there,” he added, modestly.

> Russian: — Одно было подбито, — отвечал дежурный штаб-офицер, — а другое, я не могу понять; я сам там всё время был и распоряжался и только что отъехал... Жарко было, правда, — прибавил он скромно.

[¶47] Someone mentioned that Captain Túshin was bivouacking close to the village and had already been sent for.

> Russian: Кто-то сказал, что капитан Тушин стоит здесь у самой деревни, и что за ним уже послано.

[¶48] “Oh, but you were there?” said Prince Bagratión, addressing Prince Andrew.

> Russian: — Да вот вы были, — сказал князь Багратион, обращаясь к князю Андрею.

[¶49] “Of course, we only just missed one another,” said the staff officer, with a smile to Bolkónski.

> Russian: — Как же, мы вместе немного не съехались, — сказал дежурный штаб-офицер, приятно улыбаясь Болконскому.

[¶50] “I had not the pleasure of seeing you,” said Prince Andrew, coldly and abruptly. All were silent. Túshin appeared at the threshold and made his way timidly from behind the backs of the generals. As he stepped past the generals in the crowded hut, feeling embarrassed as he always was by the sight of his superiors, he did not notice the staff of the banner and stumbled over it. Several of those present laughed.

> Russian: — Я не имел удовольствия вас видеть, — холодно и отрывисто сказал князь Андрей. Все помолчали. На пороге показался Тушин, робко пробиравшийся из-за спин генералов. Обходя генералов в тесной избе, сконфуженный, как и всегда, при виде начальства, Тушин не рассмотрел древка знамени и спотыкнулся на него. Несколько голосов засмеялось.

[¶51] “How was it a gun was abandoned?” asked Bagratión, frowning, not so much at the captain as at those who were laughing, among whom Zherkóv laughed loudest.

> Russian: — Каким образом орудие оставлено? — спросил Багратион, нахмурившись не столько на капитана, сколько на смеявшихся, в числе которых громче всех слышался голос Жеркова.

[¶52] Only now, when he was confronted by the stern authorities, did his guilt and the disgrace of having lost two guns and yet remaining alive present themselves to Túshin in all their horror. He had been so excited that he had not thought about it until that moment. The officers’ laughter confused him still more. He stood before Bagratión with his lower jaw trembling and was hardly able to mutter: “I don’t know... your excellency... I had no men... your excellency.”

> Russian: Тушину теперь только, при виде грозного начальства, во всем ужасе представилась его вина и позор в том, что он, оставшись жив, потерял два орудия. Он так был взволнован, что до сей минуты не успел подумать об этом. Смех офицеров еще больше сбил его с толку. Он стоял перед Багратионом с дрожащею нижнею челюстью и едва проговорил: — Не знаю... ваше сиятельство... людей не было, ваше сиятельство.

[¶53] “You might have taken some from the covering troops.”

> Russian: — Вы бы могли из прикрытия взять!

[¶54] Túshin did not say that there were no covering troops, though that was perfectly true. He was afraid of getting some other officer into trouble, and silently fixed his eyes on Bagratión as a schoolboy who has blundered looks at an examiner.

> Russian: Что прикрытия не было, этого не сказал Тушин, хотя это была сущая правда. Он боялся подвести этим другого начальника и молча, остановившимися глазами, смотрел прямо в лицо Багратиону, как смотрит сбившийся ученик в глаза экзаменатору.

[¶55] The silence lasted some time. Prince Bagratión, apparently not wishing to be severe, found nothing to say; the others did not venture to intervene. Prince Andrew looked at Túshin from under his brows and his fingers twitched nervously.

> Russian: Молчание было довольно продолжительно. Князь Багратион, видимо, не желая быть строгим, не находился, чтò сказать; остальные не смели вмешаться в разговор. Князь Андрей исподлобья смотрел на Тушина, и пальцы его рук нервически двигались.

[¶56] “Your excellency!” Prince Andrew broke the silence with his abrupt voice, “you were pleased to send me to Captain Túshin’s battery. I went there and found two thirds of the men and horses knocked out, two guns smashed, and no supports at all.”

> Russian: — Ваше сиятельство, — прервал князь Андрей молчание своим резким голосом, — вы меня изволили послать к батарее капитана Тушина. Я был там и нашел две трети людей и лошадей перебитыми, два орудия исковерканными, и прикрытия никакого.

[¶57] Prince Bagratión and Túshin looked with equal intentness at Bolkónski, who spoke with suppressed agitation.

> Russian: Князь Багратион и Тушин одинаково упорно смотрели теперь на сдержанно и взволнованно говорившего Болконского.

[¶58] “And, if your excellency will allow me to express my opinion,” he continued, “we owe today’s success chiefly to the action of that battery and the heroic endurance of Captain Túshin and his company,” and without awaiting a reply, Prince Andrew rose and left the table.

> Russian: — И ежели, ваше сиятельство, позволите мне высказать свое мнение, — продолжал он, — то успехом дня мы обязаны более всего действию этой батареи и геройской стойкости капитана Тушина с его ротой, — сказал князь Андрей и, не ожидая ответа, тотчас же встал и отошел от стола.

[¶59] Prince Bagratión looked at Túshin, evidently reluctant to show distrust in Bolkónski’s emphatic opinion yet not feeling able fully to credit it, bent his head, and told Túshin that he could go. Prince Andrew went out with him.

> Russian: Князь Багратион посмотрел на Тушина и, видимо не желая выказать недоверия к резкому суждению Болконского и, вместе с тем, чувствуя себя не в состоянии вполне верить ему, наклонил голову и сказал Тушину, что он может итти. Князь Андрей вышел за ним.

[¶60] “Thank you; you saved me, my dear fellow!” said Túshin.

> Russian: — Вот спасибо: выручил, голубчик, — сказал ему Тушин.

[¶61] Prince Andrew gave him a look, but said nothing and went away. He felt sad and depressed. It was all so strange, so unlike what he had hoped.

> Russian: Князь Андрей оглянул Тушина и, ничего не сказав, отошел от него. Князю Андрею было грустно и тяжело. Всё это было так странно, так непохоже на то, чего он надеялся. ————

[¶62] “Who are they? Why are they here? What do they want? And when will all this end?” thought Rostóv, looking at the changing shadows before him. The pain in his arm became more and more intense. Irresistible drowsiness overpowered him, red rings danced before his eyes, and the impression of those voices and faces and a sense of loneliness merged with the physical pain. It was they, these soldiers—wounded and unwounded—it was they who were crushing, weighing down, and twisting the sinews and scorching the flesh of his sprained arm and shoulder. To rid himself of them he closed his eyes.

> Russian: «Кто они? Зачем они? Чтó им нужно? И когда всё это кончится?» думал Ростов, глядя на переменявшиеся перед ним тени. Боль в руке становилась всё мучительнее. Сон клонил непреодолимо, в глазах прыгали красные круги, и впечатление этих голосов и этих лиц и чувство одиночества сливались с чувством боли. Это они, эти солдаты, раненые и нераненые, — это они-то и давили, и тяготили, и выворачивали жилы, и жгли мясо в его разломанной руке и плече. Чтоб избавиться от них, он закрыл глаза.

[¶63] For a moment he dozed, but in that short interval innumerable things appeared to him in a dream: his mother and her large white hand, Sónya’s thin little shoulders, Natásha’s eyes and laughter, Denísov with his voice and mustache, and Telyánin and all that affair with Telyánin and Bogdánich. That affair was the same thing as this soldier with the harsh voice, and it was that affair and this soldier that were so agonizingly, incessantly pulling and pressing his arm and always dragging it in one direction. He tried to get away from them, but they would not for an instant let his shoulder move a hair’s breadth. It would not ache—it would be well—if only they did not pull it, but it was impossible to get rid of them.

> Russian: Он забылся на одну минуту, но в этот короткий промежуток забвения он видел во сне бесчисленное количество предметов: он видел свою мать и ее большую белую руку, видел худенькие плечи Сони, глаза и смех Наташи, и Денисова с его голосом и усами, и Телянина, и всю свою историю с Теляниным и Богданычем. Вся эта история была одно и то же, чтó этот солдат с резким голосом, и эта-то вся история и этот-то солдат так мучительно, неотступно держали, давили и все в одну сторону тянули его руку. Он пытался устраняться от них, но они не отпускали ни на волос, ни на секунду его плечо. Оно бы не болело, оно было бы здорово, ежели б они не тянули его; но нельзя было избавиться от них.

[¶64] He opened his eyes and looked up. The black canopy of night hung less than a yard above the glow of the charcoal. Flakes of falling snow were fluttering in that light. Túshin had not returned, the doctor had not come. He was alone now, except for a soldier who was sitting naked at the other side of the fire, warming his thin yellow body.

> Russian: Он открыл глаза и поглядел вверх. Черный полог ночи на аршин висел над светом углей. В этом свете летали порошинки падавшего снега. Тушин не возвращался, лекарь не приходил. Он был один, только какой-то солдатик сидел теперь голый по другую сторону огня и грел свое худое желтое тело.

[¶65] “Nobody wants me!” thought Rostóv. “There is no one to help me or pity me. Yet I was once at home, strong, happy, and loved.” He sighed and, doing so, groaned involuntarily.

> Russian: «Никому не нужен я! —думал Ростов. — Некому ни помочь, ни пожалеть. А был же и я когда-то дома, сильный, веселый, любимый». — Он вздохнул и со вздохом невольно застонал.

[¶66] “Eh, is anything hurting you?” asked the soldier, shaking his shirt out over the fire, and not waiting for an answer he gave a grunt and added: “What a lot of men have been crippled today—frightful!”

> Russian: — Ай болит чтò? — спросил солдатик, встряхивая свою рубаху над огнем, и, не дожидаясь ответа, крякнув, прибавил: — Мало ли за день народу попортили — страсть!

[¶67] Rostóv did not listen to the soldier. He looked at the snowflakes fluttering above the fire and remembered a Russian winter at his warm, bright home, his fluffy fur coat, his quickly gliding sleigh, his healthy body, and all the affection and care of his family. “And why did I come here?” he wondered.

> Russian: Ростов не слушал солдата. Он смотрел на порхавшие над огнем снежинки и вспоминал русскую зиму с теплым, светлым домом, пушистою шубой, быстрыми санями, здоровым телом и со всею любовью и заботою семьи. «И зачем я пошел сюда!» думал он.

[¶68] Next day the French army did not renew their attack, and the remnant of Bagratión’s detachment was reunited to Kutúzov’s army.

> Russian: На другой день французы не возобновляли нападения, и остаток Багратионова отряда присоединился к армии Кутузова. ————

## 47. Book Three · Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/47/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/47/#p-N

### Book Three: 1805 · Том первый, часть третья

[¶1] Prince Vasíli was not a man who deliberately thought out his plans. Still less did he think of injuring anyone for his own advantage. He was merely a man of the world who had got on and to whom getting on had become a habit. Schemes and devices for which he never rightly accounted to himself, but which formed the whole interest of his life, were constantly shaping themselves in his mind, arising from the circumstances and persons he met. Of these plans he had not merely one or two in his head but dozens, some only beginning to form themselves, some approaching achievement, and some in course of disintegration. He did not, for instance, say to himself: “This man now has influence, I must gain his confidence and friendship and through him obtain a special grant.” Nor did he say to himself: “Pierre is a rich man, I must entice him to marry my daughter and lend me the forty thousand rubles I need.” But when he came across a man of position his instinct immediately told him that this man could be useful, and without any premeditation Prince Vasíli took the first opportunity to gain his confidence, flatter him, become intimate with him, and finally make his request.

> Russian: Князь Василий не обдумывал своих планов. Он еще менее думал сделать людям зло для того, чтобы приобрести выгоду. Он был только светский человек, успевший в свете и сделавший привычку из этого успеха. У него постоянно, смотря по обстоятельствам, по сближениям с людьми, составлялись различные планы и соображения, в которых он сам не отдавал себе хорошенько отчета, но которые составляли весь интерес его жизни. Не один и не два таких плана и соображения бывало у него в ходу, а десятки, из которых одни только начинали представляться ему, другие достигались, третьи уничтожались. Он не говорил себе, например: «Этот человек теперь в силе, я должен приобрести его доверие и дружбу и через него устроить себе выдачу единовременного пособия», или он не говорил себе: «Вот Пьер богат, я должен заманить его жениться на дочери и занять нужные мне 40 тысяч»; но человек в силе встречался ему, и в ту же минуту инстинкт подсказывал ему, что этот человек может быть полезен, и князь Василий сближался с ним и при первой возможности, без приготовления, по инстинкту, льстил, делался фамильярен, говорил о том, о чем нужно было.

[¶2] He had Pierre at hand in Moscow and procured for him an appointment as Gentleman of the Bedchamber, which at that time conferred the status of Councilor of State, and insisted on the young man accompanying him to Petersburg and staying at his house. With apparent absent-mindedness, yet with unhesitating assurance that he was doing the right thing, Prince Vasíli did everything to get Pierre to marry his daughter. Had he thought out his plans beforehand he could not have been so natural and shown such unaffected familiarity in intercourse with everybody both above and below him in social standing. Something always drew him toward those richer and more powerful than himself and he had rare skill in seizing the most opportune moment for making use of people.

> Russian: Пьер был у него под рукою в Москве, и князь Василий устроил для него назначение в камер-юнкеры, чтó тогда равнялось чину статского советника, и настоял на том, чтобы молодой человек с ним вместе ехал в Петербург и остановился в его доме. Как будто рассеянно и вместе с тем с несомненною уверенностью, что так должно быть, князь Василий делал всё, чтó было нужно для того, чтобы женить Пьера на своей дочери. Ежели бы князь Василий обдумывал вперед свои планы, он не мог бы иметь такой естественности в обращении и такой простоты и фамильярности в сношениях со всеми людьми, выше и ниже себя поставленными. Что-то влекло его постоянно к людям сильнее или богаче его, и он одарен был редким искусством ловить именно ту минуту, когда надо и можно было пользоваться людьми.

[¶3] Pierre, on unexpectedly becoming Count Bezúkhov and a rich man, felt himself after his recent loneliness and freedom from cares so beset and preoccupied that only in bed was he able to be by himself. He had to sign papers, to present himself at government offices, the purpose of which was not clear to him, to question his chief steward, to visit his estate near Moscow, and to receive many people who formerly did not even wish to know of his existence but would now have been offended and grieved had he chosen not to see them. These different people—businessmen, relations, and acquaintances alike—were all disposed to treat the young heir in the most friendly and flattering manner: they were all evidently firmly convinced of Pierre’s noble qualities. He was always hearing such words as: “With your remarkable kindness,” or, “With your excellent heart,” “You are yourself so honorable, Count,” or, “Were he as clever as you,” and so on, till he began sincerely to believe in his own exceptional kindness and extraordinary intelligence, the more so as in the depth of his heart it had always seemed to him that he really was very kind and intelligent. Even people who had formerly been spiteful toward him and evidently unfriendly now became gentle and affectionate. The angry eldest princess, with the long waist and hair plastered down like a doll’s, had come into Pierre’s room after the funeral. With drooping eyes and frequent blushes she told him she was very sorry about their past misunderstandings and did not now feel she had a right to ask him for anything, except only for permission, after the blow she had received, to remain for a few weeks longer in the house she so loved and where she had sacrificed so much. She could not refrain from weeping at these words. Touched that this statuesque princess could so change, Pierre took her hand and begged her forgiveness, without knowing what for. From that day the eldest princess quite changed toward Pierre and began knitting a striped scarf for him.

> Russian: Пьер, сделавшись неожиданно богачем и графом Безуховым, после недавнего одиночества и беззаботности, почувствовал себя до такой степени окруженным, занятым, что ему только в постели удавалось остаться одному с самим собою. Ему нужно было подписывать бумаги, ведаться с присутственными местами, о значении которых он не имел ясного понятия, спрашивать о чем-то главного управляющего, ехать в подмосковное имение и принимать множество лиц, которые прежде не хотели и знать о его существовании, а теперь были бы обижены и огорчены, ежели бы он не захотел их видеть. Все эти разнообразные лица — деловые, родственники, знакомые — все были одинаково хорошо, ласково расположены к молодому наследнику; все они, очевидно и несомненно, были убеждены в высоких достоинствах Пьера. Беспрестанно он слышал слова: «С вашею необыкновенною добротой» или «при вашем прекрасном сердце», или «вы сами так чисты, граф...» или «ежели бы он был так умен, как вы» и т. п., так что он искренно начинал верить своей необыкновенной доброте и своему необыкновенному уму, тем более, что и всегда, в глубине души, ему казалось, что он действительно очень добр и очень умен. Даже люди, прежде бывшие злыми и очевидно враждебными, делались с ним нежными и любящими. Столь сердитая старшая из княжен, с длинною талией, с приглаженными, как у куклы, волосами, после похорон пришла в комнату Пьера. Опуская глаза и беспрестанно вспыхивая, она сказала ему, что очень жалеет о бывших между ними недоразумениях и что теперь не чувствует себя вправе ничего просить, разве только позволения, после постигшего ее удара, остаться на несколько недель в доме, который она так любила и где столько принесла жертв. Она не могла удержаться и заплакала при этих словах. Растроганный тем, что эта статуеобразная княжна могла так измениться, Пьер взял ее за руку и просил извинения, сам не зная, за чтó. С этого дня княжна начала вязать полосатый шарф для Пьера и совершенно изменилась к нему.

[¶4] “Do this for my sake, mon cher; after all, she had to put up with a great deal from the deceased,” said Prince Vasíli to him, handing him a deed to sign for the princess’ benefit.

> Russian: — Сделай это для нее, mon cher; всё-таки она много пострадала от покойника, — сказал ему князь Василий, давая подписать какую-то бумагу в пользу княжны.

[¶5] Prince Vasíli had come to the conclusion that it was necessary to throw this bone—a bill for thirty thousand rubles—to the poor princess that it might not occur to her to speak of his share in the affair of the inlaid portfolio. Pierre signed the deed and after that the princess grew still kinder. The younger sisters also became affectionate to him, especially the youngest, the pretty one with the mole, who often made him feel confused by her smiles and her own confusion when meeting him.

> Russian: Князь Василий решил, что эту кость, вексель в 30 т., надо было всё-таки бросить бедной княжне с тем, чтоб ей не могло прийти в голову толковать об участии князя Василия в деле мозаикового портфеля. Пьер подписал вексель, и с тех пор княжна стала еще добрее. Младшие сестры стали также ласковы к нему, в особенности самая младшая, хорошенькая, с родинкой, часто смущала Пьера своими улыбками и смущением при виде его.

[¶6] It seemed so natural to Pierre that everyone should like him, and it would have seemed so unnatural had anyone disliked him, that he could not but believe in the sincerity of those around him. Besides, he had no time to ask himself whether these people were sincere or not. He was always busy and always felt in a state of mild and cheerful intoxication. He felt as though he were the center of some important and general movement; that something was constantly expected of him, that if he did not do it he would grieve and disappoint many people, but if he did this and that, all would be well; and he did what was demanded of him, but still that happy result always remained in the future.

> Russian: Пьеру так естественно казалось, что все его любят, так казалось бы неестественно, ежели бы кто-нибудь не полюбил его, что он не мог не верить в искренность людей, окружавших его. Притом ему не было времени спрашивать себя об искренности или неискренности этих людей. Ему постоянно было некогда, он постоянно чувствовал себя в состоянии кроткого и веселого опьянения. Он чувствовал себя центром какого-то важного общего движения; чувствовал, что от него что-то постоянно ожидается; что, не сделай он того-то, он огорчит многих и лишит их ожидаемого, а сделай то-то и то-то, всё будет хорошо, — и он делал то, чтó требовали от него, но это что-то хорошее всё оставалось впереди.

[¶7] More than anyone else, Prince Vasíli took possession of Pierre’s affairs and of Pierre himself in those early days. From the death of Count Bezúkhov he did not let go his hold of the lad. He had the air of a man oppressed by business, weary and suffering, who yet would not, for pity’s sake, leave this helpless youth who, after all, was the son of his old friend and the possessor of such enormous wealth, to the caprice of fate and the designs of rogues. During the few days he spent in Moscow after the death of Count Bezúkhov, he would call Pierre, or go to him himself, and tell him what ought to be done in a tone of weariness and assurance, as if he were adding every time: “You know I am overwhelmed with business and it is purely out of charity that I trouble myself about you, and you also know quite well that what I propose is the only thing possible.”

> Russian: Более всех других в это первое время как делами Пьера, так и им самим овладел князь Василий. Со смерти графа Безухова он не выпускал из рук Пьера. Князь Василий имел вид человека, отягченного делами, усталого, измученного, но из сострадания не могущего, наконец, бросить на произвол судьбы и плутов этого беспомощного юношу, сына всё-таки его друга, après tout, и с таким огромным состоянием. В те несколько дней, которые он пробыл в Москве после смерти графа Безухова, он призывал к себе Пьера или сам приходил к нему и предписывал ему то, чтó нужно было делать, таким тоном усталости и уверенности, как будто он всякий раз приговаривал: «Vous savez, que je suis accablé d’affaires et que ce n’est que par pure charité, que je m’occupe de vous, et puis vous savez bien, que ce que je vous propose est la seule chose faisable».

[¶8] “Well, my dear fellow, tomorrow we are off at last,” said Prince Vasíli one day, closing his eyes and fingering Pierre’s elbow, speaking as if he were saying something which had long since been agreed upon and could not now be altered. “We start tomorrow and I’m giving you a place in my carriage. I am very glad. All our important business here is now settled, and I ought to have been off long ago. Here is something I have received from the chancellor. I asked him for you, and you have been entered in the diplomatic corps and made a Gentleman of the Bedchamber. The diplomatic career now lies open before you.”

> Russian: — Ну, мой друг, завтра мы едем, наконец, — сказал он ему однажды, закрывая глава, перебирая пальцами его локоть и таким тоном, как будто то, чтó он говорил, было давным-давно решено между ними и не могло быть решено иначе. — Завтра мы едем, я тебе даю место в своей коляске. Я очень рад. Здесь у нас всё важное покончено. А мне уж давно бы надо. Вот я получил от канцлера. Я его просил о тебе, и ты зачислен в дипломатический корпус и сделан камер-юнкером. Теперь дипломатическая дорога тебе открыта.

[¶9] Notwithstanding the tone of wearied assurance with which these words were pronounced, Pierre, who had so long been considering his career, wished to make some suggestion. But Prince Vasíli interrupted him in the special deep cooing tone, precluding the possibility of interrupting his speech, which he used in extreme cases when special persuasion was needed.

> Russian: Несмотря на всю силу тона усталости и уверенности, с которою произнесены были эти слова, Пьер, так долго думавший о своей карьере, хотел было возражать. Но князь Василий перебил его тем воркующим, басистым тоном, который исключал возможность перебить его речь и который употреблялся им в случае необходимости крайнего убеждения.

[¶10] “Mais, mon cher, I did this for my own sake, to satisfy my conscience, and there is nothing to thank me for. No one has ever complained yet of being too much loved; and besides, you are free, you could throw it up tomorrow. But you will see everything for yourself when you get to Petersburg. It is high time for you to get away from these terrible recollections.” Prince Vasíli sighed. “Yes, yes, my boy. And my valet can go in your carriage. Ah! I was nearly forgetting,” he added. “You know, mon cher, your father and I had some accounts to settle, so I have received what was due from the Ryazán estate and will keep it; you won’t require it. We’ll go into the accounts later.”

> Russian: — Mais, mon cher, я это сделал для себя, для своей совести, и меня благодарить нечего. Никогда никто не жаловался, что его слишком любили; а потом, ты свободен, хоть завтра брось. Вот ты всё сам в Петербурге увидишь. И тебе давно пора удалиться от этих ужасных воспоминаний. — Князь Василий вздохнул. — Так-тáк, моя душа. А мой камердинер пускай в твоей коляске едет. Ах, да, я было и забыл, — прибавил еще князь Василий, — ты знаешь, mon cher, у нас были счеты с покойным, так с рязанского я получил и оставлю: тебе не нужно. Мы с тобой сочтемся.

[¶11] By “what was due from the Ryazán estate” Prince Vasíli meant several thousand rubles quitrent received from Pierre’s peasants, which the prince had retained for himself.

> Russian: То, чтó князь Василий называл «с рязанского», было несколько тысяч оброка, которые князь Василий оставил у себя.

[¶12] In Petersburg, as in Moscow, Pierre found the same atmosphere of gentleness and affection. He could not refuse the post, or rather the rank (for he did nothing), that Prince Vasíli had procured for him, and acquaintances, invitations, and social occupations were so numerous that, even more than in Moscow, he felt a sense of bewilderment, bustle, and continual expectation of some good, always in front of him but never attained.

> Russian: В Петербурге, так же как и в Москве, атмосфера нежных, любящих людей окружила Пьера. Он не мог отказаться от места или, скорее, звания (потому что он ничего не делал), которое доставил ему князь Василий, а знакомств, зовов и общественных занятий было столько, что Пьер еще больше, чем в Москве, испытывал чувство отуманенности, торопливости и всё наступающего, но не совершающегося какого-то блага.

[¶13] Of his former bachelor acquaintances many were no longer in Petersburg. The Guards had gone to the front; Dólokhov had been reduced to the ranks; Anatole was in the army somewhere in the provinces; Prince Andrew was abroad; so Pierre had not the opportunity to spend his nights as he used to like to spend them, or to open his mind by intimate talks with a friend older than himself and whom he respected. His whole time was taken up with dinners and balls and was spent chiefly at Prince Vasíli’s house in the company of the stout princess, his wife, and his beautiful daughter Hélène.

> Russian: Из прежнего его холостого общества многих не было в Петербурге. Гвардия ушла в поход, Долохов был разжалован, Анатоль находился в армии, в провинции, князь Андрей был за границей, и потому Пьеру не удавалось ни проводить ночей, как он прежде любил проводить их, ни отводить изредка душу в дружеской беседе с старшим уважаемым другом. Всё время его проходило на обедах, балах и преимущественно у князя Василия — в обществе толстой княгини, его жены, и красавицы Элен.

[¶14] Like the others, Anna Pávlovna Schérer showed Pierre the change of attitude toward him that had taken place in society.

> Russian: Анна Павловна Шерер, так же как и другие, выказала Пьеру перемену, происшедшую в общественном взгляде на него.

[¶15] Formerly in Anna Pávlovna’s presence, Pierre had always felt that what he was saying was out of place, tactless and unsuitable, that remarks which seemed to him clever while they formed in his mind became foolish as soon as he uttered them, while on the contrary Hippolyte’s stupidest remarks came out clever and apt. Now everything Pierre said was charmant. Even if Anna Pávlovna did not say so, he could see that she wished to and only refrained out of regard for his modesty.

> Russian: Прежде Пьер в присутствии Анны Павловны постоянно чувствовал, что то, чтó он говорит, неприлично, бестактно, не то, чтó нужно; что речи его, кажущиеся ему умными, пока он готовит их в своем воображении, делаются глупыми, как скоро он их громко выговорит, и что, напротив, самые тупые речи Ипполита выходят умными и милыми. Теперь всё, чтó ни говорил он, всё выходило charmant. Ежели даже Анна Павловна не говорила этого, то он видел, что ей хотелось это сказать, и она только, в уважение его скромности, воздерживалась от этого.

[¶16] In the beginning of the winter of 1805-6 Pierre received one of Anna Pávlovna’s usual pink notes with an invitation to which was added: “You will find the beautiful Hélène here, whom it is always delightful to see.”

> Russian: В начале зимы с 1805 на 1806 год Пьер получил от Анны Павловны обычную розовую записку с приглашением, в котором было прибавлено: «Vous trouverez chez moi la belle Hélène, qu’on ne se lasse jamais voir».

[¶17] When he read that sentence, Pierre felt for the first time that some link which other people recognized had grown up between himself and Hélène, and that thought both alarmed him, as if some obligation were being imposed on him which he could not fulfill, and pleased him as an entertaining supposition.

> Russian: Читая это место, Пьер в первый раз почувствовал, что между ним и Элен образовалась какая-то связь, признаваемая другими людьми, и эта мысль в одно и то же время и испугала его, как будто на него накладывалось обязательство, которое он не мог сдержать, и вместе понравилась ему, как забавное предположение.

[¶18] Anna Pávlovna’s “At Home” was like the former one, only the novelty she offered her guests this time was not Mortemart, but a diplomatist fresh from Berlin with the very latest details of the Emperor Alexander’s visit to Potsdam, and of how the two august friends had pledged themselves in an indissoluble alliance to uphold the cause of justice against the enemy of the human race. Anna Pávlovna received Pierre with a shade of melancholy, evidently relating to the young man’s recent loss by the death of Count Bezúkhov (everyone constantly considered it a duty to assure Pierre that he was greatly afflicted by the death of the father he had hardly known), and her melancholy was just like the august melancholy she showed at the mention of her most august Majesty the Empress Márya Fëdorovna. Pierre felt flattered by this. Anna Pávlovna arranged the different groups in her drawing room with her habitual skill. The large group, in which were Prince Vasíli and the generals, had the benefit of the diplomat. Another group was at the tea table. Pierre wished to join the former, but Anna Pávlovna—who was in the excited condition of a commander on a battlefield to whom thousands of new and brilliant ideas occur which there is hardly time to put in action—seeing Pierre, touched his sleeve with her finger, saying:

> Russian: Вечер Анны Павловны был такой же, как и первый, только новинкой, которою угащивала Анна Павловна своих гостей, был теперь не Мортемар, а дипломат, приехавший из Берлина и привезший самые свежие подробности о пребывании государя Александра в Потсдаме и о том, как два высочайшие друга поклялись там в неразрывном союзе отстаивать правое дело против врага человеческого рода. Пьер был принят Анной Павловной с оттенком грусти, относившейся, очевидно, к свежей потере, постигшей молодого человека, к смерти графа Безухова (все постоянно считали долгом уверять Пьера, что он очень огорчен кончиною отца, которого он почти не знал), — и грусти точно такой же, как и та высочайшая грусть, которая выражалась при упоминаниях об августейшей императрице Марии Феодоровне. Пьер почувствовал себя польщенным этим. Анна Павловна с своим обычным искусством устроила кружки своей гостиной. Большой кружок, где были князь Василий и генералы, пользовался дипломатом. Другой кружок был у чайного столика. Пьер хотел присоединиться к первому, но Анна Павловна, находившаяся в раздраженном состоянии полководца на поле битвы, когда приходят тысячи новых блестящих мыслей, которые едва успеваешь приводить в исполнение, Анна Павловна, увидев Пьера, тронула его пальцем за рукав.

[¶19] “Wait a bit, I have something in view for you this evening.” (She glanced at Hélène and smiled at her.) “My dear Hélène, be charitable to my poor aunt who adores you. Go and keep her company for ten minutes. And that it will not be too dull, here is the dear count who will not refuse to accompany you.”

> Russian: — Attendez, j’ai des vues sur vous pour ce soir. Она взглянула на Элен и улыбнулась ей. — Ma bonne Hélène, il faut, que vous soyez charitable pour ma pauvre tante, qui a une adoration pour vous. Allez lui tenir compagnie pour 10 minutes. A чтоб вам не очень скучно было, вот вам милый граф, который не откажется за вами следовать.

[¶20] The beauty went to the aunt, but Anna Pávlovna detained Pierre, looking as if she had to give some final necessary instructions.

> Russian: Красавица направилась к тетушке, но Пьера Анна Павловна еще удержала подле себя, показывая вид, как будто ей надо сделать еще последнее необходимое распоряжение.

[¶21] “Isn’t she exquisite?” she said to Pierre, pointing to the stately beauty as she glided away. “And how she carries herself! For so young a girl, such tact, such masterly perfection of manner! It comes from her heart. Happy the man who wins her! With her the least worldly of men would occupy a most brilliant position in society. Don’t you think so? I only wanted to know your opinion,” and Anna Pávlovna let Pierre go.

> Russian: — Не правда ли, она восхитительна? — сказала она Пьеру, указывая на отплывающую величавую красавицу. — Et quelle tenue! Для такой молодой девушки и такой такт, такое мастерское уменье держать себя! Это происходит от сердца! Счастлив будет тот, чьею она будет! С нею самый несветский муж будет невольно занимать самое блестящее место в свете. Не правда ли? Я только хотела знать ваше мнение, — и Анна Павловна отпустила Пьера.

[¶22] Pierre, in reply, sincerely agreed with her as to Hélène’s perfection of manner. If he ever thought of Hélène, it was just of her beauty and her remarkable skill in appearing silently dignified in society.

> Russian: Пьер с искренностью отвечал Анне Павловне утвердительно на вопрос ее об искусстве Элен держать себя. Ежели он когда-нибудь думал об Элен, то думал именно о ее красоте и о том необыкновенном ее спокойном уменьи быть молчаливо-достойною в свете.

[¶23] The old aunt received the two young people in her corner, but seemed desirous of hiding her adoration for Hélène and inclined rather to show her fear of Anna Pávlovna. She looked at her niece, as if inquiring what she was to do with these people. On leaving them, Anna Pávlovna again touched Pierre’s sleeve, saying: “I hope you won’t say that it is dull in my house again,” and she glanced at Hélène.

> Russian: Тетушка приняла в свой уголок двух молодых людей, но, казалось, желала скрыть свое обожание к Элен и желала более выразить страх перед Анной Павловной. Она взглядывала на племянницу, как бы спрашивая, чтó ей делать с этими людьми. Отходя от них, Анна Павловна опять тронула пальчиком рукав Пьера и проговорила: — J’espère, que vous ne direz plus qu’on s’ennuie chez moi, — и взглянула на Элен.

[¶24] Hélène smiled, with a look implying that she did not admit the possibility of anyone seeing her without being enchanted. The aunt coughed, swallowed, and said in French that she was very pleased to see Hélène, then she turned to Pierre with the same words of welcome and the same look. In the middle of a dull and halting conversation, Hélène turned to Pierre with the beautiful bright smile that she gave to everyone. Pierre was so used to that smile, and it had so little meaning for him, that he paid no attention to it. The aunt was just speaking of a collection of snuffboxes that had belonged to Pierre’s father, Count Bezúkhov, and showed them her own box. Princess Hélène asked to see the portrait of the aunt’s husband on the box lid.

> Russian: Элен улыбнулась с таким видом, который говорил, что она не допускала возможности, чтобы кто-либо мог видеть ее и не быть восхищенным. Тетушка прокашлялась, проглотила слюни и по-французски сказала, что она очень рада видеть Элен; потом обратилась к Пьеру с тем же приветствием и с тою же миной. В середине скучливого и спотыкающегося разговора Элен оглянулась на Пьера и улыбнулась ему тою улыбкой, ясною, красивою, которою она улыбалась всем. Пьер так привык к этой улыбке, так мало она выражала для него, что он не обратил на нее никакого внимания. Тетушка говорила в это время о коллекции табакерок, которая была у покойного отца Пьера, графа Безухова, и показала свою табакерку. Княжна Элен попросила посмотреть портрет мужа тетушки, который был сделан на этой табакерке.

[¶25] “That is probably the work of Vinesse,” said Pierre, mentioning a celebrated miniaturist, and he leaned over the table to take the snuffbox while trying to hear what was being said at the other table.

> Russian: — Это, верно, делано Винесом, — сказал Пьер, называя известного миниатюриста, нагибаясь к столу, чтоб взять в руки табакерку, и прислушиваясь к разговору за другим столом.

[¶26] He half rose, meaning to go round, but the aunt handed him the snuffbox, passing it across Hélène’s back. Hélène stooped forward to make room, and looked round with a smile. She was, as always at evening parties, wearing a dress such as was then fashionable, cut very low at front and back. Her bust, which had always seemed like marble to Pierre, was so close to him that his shortsighted eyes could not but perceive the living charm of her neck and shoulders, so near to his lips that he need only have bent his head a little to have touched them. He was conscious of the warmth of her body, the scent of perfume, and the creaking of her corset as she moved. He did not see her marble beauty forming a complete whole with her dress, but all the charm of her body only covered by her garments. And having once seen this he could not help being aware of it, just as we cannot renew an illusion we have once seen through.

> Russian: Он привстал, желая обойти, но тетушка подала табакерку прямо через Элен, позади ее. Элен нагнулась вперед, чтобы дать место и, улыбаясь, оглянулась. Она была, как и всегда на вечерах, в весьма открытом по тогдашней моде спереди и сзади платье. Ее бюст, казавшийся всегда мраморным Пьеру, находился в таком близком расстоянии от его глаз, что он своими близорукими глазами невольно различал живую прелесть ее плеч и шеи, и так близко от его губ, что ему стоило немного нагнуться, чтобы прикоснуться до нее. Он слышал тепло ее тела, запах духов и скрып ее корсета при движении. Он видел не ее мраморную красоту, составлявшую одно целое с ее платьем, он видел и чувствовал всю прелесть ее тела, которое было закрыто только одеждой. И, раз увидав это, он не мог видеть иначе, как мы не можем возвратиться к раз объясненному обману.

[¶27] “So you have never noticed before how beautiful I am?” Hélène seemed to say. “You had not noticed that I am a woman? Yes, I am a woman who may belong to anyone—to you too,” said her glance. And at that moment Pierre felt that Hélène not only could, but must, be his wife, and that it could not be otherwise.

> Russian: «Так вы до сих пор не замечали, как я прекрасна? — как будто сказала Элен. — Вы не замечали, что я женщина? Да, я женщина, которая может принадлежать всякому и вам тоже», сказал ее взгляд. И в ту же минуту Пьер почувствовал, что Элен не только могла, но должна быть его женою, что это не может быть иначе.

[¶28] He knew this at that moment as surely as if he had been standing at the altar with her. How and when this would be he did not know, he did not even know if it would be a good thing (he even felt, he knew not why, that it would be a bad thing), but he knew it would happen.

> Russian: Он знал это в эту минуту так же верно, как бы он знал это, стоя под венцом с нею. Как это будет? и когда? он не знал; не знал даже, хорошо ли это будет (ему даже чувствовалось, что это нехорошо почему-то), но он знал, что это будет.

[¶29] Pierre dropped his eyes, lifted them again, and wished once more to see her as a distant beauty far removed from him, as he had seen her every day until then, but he could no longer do it. He could not, any more than a man who has been looking at a tuft of steppe grass through the mist and taking it for a tree can again take it for a tree after he has once recognized it to be a tuft of grass. She was terribly close to him. She already had power over him, and between them there was no longer any barrier except the barrier of his own will.

> Russian: Пьер опустил глаза, опять поднял их и снова хотел увидеть ее такою дальнею, чужою для себя красавицею, какою он видал ее каждый день прежде; но он не мог уже этого сделать. Не мог, как не может человек, прежде смотревший в тумане на былинку бурьяна и видевший в ней дерево, увидав былинку, снова увидеть в ней дерево. Она была страшно близка ему. Она имела уже власть над ним. И между ним и ею не было уже никаких преград, кроме преград его собственной воли.

[¶30] “Well, I will leave you in your little corner,” came Anna Pávlovna’s voice, “I see you are all right there.”

> Russian: — Bon, je vous laisse dans votre petit coin. Je vois, que vous y êtes très bien, — сказал голос Анны Павловны.

[¶31] And Pierre, anxiously trying to remember whether he had done anything reprehensible, looked round with a blush. It seemed to him that everyone knew what had happened to him as he knew it himself.

> Russian: И Пьер, со страхом вспоминая, не сделал ли он чего-нибудь предосудительного, краснея, оглянулся вокруг себя. Ему казалось, что все знают, так же как и он, про то, чтó с ним случилось.

[¶32] A little later when he went up to the large circle, Anna Pávlovna said to him: “I hear you are refitting your Petersburg house?”

> Russian: Через несколько времени, когда он подошел к большому кружку, Анна Павловна сказала ему:

[¶33] This was true. The architect had told him that it was necessary, and Pierre, without knowing why, was having his enormous Petersburg house done up.

> Russian: — On dit que vous embellissez votre maison de Pétersbourg. (Это была правда: архитектор сказал, что это нужно ему, и Пьер, сам не зная, зачем, отделывал свой огромный дом в Петербурге.)

[¶34] “That’s a good thing, but don’t move from Prince Vasíli’s. It is good to have a friend like the prince,” she said, smiling at Prince Vasíli. “I know something about that. Don’t I? And you are still so young. You need advice. Don’t be angry with me for exercising an old woman’s privilege.” She paused, as women always do, expecting something after they have mentioned their age. “If you marry it will be a different thing,” she continued, uniting them both in one glance. Pierre did not look at Hélène nor she at him. But she was just as terribly close to him. He muttered something and colored.

> Russian: — C’est bien, mais ne déménagez pas de chez le prince Basile. Il est bon d’avoir un ami comme le prince, — сказала она, улыбаясь князю Василию. — J’en sais quelque chose. N’est-ce pas? A вы еще так молоды. Вам нужны советы. Вы не сердитесь на меня, что я пользуюсь правами старух. — Она замолчала, как молчат всегда женщины, чего-то ожидая после того, как скажут про свои года. — Если вы женитесь, то другое дело. — И она соединила их в один взгляд. Пьер не смотрел на Элен, и она на него. Но она была всё так же страшно близка ему. Он промычал что-то и покраснел.

[¶35] When he got home he could not sleep for a long time for thinking of what had happened. What had happened? Nothing. He had merely understood that the woman he had known as a child, of whom when her beauty was mentioned he had said absent-mindedly: “Yes, she’s good looking,” he had understood that this woman might belong to him.

> Russian: Вернувшись домой, Пьер долго не мог заснуть, думая о том, чтó с ним случилось. Чтò же случилось с ним? Ничего. Он только понял, что женщина, которую он знал ребенком, про которую он рассеянно говорил: «да, хороша», когда ему говорили, что Элен красавица, он понял, что эта женщина может принадлежать ему.

[¶36] “But she’s stupid. I have myself said she is stupid,” he thought. “There is something nasty, something wrong, in the feeling she excites in me. I have been told that her brother Anatole was in love with her and she with him, that there was quite a scandal and that that’s why he was sent away. Hippolyte is her brother... Prince Vasíli is her father... It’s bad....” he reflected, but while he was thinking this (the reflection was still incomplete), he caught himself smiling and was conscious that another line of thought had sprung up, and while thinking of her worthlessness he was also dreaming of how she would be his wife, how she would love him become quite different, and how all he had thought and heard of her might be false. And he again saw her not as the daughter of Prince Vasíli, but visualized her whole body only veiled by its gray dress. “But no! Why did this thought never occur to me before?” and again he told himself that it was impossible, that there would be something unnatural, and as it seemed to him dishonorable, in this marriage. He recalled her former words and looks and the words and looks of those who had seen them together. He recalled Anna Pávlovna’s words and looks when she spoke to him about his house, recalled thousands of such hints from Prince Vasíli and others, and was seized by terror lest he had already, in some way, bound himself to do something that was evidently wrong and that he ought not to do. But at the very time he was expressing this conviction to himself, in another part of his mind her image rose in all its womanly beauty.

> Russian: «Но она глупа, я сам говорил, что она глупа, — думал он. — Что-то гадкое есть в том чувстве, которое она возбудила во мне, что-то запрещенное. Мне говорили, что ее брат Анатоль был влюблен в нее, и она влюблена в него, что была целая история, и что от этого услали Анатоля. Брат ее — Ипполит... Отец ее — князь Василий... Это нехорошо», думал он; и в то же время как он рассуждал так (еще рассуждения эти оставались неоконченными), он заставал себя улыбающимся и сознавал, что другой ряд рассуждений всплывал из-за первых, что он в одно и то же время думал о ее ничтожестве и мечтал о том, как она будет его женой, как она может полюбить его, как она может быть совсем другою, и как всё то, чтó он об ней думал и слышал, может быть неправдою. И он опять видел ее не какою-то дочерью князя Василья, а видел всё ее тело, только прикрытое серым платьем. «Но нет, отчего же прежде не приходила мне в голову эта мысль?» И опять он говорил себе, что это невозможно; что что-то гадкое, противуестественное, как ему казалось, нечестное было бы в этом браке. Он вспоминал ее прежние слова, взгляды, и слова и взгляды тех, кто их видал вместе. Он вспомнил слова и взгляды Анны Павловны, когда она говорила ему о доме, вспомнил тысячи таких намеков со стороны князя Василья и других, и на него нашел ужас, не связал ли он уж себя чем-нибудь в исполнении такого дела, которое, очевидно, нехорошо и которое он не должен делать. Но в то же время, как он сам себе выражал это решение, с другой стороны души всплывал ее образ со всею своею женственною красотою.

## 48. Book Three · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/48/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/48/#p-N

[¶0] In November, 1805, Prince Vasíli had to go on a tour of inspection in four different provinces. He had arranged this for himself so as to visit his neglected estates at the same time and pick up his son Anatole where his regiment was stationed, and take him to visit Prince Nicholas Bolkónski in order to arrange a match for him with the daughter of that rich old man. But before leaving home and undertaking these new affairs, Prince Vasíli had to settle matters with Pierre, who, it is true, had latterly spent whole days at home, that is, in Prince Vasíli’s house where he was staying, and had been absurd, excited, and foolish in Hélène’s presence (as a lover should be), but had not yet proposed to her.

> Russian: В ноябре месяце 1805 года князь Василий должен был ехать на ревизию в четыре губернии. Он устроил для себя это назначение с тем, чтобы побывать заодно в своих расстроенных имениях, и захватив с собой (в месте расположения его полка) сына Анатоля, с ним вместе заехать к князю Николаю Андреевичу Болконскому с тем, чтобы женить сына на дочери этого богатого старика. Но прежде отъезда и этих новых дел, князю Василью нужно было решить дела с Пьером, который, правда, последнее время проводил целые дни дома, т. е. у князя Василья, у которого он жил и был смешон, взволнован и глуп (как должен быть влюбленный) в присутствии Элен, но всё еще не делал предложения.

[¶1] “This is all very fine, but things must be settled,” said Prince Vasíli to himself, with a sorrowful sigh, one morning, feeling that Pierre who was under such obligations to him (“But never mind that”) was not behaving very well in this matter. “Youth, frivolity... well, God be with him,” thought he, relishing his own goodness of heart, “but it must be brought to a head. The day after tomorrow will be Lëlya’s name day. I will invite two or three people, and if he does not understand what he ought to do then it will be my affair—yes, my affair. I am her father.”

> Russian: «Tout ça est bel et bon, mais il faut que ça finisse», — сказал себе раз утром князь Василий со вздохом грусти, сознавая, что Пьер, стольким обязанный ему (ну, да Христос с ним!), не совсем хорошо поступает в этом деле. «Молодость... легкомыслие... ну, да Бог с ним, — подумал князь Василий, с удовольствием чувствуя свою доброту: — mais il faut, que ça finisse. После завтра Лёлины именины, я позову кое-кого, и ежели он не поймет, чтò он должен сделать, то уже это будет мое дело. Да, мое дело. Я — отец!»

[¶2] Six weeks after Anna Pávlovna’s “At Home” and after the sleepless night when he had decided that to marry Hélène would be a calamity and that he ought to avoid her and go away, Pierre, despite that decision, had not left Prince Vasíli’s and felt with terror that in people’s eyes he was every day more and more connected with her, that it was impossible for him to return to his former conception of her, that he could not break away from her, and that though it would be a terrible thing he would have to unite his fate with hers. He might perhaps have been able to free himself but that Prince Vasíli (who had rarely before given receptions) now hardly let a day go by without having an evening party at which Pierre had to be present unless he wished to spoil the general pleasure and disappoint everyone’s expectation. Prince Vasíli, in the rare moments when he was at home, would take Pierre’s hand in passing and draw it downwards, or absent-mindedly hold out his wrinkled, clean-shaven cheek for Pierre to kiss and would say: “Till tomorrow,” or, “Be in to dinner or I shall not see you,” or, “I am staying in for your sake,” and so on. And though Prince Vasíli, when he stayed in (as he said) for Pierre’s sake, hardly exchanged a couple of words with him, Pierre felt unable to disappoint him. Every day he said to himself one and the same thing: “It is time I understood her and made up my mind what she really is. Was I mistaken before, or am I mistaken now? No, she is not stupid, she is an excellent girl,” he sometimes said to himself “she never makes a mistake, never says anything stupid. She says little, but what she does say is always clear and simple, so she is not stupid. She never was abashed and is not abashed now, so she cannot be a bad woman!” He had often begun to make reflections or think aloud in her company, and she had always answered him either by a brief but appropriate remark—showing that it did not interest her—or by a silent look and smile which more palpably than anything else showed Pierre her superiority. She was right in regarding all arguments as nonsense in comparison with that smile.

> Russian: Пьер полтора месяца после вечера Анны Павловны и последовавшей за ним бессонной, взволнованной ночи, в которую он решил, что женитьба на Элен была бы несчастие, и что ему нужно избегать ее и уехать, Пьер после этого решения не переезжал от князя Василья и с ужасом чувствовал, что каждый день он больше и больше в глазах людей связывается с нею, что он не может никак возвратиться к своему прежнему взгляду на нее, что он не может и оторваться от нее, что это будет ужасно, но что он должен будет связать с нею свою судьбу. Может быть, он и мог бы воздержаться, но не проходило дня, чтоб у князя Василья (у которого редко бывал прием) не было бы вечера, на котором должен был быть Пьер, ежели он не хотел расстроить общее удовольствие и обмануть ожидания всех. Князь Василий в те редкие минуты, когда бывал дома, проходя мимо Пьера, дергал его за руку вниз, рассеянно подставлял ему для поцелуя выбритую, морщинистую щеку и говорил или «до завтра», или «к обеду, а то я тебя не увижу», или «я для тебя остаюсь» и т. п. Но несмотря на то, что, когда князь Василий оставался для Пьера (как он это говорил), он не говорил с ним двух слов, Пьер не чувствовал себя в силах обмануть его ожидания. Он каждый день говорил себе всё одно и одно: «Надо же, наконец, понять ее и дать себе отчет: кто она? Ошибался ли я прежде или теперь ошибаюсь? Нет, она не глупа; нет, она прекрасная девушка! — говорил он сам себе иногда. — Никогда ни в чем она не ошибается, никогда она ничего не сказала глупого. Она мало говорит, но то, чтó она скажет, всегда просто и ясно. Так она не глупа. Никогда она не смущалась и не смущается. Так она не дурная женщина!» Часто ему случалось с нею начинать рассуждать, думать вслух, и всякий раз она отвечала ему на это либо коротким, но кстати сказанным замечанием, показывавшим, что ее это не интересует, либо молчаливою улыбкой и взглядом, которые ощутительнее всего показывали Пьеру ее превосходство. Она была права, признавая все рассуждения вздором в сравнении с этою улыбкой.

[¶3] She always addressed him with a radiantly confiding smile meant for him alone, in which there was something more significant than in the general smile that usually brightened her face. Pierre knew that everyone was waiting for him to say a word and cross a certain line, and he knew that sooner or later he would step across it, but an incomprehensible terror seized him at the thought of that dreadful step. A thousand times during that month and a half while he felt himself drawn nearer and nearer to that dreadful abyss, Pierre said to himself: “What am I doing? I need resolution. Can it be that I have none?”

> Russian: Она обращалась к нему всегда с радостною, доверчивою, к нему одному относившеюся улыбкой, в которой было что-то значительнее того, чтò было в общей улыбке, украшавшей всегда ее лицо. Пьер знал, что все ждут только того, чтоб он, наконец, сказал одно слово, переступил через известную черту, и он знал, что он рано или поздно переступит через нее; но какой-то непонятный ужас охватывал его при одной мысли об этом страшном шаге. Тысячу раз в продолжение этого полутора месяца, во время которого он чувствовал себя всё дальше и дальше втягиваемым в ту страшившую его пропасть, Пьер говорил себе: «Да чтó ж это? Нужна решимость! Разве нет у меня ее?»

[¶4] He wished to take a decision, but felt with dismay that in this matter he lacked that strength of will which he had known in himself and really possessed. Pierre was one of those who are only strong when they feel themselves quite innocent, and since that day when he was overpowered by a feeling of desire while stooping over the snuffbox at Anna Pávlovna’s, an unacknowledged sense of the guilt of that desire paralyzed his will.

> Russian: Он хотел решиться, но с ужасом чувствовал, что не было у него в этом случае той решимости, которую он знал в себе и которая действительно была в нем. Пьер принадлежал к числу тех людей, которые сильны только тогда, когда они чувствуют себя вполне чистыми. А с того дня, как им овладело то чувство желания, которое он испытал над табакеркой у Анны Павловны, несознанное чувство виноватости этого стремления парализировало его решимость.

[¶5] On Hélène’s name day, a small party of just their own people—as his wife said—met for supper at Prince Vasíli’s. All these friends and relations had been given to understand that the fate of the young girl would be decided that evening. The visitors were seated at supper. Princess Kurágina, a portly imposing woman who had once been handsome, was sitting at the head of the table. On either side of her sat the more important guests—an old general and his wife, and Anna Pávlovna Schérer. At the other end sat the younger and less important guests, and there too sat the members of the family, and Pierre and Hélène, side by side. Prince Vasíli was not having any supper: he went round the table in a merry mood, sitting down now by one, now by another, of the guests. To each of them he made some careless and agreeable remark except to Pierre and Hélène, whose presence he seemed not to notice. He enlivened the whole party. The wax candles burned brightly, the silver and crystal gleamed, so did the ladies’ toilets and the gold and silver of the men’s epaulets; servants in scarlet liveries moved round the table, the clatter of plates, knives, and glasses mingled with the animated hum of several conversations. At one end of the table, the old chamberlain was heard assuring an old baroness that he loved her passionately, at which she laughed; at the other could be heard the story of the misfortunes of some Mary Víktorovna or other. At the center of the table, Prince Vasíli attracted everybody’s attention. With a facetious smile on his face, he was telling the ladies about last Wednesday’s meeting of the Imperial Council, at which Sergéy Kuzmích Vyazmítinov, the new military governor general of Petersburg, had received and read the then famous rescript of the Emperor Alexander from the army to Sergéy Kuzmích, in which the Emperor said that he was receiving from all sides declarations of the people’s loyalty, that the declaration from Petersburg gave him particular pleasure, and that he was proud to be at the head of such a nation and would endeavor to be worthy of it. This rescript began with the words: “Sergéy Kuzmích, From all sides reports reach me,” etc.

> Russian: В день именин Элен у князя Василья ужинало маленькое общество людей самых близких, как говорила княгиня, родные и друзья. Всем этим родным и друзьям дано было чувствовать, что в этот день должна решиться участь именинницы. Гости сидели за ужином. Княгиня Курагина, массивная, когда-то красивая, представительная женщина сидела на хозяйском месте. По обеим сторонам ее сидели почетнейшие гости — старый генерал, его жена, Анна Павловна Шерер; в конце стола сидели менее пожилые и почетные гости, и там же сидели домашние, Пьер и Элен, — рядом. Князь Василий не ужинал: он похаживал вокруг стола, в веселом расположении духа, подсаживаясь то к тому, то к другому из гостей. Каждому он говорил небрежное и приятное слово, исключая Пьера и Элен, которых присутствия он не замечал, казалось. Князь Василий оживлял всех. Ярко горели восковые свечи, блестели серебро и хрусталь посуды, наряды дам и золото и серебро эполет; вокруг стола сновали слуги в красных кафтанах; слышались звуки ножей, стаканов, тарелок и звуки оживленного говора нескольких разговоров вокруг этого стола. Слышно было, как старый камергер в одном конце уверял старушку-баронессу в своей пламенной любви к ней и ее смех; с другой — рассказ о неуспехе какой-то Марьи Викторовны. У середины стола князь Василий сосредоточил вокруг себя слушателей. Он рассказывал дамам, с шутливою улыбкой на губах, последнее — в среду — заседание государственного совета, на котором был получен и читался Сергеем Кузьмичем Вязмитиновым, новым петербургским военным генерал-губернатором, знаменитый тогда рескрипт государя Александра Павловича из армии, в котором государь, обращаясь к Сергею Кузьмичу, говорил, что со всех сторон получает он заявления о преданности народа, и что заявление Петербурга особенно приятно ему, что он гордится честью быть главою такой нации и постарается быть ее достойным. Рескрипт этот начинался словами: Сергей Кузьмич! Со всех сторон доходят до меня слухи и т. д.

[¶6] “Well, and so he never got farther than: ‘Sergéy Kuzmích’?” asked one of the ladies.

> Russian: — Так-таки и не пошло дальше, чем «Сергей Кузьмич?» — спрашивала одна дама.

[¶7] “Exactly, not a hair’s breadth farther,” answered Prince Vasíli, laughing, “‘Sergéy Kuzmích... From all sides... From all sides... Sergéy Kuzmích...’ Poor Vyazmítinov could not get any farther! He began the rescript again and again, but as soon as he uttered ‘Sergéy’ he sobbed, ‘Kuz-mí-ch,’ tears, and ‘From all sides’ was smothered in sobs and he could get no farther. And again his handkerchief, and again: ‘Sergéy Kuzmích, From all sides,’... and tears, till at last somebody else was asked to read it.”

> Russian: — Да, да, ни на волос, — отвечал смеясь князь Василий. — «Сергей Кузьмич... со всех сторон. Со всех сторон, Сергей Кузьмич...» Бедный Вязмитинов никак не мог пойти далее. Несколько раз он принимался снова за письмо, но только что скажет Сергей... всхлипывания... Ку...зьми...ч — слезы... и со всех сторон заглушаются рыданиями, и дальше он не мог. И опять платок, и опять «Сергей Кузьмич, со всех сторон», и слезы... так что уже попросили прочесть другого.

[¶8] “Kuzmích... From all sides... and then tears,” someone repeated laughing.

> Russian: — Кузьмич... со всех сторон... и слезы... — повторил кто-то смеясь.

[¶9] “Don’t be unkind,” cried Anna Pávlovna from her end of the table holding up a threatening finger. “He is such a worthy and excellent man, our dear Vyazmítinov....”

> Russian: — Не будьте злы, — погрозив пальцем, с другого конца стола, проговорила Анна Павловна, — c’est un si brave et excellent homme notre bon Viasmitinoff...

[¶10] Everybody laughed a great deal. At the head of the table, where the honored guests sat, everyone seemed to be in high spirits and under the influence of a variety of exciting sensations. Only Pierre and Hélène sat silently side by side almost at the bottom of the table, a suppressed smile brightening both their faces, a smile that had nothing to do with Sergéy Kuzmích—a smile of bashfulness at their own feelings. But much as all the rest laughed, talked, and joked, much as they enjoyed their Rhine wine, sauté, and ices, and however they avoided looking at the young couple, and heedless and unobservant as they seemed of them, one could feel by the occasional glances they gave that the story about Sergéy Kuzmích, the laughter, and the food were all a pretense, and that the whole attention of that company was directed to—Pierre and Hélène. Prince Vasíli mimicked the sobbing of Sergéy Kuzmích and at the same time his eyes glanced toward his daughter, and while he laughed the expression on his face clearly said: “Yes... it’s getting on, it will all be settled today.” Anna Pávlovna threatened him on behalf of “our dear Vyazmítinov,” and in her eyes, which, for an instant, glanced at Pierre, Prince Vasíli read a congratulation on his future son-in-law and on his daughter’s happiness. The old princess sighed sadly as she offered some wine to the old lady next to her and glanced angrily at her daughter, and her sigh seemed to say: “Yes, there’s nothing left for you and me but to sip sweet wine, my dear, now that the time has come for these young ones to be thus boldly, provocatively happy.” “And what nonsense all this is that I am saying!” thought a diplomatist, glancing at the happy faces of the lovers. “That’s happiness!”

> Russian: Все очень смеялись. На верхнем почетном конце стола все были, казалось, веселы и под влиянием самых различных оживленных настроений; только Пьер и Элен молча сидели рядом почти на нижнем конце стола; на лицах обоих сдерживалась сияющая улыбка, не зависящая от Сергея Кузьмича, — улыбка стыдливости перед своими чувствами. Чтó бы ни говорили и как бы ни смеялись и шутили другие, как бы аппетитно ни кушали и рейнвейн, и соте, и мороженое, как бы ни избегали взглядом эту чету, как бы ни казались равнодушны, невнимательны к ней, чувствовалось почему-то, по изредка бросаемым на них взглядам, что и анекдот о Сергее Кузьмиче, и смех, и кушанье — всё было притворно, а все силы внимания всего этого общества были обращены только на эту пару — Пьера и Элен. Князь Василий представлял всхлипыванья Сергея Кузьмича и в это время обегал взглядом дочь; и в то время как он смеялся, выражение его лица говорило: «Так, так, всё хорошо идет; нынче всё решится». Анна Павловна грозила ему за notre bon Viasmitinoff, а в глазах ее, которые мельком блеснули в этот момент на Пьера, князь Василий читал поздравление с будущим зятем и счастием дочери. Старая княгиня, предлагая с грустным вздохом вина своей соседке и сердито взглянув на дочь, этим вздохом как будто говорила: «да, теперь нам с вами ничего больше не осталось, как пить сладкое вино, моя милая; теперь время этой молодежи быть так дерзко вызывающе-счастливою». «И чтó за глупость всё то, чтó я рассказываю, как будто это меня интересует, — думал дипломат, взглядывая на счастливые лица любовников — вот это счастие!»

[¶11] Into the insignificant, trifling, and artificial interests uniting that society had entered the simple feeling of the attraction of a healthy and handsome young man and woman for one another. And this human feeling dominated everything else and soared above all their affected chatter. Jests fell flat, news was not interesting, and the animation was evidently forced. Not only the guests but even the footmen waiting at table seemed to feel this, and they forgot their duties as they looked at the beautiful Hélène with her radiant face and at the red, broad, and happy though uneasy face of Pierre. It seemed as if the very light of the candles was focused on those two happy faces alone.

> Russian: Среди тех ничтожно-мелких, искусственных интересов, которые связывали это общество, попало простое чувство стремления красивых и здоровых молодых мужчины и женщины друг к другу. И это человеческое чувство подавило всё и парило над всем их искусственным лепетом. Шутки были невеселы, новости неинтересны, оживление — очевидно поддельно. Не только они, но лакеи, служившие за столом, казалось, чувствовали то же и забывали порядки службы, заглядываясь на красавицу Элен с ее сияющим лицом и на красное, толстое, счастливое и беспокойное лицо Пьера. Казалось, и огни свечей сосредоточены были только на этих двух счастливых лицах.

[¶12] Pierre felt that he was the center of it all, and this both pleased and embarrassed him. He was like a man entirely absorbed in some occupation. He did not see, hear, or understand anything clearly. Only now and then detached ideas and impressions from the world of reality shot unexpectedly through his mind.

> Russian: Пьер чувствовал, что он был центром всего, и это положение и радовало и стесняло его. Он находился в состоянии человека, углубленного в какое-нибудь занятие. Он ничего ясно не видел, не понимал и не слыхал. Только изредка, неожиданно, мелькали в его душе отрывочные мысли и впечатления из действительности.

[¶13] “So it is all finished!” he thought. “And how has it all happened? How quickly! Now I know that not because of her alone, nor of myself alone, but because of everyone, it must inevitably come about. They are all expecting it, they are so sure that it will happen that I cannot, I cannot, disappoint them. But how will it be? I do not know, but it will certainly happen!” thought Pierre, glancing at those dazzling shoulders close to his eyes.

> Russian: «Так уж всё кончено! — думал он. — И как это всё сделалось? Так быстро! Теперь я знаю, что не для нее одной, не для себя одного, но и для всех это должно неизбежно свершиться. Они все так ждут этого, так уверены, что это будет, что я не могу, не могу обмануть их. Но как это будет? Не знаю; а будет, непременно будет!» думал Пьер, взглядывая на эти плечи, блестевшие подле самых глаз его.

[¶14] Or he would suddenly feel ashamed of he knew not what. He felt it awkward to attract everyone’s attention and to be considered a lucky man and, with his plain face, to be looked on as a sort of Paris possessed of a Helen. “But no doubt it always is and must be so!” he consoled himself. “And besides, what have I done to bring it about? How did it begin? I traveled from Moscow with Prince Vasíli. Then there was nothing. So why should I not stay at his house? Then I played cards with her and picked up her reticule and drove out with her. How did it begin, when did it all come about?” And here he was sitting by her side as her betrothed, seeing, hearing, feeling her nearness, her breathing, her movements, her beauty. Then it would suddenly seem to him that it was not she but he was so unusually beautiful, and that that was why they all looked so at him, and flattered by this general admiration he would expand his chest, raise his head, and rejoice at his good fortune. Suddenly he heard a familiar voice repeating something to him a second time. But Pierre was so absorbed that he did not understand what was said.

> Russian: То вдруг ему становилось стыдно чего-то. Ему неловко было, что он один занимает внимание всех, что он счастливец в глазах других, что он с своим некрасивым лицом какой-то Парис, обладающий Еленой. «Но, верно, это всегда так бывает и так надо, — утешал он себя. — И, впрочем, чтó же я сделал для этого? Когда это началось? Из Москвы я поехал вместе с князем Васильем. Тут еще ничего не было. Потом, отчего же мне было у него не остановиться? Потом я играл с ней в карты и поднял ее ридикюль, ездил с ней кататься. Когда же это началось, когда это всё сделалось?» И вот он сидит подле нее женихом; слышит, видит, чувствует ее близость, ее дыхание, ее движения, ее красоту. То вдруг ему кажется, что это не она, а он сам так необыкновенно красив, что оттого-то и смотрят так на него, и он, счастливый общим удивлением, выпрямляет грудь, поднимает голову и радуется своему счастию. Вдруг какой-то голос, чей-то знакомый голос, слышится и говорит ему что-то другой раз. Но Пьер так занят, что не понимает того, чтò говорят ему.

[¶15] “I am asking you when you last heard from Bolkónski,” repeated Prince Vasíli a third time. “How absent-minded you are, my dear fellow.”

> Russian: — Я спрашиваю у тебя, когда ты получил письмо от Болконского, — повторяет третий раз князь Василий. — Как ты рассеян, мой милый.

[¶16] Prince Vasíli smiled, and Pierre noticed that everyone was smiling at him and Hélène. “Well, what of it, if you all know it?” thought Pierre. “What of it? It’s the truth!” and he himself smiled his gentle childlike smile, and Hélène smiled too.

> Russian: Князь Василий улыбается, и Пьер видит, что все, все улыбаются на него и на Элен. «Ну, чтò ж, коли вы все знаете», говорит сам себе Пьер. «Ну, чтò ж? это правда», и он сам улыбается своею кроткою, детскою улыбкой, и Элен улыбается.

[¶17] “When did you get the letter? Was it from Olmütz?” repeated Prince Vasíli, who pretended to want to know this in order to settle a dispute.

> Russian: — Когда же ты получил? Из Ольмюца? — повторяет князь Василий, которому будто нужно это знать для решения спора.

[¶18] “How can one talk or think of such trifles?” thought Pierre.

> Russian: «И можно ли говорить и думать о таких пустяках?» думает Пьер.

[¶19] “Yes, from Olmütz,” he answered, with a sigh.

> Russian: — Да, из Ольмюца, — отвечает он со вздохом.

[¶20] After supper Pierre with his partner followed the others into the drawing room. The guests began to disperse, some without taking leave of Hélène. Some, as if unwilling to distract her from an important occupation, came up to her for a moment and made haste to go away, refusing to let her see them off. The diplomatist preserved a mournful silence as he left the drawing room. He pictured the vanity of his diplomatic career in comparison with Pierre’s happiness. The old general grumbled at his wife when she asked how his leg was. “Oh, the old fool,” he thought. “That Princess Hélène will be beautiful still when she’s fifty.”

> Russian: От ужина Пьер повел свою даму за другими в гостиную. Гости стали разъезжаться и некоторые уезжали, не простившись с Элен. Как будто не желая отрывать ее от ее серьезного занятия, некоторые подходили на минуту и скорее отходили, запрещая ей провожать себя. Дипломат грустно молчал, выходя из гостиной. Ему представлялась вся тщета его дипломатической карьеры в сравнении с счастием Пьера. Старый генерал сердито проворчал на свою жену, когда она спросила его о состоянии его ноги. «Эка, старая дура, — подумал он. — Вот Елена Васильевна так та и в 50 лет красавица будет».

[¶21] “I think I may congratulate you,” whispered Anna Pávlovna to the old princess, kissing her soundly. “If I hadn’t this headache I’d have stayed longer.”

> Russian: — Кажется, что я могу вас поздравить, — прошептала Анна Павловна княгине и крепко поцеловала ее. — Ежели бы не мигрень, я бы осталась.

[¶22] The old princess did not reply, she was tormented by jealousy of her daughter’s happiness.

> Russian: Княгиня ничего не отвечала; ее мучила зависть к счастию своей дочери.

[¶23] While the guests were taking their leave Pierre remained for a long time alone with Hélène in the little drawing room where they were sitting. He had often before, during the last six weeks, remained alone with her, but had never spoken to her of love. Now he felt that it was inevitable, but he could not make up his mind to take the final step. He felt ashamed; he felt that he was occupying someone else’s place here beside Hélène. “This happiness is not for you,” some inner voice whispered to him. “This happiness is for those who have not in them what there is in you.” But, as he had to say something, he began by asking her whether she was satisfied with the party. She replied in her usual simple manner that this name day of hers had been one of the pleasantest she had ever had.

> Russian: Пьер во время проводов гостей долго оставался один с Элен в маленькой гостиной, где они сели. Он часто и прежде, в последние полтора месяца, оставался один с Элен, но никогда не говорил ей о любви. Теперь он чувствовал, что это было необходимо, но он никак не мог решиться на этот последний шаг. Ему было стыдно; ему казалось, что тут, подле Элен, он занимает чье-то чужое место. «Не для тебя это счастье, — говорил ему какой-то внутренний голос. — Это счастье для тех, у кого нет того, чтò есть у тебя». Но надо было сказать что-нибудь, и он заговорил. Он спросил у нее, довольна ли она нынешним вечером? Она, как и всегда, с простотой своею отвечала, что нынешние именины были для нее одними из самых приятных.

[¶24] Some of the nearest relatives had not yet left. They were sitting in the large drawing room. Prince Vasíli came up to Pierre with languid footsteps. Pierre rose and said it was getting late. Prince Vasíli gave him a look of stern inquiry, as though what Pierre had just said was so strange that one could not take it in. But then the expression of severity changed, and he drew Pierre’s hand downwards, made him sit down, and smiled affectionately.

> Russian: Кое-кто из ближайших родных еще оставались. Они сидели в большой гостиной. Князь Василий ленивыми шагами подошел к Пьеру. Пьер встал и сказал, что уже поздно. Князь Василий строго-вопросительно посмотрел на него, как будто то, чтò он сказал, было так странно, что нельзя было и расслышать. Но вслед за тем выражение строгости изменилось, и князь Василий дернул Пьера вниз за руку, посадил его и ласково улыбнулся.

[¶25] “Well, Lëlya?” he asked, turning instantly to his daughter and addressing her with the careless tone of habitual tenderness natural to parents who have petted their children from babyhood, but which Prince Vasíli had only acquired by imitating other parents.

> Russian: — Ну, чтò, Леля? — обратился он тотчас же к дочери с тем небрежным тоном привычной нежности, который усвоивается родителями, с детства ласкающими своих детей, но который князем Васильем был только угадан посредством подражания другим родителям.

[¶26] And he again turned to Pierre.

> Russian: И он опять обратился к Пьеру:

[¶27] “Sergéy Kuzmích—From all sides—” he said, unbuttoning the top button of his waistcoat.

> Russian: — Сергей Кузьмич, со всех сторон, — проговорил он, расстегивая верхнюю пуговицу жилета.

[¶28] Pierre smiled, but his smile showed that he knew it was not the story about Sergéy Kuzmích that interested Prince Vasíli just then, and Prince Vasíli saw that Pierre knew this. He suddenly muttered something and went away. It seemed to Pierre that even the prince was disconcerted. The sight of the discomposure of that old man of the world touched Pierre: he looked at Hélène and she too seemed disconcerted, and her look seemed to say: “Well, it is your own fault.”

> Russian: Пьер улыбнулся, но по его улыбке видно было, что он понимал, что не анекдот Сергея Кузьмича интересовал в это время князя Василья; и князь Василий понял, что Пьер понимал это. Князь Василий вдруг пробурлил что-то и вышел. Пьеру показалось, что даже князь Василий был смущен. Вид смущенья этого старого светского человека тронул Пьера; он оглянулся на Элен — и она, казалось, была смущена и взглядом говорила: «чтó ж, вы сами виноваты».

[¶29] “The step must be taken but I cannot, I cannot!” thought Pierre, and he again began speaking about indifferent matters, about Sergéy Kuzmích, asking what the point of the story was as he had not heard it properly. Hélène answered with a smile that she too had missed it.

> Russian: «Надо неизбежно перешагнуть, но не могу, я не могу», думал Пьер, и заговорил опять о постороннем, о Сергее Кузьмиче, спрашивая, в чем состоял этот анекдот, так как он его не расслышал. Элен с улыбкой отвечала, что она тоже не знает.

[¶30] When Prince Vasíli returned to the drawing room, the princess, his wife, was talking in low tones to the elderly lady about Pierre.

> Russian: Когда князь Василий вошел в гостиную, княгиня тихо говорила с пожилой дамой о Пьере.

[¶31] “Of course, it is a very brilliant match, but happiness, my dear...”

> Russian: — Конечно, c’est un parti très brillant, mais le bonheur, ma chère...

[¶32] “Marriages are made in heaven,” replied the elderly lady.

> Russian: — Les mariages se font dans les cieux, — отвечала пожилая дама.

[¶33] Prince Vasíli passed by, seeming not to hear the ladies, and sat down on a sofa in a far corner of the room. He closed his eyes and seemed to be dozing. His head sank forward and then he roused himself.

> Russian: Князь Василий, как бы не слушая дам, прошел в дальний угол и сел на диван. Он закрыл глаза и как будто дремал. Голова его было упала, и он очнулся.

[¶34] “Aline,” he said to his wife, “go and see what they are about.”

> Russian: — Aline, — сказал он жене, — allez voir ce qu’ils font.

[¶35] The princess went up to the door, passed by it with a dignified and indifferent air, and glanced into the little drawing room. Pierre and Hélène still sat talking just as before.

> Russian: Княгиня подошла к двери, прошлась мимо нее с значительным, равнодушным видом и заглянула в гостиную. Пьер и Элен так же сидели и разговаривали.

[¶36] “Still the same,” she said to her husband.

> Russian: — Всё то же, — отвечала она мужу.

[¶37] Prince Vasíli frowned, twisting his mouth, his cheeks quivered and his face assumed the coarse, unpleasant expression peculiar to him. Shaking himself, he rose, threw back his head, and with resolute steps went past the ladies into the little drawing room. With quick steps he went joyfully up to Pierre. His face was so unusually triumphant that Pierre rose in alarm on seeing it.

> Russian: Князь Василий нахмурился, сморщил рот на сторону, щеки его запрыгали с свойственным ему неприятным, грубым выражением; он, встряхнувшись, встал, закинул назад голову и решительными шагами, мимо дам, прошел в маленькую гостиную. Он скорыми шагами, радостно подошел к Пьеру. Лицо князя было так необыкновенно-торжественно, что Пьер испуганно встал, увидав его.

[¶38] “Thank God!” said Prince Vasíli. “My wife has told me everything!” (He put one arm around Pierre and the other around his daughter.)—“My dear boy... Lëlya... I am very pleased.” (His voice trembled.) “I loved your father... and she will make you a good wife... God bless you!...”

> Russian: — Слава Богу! — сказал он. — Жена мне всё сказала! — Он обнял одною рукой Пьера, другою — дочь. — Друг мой Леля! Я очень, очень рад. — Голос его задрожал. — Я любил твоего отца... и она будет тебе хорошая жена... Бог да благословит вас!...

[¶39] He embraced his daughter, and then again Pierre, and kissed him with his malodorous mouth. Tears actually moistened his cheeks.

> Russian: Он обнял дочь, потом опять Пьера и поцеловал его своим старческим ртом. Слезы, действительно, омочили его щеки.

[¶40] “Princess, come here!” he shouted.

> Russian: — Княгиня, иди же сюда, — прокричал он.

[¶41] The old princess came in and also wept. The elderly lady was using her handkerchief too. Pierre was kissed, and he kissed the beautiful Hélène’s hand several times. After a while they were left alone again.

> Russian: Княгиня вышла и заплакала тоже. Пожилая дама тоже утиралась платком. Пьера целовали, и он несколько раз целовал руку прекрасной Элен. Через несколько времени их опять оставили одних.

[¶42] “All this had to be and could not be otherwise,” thought Pierre, “so it is useless to ask whether it is good or bad. It is good because it’s definite and one is rid of the old tormenting doubt.” Pierre held the hand of his betrothed in silence, looking at her beautiful bosom as it rose and fell.

> Russian: «Всё это так должно было быть и не могло быть иначе, — думал Пьер, — поэтому нечего спрашивать, хорошо ли это или дурно? Хорошо, потому что определенно, и нет прежнего мучительного сомнения». Пьер молча держал руку своей невесты и смотрел на ее поднимающуюся и опускающуюся прекрасную грудь.

[¶43] “Hélène!” he said aloud and paused.

> Russian: — Элен! — сказал он вслух и остановился.

[¶44] “Something special is always said in such cases,” he thought, but could not remember what it was that people say. He looked at her face. She drew nearer to him. Her face flushed.

> Russian: «Что-то такое особенное говорят в этих случаях», думал он, но никак не мог вспомнить, чтò такое именно говорят в этих случаях. Он взглянул в ее лицо. Она придвинулась к нему ближе. Лицо ее зарумянилось.

[¶45] “Oh, take those off... those...” she said, pointing to his spectacles.

> Russian: — Ах, снимите эти... как эти... — она указывала на очки.

[¶46] Pierre took them off, and his eyes, besides the strange look eyes have from which spectacles have just been removed, had also a frightened and inquiring look. He was about to stoop over her hand and kiss it, but with a rapid, almost brutal movement of her head, she intercepted his lips and met them with her own. Her face struck Pierre, by its altered, unpleasantly excited expression.

> Russian: Пьер снял очки, и глаза его сверх общей странности глаз людей, снявших очки, глаза его смотрели испуганно-вопросительно. Он хотел нагнуться над ее рукой и поцеловать ее; но она быстрым и грубым движением головы перехватила его губы и свела их с своими. Лицо ее поразило Пьера своим изменившимся, неприятно-растерянным выражением.

[¶47] “It is too late now, it’s done; besides I love her,” thought Pierre.

> Russian: «Теперь уж поздно, всё кончено; да и я люблю ее», подумал Пьер.

[¶48] “Je vous aime!” * he said, remembering what has to be said at such moments: but his words sounded so weak that he felt ashamed of himself. * “I love you.”

> Russian: — Je vous aime! — сказал он, вспомнив то, чтó нужно было говорить в этих случаях; но слова эти прозвучали так бедно, что ему стало стыдно за себя.

[¶49] Six weeks later he was married, and settled in Count Bezúkhov’s large, newly furnished Petersburg house, the happy possessor, as people said, of a wife who was a celebrated beauty and of millions of money.

> Russian: Через полтора месяца он был обвенчан и поселился, как говорили, счастливым обладателем красавицы-жены и миллионов, в большом петербургском заново отделанном доме графов Безуховых.

## 49. Book Three · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/49/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/49/#p-N

[¶0] Old Prince Nicholas Bolkónski received a letter from Prince Vasíli in November, 1805, announcing that he and his son would be paying him a visit. “I am starting on a journey of inspection, and of course I shall think nothing of an extra seventy miles to come and see you at the same time, my honored benefactor,” wrote Prince Vasíli. “My son Anatole is accompanying me on his way to the army, so I hope you will allow him personally to express the deep respect that, emulating his father, he feels for you.”

> Russian: Старый князь Николай Андреич Болконский в декабре 1805 года получил письмо от князя Василия, извещавшего его о своем приезде вместе с сыном. («Я еду на ревизию, и, разумеется, мне 100 верст не крюк, чтобы посетить вас, многоуважаемый благодетель, — писал он, — и Анатоль мой провожает меня и едет в армию; и я надеюсь, что вы позволите ему лично выразить вам то глубокое уважение, которое он, подражая отцу, питает к вам».)

[¶1] “It seems that there will be no need to bring Mary out, suitors are coming to us of their own accord,” incautiously remarked the little princess on hearing the news.

> Russian: — Вот Мари и вывозить не нужно: женихи сами к нам едут, — неосторожно сказала маленькая княгиня, услыхав про это.

[¶2] Prince Nicholas frowned, but said nothing.

> Russian: Князь Николай Андреич поморщился и ничего не сказал.

[¶3] A fortnight after the letter Prince Vasíli’s servants came one evening in advance of him, and he and his son arrived next day.

> Russian: Через две недели после получения письма, вечером, приехали вперед люди князя Василья, а на другой день приехал и он сам с сыном.

[¶4] Old Bolkónski had always had a poor opinion of Prince Vasíli’s character, but more so recently, since in the new reigns of Paul and Alexander Prince Vasíli had risen to high position and honors. And now, from the hints contained in his letter and given by the little princess, he saw which way the wind was blowing, and his low opinion changed into a feeling of contemptuous ill will. He snorted whenever he mentioned him. On the day of Prince Vasíli’s arrival, Prince Bolkónski was particularly discontented and out of temper. Whether he was in a bad temper because Prince Vasíli was coming, or whether his being in a bad temper made him specially annoyed at Prince Vasíli’s visit, he was in a bad temper, and in the morning Tíkhon had already advised the architect not to go to the prince with his report.

> Russian: Старик Болконский всегда был невысокого мнения о характере князя Василья, и тем более в последнее время, когда князь Василий в новые царствования при Павле и Александре далеко пошел в чинах и почестях. Теперь же, по намекам письма и маленькой княгини, он понял, в чем дело, и невысокое мнение о князе Василье перешло в душе князя Николая Андреича в чувство недоброжелательного презрения. Он постоянно фыркал, говоря про него. В тот день, как приехать князю Василию, князь Николай Андреич был особенно недоволен и не в духе. Оттого ли он был не в духе, что приезжал князь Василий, или оттого он был особенно недоволен приездом князя Василья, что был не в духе; но он был не в духе, и Тихон еще утром отсоветывал архитектору входить с докладом к князю.

[¶5] “Do you hear how he’s walking?” said Tíkhon, drawing the architect’s attention to the sound of the prince’s footsteps. “Stepping flat on his heels—we know what that means....”

> Russian: — Слышите, как ходит, — сказал Тихон, обращая внимание архитектора на звуки шагов князя. — На всю пятку ступает — уж мы знаем...

[¶6] However, at nine o’clock the prince, in his velvet coat with a sable collar and cap, went out for his usual walk. It had snowed the day before and the path to the hothouse, along which the prince was in the habit of walking, had been swept: the marks of the broom were still visible in the snow and a shovel had been left sticking in one of the soft snowbanks that bordered both sides of the path. The prince went through the conservatories, the serfs’ quarters, and the outbuildings, frowning and silent.

> Russian: Однако, как обыкновенно, в 9-м часу князь вышел гулять в своей бархатной шубке с собольим воротником и такой же шапке. Накануне выпал снег. Дорожка, по которой хаживал князь Николай Андреич к оранжерее, была расчищена, следы метлы виднелись на разметанном снегу, и лопата была воткнута в рыхлую насыпь снега, шедшую с обеих сторон дорожки. Князь прошел по оранжереям, по дворне и постройкам, нахмуренный и молчаливый.

[¶7] “Can a sleigh pass?” he asked his overseer, a venerable man, resembling his master in manners and looks, who was accompanying him back to the house.

> Russian: — А проехать в санях можно? — спросил он провожавшего его до дома почтенного, похожего лицом и манерами на хозяина, управляющего.

[¶8] “The snow is deep. I am having the avenue swept, your honor.”

> Russian: — Глубок снег, ваше сиятельство. Я уже по прешпекту разметать велел.

[¶9] The prince bowed his head and went up to the porch. “God be thanked,” thought the overseer, “the storm has blown over!”

> Russian: Князь наклонил голову и подошел к крыльцу. «Слава тебе, Господи, — подумал управляющий, — пронеслась туча!»

[¶10] “It would have been hard to drive up, your honor,” he added. “I heard, your honor, that a minister is coming to visit your honor.”

> Russian: — Проехать трудно было, ваше сиятельство, — прибавил управляющий. — Как слышно было, ваше сиятельство, что министр пожалует к вашему сиятельству?

[¶11] The prince turned round to the overseer and fixed his eyes on him, frowning.

> Russian: Князь повернулся к управляющему и нахмуренными глазами уставился на него.

[¶12] “What? A minister? What minister? Who gave orders?” he said in his shrill, harsh voice. “The road is not swept for the princess my daughter, but for a minister! For me, there are no ministers!”

> Russian: — Чтó? Министр? Какой министр? Кто велел? — заговорил он своим пронзительным, жестким голосом. — Для княжны, моей дочери, не расчистили, а для министра! У меня нет министров!

[¶13] “Your honor, I thought...”

> Russian: — Ваше сиятельство, я полагал...

[¶14] “You thought!” shouted the prince, his words coming more and more rapidly and indistinctly. “You thought!... Rascals! Blackguards!... I’ll teach you to think!” and lifting his stick he swung it and would have hit Alpátych, the overseer, had not the latter instinctively avoided the blow. “Thought... Blackguards...” shouted the prince rapidly. But although Alpátych, frightened at his own temerity in avoiding the stroke, came up to the prince, bowing his bald head resignedly before him, or perhaps for that very reason, the prince, though he continued to shout: “Blackguards!... Throw the snow back on the road!” did not lift his stick again but hurried into the house.

> Russian: — Ты полагал! — закричал князь, всё поспешнее и несвязнее выговаривая слова. — Ты полагал... Разбойники! прохвосты!... Я тебя научу полагать, — и, подняв палку, он замахнулся ею на Алпатыча и ударил бы, ежели бы управляющий невольно не отклонился от удара. — Полагал!... Прохвосты!... торопливо кричал он. Но, несмотря на то, что Алпатыч, сам испугавшийся своей дерзости — отклониться от удара, приблизился к князю, опустив перед ним покорно свою плешивую голову, или, может быть, именно от этого князь, продолжая кричать: «прохвосты!... закидать дорогу!...» не поднял другой раз палки и вбежал в комнаты.

[¶15] Before dinner, Princess Mary and Mademoiselle Bourienne, who knew that the prince was in a bad humor, stood awaiting him; Mademoiselle Bourienne with a radiant face that said: “I know nothing, I am the same as usual,” and Princess Mary pale, frightened, and with downcast eyes. What she found hardest to bear was to know that on such occasions she ought to behave like Mademoiselle Bourienne, but could not. She thought: “If I seem not to notice he will think that I do not sympathize with him; if I seem sad and out of spirits myself, he will say (as he has done before) that I’m in the dumps.”

> Russian: Перед обедом княжна и m-lle Bourienne, знавшие, что князь не в духе, стояли, ожидая его: m-lle Bourienne с сияющим лицом, которое говорило: «Я ничего не знаю, я такая же, как и всегда», и княжна Марья — бледная, испуганная, с опущенными глазами. Тяжелее всего для княжны Марьи было то, что она знала, что в этих случаях надо поступать, как m-lle Bourienne, но не могла этого сделать. Ей казалось: «сделаю я так, как будто не замечаю, он подумает, что у меня нет к нему сочувствия; сделаю я так, что я сама скучна и не в духе, он скажет (как это и бывало), что я нос повесила», и т. п.

[¶16] The prince looked at his daughter’s frightened face and snorted.

> Russian: Князь взглянул на испуганное лицо дочери и фыркнул.

[¶17] “Fool... or dummy!” he muttered.

> Russian: — Др... или дура!... — проговорил он.

[¶18] “And the other one is not here. They’ve been telling tales,” he thought—referring to the little princess who was not in the dining room.

> Russian: «И той нет! уж и ей насплетничали», подумал он про маленькую княгиню, которой не было в столовой.

[¶19] “Where is the princess?” he asked. “Hiding?”

> Russian: — А княгиня где? — спросил он. — Прячется?...

[¶20] “She is not very well,” answered Mademoiselle Bourienne with a bright smile, “so she won’t come down. It is natural in her state.” “Hm! Hm!” muttered the prince, sitting down.

> Russian: — Она не совсем здорова, — весело улыбаясь, сказала m-lle Bourienne, — она не выйдет. Это так понятно в ее положении. — Гм! гм! кх! кх! — проговорил князь и сел за стол.

[¶21] His plate seemed to him not quite clean, and pointing to a spot he flung it away. Tíkhon caught it and handed it to a footman. The little princess was not unwell, but had such an overpowering fear of the prince that, hearing he was in a bad humor, she had decided not to appear.

> Russian: Тарелка ему показалась не чиста; он указал на пятно и бросил ее. Тихон подхватил ее и передал буфетчику. Маленькая княгиня не была нездорова; но она до такой степени непреодолимо боялась князя, что, услыхав о том, как он не в духе, она решилась не выходить.

[¶22] “I am afraid for the baby,” she said to Mademoiselle Bourienne: “Heaven knows what a fright might do.”

> Russian: — Я боюсь за ребенка, — говорила она m-lle Bourienne, — Бог знает, чтò может сделаться от испуга.

[¶23] In general at Bald Hills the little princess lived in constant fear, and with a sense of antipathy to the old prince which she did not realize because the fear was so much the stronger feeling. The prince reciprocated this antipathy, but it was overpowered by his contempt for her. When the little princess had grown accustomed to life at Bald Hills, she took a special fancy to Mademoiselle Bourienne, spent whole days with her, asked her to sleep in her room, and often talked with her about the old prince and criticized him.

> Russian: Вообще маленькая княгиня жила в Лысых Горах постоянно под чувством страха и антипатии к старому князю, которой она не сознавала, потому что страх так преобладал, что она не могла ее чувствовать. Со стороны князя была тоже антипатия, но она заглушалась презрением. Княгиня, обжившись в Лысых Горах, особенно полюбила m-lle Bourienne, проводила с нею дни, просила ее ночевать с собой и с нею часто говорила о свекоре и судила его.

[¶24] “So we are to have visitors, mon prince?” remarked Mademoiselle Bourienne, unfolding her white napkin with her rosy fingers. “His Excellency Prince Vasíli Kurágin and his son, I understand?” she said inquiringly.

> Russian: — Il nous arrive du monde, mon prince, — сказала m-lle Bourienne, своими розовенькими руками развертывая белую салфетку. — Son excellence le prince Kouraguine avec son fils, à ce que j’ai entendu dire? — вопросительно сказала она.

[¶25] “Hm!—his excellency is a puppy.... I got him his appointment in the service,” said the prince disdainfully. “Why his son is coming I don’t understand. Perhaps Princess Elizabeth and Princess Mary know. I don’t want him.” (He looked at his blushing daughter.) “Are you unwell today? Eh? Afraid of the ‘minister’ as that idiot Alpátych called him this morning?”

> Russian: — Гм... эта excellence мальчишка... я его определил в коллегию, — оскорбленно сказал князь. — А сын зачем, не могу понять. Княгиня Лизавета Карловна и княжна Марья, может, знают; я не знаю, к чему он везет этого сына сюда. Мне не нужно. — И он посмотрел на покрасневшую дочь. — Нездорова, что ли? От страха министра, как нынче этот болван Алпатыч сказал.

[¶26] “No, mon père.”

> Russian: — Нет, mon père.

[¶27] Though Mademoiselle Bourienne had been so unsuccessful in her choice of a subject, she did not stop talking, but chattered about the conservatories and the beauty of a flower that had just opened, and after the soup the prince became more genial.

> Russian: Как ни неудачно попала m-lle Bourienne на предмет разговора, она не остановилась и болтала об оранжереях, о красоте нового распустившегося цветка, и князь после супа смягчился.

[¶28] After dinner, he went to see his daughter-in-law. The little princess was sitting at a small table, chattering with Másha, her maid. She grew pale on seeing her father-in-law.

> Russian: После обеда он прошел к невестке. Маленькая княгиня сидела за маленьким столиком и болтала с Машей, горничной. Она побледнела, увидав свекора.

[¶29] She was much altered. She was now plain rather than pretty. Her cheeks had sunk, her lip was drawn up, and her eyes drawn down.

> Russian: Маленькая княгиня очень переменилась. Она скорее была дурна, нежели хороша, теперь. Щеки опустились, губа поднялась кверху, глаза были обтянуты книзу.

[¶30] “Yes, I feel a kind of oppression,” she said in reply to the prince’s question as to how she felt.

> Russian: — Да, тяжесть какая-то, — отвечала она на вопрос князя, что она чувствует.

[¶31] “Do you want anything?”

> Russian: — Не нужно ли чего?

[¶32] “No, merci, mon père.”

> Russian: — Нет, merci, mon père.

[¶33] “Well, all right, all right.”

> Russian: — Ну, хорошо, хорошо.

[¶34] He left the room and went to the waiting room where Alpátych stood with bowed head.

> Russian: Он вышел и дошел до официантской. Алпатыч, нагнув голову, стоял в официантской.

[¶35] “Has the snow been shoveled back?”

> Russian: — Закидана дорога?

[¶36] “Yes, your excellency. Forgive me for heaven’s sake... It was only my stupidity.”

> Russian: — Закидана, ваше сиятельство; простите, ради Бога, по одной глупости.

[¶37] “All right, all right,” interrupted the prince, and laughing his unnatural way, he stretched out his hand for Alpátych to kiss, and then proceeded to his study.

> Russian: Князь перебил его и засмеялся своим неестественным смехом. — Ну, хорошо, хорошо. Он протянул руку, которую поцеловал Алпатыч, и прошел в кабинет.

[¶38] Prince Vasíli arrived that evening. He was met in the avenue by coachmen and footmen, who, with loud shouts, dragged his sleighs up to one of the lodges over the road purposely laden with snow.

> Russian: Вечером приехал князь Василий. Его встретили на прешпекте (так назывался проспект) кучерá и официанты, с криком провезли его возки и сани к флигелю по нарочно засыпанной снегом дороге.

[¶39] Prince Vasíli and Anatole had separate rooms assigned to them.

> Russian: Князю Василью и Анатолю были отведены отдельные комнаты.

[¶40] Anatole, having taken off his overcoat, sat with arms akimbo before a table on a corner of which he smilingly and absent-mindedly fixed his large and handsome eyes. He regarded his whole life as a continual round of amusement which someone for some reason had to provide for him. And he looked on this visit to a churlish old man and a rich and ugly heiress in the same way. All this might, he thought, turn out very well and amusingly. “And why not marry her if she really has so much money? That never does any harm,” thought Anatole.

> Russian: Анатоль сидел, сняв камзол и подпершись руками в бока, перед столом, на угол которого он, улыбаясь, пристально и рассеянно устремил свои прекрасные большие глаза. На всю жизнь свою он смотрел как на непрерывное увеселение, которое кто-то такой почему-то обязался устроить для него. Так же и теперь он смотрел на свою поездку к злому старику и к богатой уродливой наследнице. Всё это могло выйти, по его предположению, очень хорошо и забавно. «А отчего же не жениться, коли она очень богата? Это никогда не мешает», думал Анатоль.

[¶41] He shaved and scented himself with the care and elegance which had become habitual to him and, his handsome head held high, entered his father’s room with the good-humored and victorious air natural to him. Prince Vasíli’s two valets were busy dressing him, and he looked round with much animation and cheerfully nodded to his son as the latter entered, as if to say: “Yes, that’s how I want you to look.”

> Russian: Он выбрился, надушился с тщательностью и щегольством, сделавшимися его привычкою, и с прирожденным ему добродушно-победительным выражением, высоко неся красивую голову, вошел в комнату к отцу. Около князя Василья хлопотали его два камердинера, одевая его; он сам оживленно оглядывался вокруг себя и весело кивнул входившему сыну, как будто он говорил: «Так, таким мне тебя и надо!»

[¶42] “I say, Father, joking apart, is she very hideous?” Anatole asked, as if continuing a conversation the subject of which had often been mentioned during the journey.

> Russian: — Нет, без шуток, батюшка, она очень уродлива? А? — по-французски спросил он, как бы продолжая разговор, не раз веденный во время путешествия.

[¶43] “Enough! What nonsense! Above all, try to be respectful and cautious with the old prince.”

> Russian: — Полно, глупости! Главное дело — старайся быть почтителен и благоразумен с старым князем.

[¶44] “If he starts a row I’ll go away,” said Prince Anatole. “I can’t bear those old men! Eh?”

> Russian: — Ежели он будет браниться, я уйду, — сказал Анатоль. — Я этих стариков терпеть не могу. А?

[¶45] “Remember, for you everything depends on this.”

> Russian: — Помни, что для тебя от этого зависит всё.

[¶46] In the meantime, not only was it known in the maidservants’ rooms that the minister and his son had arrived, but the appearance of both had been minutely described. Princess Mary was sitting alone in her room, vainly trying to master her agitation.

> Russian: В это время в девичьей не только был известен приезд министра с сыном, но внешний вид их обоих был уже подробно описан. Княжна Марья сидела одна в своей комнате и тщетно пыталась преодолеть свое внутреннее волнение.

[¶47] “Why did they write, why did Lise tell me about it? It can never happen!” she said, looking at herself in the glass. “How shall I enter the drawing room? Even if I like him I can’t now be myself with him.” The mere thought of her father’s look filled her with terror. The little princess and Mademoiselle Bourienne had already received from Másha, the lady’s maid, the necessary report of how handsome the minister’s son was, with his rosy cheeks and dark eyebrows, and with what difficulty the father had dragged his legs upstairs while the son had followed him like an eagle, three steps at a time. Having received this information, the little princess and Mademoiselle Bourienne, whose chattering voices had reached her from the corridor, went into Princess Mary’s room.

> Russian: «Зачем они писали, зачем Лиза говорила мне про это? Ведь этого не может быть! — говорила она себе, взглядывая в зеркало. — Как я выйду в гостиную? Ежели бы он даже мне понравился, я бы не могла быть теперь с ним сама собою». Одна мысль о взгляде ее отца приводила ее в ужас. Маленькая княгиня и m-lle Bourienne получили уже все нужные сведения от горничной Маши о том, какой румяный, чернобровый красавец был министерский сын, и о том, как папенька их насилу ноги проволок на лестницу, а он, как орел, шагая по три ступеньки, пробежал за ним. Получив эти сведения, маленькая княгиня с m-lle Bourienne, еще из коридора слышные своими оживленно-переговаривавшими голосами, вошли в комнату княжны.

[¶48] “You know they’ve come, Marie?” said the little princess, waddling in, and sinking heavily into an armchair.

> Russian: — Ils sont arrivés, Marie, вы знаете? — сказала маленькая княгиня, переваливаясь своим животом и тяжело опускаясь на кресло.

[¶49] She was no longer in the loose gown she generally wore in the morning, but had on one of her best dresses. Her hair was carefully done and her face was animated, which, however, did not conceal its sunken and faded outlines. Dressed as she used to be in Petersburg society, it was still more noticeable how much plainer she had become. Some unobtrusive touch had been added to Mademoiselle Bourienne’s toilet which rendered her fresh and pretty face yet more attractive.

> Russian: Она уже не была в той блузе, в которой сидела поутру, a на ней было одно из лучших ее платьев; голова ее была тщательно убрана, и на лице ее было оживление, не скрывавшее, однако, опустившихся и помертвевших очертаний лица. В том наряде, в котором она бывала обыкновенно в обществах в Петербурге, еще заметнее было, как много она подурнела. На m-lle Bourienne тоже появилось уже незаметно какое-то усовершенствование наряда, которое придавало ее хорошенькому, свеженькому лицу еще более привлекательности.

[¶50] “What! Are you going to remain as you are, dear princess?” she began. “They’ll be announcing that the gentlemen are in the drawing room and we shall have to go down, and you have not smartened yourself up at all!”

> Russian: — Eh bien, et vous restez comme vous êtes, chère princesse? — заговорила она. — On va venir annoncer, que ces messieurs sont au salon; il faudra descendre, et vous ne faites pas un petit brin de toilette!

[¶51] The little princess got up, rang for the maid, and hurriedly and merrily began to devise and carry out a plan of how Princess Mary should be dressed. Princess Mary’s self-esteem was wounded by the fact that the arrival of a suitor agitated her, and still more so by both her companions’ not having the least conception that it could be otherwise. To tell them that she felt ashamed for herself and for them would be to betray her agitation, while to decline their offers to dress her would prolong their banter and insistence. She flushed, her beautiful eyes grew dim, red blotches came on her face, and it took on the unattractive martyrlike expression it so often wore, as she submitted herself to Mademoiselle Bourienne and Lise. Both these women quite sincerely tried to make her look pretty. She was so plain that neither of them could think of her as a rival, so they began dressing her with perfect sincerity, and with the naïve and firm conviction women have that dress can make a face pretty.

> Russian: Маленькая княгиня поднялась с кресла, позвонила горничную и поспешно и весело принялась придумывать наряд для княжны Марьи и приводить его в исполнение. Княжна Марья чувствовала себя оскорбленною в чувстве собственного достоинства тем, что приезд обещанного ей жениха волновал ее, и еще более она была оскорблена тем, что обе ее подруги и не предполагали, чтоб это могло быть иначе. Сказать им, как ей совестно было за себя и за них, это значило выдать свое волнение; кроме того отказаться от наряжания, которое предлагали ей, повело бы к продолжительным шуткам и настаиваниям. Она вспыхнула, прекрасные глаза ее потухли, лицо ее покрылось пятнами и с тем некрасивым выражением жертвы, чаще всего останавливавшемся на ее лице, она отдалась во власть m-lle Bourienne и Лизы. Обе женщины заботились совершенно искренно о том, чтобы сделать ее красивою. Она была так дурна, что ни одной из них не могла прийти мысль о соперничестве с нею; поэтому они совершенно искренно, с тем наивным и твердым убеждением женщин, что наряд может сделать лицо красивым, принялись за ее одеванье.

[¶52] “No really, my dear, this dress is not pretty,” said Lise, looking sideways at Princess Mary from a little distance. “You have a maroon dress, have it fetched. Really! You know the fate of your whole life may be at stake. But this one is too light, it’s not becoming!”

> Russian: — Нет, право, ma bonne amie, это платье нехорошо, — говорила Лиза, издалека боком взглядывая на княжну: — вели подать, у тебя там есть масакà. Право! Чтó ж, ведь это, может быть, судьба жизни решается. А это слишком светло, нехорошо, нет, нехорошо!

[¶53] It was not the dress, but the face and whole figure of Princess Mary that was not pretty, but neither Mademoiselle Bourienne nor the little princess felt this; they still thought that if a blue ribbon were placed in the hair, the hair combed up, and the blue scarf arranged lower on the best maroon dress, and so on, all would be well. They forgot that the frightened face and the figure could not be altered, and that however they might change the setting and adornment of that face, it would still remain piteous and plain. After two or three changes to which Princess Mary meekly submitted, just as her hair had been arranged on the top of her head (a style that quite altered and spoiled her looks) and she had put on a maroon dress with a pale-blue scarf, the little princess walked twice round her, now adjusting a fold of the dress with her little hand, now arranging the scarf and looking at her with her head bent first on one side and then on the other.

> Russian: Нехорошо было не платье, но лицо и вся фигура княжны, но этого не чувствовали m-lle Bourienne и маленькая княгиня; им всё казалось, что ежели приложить голубую ленту к волосам, зачесанным кверху, и спустить голубой шарф с коричневого платья и т. п., то всё будет хорошо. Они забывали, что испуганное лицо и фигуру нельзя было изменить, и потому, как они ни видоизменяли раму и украшение этого лица, само лицо оставалось жалко и некрасиво. После двух или трех перемен, которым покорно подчинялась княжна Марья, в ту минуту, как она была зачесана кверху (прическа, совершенно изменявшая и портившая ее лицо), в голубом шарфе и масакà нарядном платье, маленькая княгиня раза два обошла кругом нее, маленькою ручкой оправила тут складку платья, там подернула шарф и посмотрела, склонив голову, то с той, то с другой стороны.

[¶54] “No, it will not do,” she said decidedly, clasping her hands. “No, Mary, really this dress does not suit you. I prefer you in your little gray everyday dress. Now please, do it for my sake. Katie,” she said to the maid, “bring the princess her gray dress, and you’ll see, Mademoiselle Bourienne, how I shall arrange it,” she added, smiling with a foretaste of artistic pleasure.

> Russian: — Нет, это нельзя, — сказала она решительно, всплеснув руками. — Non, Marie, décidement ça ne vous va pas. Je vous aime mieux dans votre petite robe grise de tous les jours. Non, de grâce, faites cela pour moi. Катя, — сказала она горничной, — принеси княжне серенькое платье, и посмотрите, m-lle Bourienne, как я это устрою, — сказала она с улыбкой предвкушения артистической радости.

[¶55] But when Katie brought the required dress, Princess Mary remained sitting motionless before the glass, looking at her face, and saw in the mirror her eyes full of tears and her mouth quivering, ready to burst into sobs.

> Russian: Но когда Катя принесла требуемое платье, княжна Марья неподвижно всё сидела перед зеркалом, глядя на свое лицо, и в зеркале увидала, что в глазах ее стоят слезы, и что рот ее дрожит, приготовляясь к рыданиям.

[¶56] “Come, dear princess,” said Mademoiselle Bourienne, “just one more little effort.”

> Russian: — Voyons, chère princesse, — сказала m-lle Bourienne, — encore un petit effort.

[¶57] The little princess, taking the dress from the maid, came up to Princess Mary.

> Russian: Маленькая княгиня, взяв платье из рук горничной, подходила к княжне Марье.

[¶58] “Well, now we’ll arrange something quite simple and becoming,” she said.

> Russian: — Нет, теперь мы это сделаем просто, мило, — говорила она.

[¶59] The three voices, hers, Mademoiselle Bourienne’s, and Katie’s, who was laughing at something, mingled in a merry sound, like the chirping of birds.

> Russian: Голоса ее, m-lle Bourienne и Кати, которая о чем-то засмеялась, сливались в веселое лепетанье, похожее на пение птиц.

[¶60] “No, leave me alone,” said Princess Mary.

> Russian: — Non, laissez-moi, — сказала княжна.

[¶61] Her voice sounded so serious and so sad that the chirping of the birds was silenced at once. They looked at the beautiful, large, thoughtful eyes full of tears and of thoughts, gazing shiningly and imploringly at them, and understood that it was useless and even cruel to insist.

> Russian: И голос ее звучал такой серьезностью и страданием, что лепетанье птиц тотчас же замолкло. Они посмотрели на большие, прекрасные глаза, полные слез и мысли, ясно и умоляюще смотревшие на них, и поняли, что настаивать бесполезно и даже жестоко.

[¶62] “At least, change your coiffure,” said the little princess. “Didn’t I tell you,” she went on, turning reproachfully to Mademoiselle Bourienne, “Mary’s is a face which such a coiffure does not suit in the least. Not in the least! Please change it.”

> Russian: — Au moins changez de coiffure, — сказала маленькая княгиня. — Je vous disais, — с упреком сказала она, обращаясь к m-lle Bourienne, — Marie a une de ces figures, auxquelles ce genre de coiffure ne va pas du tout. Mais du tout, du tout. Changez de grâce.

[¶63] “Leave me alone, please leave me alone! It is all quite the same to me,” answered a voice struggling with tears.

> Russian: — Laissez-moi, laissez-moi, tout ça m’est parfaitement égal, — отвечал голос, едва удерживающий слезы.

[¶64] Mademoiselle Bourienne and the little princess had to own to themselves that Princess Mary in this guise looked very plain, worse than usual, but it was too late. She was looking at them with an expression they both knew, an expression thoughtful and sad. This expression in Princess Mary did not frighten them (she never inspired fear in anyone), but they knew that when it appeared on her face, she became mute and was not to be shaken in her determination.

> Russian: M-lle Bourienne и маленькая княгиня должны были признаться самим себе, что княжна Марья в этом виде была очень дурна, хуже, чем всегда; но было уже поздно. Она смотрела на них с тем выражением, которое они знали, выражением мысли и грусти. Выражение это не внушало им страха к княжне Марье. (Этого чувства она никому не внушала.) Но они знали, что когда на ее лице появлялось это выражение, она была молчалива и непоколебима в своих решениях.

[¶65] “You will change it, won’t you?” said Lise. And as Princess Mary gave no answer, she left the room.

> Russian: — Vous changerez, n’est-ce pas? — сказала Лиза, и когда княжна Марья ничего не ответила, Лиза вышла из комнаты.

[¶66] Princess Mary was left alone. She did not comply with Lise’s request, she not only left her hair as it was, but did not even look in her glass. Letting her arms fall helplessly, she sat with downcast eyes and pondered. A husband, a man, a strong dominant and strangely attractive being rose in her imagination, and carried her into a totally different happy world of his own. She fancied a child, her own—such as she had seen the day before in the arms of her nurse’s daughter—at her own breast, the husband standing by and gazing tenderly at her and the child. “But no, it is impossible, I am too ugly,” she thought.

> Russian: Княжна Марья осталась одна. Она не исполнила желания Лизы и не только не переменила прически, но и не взглянула на себя в зеркало. Она, бессильно опустив глаза и руки, молча сидела и думала. Ей представлялся муж, мужчина, сильное, преобладающее и непонятно-привлекательное существо, переносящее ее вдруг в свой, совершенно другой, счастливый мир. Ребенок свой, такой, какого она видела вчера у дочери кормилицы, — представлялся ей у своей собственной груди. Муж стоит и нежно смотрит на нее и ребенка. «Но нет, это невозможно, я слишком дурна», думала она.

[¶67] “Please come to tea. The prince will be out in a moment,” came the maid’s voice at the door.

> Russian: — Пожалуйте к чаю. Князь сейчас выйдут, — сказал, из-за двери голос горничной.

[¶68] She roused herself, and felt appalled at what she had been thinking, and before going down she went into the room where the icons hung and, her eyes fixed on the dark face of a large icon of the Saviour lit by a lamp, she stood before it with folded hands for a few moments. A painful doubt filled her soul. Could the joy of love, of earthly love for a man, be for her? In her thoughts of marriage Princess Mary dreamed of happiness and of children, but her strongest, most deeply hidden longing was for earthly love. The more she tried to hide this feeling from others and even from herself, the stronger it grew. “O God,” she said, “how am I to stifle in my heart these temptations of the devil? How am I to renounce forever these vile fancies, so as peacefully to fulfill Thy will?” And scarcely had she put that question than God gave her the answer in her own heart. “Desire nothing for thyself, seek nothing, be not anxious or envious. Man’s future and thy own fate must remain hidden from thee, but live so that thou mayest be ready for anything. If it be God’s will to prove thee in the duties of marriage, be ready to fulfill His will.” With this consoling thought (but yet with a hope for the fulfillment of her forbidden earthly longing) Princess Mary sighed, and having crossed herself went down, thinking neither of her gown and coiffure nor of how she would go in nor of what she would say. What could all that matter in comparison with the will of God, without Whose care not a hair of man’s head can fall?

> Russian: Она очнулась и ужаснулась тому, о чем она думала. И прежде чем итти вниз, она встала, вошла в образную и, устремив на освещенный лампадой черный лик большого образа Спасителя, простояла перед ним несколько минут с сложенными руками. В душе княжны Марьи было мучительное сомненье. Возможна ли для нее радость любви, земной любви к мужчине? В помышлениях о браке княжне Марье мечталось и семейное счастие, и дети, но главною, сильнейшею и затаенною ее мечтой была любовь земная. Чувство было тем сильнее, чем более она старалась скрывать его от других и даже от самой себя. Боже мой, — говорила она, — как мне подавить в сердце своем эти мысли дьявола? Как мне отказаться так, навсегда от злых помыслов, чтобы спокойно исполнять Твою волю? И едва она сделала этот вопрос, как Бог уже отвечал ей в ее собственном сердце: «Не желай ничего для себя; не ищи, не волнуйся, не завидуй. Будущее людей и твоя судьба должна быть неизвестна тебе; но живи так, чтобы быть готовою ко всему. Если Богу угодно будет испытать тебя в обязанностях брака, будь готова исполнить Его волю». С этою успокоительною мыслью (но всё-таки с надеждой на исполнение своей запрещенной, земной мечты) княжна Марья, вздохнув, перекрестилась и сошла вниз, не думая ни о своем платье, ни о прическе, ни о том, как она войдет и чтó скажет. Чтó могло всё это значить в сравнении с предопределением Бога, без воли Которого не падет ни один волос с головы человеческой.

## 50. Book Three · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/50/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/50/#p-N

[¶0] When Princess Mary came down, Prince Vasíli and his son were already in the drawing room, talking to the little princess and Mademoiselle Bourienne. When she entered with her heavy step, treading on her heels, the gentlemen and Mademoiselle Bourienne rose and the little princess, indicating her to the gentlemen, said: “Voilà Marie!” Princess Mary saw them all and saw them in detail. She saw Prince Vasíli’s face, serious for an instant at the sight of her, but immediately smiling again, and the little princess curiously noting the impression “Marie” produced on the visitors. And she saw Mademoiselle Bourienne, with her ribbon and pretty face, and her unusually animated look which was fixed on him, but him she could not see, she only saw something large, brilliant, and handsome moving toward her as she entered the room. Prince Vasíli approached first, and she kissed the bold forehead that bent over her hand and answered his question by saying that, on the contrary, she remembered him quite well. Then Anatole came up to her. She still could not see him. She only felt a soft hand taking hers firmly, and she touched with her lips a white forehead, over which was beautiful light-brown hair smelling of pomade. When she looked up at him she was struck by his beauty. Anatole stood with his right thumb under a button of his uniform, his chest expanded and his back drawn in, slightly swinging one foot, and, with his head a little bent, looked with beaming face at the princess without speaking and evidently not thinking about her at all. Anatole was not quick-witted, nor ready or eloquent in conversation, but he had the faculty, so invaluable in society, of composure and imperturbable self-possession. If a man lacking in self-confidence remains dumb on a first introduction and betrays a consciousness of the impropriety of such silence and an anxiety to find something to say, the effect is bad. But Anatole was dumb, swung his foot, and smilingly examined the princess’ hair. It was evident that he could be silent in this way for a very long time. “If anyone finds this silence inconvenient, let him talk, but I don’t want to,” he seemed to say. Besides this, in his behavior to women Anatole had a manner which particularly inspires in them curiosity, awe, and even love—a supercilious consciousness of his own superiority. It was as if he said to them: “I know you, I know you, but why should I bother about you? You’d be only too glad, of course.” Perhaps he did not really think this when he met women—even probably he did not, for in general he thought very little—but his looks and manner gave that impression. The princess felt this, and as if wishing to show him that she did not even dare expect to interest him, she turned to his father. The conversation was general and animated, thanks to Princess Lise’s voice and little downy lip that lifted over her white teeth. She met Prince Vasíli with that playful manner often employed by lively chatty people, and consisting in the assumption that between the person they so address and themselves there are some semi-private, long-established jokes and amusing reminiscences, though no such reminiscences really exist—just as none existed in this case. Prince Vasíli readily adopted her tone and the little princess also drew Anatole, whom she hardly knew, into these amusing recollections of things that had never occurred. Mademoiselle Bourienne also shared them and even Princess Mary felt herself pleasantly made to share in these merry reminiscences.

> Russian: Когда княжна Марья взошла в комнату, князь Василий с сыном уже были в гостиной, разговаривая с маленькою княгиней и m-lle Bourienne. Когда она вошла своею тяжелою походкой, ступая на пятки, мужчины и m-lle Bourienne приподнялись, и маленькая княгиня, указывая на нее. мужчинам, сказала: Voilà Marie! Княжна Марья видела всех и подробно видела. Она видела лицо князя Василья, на мгновенье серьезно остановившееся при виде княжны и тотчас же улыбнувшееся, и лицо маленькой княгини, читавшей с любопытством на лицах гостей впечатление, которое произведет на них Marie. Она видела и m-lle Bourienne с ее лентой и красивым лицом и оживленным, как никогда, взглядом, устремленным на него; но она не могла видеть его, она видела только что-то большое, яркое и прекрасное, подвинувшееся к ней, когда она вошла в комнату. Сначала к ней подошел князь Василий, и она поцеловала плешивую голову, наклонившуюся над ее рукою, и отвечала на его слова, что она, напротив, очень хорошо помнит его. Потом к ней подошел Анатоль. Она всё еще не видала его. Она только почувствовала нежную руку, твердо взявшую ее руку, и чуть дотронулась до белого лба, над которым были припомажены прекрасные русые волосы. Когда она взглянула на него, красота его поразила ее. Анатоль, заложив большой палец правой руки за застегнутую пуговицу мундира, с выгнутою вперед грудью, а назад — спиною, покачивая одною отставленною ногой и слегка склонив голову, молча, весело глядел на княжну, видимо совершенно о ней не думая. Анатоль был не находчив, не быстр и не красноречив в разговорах, но у него зато была драгоценная для света способность спокойствия и ничем не изменяемой уверенности. Замолчи при первом знакомстве несамоуверенный человек и выкажи сознание неприличности этого молчания и желание найти что-нибудь, и будет нехорошо; но Анатоль молчал, покачивал ногой, весело наблюдая прическу княжны. Видно было, что он так спокойно мог молчать очень долго. «Ежели кому неловко это молчание, так разговаривайте, а мне не хочется», как будто говорил его вид. Кроме того в обращении с женщинами у Анатоля была та манера, которая более всего внушает в женщинах любопытство, страх и даже любовь, — манера презрительного сознания своего превосходства. Как будто он говорил им своим видом: «Знаю вас, знаю, да что с вами возиться? А уж вы бы рады!» Может быть, что он этого не думал, встречаясь с женщинами (и даже вероятно, что нет, потому что он вообще мало думал), но такой у него был вид и такая манера. Княжна почувствовала это и, как будто желая ему показать, что она и не смеет думать о том, чтобы занять его, обратилась к старому князю. Разговор шел общий и оживленный, благодаря голоску и губке с усиками, поднимавшейся над белыми зубами маленькой княгини. Она встретила князя Василья с тем приемом шуточки, который часто употребляется болтливо-веселыми людьми и который состоит в том, что между человеком, с которым так обращаются, и собой предполагают какие-то давно установившиеся шуточки и веселые, отчасти не всем известные, забавные воспоминания, тогда как никаких таких воспоминаний нет, как их и не было между маленькою княгиней и князем Васильем. Князь Василий охотно поддался этому тону; маленькая княгиня вовлекла в это воспоминание никогда не бывших смешных происшествий и Анатоля, которого она почти не знала. M-lle Bourienne тоже разделяла эти общие воспоминания, и даже княжна Марья с удовольствием почувствовала и себя втянутою в это веселое воспоминание.

[¶1] “Here at least we shall have the benefit of your company all to ourselves, dear prince,” said the little princess (of course, in French) to Prince Vasíli. “It’s not as at Annette’s * receptions where you always ran away; you remember cette chère Annette!” * Anna Pávlovna.

> Russian: — Вот, по крайней мере, мы вами теперь вполне воспользуемся, милый князь, — говорила маленькая княгиня, разумеется по-французски, князю Василью, — это не так, как на наших вечерах у Annette, где вы всегда убежите. Помните cette chère Annette!

[¶2] “Ah, but you won’t talk politics to me like Annette!”

> Russian: — Ах, да вы мне не подите говорить про политику, как Annette!

[¶3] “And our little tea table?”

> Russian: — А наш чайный столик?

[¶4] “Oh, yes!”

> Russian: — О, да!

[¶5] “Why is it you were never at Annette’s?” the little princess asked Anatole. “Ah, I know, I know,” she said with a sly glance, “your brother Hippolyte told me about your goings on. Oh!” and she shook her finger at him, “I have even heard of your doings in Paris!”

> Russian: — Отчего вы никогда не бывали у Annette? — спросила маленькая княгиня у Анатоля. — А! я знаю, знаю, — сказала она, подмигнув, — ваш брат Ипполит мне рассказывал про ваши дела. — О! — Она погрозила ему пальчиком. — Еще в Париже ваши проказы знаю!

[¶6] “And didn’t Hippolyte tell you?” asked Prince Vasíli, turning to his son and seizing the little princess’ arm as if she would have run away and he had just managed to catch her, “didn’t he tell you how he himself was pining for the dear princess, and how she showed him the door? Oh, she is a pearl among women, Princess,” he added, turning to Princess Mary.

> Russian: — А он, Ипполит, тебе не говорил? — сказал князь Василий (обращаясь к сыну и схватив за руку княгиню, как будто она хотела убежать, а он едва успел удержать ее), — а он тебе не говорил, как он сам, Ипполит, иссыхал по милой княгине и как она le mettait à la porte? — Oh! C’est la perle des femmes, princesse! — обратился он к княжне.

[¶7] When Paris was mentioned, Mademoiselle Bourienne for her part seized the opportunity of joining in the general current of recollections.

> Russian: С своей стороны m-lle Bourienne не упустила случая при слове Париж вступить тоже в общий разговор воспоминаний.

[¶8] She took the liberty of inquiring whether it was long since Anatole had left Paris and how he had liked that city. Anatole answered the Frenchwoman very readily and, looking at her with a smile, talked to her about her native land. When he saw the pretty little Bourienne, Anatole came to the conclusion that he would not find Bald Hills dull either. “Not at all bad!” he thought, examining her, “not at all bad, that little companion! I hope she will bring her along with her when we’re married, la petite est gentille.” * * The little one is charming.

> Russian: Она позволила себе спросить, давно ли Анатоль оставил Париж, и как понравился ему этот город. Анатоль весьма охотно отвечал француженке и, улыбаясь, глядя на нее, разговаривал с ней про ее отечество. Увидав хорошенькую Bourienne, Анатоль решил, что и здесь, в Лысых Горах, будет нескучно. «Очень недурна! — думал он, оглядывая ее, — очень недурна эта demoiselle de compagnie. Надеюсь, что она возьмет ее с собой, когда выйдет за меня, подумал он, — la petite est gentille».

[¶9] The old prince dressed leisurely in his study, frowning and considering what he was to do. The coming of these visitors annoyed him. “What are Prince Vasíli and that son of his to me? Prince Vasíli is a shallow braggart and his son, no doubt, is a fine specimen,” he grumbled to himself. What angered him was that the coming of these visitors revived in his mind an unsettled question he always tried to stifle, one about which he always deceived himself. The question was whether he could ever bring himself to part from his daughter and give her to a husband. The prince never directly asked himself that question, knowing beforehand that he would have to answer it justly, and justice clashed not only with his feelings but with the very possibility of life. Life without Princess Mary, little as he seemed to value her, was unthinkable to him. “And why should she marry?” he thought. “To be unhappy for certain. There’s Lise, married to Andrew—a better husband one would think could hardly be found nowadays—but is she contented with her lot? And who would marry Marie for love? Plain and awkward! They’ll take her for her connections and wealth. Are there no women living unmarried, and even the happier for it?” So thought Prince Bolkónski while dressing, and yet the question he was always putting off demanded an immediate answer. Prince Vasíli had brought his son with the evident intention of proposing, and today or tomorrow he would probably ask for an answer. His birth and position in society were not bad. “Well, I’ve nothing against it,” the prince said to himself, “but he must be worthy of her. And that is what we shall see.”

> Russian: Старый князь неторопливо одевался в кабинете, хмурясь и обдумывая то, чтó ему делать. Приезд этих гостей сердил его. «Чтó мне князь Василий и его сынок? Князь Василий хвастунишка, пустой, ну и сын хорош должен быть», ворчал он про себя. Его сердило то, что приезд этих гостей поднимал в его душе нерешенный, постоянно заглушаемый вопрос, — вопрос, насчет которого старый князь всегда сам себя обманывал. Вопрос состоял в том, решится ли он когда-либо расстаться с княжной Марьей и отдать ее мужу. Князь никогда прямо не решался задавать себе этот вопрос, зная вперед, что он ответил бы по справедливости, а справедливость противоречила больше чем чувству, а всей возможности его жизни. Жизнь без княжны Марьи князю Николаю Андреевичу, несмотря на то, что он, казалось, мало дорожил ею, была немыслима. «И к чему ей выходить замуж? — думал он, — наверно, быть несчастною. Вон Лиза за Андреем (лучше мужа теперь, кажется, трудно найти), а разве она довольна своею судьбой? И кто ее возьмет из любви? Дурна, неловка. Возьмут за связи, за богатство. И разве не живут в девках? Еще счастливее!» Так думал, одеваясь, князь Николай Андреевич, а вместе с тем всё откладываемый вопрос требовал немедленного решения. Князь Василий привез своего сына, очевидно, с намерением сделать предложение и, вероятно, нынче или завтра потребует прямого ответа. Имя, положение в свете приличное. «Чтò ж, я не прочь, — говорил сам себе князь, — но пусть он будет стоить ее. Вот это-то мы и посмотрим».

[¶10] “That is what we shall see! That is what we shall see!” he added aloud.

> Russian: — Это-то мы и посмотрим, — проговорил он вслух. — Это-то мы и посмотрим.

[¶11] He entered the drawing room with his usual alert step, glancing rapidly round the company. He noticed the change in the little princess’ dress, Mademoiselle Bourienne’s ribbon, Princess Mary’s unbecoming coiffure, Mademoiselle Bourienne’s and Anatole’s smiles, and the loneliness of his daughter amid the general conversation. “Got herself up like a fool!” he thought, looking irritably at her. “She is shameless, and he ignores her!”

> Russian: И он, как всегда, бодрыми шагами вошел в гостиную, быстро окинул глазами всех, заметил и перемену платья маленькой княгини, и ленточку Bourienne, и уродливую прическу княжны Марьи, и улыбки Bourienne и Анатоля, и одиночество своей княжны в общем разговоре. «Убралась, как дура! — подумал он, злобно взглянув на дочь. — Стыда нет: а он ее и знать не хочет!»

[¶12] He went straight up to Prince Vasíli. “Well! How d’ye do? How d’ye do? Glad to see you!”

> Russian: Он подошел к князю Василью. — Ну, здравствуй, здравствуй; рад видеть.

[¶13] “Friendship laughs at distance,” began Prince Vasíli in his usual rapid, self-confident, familiar tone. “Here is my second son; please love and befriend him.”

> Russian: — Для мила дружка семь верст не околица, — заговорил князь Василий, как всегда, быстро, самоуверенно и фамильярно. — Вот мой второй, прошу любить и жаловать.

[¶14] Prince Bolkónski surveyed Anatole.

> Russian: Князь Николай Андреевич оглядел Анатоля.

[¶15] “Fine young fellow! Fine young fellow!” he said. “Well, come and kiss me,” and he offered his cheek.

> Russian: — Молодец, молодец! — сказал он, — ну, поди поцелуй, — и он подставил ему щеку.

[¶16] Anatole kissed the old man, and looked at him with curiosity and perfect composure, waiting for a display of the eccentricities his father had told him to expect.

> Russian: Анатоль поцеловал старика и любопытно и совершенно спокойно смотрел на него, ожидая, скоро ли произойдет от него обещанное отцом чудацкое.

[¶17] Prince Bolkónski sat down in his usual place in the corner of the sofa and, drawing up an armchair for Prince Vasíli, pointed to it and began questioning him about political affairs and news. He seemed to listen attentively to what Prince Vasíli said, but kept glancing at Princess Mary.

> Russian: Князь Николай Андреевич сел на свое обычное место в угол дивана, подвинул к себе кресло для князя Василья, указал на него и стал расспрашивать о политических делах и новостях. Он слушал как будто со вниманием рассказ князя Василья, но беспрестанно взглядывал на княжну Марью.

[¶18] “And so they are writing from Potsdam already?” he said, repeating Prince Vasíli’s last words. Then rising, he suddenly went up to his daughter.

> Russian: — Так уж из Потсдама пишут? — повторил он последние слова князя Василья и вдруг, встав, подошел к дочери.

[¶19] “Is it for visitors you’ve got yourself up like that, eh?” said he. “Fine, very fine! You have done up your hair in this new way for the visitors, and before the visitors I tell you that in future you are never to dare to change your way of dress without my consent.”

> Russian: — Это ты для гостей так убралась, а? — сказал он. — Хороша, очень хороша. Ты при гостях причесана по-новому, а я при гостях тебе говорю, что вперед не смей ты переодеваться без моего спроса.

[¶20] “It was my fault, mon père,” interceded the little princess, with a blush.

> Russian: — Это я, mon père, виновата, — краснея, заступилась маленькая княгиня.

[¶21] “You must do as you please,” said Prince Bolkónski, bowing to his daughter-in-law, “but she need not make a fool of herself, she’s plain enough as it is.”

> Russian: — Вам полная воля-с, — сказал князь Николай Андреевич, расшаркиваясь перед невесткой, — а ей уродовать себя нечего — и так дурна.

[¶22] And he sat down again, paying no more attention to his daughter, who was reduced to tears.

> Russian: И он опять сел на место, не обращая более внимания на до слез доведенную дочь.

[¶23] “On the contrary, that coiffure suits the princess very well,” said Prince Vasíli.

> Russian: — Напротив, эта прическа очень идет княжне, — сказал князь Василий.

[¶24] “Now you, young prince, what’s your name?” said Prince Bolkónski, turning to Anatole, “come here, let us talk and get acquainted.”

> Russian: — Ну, батюшка, молодой князь, как его зовут? — сказал князь Николай Андреевич, обращаясь к Анатолю, — поди сюда, поговорим, познакомимся.

[¶25] “Now the fun begins,” thought Anatole, sitting down with a smile beside the old prince.

> Russian: «Вот когда начинается потеха», подумал Анатоль и с улыбкой подсел к старому князю.

[¶26] “Well, my dear boy, I hear you’ve been educated abroad, not taught to read and write by the deacon, like your father and me. Now tell me, my dear boy, are you serving in the Horse Guards?” asked the old man, scrutinizing Anatole closely and intently.

> Russian: — Ну, вот чтó: вы, мой милый, говорят, за границей воспитывались. Не так, как нас с твоим отцом дьячок грамоте учил. Скажите мне, мой милый, вы теперь служите в конной гвардии? — спросил старик, близко и пристально глядя на Анатоля.

[¶27] “No, I have been transferred to the line,” said Anatole, hardly able to restrain his laughter.

> Russian: — Нет, я перешел в армию, — отвечал Анатоль, едва удерживаясь от смеха.

[¶28] “Ah! That’s a good thing. So, my dear boy, you wish to serve the Tsar and the country? It is wartime. Such a fine fellow must serve. Well, are you off to the front?”

> Russian: — А! хорошее дело. Чтó ж, хотите, мой милый, послужить царю и отечеству? Время военное. Такому молодцу служить надо, служить надо. Чтò ж, во фронте?

[¶29] “No, Prince, our regiment has gone to the front, but I am attached... what is it I am attached to, Papa?” said Anatole, turning to his father with a laugh.

> Russian: — Нет, князь. Полк наш выступил. А я числюсь. При чем я числюсь, папа? — обратился Анатоль со смехом к отцу.

[¶30] “A splendid soldier, splendid! ‘What am I attached to!’ Ha, ha, ha!” laughed Prince Bolkónski, and Anatole laughed still louder. Suddenly Prince Bolkónski frowned.

> Russian: — Славно служит, славно. При чем я числюсь! Ха-ха-ха! — засмеялся князь Николай Андреевич. И Анатоль засмеялся еще громче. Вдруг князь Николай Андреевич нахмурился.

[¶31] “You may go,” he said to Anatole.

> Russian: — Ну, ступай, — сказал он Анатолю.

[¶32] Anatole returned smiling to the ladies.

> Russian: Анатоль с улыбкой подошел опять к дамам.

[¶33] “And so you’ve had him educated abroad, Prince Vasíli, haven’t you?” said the old prince to Prince Vasíli.

> Russian: — Ведь ты их там за границей воспитывал, князь Василий? А? — обратился старый князь к князю Василью.

[¶34] “I have done my best for him, and I can assure you the education there is much better than ours.”

> Russian: — Я делал, чтò мог; и я вам скажу, что тамошнее воспитание гораздо лучше нашего.

[¶35] “Yes, everything is different nowadays, everything is changed. The lad’s a fine fellow, a fine fellow! Well, come with me now.” He took Prince Vasíli’s arm and led him to his study. As soon as they were alone together, Prince Vasíli announced his hopes and wishes to the old prince.

> Russian: — Да, нынче всё другое, всё по-новому. Молодец малый! молодец! Ну, пойдем ко мне. Он взял князя Василья под руку и повел в кабинет. Князь Василий, оставшись один-на-один с князем, тотчас же объявил ему о своем желании и надеждах.

[¶36] “Well, do you think I shall prevent her, that I can’t part from her?” said the old prince angrily. “What an idea! I’m ready for it tomorrow! Only let me tell you, I want to know my son-in-law better. You know my principles—everything aboveboard! I will ask her tomorrow in your presence; if she is willing, then he can stay on. He can stay and I’ll see.” The old prince snorted. “Let her marry, it’s all the same to me!” he screamed in the same piercing tone as when parting from his son.

> Russian: — Чтó ж ты думаешь, — сердито сказал старый князь, — что я ее держу, не могу расстаться? Вообразят себе! — проговорил он сердито. — Мне хоть завтра! Только скажу тебе, что я своего зятя знать хочу лучше. Ты знаешь мои правила: всё открыто! Я завтра при тебе спрошу: хочет она, тогда пусть он поживет. Пускай поживет, я посмотрю. — Князь фыркнул. — Пускай выходит, мне всё равно, — закричал он тем пронзительным голосом, которым он кричал при прощаньи с сыном.

[¶37] “I will tell you frankly,” said Prince Vasíli in the tone of a crafty man convinced of the futility of being cunning with so keen-sighted a companion. “You know, you see right through people. Anatole is no genius, but he is an honest, goodhearted lad; an excellent son or kinsman.”

> Russian: — Я вам прямо скажу, — сказал князь Василий тоном хитрого человека, убедившегося в ненужности хитрить перед проницательностью собеседника. — Вы ведь насквозь людей видите. Анатоль не гений, но честный, добрый малый, прекрасный сын и родной.

[¶38] “All right, all right, we’ll see!”

> Russian: — Ну, ну, хорошо, увидим.

[¶39] As always happens when women lead lonely lives for any length of time without male society, on Anatole’s appearance all the three women of Prince Bolkónski’s household felt that their life had not been real till then. Their powers of reasoning, feeling, and observing immediately increased tenfold, and their life, which seemed to have been passed in darkness, was suddenly lit up by a new brightness, full of significance.

> Russian: Как оно всегда бывает для одиноких женщин, долго проживших без мужского общества, при появлении Анатоля все три женщины в доме князя Николая Андреевича одинаково почувствовали, что жизнь их была не жизнью до этого времени. Сила мыслить, чувствовать, наблюдать мгновенно удесятерилась во всех их, и как будто их жизнь, до сих пор происходившая во мраке, вдруг осветилась новым, полным значения светом.

[¶40] Princess Mary grew quite unconscious of her face and coiffure. The handsome open face of the man who might perhaps be her husband absorbed all her attention. He seemed to her kind, brave, determined, manly, and magnanimous. She felt convinced of that. Thousands of dreams of a future family life continually rose in her imagination. She drove them away and tried to conceal them.

> Russian: Княжна Марья вовсе не думала и не помнила о своем лице и прическе. Красивое, открытое лицо человека, который, может быть, будет ее мужем, поглощало всё ее внимание. Он ей казался добр, храбр, решителен, мужествен и великодушен. Она была убеждена в этом. Тысячи мечтаний о будущей семейной жизни беспрестанно возникали в ее воображении. Она отгоняла и старалась скрыть их.

[¶41] “But am I not too cold with him?” thought the princess. “I try to be reserved because in the depth of my soul I feel too near to him already, but then he cannot know what I think of him and may imagine that I do not like him.”

> Russian: «Но не слишком ли я холодна с ним? — думала княжна Марья. — Я стараюсь сдерживать себя, потому что в глубине души чувствую себя к нему уже слишком близкою; но ведь он не знает всего того, чтò я о нем думаю, и может вообразить себе, что он мне неприятен».

[¶42] And Princess Mary tried, but could not manage, to be cordial to her new guest. “Poor girl, she’s devilish ugly!” thought Anatole.

> Russian: И княжна Марья старалась и не умела быть любезною с новым гостем. «La pauvre fille! Elle est diablement laide», думал про нее Анатоль.

[¶43] Mademoiselle Bourienne, also roused to great excitement by Anatole’s arrival, thought in another way. Of course, she, a handsome young woman without any definite position, without relations or even a country, did not intend to devote her life to serving Prince Bolkónski, to reading aloud to him and being friends with Princess Mary. Mademoiselle Bourienne had long been waiting for a Russian prince who, able to appreciate at a glance her superiority to the plain, badly dressed, ungainly Russian princesses, would fall in love with her and carry her off; and here at last was a Russian prince. Mademoiselle Bourienne knew a story, heard from her aunt but finished in her own way, which she liked to repeat to herself. It was the story of a girl who had been seduced, and to whom her poor mother (sa pauvre mère) appeared, and reproached her for yielding to a man without being married. Mademoiselle Bourienne was often touched to tears as in imagination she told this story to him, her seducer. And now he, a real Russian prince, had appeared. He would carry her away and then sa pauvre mère would appear and he would marry her. So her future shaped itself in Mademoiselle Bourienne’s head at the very time she was talking to Anatole about Paris. It was not calculation that guided her (she did not even for a moment consider what she should do), but all this had long been familiar to her, and now that Anatole had appeared it just grouped itself around him and she wished and tried to please him as much as possible.

> Russian: M-lle Bourienne, взведенная тоже приездом Анатоля на высокую степень возбуждения, думала в другом роде. Конечно, красивая молодая девушка без определенного положения в свете, без родных и друзей и даже родины не думала посвятить свою жизнь услугам князю Николаю Андреевичу, чтению ему книг и дружбе к княжне Марье. M-lle Bourienne давно ждала того русского князя, который сразу сумеет оценить ее превосходство над русскими, дурными, дурно одетыми, неловкими княжнами, влюбится в нее и увезет ее; и вот этот русский князь, наконец, приехал. У m-lle Bourienne была история, слышанная ею от тетки, доконченная ею самою, которую она любила повторять в своем воображении. Это была история о том, как соблазненной девушке представлялась ее бедная мать, sa pauvre mère, и упрекала ее за то, что она без брака отдалась мужчине. M-lle Bourienne часто трогалась до слез, в воображении своем рассказывая ему, соблазнителю, эту историю. Теперь этот он, настоящий русский князь, явился. Он увезет ее, потом явится ma pauvre mère, и он женится на ней. Так складывалась в голове m-lle Bourienne вся ее будущая история, в самое то время как она разговаривала с ним о Париже. Не расчеты руководили m-lle Bourienne (она даже ни минуты не обдумывала того, что ей делать), но всё это уже давно было готово в ней и теперь только сгруппировалось около появившегося Анатоля, которому она желала и старалась, как можно больше, нравиться.

[¶44] The little princess, like an old war horse that hears the trumpet, unconsciously and quite forgetting her condition, prepared for the familiar gallop of coquetry, without any ulterior motive or any struggle, but with naïve and lighthearted gaiety.

> Russian: Маленькая княгиня, как старая полковая лошадь, услыхав звук трубы, бессознательно и забывая свое положение, готовилась к привычному галопу кокетства, без всякой задней мысли или борьбы, а с наивным, легкомысленным весельем.

[¶45] Although in female society Anatole usually assumed the role of a man tired of being run after by women, his vanity was flattered by the spectacle of his power over these three women. Besides that, he was beginning to feel for the pretty and provocative Mademoiselle Bourienne that passionate animal feeling which was apt to master him with great suddenness and prompt him to the coarsest and most reckless actions.

> Russian: Несмотря на то, что Анатоль в женском обществе ставил себя обыкновенно в положение человека, которому надоела беготня за ним женщин, он чувствовал тщеславное удовольствие, видя свое влияние на этих трех женщин. Кроме того он начинал испытывать к хорошенькой и вызывающей Воurienne то страстное, зверское чувство, которое на него находило с чрезвычайною быстротой и побуждало его к самым грубым и смелым поступкам.

[¶46] After tea, the company went into the sitting room and Princess Mary was asked to play on the clavichord. Anatole, laughing and in high spirits, came and leaned on his elbows, facing her and beside Mademoiselle Bourienne. Princess Mary felt his look with a painfully joyous emotion. Her favorite sonata bore her into a most intimately poetic world and the look she felt upon her made that world still more poetic. But Anatole’s expression, though his eyes were fixed on her, referred not to her but to the movements of Mademoiselle Bourienne’s little foot, which he was then touching with his own under the clavichord. Mademoiselle Bourienne was also looking at Princess Mary, and in her lovely eyes there was a look of fearful joy and hope that was also new to the princess.

> Russian: Общество после чая перешло в диванную, и княжну попросили поиграть на клавикордах. Анатоль облокотился перед ней подле m-lle Bourienne, и глаза его, смеясь и радуясь, смотрели на княжну Марью. Княжна Марья с мучительным и радостным волнением чувствовала на себе его взгляд. Любимая соната переносила ее в самый задушевно-поэтический мир, а чувствуемый на себе взгляд придавал этому миру еще большую поэтичность. Взгляд же Анатоля, хотя и был устремлен на нее, относился не к ней, а к движениям ножки m-lle Bourienne, которую он в это время трогал своею ногой под фортепиано. M-lle Bourienne смотрела тоже на княжну, и в ее прекрасных глазах было тоже новое для княжны Марьи выражение испуганной радости и надежды.

[¶47] “How she loves me!” thought Princess Mary. “How happy I am now, and how happy I may be with such a friend and such a husband! Husband? Can it be possible?” she thought, not daring to look at his face, but still feeling his eyes gazing at her.

> Russian: «Как она меня любит! — думала княжна Марья. — Как я счастлива теперь и как могу быть счастлива с таким другом и таким мужем! Неужели мужем?» думала она, не смея взглянуть на его лицо, чувствуя всё тот же взгляд, устремленный на себя.

[¶48] In the evening, after supper, when all were about to retire, Anatole kissed Princess Mary’s hand. She did not know how she found the courage, but she looked straight into his handsome face as it came near to her shortsighted eyes. Turning from Princess Mary he went up and kissed Mademoiselle Bourienne’s hand. (This was not etiquette, but then he did everything so simply and with such assurance!) Mademoiselle Bourienne flushed, and gave the princess a frightened look.

> Russian: Ввечеру, когда после ужина стали расходиться, Анатоль поцеловал руку княжны. Она сама не знала, как у ней достало смелости, но она прямо взглянула на приблизившееся к ее близоруким глазам прекрасное лицо. После княжны он подошел к руке m-lle Bourienne (это было неприлично, но он делал всё так уверенно и просто), и m-lle Bourienne вспыхнула и испуганно взглянула на княжну.

[¶49] “What delicacy!” thought the princess. “Is it possible that Amélie” (Mademoiselle Bourienne) “thinks I could be jealous of her, and not value her pure affection and devotion to me?” She went up to her and kissed her warmly. Anatole went up to kiss the little princess’ hand.

> Russian: «Quelle délicatesse», — подумала княжна. — Неужели Amélie (так звали m-lle Bourienne) думает, что я могу ревновать ее и не ценить ее чистую нежность и преданность ко мне? — Она подошла к m-lle Bourienne и крепко ее поцеловала. Анатоль подошел к руке маленькой княгини.

[¶50] “No! No! No! When your father writes to tell me that you are behaving well I will give you my hand to kiss. Not till then!” she said. And smilingly raising a finger at him, she left the room.

> Russian: — Non, non, non! Quand votre père m’écrira, que vous vous conduisez bien, je vous donnerai ma main à baiser. Pas avant. — И, подняв пальчик и улыбаясь, она вышла из комнаты.

## 51. Book Three · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/51/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/51/#p-N

[¶0] They all separated, but, except Anatole who fell asleep as soon as he got into bed, all kept awake a long time that night.

> Russian: Все разошлись, и, кроме Анатоля, который заснул тотчас же, как лег на постель, никто долго не спал эту ночь.

[¶1] “Is he really to be my husband, this stranger who is so kind—yes, kind, that is the chief thing,” thought Princess Mary; and fear, which she had seldom experienced, came upon her. She feared to look round, it seemed to her that someone was there standing behind the screen in the dark corner. And this someone was he—the devil—and he was also this man with the white forehead, black eyebrows, and red lips.

> Russian: «Неужели он мой муж, именно этот чужой, красивый, добрый мужчина; главное — добрый», думала княжна Марья, и страх, который почти никогда не приходил к ней, нашел на нее. Она боялась оглянуться; ей чудилось, что кто-то стоит тут за ширмами, в темном углу. И этот кто-то был он — дьявол, и он — этот мужчина с белым лбом, черными бровями и румяным ртом.

[¶2] She rang for her maid and asked her to sleep in her room.

> Russian: Она позвонила горничную и попросила ее лечь в ее комнате.

[¶3] Mademoiselle Bourienne walked up and down the conservatory for a long time that evening, vainly expecting someone, now smiling at someone, now working herself up to tears with the imaginary words of her pauvre mère rebuking her for her fall.

> Russian: M-lle Bourienne в этот вечер долго ходила по зимнему саду, тщетно ожидая кого-то и то улыбаясь кому-то, то до слез трогаясь воображаемыми словами pauvre mère, упрекающей ее за ее падение.

[¶4] The little princess grumbled to her maid that her bed was badly made. She could not lie either on her face or on her side. Every position was awkward and uncomfortable, and her burden oppressed her now more than ever because Anatole’s presence had vividly recalled to her the time when she was not like that and when everything was light and gay. She sat in an armchair in her dressing jacket and nightcap and Katie, sleepy and disheveled, beat and turned the heavy feather bed for the third time, muttering to herself.

> Russian: Маленькая княгиня ворчала на горничную за то, что постель была нехороша. Нельзя было ей лечь ни на бок, ни на грудь. Всё было тяжело и неловко. Живот ее мешал ей. Он мешал ей больше, чем когда-нибудь, именно нынче, потому что присутствие Анатоля перенесло ее живее в другое время, когда этого не было и ей было всё легко и весело. Она сидела в кофточке и чепце на кресле. Катя, сонная и с спутанною косой, в третий раз перебивала и переворачивала тяжелую перину, что-то приговаривая.

[¶5] “I told you it was all lumps and holes!” the little princess repeated. “I should be glad enough to fall asleep, so it’s not my fault!” and her voice quivered like that of a child about to cry.

> Russian: — Я тебе говорила, что всё буграми и ямами, — твердила маленькая княгиня, — я бы сама рада была заснуть, стало быть, я не виновата. И голос ее задрожал, как у собирающегося плакать ребенка.

[¶6] The old prince did not sleep either. Tíkhon, half asleep, heard him pacing angrily about and snorting. The old prince felt as though he had been insulted through his daughter. The insult was the more pointed because it concerned not himself but another, his daughter, whom he loved more than himself. He kept telling himself that he would consider the whole matter and decide what was right and how he should act, but instead of that he only excited himself more and more.

> Russian: Старый князь тоже не спал. Тихон сквозь сон слышал, как он сердито шагал и фыркал носом. Старому князю казалось, что он был оскорблен за свою дочь. Оскорбление самое больное, потому что оно относилось не к нему, а к другому, к дочери, которую он любил больше себя. Он сказал себе, что он передумает всё это дело и найдет то, чтò справедливо и должно сделать, но вместо того он только больше раздражал себя.

[¶7] “The first man that turns up—she forgets her father and everything else, runs upstairs and does up her hair and wags her tail and is unlike herself! Glad to throw her father over! And she knew I should notice it. Fr... fr... fr! And don’t I see that that idiot had eyes only for Bourienne—I shall have to get rid of her. And how is it she has not pride enough to see it? If she has no pride for herself she might at least have some for my sake! She must be shown that the blockhead thinks nothing of her and looks only at Bourienne. No, she has no pride... but I’ll let her see....”

> Russian: «Первый встречный показался — и отец и всё забыто, и бежит к верху, причесывается и хвостом виляет, и сама на себя не похожа! Рада бросить отца! И знала, что я замечу. Фр... фр... фр... И разве я не вижу, что этот дурень смотрит только на Бурьенку (надо ее прогнать)! И как гордости настолько нет, чтобы понять это! Хоть не для себя, коли нет гордости, так для меня, по крайней мере. Надо ей показать, что этот болван о ней и не думает, а только смотрит на Bourienne. Нет у ней гордости, но я покажу ей это...»

[¶8] The old prince knew that if he told his daughter she was making a mistake and that Anatole meant to flirt with Mademoiselle Bourienne, Princess Mary’s self-esteem would be wounded and his point (not to be parted from her) would be gained, so pacifying himself with this thought, he called Tíkhon and began to undress.

> Russian: Сказав дочери, что она заблуждается, что Анатоль намерен ухаживать за Bourienne, старый князь знал, что он раздражит самолюбие княжны Марьи, и его дело (желание не разлучаться с дочерью) будет выиграно, и потому успокоился на этом. Он кликнул Тихона и стал раздеваться.

[¶9] “What devil brought them here?” thought he, while Tíkhon was putting the nightshirt over his dried-up old body and gray-haired chest. “I never invited them. They came to disturb my life—and there is not much of it left.”

> Russian: «И чорт их принес! — думал он в то время, как Тихон накрывал ночною рубашкой его сухое, старческое тело, обросшее на груди седыми волосами. — Я их не звал. Приехали расстраивать мою жизнь. И немного ее осталось».

[¶10] “Devil take ‘em!” he muttered, while his head was still covered by the shirt.

> Russian: — К чорту! — проговорил он в то время, как голова его еще была покрыта рубашкой.

[¶11] Tíkhon knew his master’s habit of sometimes thinking aloud, and therefore met with unaltered looks the angrily inquisitive expression of the face that emerged from the shirt.

> Russian: Тихон знал привычку князя иногда вслух выражать свои мысли, а потому с неизменным лицом встретил вопросительно-сердитый взгляд лица, появившегося из-под рубашки.

[¶12] “Gone to bed?” asked the prince.

> Russian: — Легли? — спросил князь.

[¶13] Tíkhon, like all good valets, instinctively knew the direction of his master’s thoughts. He guessed that the question referred to Prince Vasíli and his son.

> Russian: Тихон, как и все хорошие лакеи, знал чутьем направление мыслей барина. Он угадал, что спрашивали о князе Василье с сыном.

[¶14] “They have gone to bed and put out their lights, your excellency.”

> Russian: — Изволили лечь и огонь потушили, ваше сиятельство.

[¶15] “No good... no good...” said the prince rapidly, and thrusting his feet into his slippers and his arms into the sleeves of his dressing gown, he went to the couch on which he slept.

> Russian: — Не за чем, не за чем... — быстро проговорил князь и, всунув ноги в туфли и руки в халат, пошел к дивану, на котором он спал.

[¶16] Though no words had passed between Anatole and Mademoiselle Bourienne, they quite understood one another as to the first part of their romance, up to the appearance of the pauvre mère; they understood that they had much to say to one another in private and so they had been seeking an opportunity since morning to meet one another alone. When Princess Mary went to her father’s room at the usual hour, Mademoiselle Bourienne and Anatole met in the conservatory.

> Russian: Несмотря на то, что между Анатолем и m-lle Bourienne ничего не было сказано, они совершенно поняли друг друга в отношении первой части романа, до появления pauvre mère, поняли, что им нужно много сказать друг другу тайно, и потому с утра они искали случая увидаться наедине. В то время как княжна прошла в обычный час к отцу, m-lle Bourienne сошлась с Анатолем в зимнем саду.

[¶17] Princess Mary went to the door of the study with special trepidation. It seemed to her that not only did everybody know that her fate would be decided that day, but that they also knew what she thought about it. She read this in Tíkhon’s face and in that of Prince Vasíli’s valet, who made her a low bow when she met him in the corridor carrying hot water.

> Russian: Княжна Марья подходила в тот день с особенным трепетом к двери кабинета. Ей казалось, что не только все знают, что нынче совершится решение ее судьбы, но что и знают то, чтò она об этом думает. Она читала это выражение в лице Тихона и в лице камердинера князя Василья, который с горячею водой встретился в коридоре и низко поклонился ей.

[¶18] The old prince was very affectionate and careful in his treatment of his daughter that morning. Princess Mary well knew this painstaking expression of her father’s. His face wore that expression when his dry hands clenched with vexation at her not understanding a sum in arithmetic, when rising from his chair he would walk away from her, repeating in a low voice the same words several times over.

> Russian: Старый князь в это утро был чрезвычайно ласков и старателен в своем обращении с дочерью. Это выражение старательности хорошо знала княжна Марья. Это было то выражение, которое бывало на его лице в те минуты, когда сухие руки его сжимались в кулак от досады за то, что княжна Марья не понимала арифметической задачи, и он, вставая, отходил от нее и тихим голосом повторял несколько раз одни и те же слова.

[¶19] He came to the point at once, treating her ceremoniously.

> Russian: Он тотчас же приступил к делу и начал разговор, говоря «вы».

[¶20] “I have had a proposition made me concerning you,” he said with an unnatural smile. “I expect you have guessed that Prince Vasíli has not come and brought his pupil with him” (for some reason Prince Bolkónski referred to Anatole as a “pupil”) “for the sake of my beautiful eyes. Last night a proposition was made me on your account and, as you know my principles, I refer it to you.”

> Russian: — Мне сделали пропозицию насчет вас, — сказал он, неестественно улыбаясь. — Вы, я думаю, догадались, — продолжал он, — что князь Василий приехал сюда и привез с собой своего воспитанника (почему-то князь Николай Андреич называл Анатоля воспитанником) не для моих прекрасных глаз. Мне вчера сделали пропозицию насчет вас. А так как вы знаете мои правила, я отнесся к вам.

[¶21] “How am I to understand you, mon père?” said the princess, growing pale and then blushing.

> Russian: — Как мне вас понимать, mon père? — проговорила княжна, бледнея и краснея.

[¶22] “How understand me!” cried her father angrily. “Prince Vasíli finds you to his taste as a daughter-in-law and makes a proposal to you on his pupil’s behalf. That’s how it’s to be understood! ‘How understand it’!... And I ask you!”

> Russian: — Как понимать! — сердито крикнул отец. — Князь Василий находит тебя по своему вкусу для невестки и делает тебе пропозицию за своего воспитанника. Вот как понимать. Как понимать?!... А я у тебя спрашиваю.

[¶23] “I do not know what you think, Father,” whispered the princess. “I? I? What of me? Leave me out of the question. I’m not going to get married. What about you? That’s what I want to know.”

> Russian: — Я не знаю, как вы, mon père, — шопотом проговорила княжна. — Я? я? чтò ж я-то? меня-то оставьте в стороне. Не я пойду замуж. Чтò вы? вот это желательно знать.

[¶24] The princess saw that her father regarded the matter with disapproval, but at that moment the thought occurred to her that her fate would be decided now or never. She lowered her eyes so as not to see the gaze under which she felt that she could not think, but would only be able to submit from habit, and she said: “I wish only to do your will, but if I had to express my own desire...” She had no time to finish. The old prince interrupted her.

> Russian: Княжна видела, что отец недоброжелательно смотрел на это дело, но ей в ту же минуту пришла мысль, что теперь или никогда решится судьба ее жизни. Она опустила глаза, чтобы не видеть взгляда, под влиянием которого она чувствовала, что не могла думать, а могла по привычке только повиноваться, и сказала: — Я желаю только одного — исполнить вашу волю, — сказала она, — но ежели бы мое желание нужно было выразить... Она не успела договорить. Князь перебил ее.

[¶25] “That’s admirable!” he shouted. “He will take you with your dowry and take Mademoiselle Bourienne into the bargain. She’ll be the wife, while you...”

> Russian: — И прекрасно! — закричал он. — Он тебя возьмет с приданым, да кстати захватит m-lle Bourienne. Та будет женой, а ты...

[¶26] The prince stopped. He saw the effect these words had produced on his daughter. She lowered her head and was ready to burst into tears.

> Russian: Князь остановился. Он заметил впечатление, произведенное этими словами на дочь. Она опустила голову и собиралась плакать.

[¶27] “Now then, now then, I’m only joking!” he said. “Remember this, Princess, I hold to the principle that a maiden has a full right to choose. I give you freedom. Only remember that your life’s happiness depends on your decision. Never mind me!”

> Russian: — Ну, ну, шучу, шучу, — сказал он. — Помни одно, княжна: я держусь тех правил, что девица имеет полное право выбирать. И даю тебе свободу. Помни одно: от твоего решения зависит счастье жизни твоей. Обо мне нечего говорить.

[¶28] “But I do not know, Father!”

> Russian: — Да я не знаю... mon père.

[¶29] “There’s no need to talk! He receives his orders and will marry you or anybody; but you are free to choose.... Go to your room, think it over, and come back in an hour and tell me in his presence: yes or no. I know you will pray over it. Well, pray if you like, but you had better think it over. Go! Yes or no, yes or no, yes or no!” he still shouted when the princess, as if lost in a fog, had already staggered out of the study.

> Russian: — Нечего говорить! Ему велят, он не только на тебе, на ком хочешь женится; а ты свободна выбирать... Поди к себе, обдумай и через час приди ко мне и при нем скажи: да или нет. Я знаю, ты станешь молиться. Ну, пожалуй, молись. Только лучше подумай. Ступай. — Да или нет, да или нет, да или нет! — кричал он еще в то время, как княжна, как в тумане, шатаясь, уже вышла из кабинета.

[¶30] Her fate was decided and happily decided. But what her father had said about Mademoiselle Bourienne was dreadful. It was untrue to be sure, but still it was terrible, and she could not help thinking of it. She was going straight on through the conservatory, neither seeing nor hearing anything, when suddenly the well-known whispering of Mademoiselle Bourienne aroused her. She raised her eyes, and two steps away saw Anatole embracing the Frenchwoman and whispering something to her. With a horrified expression on his handsome face, Anatole looked at Princess Mary, but did not at once take his arm from the waist of Mademoiselle Bourienne who had not yet seen her.

> Russian: Судьба ее решилась и решилась счастливо. Но чтò отец сказал о m-lle Bourienne, — этот намек был ужасен. Неправда, положим, но всё-таки это было ужасно, она не могла не думать об этом. Она шла прямо перед собой через зимний сад, ничего не видя и не слыша, как вдруг знакомый шопот m-lle Bourienne разбудил ее. Она подняла глаза и в двух шагах от себя увидала Анатоля, который обнимал француженку и что-то шептал ей. Анатоль с страшным выражением на красивом лице оглянулся на княжну Марью и не выпустил в первую секунду талии m-lle Bourienne, которая не видала ее.

[¶31] “Who’s that? Why? Wait a moment!” Anatole’s face seemed to say. Princess Mary looked at them in silence. She could not understand it. At last Mademoiselle Bourienne gave a scream and ran away. Anatole bowed to Princess Mary with a gay smile, as if inviting her to join in a laugh at this strange incident, and then shrugging his shoulders went to the door that led to his own apartments.

> Russian: «Кто тут? Зачем? Подождите!» как будто говорило лицо Анатоля. Княжна Марья молча глядела на них. Она не могла понять этого. Наконец, m-lle Bourienne вскрикнула и убежала. Анатоль с веселою улыбкой поклонился княжне Марье, как будто приглашая ее посмеяться над этим странным случаем, и, пожав плечами, прошел в дверь, ведшую на его половину.

[¶32] An hour later, Tíkhon came to call Princess Mary to the old prince; he added that Prince Vasíli was also there. When Tíkhon came to her Princess Mary was sitting on the sofa in her room, holding the weeping Mademoiselle Bourienne in her arms and gently stroking her hair. The princess’ beautiful eyes with all their former calm radiance were looking with tender affection and pity at Mademoiselle Bourienne’s pretty face.

> Russian: Через час Тихон пришел звать княжну Марью. Он звал ее к князю и прибавил, что и князь Василий Сергеич там. Княжна, в то время как пришел Тихон, сидела на диване в своей комнате и держала в своих объятиях плачущую m-lle Bourienne. Княжна Марья тихо гладила ее по голове. Прекрасные глаза княжны, со всем своим прежним спокойствием и лучистостью, смотрели с нежною любовью и сожалением на хорошенькое личико m-lle Bourienne.

[¶33] “No, Princess, I have lost your affection forever!” said Mademoiselle Bourienne.

> Russian: — Non, princesse, je suis perdue pour toujours dans votre coeur, — говорила m-lle Bourienne.

[¶34] “Why? I love you more than ever,” said Princess Mary, “and I will try to do all I can for your happiness.”

> Russian: — Pourquoi? Je vous aime plus, que jamais, — говорила княжна Марья, et je tâcherai de faire tout ce qui est en mon pouvoir pour votre bonheur.

[¶35] “But you despise me. You who are so pure can never understand being so carried away by passion. Oh, only my poor mother...”

> Russian: — Mais vous me méprisez, vous si pure, vous ne comprendrez jamais cet égarement de la passion. Ah, ce n’est que ma pauvre mère...

[¶36] “I quite understand,” answered Princess Mary, with a sad smile. “Calm yourself, my dear. I will go to my father,” she said, and went out.

> Russian: — Je comprends tout, — отвечала княжна Марья, грустно улыбаясь. — Успокойтесь, мой друг. Я пойду к отцу, — сказала она и вышла.

[¶37] Prince Vasíli, with one leg thrown high over the other and a snuffbox in his hand, was sitting there with a smile of deep emotion on his face, as if stirred to his heart’s core and himself regretting and laughing at his own sensibility, when Princess Mary entered. He hurriedly took a pinch of snuff.

> Russian: Князь Василий, загнув высоко ногу, с табакеркой в руках и как бы расчувствованный донельзя, как бы сам сожалея и смеясь над своею чувствительностью, сидел с улыбкой умиления на лице, когда вошла княжна Марья. Он поспешно поднес щепоть табаку к носу.

[¶38] “Ah, my dear, my dear!” he began, rising and taking her by both hands. Then, sighing, he added: “My son’s fate is in your hands. Decide, my dear, good, gentle Marie, whom I have always loved as a daughter!”

> Russian: — Ah, ma bonne, ma bonne, — сказал он, вставая и взяв ее за обе руки. Он вздохнул и прибавил: — Le sort de mon fils est en vos mains. Décidez, ma bonne, ma chère, ma douce Marie, qui j’ai toujours aimée, comme ma fille.

[¶39] He drew back and a real tear appeared in his eye.

> Russian: Он отошел. Действительная слеза показалась на его глазах.

[¶40] “Fr... fr...” snorted Prince Bolkónski. “The prince is making a proposition to you in his pupil’s—I mean, his son’s—name. Do you wish or not to be Prince Anatole Kurágin’s wife? Reply: yes or no,” he shouted, “and then I shall reserve the right to state my opinion also. Yes, my opinion, and only my opinion,” added Prince Bolkónski, turning to Prince Vasíli and answering his imploring look. “Yes, or no?”

> Russian: — Фр... фр... — фыркал князь Николай Андреич. — Князь от имени своего воспитанника... сына, тебе делает пропозицию. Хочешь ли ты или нет быть женою князя Анатоля Курагина? Ты говори: да или нет! — закричал он, — а потом я удерживаю за собой право сказать и свое мнение. Да, мое мнение и только свое мнение, — прибавил князь Николай Андреич, обращаясь к князю Василью и отвечая на его умоляющее выражение. — Да или нет?

[¶41] “My desire is never to leave you, Father, never to separate my life from yours. I don’t wish to marry,” she answered positively, glancing at Prince Vasíli and at her father with her beautiful eyes.

> Russian: — Мое желание, mon père, никогда не покидать вас, никогда не разделять своей жизни с вашею. Я не хочу выходить замуж, — сказала она решительно, взглянув своими прекрасными глазами на князя Василья и на отца.

[¶42] “Humbug! Nonsense! Humbug, humbug, humbug!” cried Prince Bolkónski, frowning and taking his daughter’s hand; he did not kiss her, but only bending his forehead to hers just touched it, and pressed her hand so that she winced and uttered a cry.

> Russian: — Вздор, глупости! Вздор, вздор, вздор! — нахмурившись, закричал князь Николай Андреич, взял дочь за руку, пригнул к себе и не поцеловал, но только пригнув свой лоб к ее лбу, дотронулся до нее и так сжал руку, которую он держал, что она поморщилась и вскрикнула.

[¶43] Prince Vasíli rose.

> Russian: Князь Василий встал.

[¶44] “My dear, I must tell you that this is a moment I shall never, never forget. But, my dear, will you not give us a little hope of touching this heart, so kind and generous? Say ‘perhaps’... The future is so long. Say ‘perhaps.’”

> Russian: — Ma chère, je vous dirai, que c’est un moment que je n’oubliеrаі jamais, jamais; mais, ma bonne, est-ce que vous ne nous donnerez pas un peu d’espérance de toucher ce coeur si bon, si généreux. Dites, que peut-être... L’avenir est si grand. Dites: peut-être.

[¶45] “Prince, what I have said is all there is in my heart. I thank you for the honor, but I shall never be your son’s wife.”

> Russian: — Князь, то, чтò я сказала, есть всё, чтò есть в моем сердце. Я благодарю за честь, но никогда не буду женой вашего сына.

[¶46] “Well, so that’s finished, my dear fellow! I am very glad to have seen you. Very glad! Go back to your rooms, Princess. Go!” said the old prince. “Very, very glad to have seen you,” repeated he, embracing Prince Vasíli.

> Russian: — Ну, и кончено, мой милый. Очень рад тебя видеть, очень рад тебя видеть. Поди к себе, княжна, поди, — говорил старый князь. — Очень, очень рад тебя видеть, — повторял он, обнимая князя Василья.

[¶47] “My vocation is a different one,” thought Princess Mary. “My vocation is to be happy with another kind of happiness, the happiness of love and self-sacrifice. And cost what it may, I will arrange poor Amélie’s happiness, she loves him so passionately, and so passionately repents. I will do all I can to arrange the match between them. If he is not rich I will give her the means; I will ask my father and Andrew. I shall be so happy when she is his wife. She is so unfortunate, a stranger, alone, helpless! And, oh God, how passionately she must love him if she could so far forget herself! Perhaps I might have done the same!...” thought Princess Mary.

> Russian: «Мое призвание другое, — думала про себя княжна Марья, мое призвание — быть счастливою другим счастием, счастьем любви и самопожертвования. И чего бы мне это ни стоило, я сделаю счастие бедной Amélie. Она так страстно его любит. Она так страстно раскаивается. Я всё сделаю, чтоб устроить ее брак с ним. Ежели он не богат, я дам ей средства, я попрошу отца, я попрошу Андрея. Я так буду счастлива, когда она будет его женою. Она так несчастлива, чужая, одинокая, без помощи! И Боже мой, как страстно она его любит, ежели она так могла забыть себя. Может быть, и я сделала бы то же!...» думала княжна Марья

## 52. Book Three · Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/52/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/52/#p-N

[¶0] It was long since the Rostóvs had news of Nicholas. Not till midwinter was the count at last handed a letter addressed in his son’s handwriting. On receiving it, he ran on tiptoe to his study in alarm and haste, trying to escape notice, closed the door, and began to read the letter. Anna Mikháylovna, who always knew everything that passed in the house, on hearing of the arrival of the letter went softly into the room and found the count with it in his hand, sobbing and laughing at the same time.

> Russian: Долго Ростовы не имели известий о Николушке; только в середине зимы графу было передано письмо, на адресе которого он узнал руку сына. Получив письмо, граф испуганно и поспешно, стараясь не быть замеченным, на-цыпочках пробежал в свой кабинет, заперся и стал читать. Анна Михайловна, узнав (как она и всё знала, чтò делалось в доме) о получении письма, тихим шагом вошла к графу и застала его с письмом в руках рыдающим и вместе смеющимся.

[¶1] Anna Mikháylovna, though her circumstances had improved, was still living with the Rostóvs.

> Russian: Анна Михайловна, несмотря на поправившиеся дела, продолжала жить у Ростовых.

[¶2] “My dear friend?” said she, in a tone of pathetic inquiry, prepared to sympathize in any way.

> Russian: — Mon bon ami? — вопросительно-грустно и с готовностью всякого участия произнесла Анна Михайловна.

[¶3] The count sobbed yet more.

> Russian: Граф зарыдал еще больше.

[¶4] “Nikólenka... a letter... wa... a... s... wounded... my darling boy... the countess... promoted to be an officer... thank God... How tell the little countess!”

> Russian: — Николушка... письмо... ранен.... бы... был... ma chère... ранен... голубчик мой... графинюшка... в офицеры произведен... слава Богу... Графинюшке как сказать?...

[¶5] Anna Mikháylovna sat down beside him, with her own handkerchief wiped the tears from his eyes and from the letter, then having dried her own eyes she comforted the count, and decided that at dinner and till teatime she would prepare the countess, and after tea, with God’s help, would inform her.

> Russian: Анна Михайловна подсела к нему, отерла своим платком слезы с его глаз, с письма, закапанного ими, и свои слезы, прочла письмо, успокоила графа и решила, что до обеда и до чаю она приготовит графиню, а после чаю объявит всё, коли Бог ей поможет.

[¶6] At dinner Anna Mikháylovna talked the whole time about the war news and about Nikólenka, twice asked when the last letter had been received from him, though she knew that already, and remarked that they might very likely be getting a letter from him that day. Each time that these hints began to make the countess anxious and she glanced uneasily at the count and at Anna Mikháylovna, the latter very adroitly turned the conversation to insignificant matters. Natásha, who, of the whole family, was the most gifted with a capacity to feel any shades of intonation, look, and expression, pricked up her ears from the beginning of the meal and was certain that there was some secret between her father and Anna Mikháylovna, that it had something to do with her brother, and that Anna Mikháylovna was preparing them for it. Bold as she was, Natásha, who knew how sensitive her mother was to anything relating to Nikólenka, did not venture to ask any questions at dinner, but she was too excited to eat anything and kept wriggling about on her chair regardless of her governess’ remarks. After dinner, she rushed headlong after Anna Mikháylovna and, dashing at her, flung herself on her neck as soon as she overtook her in the sitting room.

> Russian: Всё время обеда Анна Михайловна говорила о слухах войны, о Николушке; спросила два раза, когда получено было последнее письмо от него, хотя знала это и прежде, и заметила, что очень легко, может быть, и нынче получится письмо. Всякий раз как при этих намеках графиня начинала беспокоиться и тревожно взглядывать то на графа, то на Анну Михайловну, Анна Михайловна самым незаметным образом сводила разговор на незначительные предметы. Наташа, из всего семейства более всех одаренная способностью чувствовать оттенки интонаций, взглядов и выражений лиц, с начала обеда насторожила уши и знала, что что-нибудь есть между ее отцом и Анной Михайловной и что-нибудь касающееся брата, и что Анна Михайловна приготавливает. Несмотря на всю свою смелость (Наташа знала, как чувствительна была ее мать ко всему, чтò касалось известий о Николушке), она не решилась за обедом сделать вопрос и от беспокойства за обедом ничего не ела и вертелась на стуле, не слушая замечаний своей гувернантки. После обеда она стремглав бросилась догонять Анну Михайловну и в диванной с разбега бросилась ей на шею.

[¶7] “Auntie, darling, do tell me what it is!”

> Russian: — Тетенька, голубушка, скажите, чтò такое?

[¶8] “Nothing, my dear.”

> Russian: — Ничего, мой друг.

[¶9] “No, dearest, sweet one, honey, I won’t give up—I know you know something.”

> Russian: — Нет, душенька, голубчик, милая, персик, я не отстану, я знаю, что вы знаете.

[¶10] Anna Mikháylovna shook her head.

> Russian: Анна Михайловна покачала головой.

[¶11] “You are a little slyboots,” she said.

> Russian: — Vous êtes une fine mouche, mon enfant, — сказала она.

[¶12] “A letter from Nikólenka! I’m sure of it!” exclaimed Natásha, reading confirmation in Anna Mikháylovna’s face.

> Russian: — От Николиньки письмо? Наверно! — вскрикнула Наташа, прочтя утвердительный ответ в лице Анны Михайловны.

[¶13] “But for God’s sake, be careful, you know how it may affect your mamma.”

> Russian: — Но ради Бога, будь осторожнее: ты знаешь, как это может поразить твою maman.

[¶14] “I will, I will, only tell me! You won’t? Then I will go and tell at once.”

> Russian: — Буду, буду, но расскажите. Не расскажете? Ну, так я сейчас пойду скажу.

[¶15] Anna Mikháylovna, in a few words, told her the contents of the letter, on condition that she should tell no one.

> Russian: Анна Михайловна в коротких словах рассказала Наташе содержание письма с условием не говорить никому.

[¶16] “No, on my true word of honor,” said Natásha, crossing herself, “I won’t tell anyone!” and she ran off at once to Sónya.

> Russian: — Честное, благородное слово, — крестясь, говорила Наташа, — никому не скажу, — и тотчас же побежала к Соне.

[¶17] “Nikólenka... wounded... a letter,” she announced in gleeful triumph.

> Russian: — Николинька... ранен... письмо... — проговорила она торжественно и радостно.

[¶18] “Nicholas!” was all Sónya said, instantly turning white.

> Russian: — Nicolas! — только выговорила Соня, мгновенно бледнея.

[¶19] Natásha, seeing the impression the news of her brother’s wound produced on Sónya, felt for the first time the sorrowful side of the news.

> Russian: Наташа, увидав впечатление, произведенное на Соню известием о ране брата, в первый раз почувствовала всю горестную сторону этого известия.

[¶20] She rushed to Sónya, hugged her, and began to cry.

> Russian: Она бросилась к Соне, обняла ее и заплакала.

[¶21] “A little wound, but he has been made an officer; he is well now, he wrote himself,” said she through her tears.

> Russian: — Немножко ранен, но произведен в офицеры; он теперь здоров, он сам пишет, — говорила она сквозь слезы.

[¶22] “There now! It’s true that all you women are crybabies,” remarked Pétya, pacing the room with large, resolute strides. “Now I’m very glad, very glad indeed, that my brother has distinguished himself so. You are all blubberers and understand nothing.” Natásha smiled through her tears.

> Russian: — Вот видно, что все вы, женщины, — плаксы, — сказал Петя, решительными большими шагами прохаживаясь по комнате. — Я так очень рад и, право, очень рад, что брат так отличился. Все вы нюни! ничего не понимаете. — Наташа улыбнулась сквозь слезы.

[¶23] “You haven’t read the letter?” asked Sónya.

> Russian: — Ты не читала письма? — спрашивала Соня.

[¶24] “No, but she said that it was all over and that he’s now an officer.”

> Russian: — Не читала, но она сказала, что всё прошло, и что он уже офицер...

[¶25] “Thank God!” said Sónya, crossing herself. “But perhaps she deceived you. Let us go to Mamma.”

> Russian: — Слава Богу, — сказала Соня, крестясь. — Но, может быть, она обманула тебя. Пойдем к maman.

[¶26] Pétya paced the room in silence for a time.

> Russian: Петя молча ходил по комнате.

[¶27] “If I’d been in Nikólenka’s place I would have killed even more of those Frenchmen,” he said. “What nasty brutes they are! I’d have killed so many that there’d have been a heap of them.”

> Russian: — Кабы я был на месте Николушки, я бы еще больше этих французов убил, — сказал он, — такие они мерзкие! Я бы их побил столько, что кучу из них сделали бы, — продолжал Петя.

[¶28] “Hold your tongue, Pétya, what a goose you are!”

> Russian: — Молчи, Петя, какой ты дурак!..

[¶29] “I’m not a goose, but they are who cry about trifles,” said Pétya.

> Russian: — Не я дурак, а дуры те, кто от пустяков плачут, — сказал Петя.

[¶30] “Do you remember him?” Natásha suddenly asked, after a moment’s silence. Sónya smiled.

> Russian: — Ты его помнишь? — после минутного молчания вдруг спросила Наташа. Соня улыбнулась.

[¶31] “Do I remember Nicholas?”

> Russian: — Помню ли Nicolas?

[¶32] “No, Sónya, but do you remember so that you remember him perfectly, remember everything?” said Natásha, with an expressive gesture, evidently wishing to give her words a very definite meaning. “I remember Nikólenka too, I remember him well,” she said. “But I don’t remember Borís. I don’t remember him a bit.”

> Russian: — Нет, Соня, ты помнишь ли его так, чтобы хорошо помнить, чтобы всё помнить, — с старательным жестом сказала Наташа, видимо, желая придать своим словам самое серьезное значение. — И я помню Николиньку, я помню, — сказала она. — А Бориса не помню. Совсем не помню...

[¶33] “What! You don’t remember Borís?” asked Sónya in surprise.

> Russian: — Как? Не помнишь Бориса? — спросила Соня с удивлением.

[¶34] “It’s not that I don’t remember—I know what he is like, but not as I remember Nikólenka. Him—I just shut my eyes and remember, but Borís... No!” (She shut her eyes.) “No! there’s nothing at all.”

> Russian: — Не то, что не помню, — я знаю, какой он, но не так помню, как Николиньку. Его, я закрою глаза и помню, а Бориса нет (она закрыла глаза), так, нет — ничего!

[¶35] “Oh, Natásha!” said Sónya, looking ecstatically and earnestly at her friend as if she did not consider her worthy to hear what she meant to say and as if she were saying it to someone else, with whom joking was out of the question, “I am in love with your brother once for all and, whatever may happen to him or to me, shall never cease to love him as long as I live.”

> Russian: — Ах, Наташа! — сказала Соня, восторженно и серьезно глядя на свою подругу, как будто она считала ее недостойною слышать то, чтò она намерена была сказать, и как будто она говорила это кому-то другому, с кем нельзя шутить. — Я полюбила раз твоего брата, и, чтò бы ни случилось с ним, со мной, я никогда не перестану любить его во всю жизнь.

[¶36] Natásha looked at Sónya with wondering and inquisitive eyes, and said nothing. She felt that Sónya was speaking the truth, that there was such love as Sónya was speaking of. But Natásha had not yet felt anything like it. She believed it could be, but did not understand it.

> Russian: Наташа удивленно, любопытными глазами смотрела на Соню и молчала. Она чувствовала, что то, чтò говорила Соня, была правда, что была такая любовь, про которую говорила Соня; но Наташа ничего подобного еще не испытывала. Она верила, что это могло быть, но не понимала.

[¶37] “Shall you write to him?” she asked.

> Russian: — Ты напишешь ему? — спросила она.

[¶38] Sónya became thoughtful. The question of how to write to Nicholas, and whether she ought to write, tormented her. Now that he was already an officer and a wounded hero, would it be right to remind him of herself and, as it might seem, of the obligations to her he had taken on himself?

> Russian: Соня задумалась. Вопрос о том, как писать к Nicolas и нужно ли писать, был вопрос, мучивший ее. Теперь, когда он был уже офицер и раненый герой, хорошо ли было с ее стороны напомнить ему о себе и как будто о том обязательстве, которое он взял на себя в отношении ее.

[¶39] “I don’t know. I think if he writes, I will write too,” she said, blushing.

> Russian: — Не знаю; я думаю, коли он пишет, — и я напишу, — краснея, сказала она.

[¶40] “And you won’t feel ashamed to write to him?”

> Russian: — И тебе не стыдно будет писать ему?

[¶41] Sónya smiled. “No.”

> Russian: Соня улыбнулась. — Нет.

[¶42] “And I should be ashamed to write to Borís. I’m not going to.”

> Russian: — А мне стыдно будет писать Борису, я не буду писать.

[¶43] “Why should you be ashamed?”

> Russian: — Да отчего же стыдно?

[¶44] “Well, I don’t know. It’s awkward and would make me ashamed.”

> Russian: — Да так, я не знаю. Неловко, стыдно.

[¶45] “And I know why she’d be ashamed,” said Pétya, offended by Natásha’s previous remark. “It’s because she was in love with that fat one in spectacles” (that was how Pétya described his namesake, the new Count Bezúkhov) “and now she’s in love with that singer” (he meant Natásha’s Italian singing master), “that’s why she’s ashamed!”

> Russian: — А я знаю, отчего ей стыдно будет, — сказал Петя, обиженный первым замечанием Наташи, — оттого, что она была влюблена в этого толстого с очками (так называл Петя своего тезку, нового графа Безухова); теперь влюблена в певца этого (Петя говорил об итальянце, Наташином учителе пенья): вот ей и стыдно.

[¶46] “Pétya, you’re stupid!” said Natásha.

> Russian: — Петя, ты глуп, — сказала Наташа.

[¶47] “Not more stupid than you, madam,” said the nine-year-old Pétya, with the air of an old brigadier.

> Russian: — Не глупее тебя, матушка, — сказал девятилетний Петя, точно как будто он был старый бригадир.

[¶48] The countess had been prepared by Anna Mikháylovna’s hints at dinner. On retiring to her own room, she sat in an armchair, her eyes fixed on a miniature portrait of her son on the lid of a snuffbox, while the tears kept coming into her eyes. Anna Mikháylovna, with the letter, came on tiptoe to the countess’ door and paused.

> Russian: Графиня была приготовлена намеками Анны Михайловны во время обеда. Уйдя к себе, она, сидя на кресле, не спускала глаз с миниатюрного портрета сына, вделанного в табакерке, и слезы навертывались ей на глаза. Анна Михайловна с письмом на цыпочках подошла к комнате графини и остановилась.

[¶49] “Don’t come in,” she said to the old count who was following her. “Come later.” And she went in, closing the door behind her.

> Russian: — Не входите, — сказала она старому графу, шедшему за ней, — после, — и затворила за собой дверь.

[¶50] The count put his ear to the keyhole and listened.

> Russian: Граф приложил ухо к замку и стал слушать.

[¶51] At first he heard the sound of indifferent voices, then Anna Mikháylovna’s voice alone in a long speech, then a cry, then silence, then both voices together with glad intonations, and then footsteps. Anna Mikháylovna opened the door. Her face wore the proud expression of a surgeon who has just performed a difficult operation and admits the public to appreciate his skill.

> Russian: Сначала он слышал звуки равнодушных речей, потом один звук голоса Анны Михайловны, говорившей длинную речь, потом вскрик, потом молчание, потом опять оба голоса вместе говорили с радостными интонациями, и потом шаги, и Анна Михайловна отворила ему дверь. На лице Анны Михайловны было гордое выражение оператора, окончившего трудную ампутацию и вводящего публику для того, чтоб она могла оценить его искусство.

[¶52] “It is done!” she said to the count, pointing triumphantly to the countess, who sat holding in one hand the snuffbox with its portrait and in the other the letter, and pressing them alternately to her lips.

> Russian: — C’est fait! — сказала она графу, торжественным жестом указывая на графиню, которая держала в одной руке табакерку с портретом, в другой — письмо и прижимала губы то к тому, то к другому.

[¶53] When she saw the count, she stretched out her arms to him, embraced his bald head, over which she again looked at the letter and the portrait, and in order to press them again to her lips, she slightly pushed away the bald head. Véra, Natásha, Sónya, and Pétya now entered the room, and the reading of the letter began. After a brief description of the campaign and the two battles in which he had taken part, and his promotion, Nicholas said that he kissed his father’s and mother’s hands asking for their blessing, and that he kissed Véra, Natásha, and Pétya. Besides that, he sent greetings to Monsieur Schelling, Madame Schoss, and his old nurse, and asked them to kiss for him “dear Sónya, whom he loved and thought of just the same as ever.” When she heard this Sónya blushed so that tears came into her eyes and, unable to bear the looks turned upon her, ran away into the dancing hall, whirled round it at full speed with her dress puffed out like a balloon, and, flushed and smiling, plumped down on the floor. The countess was crying.

> Russian: Увидав графа, она протянула к нему руки, обняла его лысую голову и через лысую голову опять посмотрела на письмо и портрет и опять для того, чтобы прижать их к губам, слегка оттолкнула лысую голову. Вера, Наташа, Соня и Петя вошли в комнату, и началось чтение. В письме был кратко описан поход и два сражения, в которых участвовал Николушка, производство в офицеры и сказано, что он целует руки maman и papa, прося их благословения, и целует Веру, Наташу, Петю. Кроме того он кланяется m-r Шелингу, и m-me Шосс и няне, и, кроме того, просит поцеловать дорогую Соню, которую он всё так же любит и о которой всё так же вспоминает. Услыхав это, Соня покраснела так, что слезы выступили ей на глаза. И, не в силах выдержать обратившиеся на нее взгляды, она побежала в залу, разбежалась, закружилась и, раздув баллоном платье свое, раскрасневшаяся и улыбающаяся, села на пол. Графиня плакала.

[¶54] “Why are you crying, Mamma?” asked Véra. “From all he says one should be glad and not cry.”

> Russian: — О чем же вы плачете, maman? — сказала Вера. — По всему, чтò он пишет, надо радоваться, а не плакать.

[¶55] This was quite true, but the count, the countess, and Natásha looked at her reproachfully. “And who is it she takes after?” thought the countess.

> Russian: Это было совершенно справедливо, но и граф, и графиня, и Наташа — все с упреком посмотрели на нее. «И в кого она такая вышла!» подумала графиня.

[¶56] Nicholas’ letter was read over hundreds of times, and those who were considered worthy to hear it had to come to the countess, for she did not let it out of her hands. The tutors came, and the nurses, and Dmítri, and several acquaintances, and the countess reread the letter each time with fresh pleasure and each time discovered in it fresh proofs of Nikólenka’s virtues. How strange, how extraordinary, how joyful it seemed, that her son, the scarcely perceptible motion of whose tiny limbs she had felt twenty years ago within her, that son about whom she used to have quarrels with the too indulgent count, that son who had first learned to say “pear” and then “granny,” that this son should now be away in a foreign land amid strange surroundings, a manly warrior doing some kind of man’s work of his own, without help or guidance. The universal experience of ages, showing that children do grow imperceptibly from the cradle to manhood, did not exist for the countess. Her son’s growth toward manhood, at each of its stages, had seemed as extraordinary to her as if there had never existed the millions of human beings who grew up in the same way. As twenty years before, it seemed impossible that the little creature who lived somewhere under her heart would ever cry, suck her breast, and begin to speak, so now she could not believe that that little creature could be this strong, brave man, this model son and officer that, judging by this letter, he now was. “What a style! How charmingly he describes!” said she, reading the descriptive part of the letter. “And what a soul! Not a word about himself.... Not a word! About some Denísov or other, though he himself, I dare say, is braver than any of them. He says nothing about his sufferings. What a heart! How like him it is! And how he has remembered everybody! Not forgetting anyone. I always said when he was only so high—I always said....”

> Russian: Письмо Николушки было прочитано сотни раз, и те, которые считались достойными его слушать, должны были приходить к графине, которая не выпускала его из рук. Приходили гувернеры, няни, Митинька, некоторые знакомые, и графиня перечитывала письмо всякий раз с новым наслаждением и всякий раз открывала по этому письму новые добродетели в своем Николушке. Как странно, необычайно, радостно ей было, что сын ее — тот сын, который чуть заметно крошечными членами шевелился в ней самой двадцать лет тому назад, тот сын, за которого она ссорилась с баловником-графом, тот сын, который выучился говорить прежде: «груша», а потом «баба», что этот сын теперь там, в чужой земле, в чужой среде, мужественный воин, один, без помощи и руководства, делает там какое-то свое мужское дело. Весь всемирный вековой опыт, указывающий на то, что дети незаметным путем от колыбели делаются мужами, не существовал для графини. Возмужание ее сына в каждой поре возмужания было для нее так же необычайно, как бы и не было никогда миллионов-миллионов людей, точно так же возмужавших. Как не верилось двадцать лет тому назад, чтобы то маленькое существо, которое жило где-то там у ней под сердцем, закричало бы и стало сосать грудь и стало бы говорить, так и теперь не верилось ей, что это же существо могло быть тем сильным, храбрым мужчиной, образцом сыновей и людей, которым он был теперь, судя по этому письму. — Чтò за штиль, как он описывает мило! —говорила она, читая описательную часть письма. — И чтò за душа! О себе ничего... ничего! О каком-то Денисове, а сам, верно, храбрее их всех. Ничего не пишет о своих страданиях. Чтò за сердце! Как я узнаю его! И как вспомнил всех! Никого не забыл. Я всегда, всегда говорила, еще когда он вот какой был, я всегда говорила...

[¶57] For more than a week preparations were being made, rough drafts of letters to Nicholas from all the household were written and copied out, while under the supervision of the countess and the solicitude of the count, money and all things necessary for the uniform and equipment of the newly commissioned officer were collected. Anna Mikháylovna, practical woman that she was, had even managed by favor with army authorities to secure advantageous means of communication for herself and her son. She had opportunities of sending her letters to the Grand Duke Constantine Pávlovich, who commanded the Guards. The Rostóvs supposed that The Russian Guards, Abroad, was quite a definite address, and that if a letter reached the Grand Duke in command of the Guards there was no reason why it should not reach the Pávlograd regiment, which was presumably somewhere in the same neighborhood. And so it was decided to send the letters and money by the Grand Duke’s courier to Borís and Borís was to forward them to Nicholas. The letters were from the old count, the countess, Pétya, Véra, Natásha, and Sónya, and finally there were six thousand rubles for his outfit and various other things the old count sent to his son.

> Russian: Более недели готовились, писались брульоны и переписывались набело письма к Николушке от всего дома; под наблюдением графини и заботливостью графа собирались нужные вещицы и деньги для обмундирования и обзаведения вновь произведенного офицера. Анна Михайловна, практическая женщина, сумела устроить себе и своему сыну протекцию в армии даже и для переписки. Она имела случай посылать свои письма к великому князю Константину Павловичу, который командовал гвардией. Ростовы предполагали, что русская гвардия за границей, есть совершенно-определительный адрес, и что ежели письмо дойдет до великого князя, командовавшего гвардией, то нет причины, чтоб оно не дошло до Павлоградского полка, который должен быть там же поблизости; и потому решено было отослать письма и деньги через курьера великого князя к Борису, и Борис уже должен был доставить их к Николушке. Письма были от старого графа, от графини, от Пети, от Веры, от Наташи, от Сони, и, наконец, 6000 денег на обмундировку и различные вещи, которые граф посылал сыну.

## 53. Book Three · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/53/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/53/#p-N

[¶0] On the twelfth of November, Kutúzov’s active army, in camp before Olmütz, was preparing to be reviewed next day by the two Emperors—the Russian and the Austrian. The Guards, just arrived from Russia, spent the night ten miles from Olmütz and next morning were to come straight to the review, reaching the field at Olmütz by ten o’clock.

> Russian: 12-го ноября кутузовская боевая армия, стоявшая лагерем около Ольмюца, готовилась к следующему дню на смотр двух императоров — русского и австрийского. Гвардия, только что подошедшая из России, ночевала в 15-ти верстах от Ольмюца и на другой день прямо на смотр, к 10-ти часам утра, вступила на ольмюцкое поле.

[¶1] That day Nicholas Rostóv received a letter from Borís, telling him that the Ismáylov regiment was quartered for the night ten miles from Olmütz and that he wanted to see him as he had a letter and money for him. Rostóv was particularly in need of money now that the troops, after their active service, were stationed near Olmütz and the camp swarmed with well-provisioned sutlers and Austrian Jews offering all sorts of tempting wares. The Pávlograds held feast after feast, celebrating awards they had received for the campaign, and made expeditions to Olmütz to visit a certain Caroline the Hungarian, who had recently opened a restaurant there with girls as waitresses. Rostóv, who had just celebrated his promotion to a cornetcy and bought Denísov’s horse, Bedouin, was in debt all round, to his comrades and the sutlers. On receiving Borís’ letter he rode with a fellow officer to Olmütz, dined there, drank a bottle of wine, and then set off alone to the Guards’ camp to find his old playmate. Rostóv had not yet had time to get his uniform. He had on a shabby cadet jacket, decorated with a soldier’s cross, equally shabby cadet’s riding breeches lined with worn leather, and an officer’s saber with a sword knot. The Don horse he was riding was one he had bought from a Cossack during the campaign, and he wore a crumpled hussar cap stuck jauntily back on one side of his head. As he rode up to the camp he thought how he would impress Borís and all his comrades of the Guards by his appearance—that of a fighting hussar who had been under fire.

> Russian: Николай Ростов в этот день получил от Бориса записку, извещавшую его, что Измайловский полк ночует в 15-ти верстах не доходя Ольмюца, и что Борис ждет его, чтобы передать письмо и деньги. Деньги были особенно нужны Ростову теперь, когда, вернувшись из похода, войска остановились под Ольмюцем, и хорошо снабженные маркитанты и австрийские жиды, предлагая всякого рода соблазны, наполняли лагерь. У павлоградцев шли пиры за пирами, празднования полученных за поход наград и поездки в Ольмюц к вновь прибывшей туда Каролине Венгерке, открывшей там трактир с женскою прислугой. Ростов недавно отпраздновал свое вышедшее производство в корнеты, купил Бедуина, лошадь Денисова, и был кругом должен товарищам и маркитантам. Получив записку Бориса, Ростов с товарищем поехал до Ольмюца, там пообедал, выпил бутылку вина и один поехал в гвардейский лагерь отыскать своего товарища детства. Ростов еще не успел обмундироваться. На нем была затасканная юнкерская куртка с солдатским крестом, такие же, подбитые затертой кожей, рейтузы и офицерская с темляком сабля; лошадь, на которой он ехал, была донская, купленная походом у казака; гусарская измятая шапочка была ухарски надета назад и набок. Подъезжая к лагерю Измайловского полка, он думал о том, как он поразит Бориса и всех его товарищей-гвардейцев своим обстреленным боевым гусарским видом.

[¶2] The Guards had made their whole march as if on a pleasure trip, parading their cleanliness and discipline. They had come by easy stages, their knapsacks conveyed on carts, and the Austrian authorities had provided excellent dinners for the officers at every halting place. The regiments had entered and left the town with their bands playing, and by the Grand Duke’s orders the men had marched all the way in step (a practice on which the Guards prided themselves), the officers on foot and at their proper posts. Borís had been quartered, and had marched all the way, with Berg who was already in command of a company. Berg, who had obtained his captaincy during the campaign, had gained the confidence of his superiors by his promptitude and accuracy and had arranged his money matters very satisfactorily. Borís, during the campaign, had made the acquaintance of many persons who might prove useful to him, and by a letter of recommendation he had brought from Pierre had become acquainted with Prince Andrew Bolkónski, through whom he hoped to obtain a post on the commander in chief’s staff. Berg and Borís, having rested after yesterday’s march, were sitting, clean and neatly dressed, at a round table in the clean quarters allotted to them, playing chess. Berg held a smoking pipe between his knees. Borís, in the accurate way characteristic of him, was building a little pyramid of chessmen with his delicate white fingers while awaiting Berg’s move, and watched his opponent’s face, evidently thinking about the game as he always thought only of whatever he was engaged on.

> Russian: Гвардия весь поход прошла, как на гуляньи, щеголяя своею чистотой и дисциплиной. Переходы были малые, ранцы везли на подводах, офицерам австрийское начальство готовило на всех переходах прекрасные обеды. Полки вступали и выступали из городов с музыкой, и весь поход (чем гордились гвардейцы), по приказанию великого князя, люди шли в ногу, а офицеры пешком на своих местах. Борис всё время похода шел и стоял с Бергом, теперь уже ротным командиром. Берг, во время похода получив роту, успел своею исполнительностью и аккуратностью заслужить доверие начальства и устроил весьма выгодно свои экономические дела; Борис во время похода сделал много знакомств с людьми, которые могли быть ему полезными, и через рекомендательное письмо, привезенное им от Пьера, познакомился с князем Андреем Болконским, через которого он надеялся получить место в штабе главнокомандующего. Берг и Борис, чисто и аккуратно одетые, отдохнув после последнего дневного перехода, сидели в чистой отведенной им квартире перед круглым столом и играли в шахматы. Берг держал между колен курящуюся трубочку. Борис с свойственною ему аккуратностью, белыми тонкими руками пирамидкой уставлял шашки, ожидая хода Берга, и глядел на лицо своего партнера, видимо думая об игре, как он и всегда думал только о том, чем он был занят.

[¶3] “Well, how are you going to get out of that?” he remarked.

> Russian: — Ну-ка, как вы из этого выйдете? — сказал он.

[¶4] “We’ll try to,” replied Berg, touching a pawn and then removing his hand.

> Russian: — Будем стараться, — отвечал Берг, дотрогиваясь до пешки и опять опуская руку.

[¶5] At that moment the door opened.

> Russian: В это время дверь отворилась.

[¶6] “Here he is at last!” shouted Rostóv. “And Berg too! Oh, you petisenfans, allay cushay dormir!” he exclaimed, imitating his Russian nurse’s French, at which he and Borís used to laugh long ago.

> Russian: — Вот он, наконец! — закричал Ростов. — И Берг тут! Ах ты, петизанфан, але куше дормир! — закричал он, повторяя слова няньки, над которыми они смеивались когда-то вместе с Борисом.

[¶7] “Dear me, how you have changed!” Borís rose to meet Rostóv, but in doing so did not omit to steady and replace some chessmen that were falling. He was about to embrace his friend, but Nicholas avoided him. With that peculiar feeling of youth, that dread of beaten tracks, and wish to express itself in a manner different from that of its elders which is often insincere, Nicholas wished to do something special on meeting his friend. He wanted to pinch him, push him, do anything but kiss him—a thing everybody did. But notwithstanding this, Borís embraced him in a quiet, friendly way and kissed him three times.

> Russian: — Батюшки! кàк ты переменился! — Борис встал навстречу Ростову, но, вставая, не забыл поддержать и поставить на место падавшие шахматы и хотел обнять своего друга, но Николай отсторонился от него. С тем особенным чувством молодости, которая боится битых дорог, хочет, не подражая другим, по новому, по-своему выражать свои чувства, только бы не так, как выражают это, часто притворно, старшие, Николай хотел что-нибудь особенное сделать при свидании с другом: он хотел как-нибудь ущипнуть, толкнуть Бориса, но только никак не поцеловаться, как это делали все. Борис же, напротив, спокойно и дружелюбно обнял и три раза поцеловал Ростова.

[¶8] They had not met for nearly half a year and, being at the age when young men take their first steps on life’s road, each saw immense changes in the other, quite a new reflection of the society in which they had taken those first steps. Both had changed greatly since they last met and both were in a hurry to show the changes that had taken place in them.

> Russian: Они полгода не видались почти; и в том возрасте, когда молодые люди делают первые шаги на пути жизни, оба нашли друг в друге огромные перемены, совершенно новые отражения тех обществ, в которых они сделали свои первые шаги жизни. Оба много переменились с своего последнего свидания и оба хотели поскорее выказать друг другу происшедшие в них перемены.

[¶9] “Oh, you damned dandies! Clean and fresh as if you’d been to a fete, not like us sinners of the line,” cried Rostóv, with martial swagger and with baritone notes in his voice, new to Borís, pointing to his own mud-bespattered breeches. The German landlady, hearing Rostóv’s loud voice, popped her head in at the door.

> Russian: — Ах вы, полотеры проклятые! Чистенькие, свеженькие, точно с гулянья, не то, чтò мы грешные, армейщина, — говорил Ростов с новыми для Бориса баритонными звуками в голосе и армейскими ухватками, указывая на свои забрызганные грязью рейтузы. Хозяйка-немка высунулась из двери на громкий голос Ростова.

[¶10] “Eh, is she pretty?” he asked with a wink.

> Russian: — Чтò, хорошенькая? — сказал он, подмигнув.

[¶11] “Why do you shout so? You’ll frighten them!” said Borís. “I did not expect you today,” he added. “I only sent you the note yesterday by Bolkónski—an adjutant of Kutúzov’s, who’s a friend of mine. I did not think he would get it to you so quickly.... Well, how are you? Been under fire already?” asked Borís.

> Russian: — Что ты так кричишь! Ты их напугаешь, — сказал Борис. — А я тебя не ждал нынче, — прибавил он. — Я вчера только отдал тебе записку через одного знакомого адъютанта кутузовского — Болконского. Я не думал, что он так скоро тебе доставит... Ну, чтò ты, как? Уже обстрелян? — спросил Борис.

[¶12] Without answering, Rostóv shook the soldier’s Cross of St. George fastened to the cording of his uniform and, indicating a bandaged arm, glanced at Berg with a smile.

> Russian: Ростов, не отвечая, тряхнул по солдатскому георгиевскому кресту, висевшему на снурках мундира, и, указывая на свою подвязанную руку, улыбаясь, взглянул на Берга.

[¶13] “As you see,” he said.

> Russian: — Как видишь, — сказал он.

[¶14] “Indeed? Yes, yes!” said Borís, with a smile. “And we too have had a splendid march. You know, of course, that His Imperial Highness rode with our regiment all the time, so that we had every comfort and every advantage. What receptions we had in Poland! What dinners and balls! I can’t tell you. And the Tsarévich was very gracious to all our officers.”

> Russian: — Вот как, да, да! — улыбаясь, сказал Борис, — а мы тоже славный поход сделали. Ведь ты знаешь, цесаревич постоянно ехал при нашем полку, так что у нас были все удобства и все выгоды. В Польше чтò за приемы были, чтò за обеды, балы — я не могу тебе рассказать. И цесаревич очень милостив был ко всем нашим офицерам.

[¶15] And the two friends told each other of their doings, the one of his hussar revels and life in the fighting line, the other of the pleasures and advantages of service under members of the Imperial family.

> Russian: И оба приятеля рассказывали друг другу — один о своих гусарских кутежах и боевой жизни, другой о приятности и выгодах службы под командою высокопоставленных лиц и т. п.

[¶16] “Oh, you Guards!” said Rostóv. “I say, send for some wine.”

> Russian: — О, гвардия! — сказал Ростов. — А вот чтò, пошли-ка за вином.

[¶17] Borís made a grimace.

> Russian: Борис поморщился.

[¶18] “If you really want it,” said he.

> Russian: — Ежели непременно хочешь, — сказал он.

[¶19] He went to his bed, drew a purse from under the clean pillow, and sent for wine.

> Russian: И, подойдя к кровати, из-под чистых подушек достал кошелек и велел принести вина.

[¶20] “Yes, and I have some money and a letter to give you,” he added.

> Russian: — Да, и тебе отдать деньги и письмо, — прибавил он.

[¶21] Rostóv took the letter and, throwing the money on the sofa, put both arms on the table and began to read. After reading a few lines, he glanced angrily at Berg, then, meeting his eyes, hid his face behind the letter.

> Russian: Ростов взял письмо и, бросив на диван деньги, облокотился обеими руками на стол и стал читать. Он прочел несколько строк и злобно взглянул на Берга. Встретив его взгляд, Ростов закрыл лицо письмом.

[¶22] “Well, they’ve sent you a tidy sum,” said Berg, eying the heavy purse that sank into the sofa. “As for us, Count, we get along on our pay. I can tell you for myself...”

> Russian: — Однако денег вам порядочно прислали, — сказал Берг, глядя на тяжелый, вдавившийся в диван кошелек. — Вот мы так и жалованьем, граф, пробиваемся. Я вам скажу про себя...

[¶23] “I say, Berg, my dear fellow,” said Rostóv, “when you get a letter from home and meet one of your own people whom you want to talk everything over with, and I happen to be there, I’ll go at once, to be out of your way! Do go somewhere, anywhere... to the devil!” he exclaimed, and immediately seizing him by the shoulder and looking amiably into his face, evidently wishing to soften the rudeness of his words, he added, “Don’t be hurt, my dear fellow; you know I speak from my heart as to an old acquaintance.” “Oh, don’t mention it, Count! I quite understand,” said Berg, getting up and speaking in a muffled and guttural voice.

> Russian: — Вот чтò, Берг, милый мой, — сказал Ростов. — Когда вы получите из дома письмо и встретитесь с своим человеком, у которого вам захочется расспросить про всё, и я буду тут, я сейчас уйду, чтобы не мешать вам. Послушайте, уйдите, пожалуйста, куда-нибудь, куда-нибудь... к чорту! — крикнул он и тотчас же, схватив его за плечо и ласково глядя в его лицо, видимо, стараясь смягчить грубость своих слов, прибавил: — вы знаете, не сердитесь; милый, голубчик, я от души говорю, как нашему старому знакомому. — Ах, помилуйте, граф, я очень понимаю, — сказал Берг, вставая и говоря в себя горловым голосом.

[¶24] “Go across to our hosts: they invited you,” added Borís.

> Russian: — Вы к хозяевам пойдите: они вас звали, — прибавил Борис.

[¶25] Berg put on the cleanest of coats, without a spot or speck of dust, stood before a looking glass and brushed the hair on his temples upwards, in the way affected by the Emperor Alexander, and, having assured himself from the way Rostóv looked at it that his coat had been noticed, left the room with a pleasant smile.

> Russian: Берг надел чистейший, без пятнушка и соринки, сюртучок, взбил перед зеркалом височки кверху, как носил Александр Павлович, и, убедившись по взгляду Ростова, что его сюртучок был замечен, с приятною улыбкой вышел из комнаты.

[¶26] “Oh dear, what a beast I am!” muttered Rostóv, as he read the letter.

> Russian: — Ах, какая я скотина, однако! — проговорил Ростов, читая письмо.

[¶27] “Why?”

> Russian: — А чтò?

[¶28] “Oh, what a pig I am, not to have written and to have given them such a fright! Oh, what a pig I am!” he repeated, flushing suddenly. “Well, have you sent Gabriel for some wine? All right let’s have some!”

> Russian: — Ах, какая я свинья, однако, что я ни разу не писал и так напугал их. Ах, какая я свинья! — повторил он, вдруг покраснев. — Чтò же, пошли за вином Гаврилу! Ну, ладно, хватим! — сказал он...

[¶29] In the letter from his parents was enclosed a letter of recommendation to Bagratión which the old countess at Anna Mikháylovna’s advice had obtained through an acquaintance and sent to her son, asking him to take it to its destination and make use of it.

> Russian: В письмах родных было вложено еще рекомендательное письмо к князю Багратиону, которое, по совету Анны Михайловны, через знакомых достала старая графиня и посылала сыну, прося его снести по назначению и им воспользоваться.

[¶30] “What nonsense! Much I need it!” said Rostóv, throwing the letter under the table.

> Russian: — Вот глупости! Очень мне нужно, — сказал Ростов, бросая письмо под стол.

[¶31] “Why have you thrown that away?” asked Borís.

> Russian: — Зачем ты это бросил? —спросил Борис.

[¶32] “It is some letter of recommendation... what the devil do I want it for!”

> Russian: — Письмо какое-то рекомендательное, чорта ли мне в письме!

[¶33] “Why ‘What the devil’?” said Borís, picking it up and reading the address. “This letter would be of great use to you.”

> Russian: — Как чорта ли в письме? — поднимая и читая надпись, сказал Борис.— Письмо это очень нужное для тебя.

[¶34] “I want nothing, and I won’t be anyone’s adjutant.”

> Russian: — Мне ничего не нужно, и я в адъютанты ни к кому не пойду.

[¶35] “Why not?” inquired Borís.

> Russian: — Отчего же? — спросил Борис.

[¶36] “It’s a lackey’s job!”

> Russian: — Лакейская должность!

[¶37] “You are still the same dreamer, I see,” remarked Borís, shaking his head.

> Russian: — Ты всё такой же мечтатель, я вижу, — покачивая головою, сказал Борис.

[¶38] “And you’re still the same diplomatist! But that’s not the point... Come, how are you?” asked Rostóv.

> Russian: — А ты всё такой же дипломат. Ну, да не в том дело... Ну, ты чтò? — спросил Ростов.

[¶39] “Well, as you see. So far everything’s all right, but I confess I should much like to be an adjutant and not remain at the front.”

> Russian: — Да вот, как видишь. До сих пор всё хорошо; но признаюсь, желал бы и очень попасть в адъютанты, а не оставаться во фронте.

[¶40] “Why?”

> Russian: — Зачем?

[¶41] “Because when once a man starts on military service, he should try to make as successful a career of it as possible.”

> Russian: — Затем, что, уже раз пойдя по карьере военной службы, надо стараться сделать, коль возможно, блестящую карьеру.

[¶42] “Oh, that’s it!” said Rostóv, evidently thinking of something else.

> Russian: — Да, вот как! — сказал Ростов, видимо думая о другом.

[¶43] He looked intently and inquiringly into his friend’s eyes, evidently trying in vain to find the answer to some question.

> Russian: Он пристально и вопросительно смотрел в глаза своему другу, видимо тщетно отыскивая разрешения какого-то вопроса.

[¶44] Old Gabriel brought in the wine.

> Russian: Старик Гаврило принес вино.

[¶45] “Shouldn’t we now send for Berg?” asked Borís. “He would drink with you. I can’t.” “Well, send for him... and how do you get on with that German?” asked Rostóv, with a contemptuous smile.

> Russian: — Не послать ли теперь за Альфонс Карлычем? — сказал Борис. — Он выпьет с тобой, а я не могу. — Пошли, пошли! Ну, чтò эта немчура? — сказал Ростов с презрительною улыбкой.

[¶46] “He is a very, very nice, honest, and pleasant fellow,” answered Borís.

> Russian: — Он очень, очень хороший, честный и приятный человек, — сказал Борис.

[¶47] Again Rostóv looked intently into Borís’ eyes and sighed. Berg returned, and over the bottle of wine conversation between the three officers became animated. The Guardsmen told Rostóv of their march and how they had been made much of in Russia, Poland, and abroad. They spoke of the sayings and doings of their commander, the Grand Duke, and told stories of his kindness and irascibility. Berg, as usual, kept silent when the subject did not relate to himself, but in connection with the stories of the Grand Duke’s quick temper he related with gusto how in Galicia he had managed to deal with the Grand Duke when the latter made a tour of the regiments and was annoyed at the irregularity of a movement. With a pleasant smile Berg related how the Grand Duke had ridden up to him in a violent passion, shouting: “Arnauts!” (“Arnauts” was the Tsarévich’s favorite expression when he was in a rage) and called for the company commander.

> Russian: Ростов пристально еще раз посмотрел в глаза Борису и вздохнул. Берг вернулся, и за бутылкой вина разговор между тремя офицерами оживился. Гвардейцы рассказывали Ростову о своем походе, о том, как их чествовали в России, Польше и за границей. Рассказывали о словах и поступках их командира, великого князя, анекдоты о его доброте и вспыльчивости. Берг, как и обыкновенно, молчал, когда дело касалось не лично его, но по случаю анекдотов о вспыльчивости великого князя с наслаждением рассказал, как в Галиции ему удалось говорить с великим князем, когда он объезжал полки и гневался за неправильность движения. С приятною улыбкой на лице он рассказал, как великий князь, очень разгневанный, подъехав к нему, закричал: «Арнауты!» (Арнауты — была любимая поговорка цесаревича, когда он был в гневе) и потребовал ротного командира.

[¶48] “Would you believe it, Count, I was not at all alarmed, because I knew I was right. Without boasting, you know, I may say that I know the Army Orders by heart and know the Regulations as well as I do the Lord’s Prayer. So, Count, there never is any negligence in my company, and so my conscience was at ease. I came forward....” (Berg stood up and showed how he presented himself, with his hand to his cap, and really it would have been difficult for a face to express greater respect and self-complacency than his did.) “Well, he stormed at me, as the saying is, stormed and stormed and stormed! It was not a matter of life but rather of death, as the saying is. ‘Albanians!’ and ‘devils!’ and ‘To Siberia!’” said Berg with a sagacious smile. “I knew I was in the right so I kept silent; was not that best, Count?... ‘Hey, are you dumb?’ he shouted. Still I remained silent. And what do you think, Count? The next day it was not even mentioned in the Orders of the Day. That’s what keeping one’s head means. That’s the way, Count,” said Berg, lighting his pipe and emitting rings of smoke.

> Russian: — Поверите ли, граф, я ничего не испугался, потому что я знал, что я прав. Я, знаете, граф, не хвалясь, могу сказать, что я приказы по полку наизусть знаю и устав тоже знаю, как Отче наш на небесех. Поэтому, граф, у меня по роте упущений не бывает. Вот моя совесть и спокойна. Я явился. (Берг привстал и представил в лицах, как он с рукой к козырьку явился. Действительно, трудно было изобразить в лице более почтительности и самодовольства.) Уж он меня пушил, как это говорится, пушил, пушил; пушил не на живот, а на смерть, как говорится; и «Арнауты», и «черти», и «в Сибирь», — говорил Берг, проницательно улыбаясь. — Я знаю, что я прав, и потому молчу, не так ли, граф? «Что, ты немой, что ли?» он закричал. Я всё молчу. Чтò ж вы думаете, граф? На другой день и в приказе не было: вот чтò значит не потеряться. Так-то, граф, — говорил Берг, закуривая трубку и пуская колечки.

[¶49] “Yes, that was fine,” said Rostóv, smiling.

> Russian: — Да, это славно, — улыбаясь, сказал Ростов.

[¶50] But Borís noticed that he was preparing to make fun of Berg, and skillfully changed the subject. He asked him to tell them how and where he got his wound. This pleased Rostóv and he began talking about it, and as he went on became more and more animated. He told them of his Schön Grabern affair, just as those who have taken part in a battle generally do describe it, that is, as they would like it to have been, as they have heard it described by others, and as sounds well, but not at all as it really was. Rostóv was a truthful young man and would on no account have told a deliberate lie. He began his story meaning to tell everything just as it happened, but imperceptibly, involuntarily, and inevitably he lapsed into falsehood. If he had told the truth to his hearers—who like himself had often heard stories of attacks and had formed a definite idea of what an attack was and were expecting to hear just such a story—they would either not have believed him or, still worse, would have thought that Rostóv was himself to blame since what generally happens to the narrators of cavalry attacks had not happened to him. He could not tell them simply that everyone went at a trot and that he fell off his horse and sprained his arm and then ran as hard as he could from a Frenchman into the wood. Besides, to tell everything as it really happened, it would have been necessary to make an effort of will to tell only what happened. It is very difficult to tell the truth, and young people are rarely capable of it. His hearers expected a story of how beside himself and all aflame with excitement, he had flown like a storm at the square, cut his way in, slashed right and left, how his saber had tasted flesh and he had fallen exhausted, and so on. And so he told them all that.

> Russian: Но Борис, заметив, что Ростов сбирался посмеяться над Бергом, искусно отклонил разговор. Он попросил Ростова рассказать о том, как и где он получил рану. Ростову это было приятно, и он начал рассказывать, во время рассказа всё более и более одушевляясь. Он рассказал им свое Шенграбенское дело совершенно так, как обыкновенно рассказывают про сражения участвовавшие в них, то есть так, как им хотелось бы, чтоб оно было, так, как они слыхали от других рассказчиков, так как красивее было рассказывать, но совершенно не так, как оно было. Ростов был правдивый молодой человек, он ни за чтò умышленно не сказал бы неправды. Он начал рассказывать с намерением рассказать всё, как оно точно было, но незаметно, невольно и неизбежно для себя перешел в неправду. Ежели бы он рассказал правду этим слушателям, которые, как и он сам, слышали уже множество раз рассказы об атаках и составили себе определенное понятие о том, чтò такое была атака, и ожидали точно такого же рассказа, — или бы они не поверили ему, или, чтò еще хуже, подумали бы, что Ростов был сам виноват в том, что с ним не случилось того, чтò случается обыкновенно с рассказчиками кавалерийских атак. Не мог он им рассказать так просто, что поехали все рысью, он упал с лошади, свихнул руку и изо всех сил побежал в лес от француза. Кроме того, для того чтобы рассказать всё, как было, надо было сделать усилие над собой, чтобы рассказывать только то, чтò было. Рассказать правду очень трудно; и молодые люди редко на это способны. Они ждали рассказа о том, как горел он весь в огне, сам себя не помня, как бурею налетал на каре; как врубался в него, рубил направо и налево; как сабля отведала мяса, и как он падал в изнеможении, и тому подобное. И он рассказал им всё это.

[¶51] In the middle of his story, just as he was saying: “You cannot imagine what a strange frenzy one experiences during an attack,” Prince Andrew, whom Borís was expecting, entered the room. Prince Andrew, who liked to help young men, was flattered by being asked for his assistance and being well disposed toward Borís, who had managed to please him the day before, he wished to do what the young man wanted. Having been sent with papers from Kutúzov to the Tsarévich, he looked in on Borís, hoping to find him alone. When he came in and saw an hussar of the line recounting his military exploits (Prince Andrew could not endure that sort of man), he gave Borís a pleasant smile, frowned as with half-closed eyes he looked at Rostóv, bowed slightly and wearily, and sat down languidly on the sofa: he felt it unpleasant to have dropped in on bad company. Rostóv flushed up on noticing this, but he did not care, this was a mere stranger. Glancing, however, at Borís, he saw that he too seemed ashamed of the hussar of the line. In spite of Prince Andrew’s disagreeable, ironical tone, in spite of the contempt with which Rostóv, from his fighting army point of view, regarded all these little adjutants on the staff of whom the newcomer was evidently one, Rostóv felt confused, blushed, and became silent. Borís inquired what news there might be on the staff, and what, without indiscretion, one might ask about our plans.

> Russian: В середине его рассказа, в то время как он говорил: «ты не можешь представить, какое странное чувство бешенства испытываешь во время атаки», в комнату вошел князь Андрей Болконский, которого ждал Борис. Князь Андрей, любивший покровительственные отношения к молодым людям, польщенный тем, что к нему обращались за протекцией, и хорошо расположенный к Борису, который умел ему понравиться накануне, желал исполнить желание молодого человека. Присланный с бумагами от Кутузова к цесаревичу, он зашел к молодому человеку, надеясь застать его одного. Войдя в комнату и увидав рассказывающего военные похождения армейского гусара (сорт людей, которых терпеть не мог князь Андрей), он ласково улыбнулся Борису, поморщился, прищурился на Ростова и, слегка поклонившись, устало и лениво сел на диван. Ему неприятно было, что он попал в дурное общество. Ростов вспыхнул, поняв это. Но это было ему всё равно: это был чужой человек. Но, взглянув на Бориса, он увидал, что и ему как будто стыдно за армейского гусара. Несмотря на неприятный, насмешливый тон князя Андрея, несмотря на общее презрение, которое с своей армейской боевой точки зрения имел Ростов ко всем этим штабным адъютантикам, к которым, очевидно, причислялся и вошедший, Ростов почувствовал себя сконфуженным, покраснел и замолчал. Борис спросил, какие новости в штабе, и чтò, без нескромности, слышно о наших предположениях?

[¶52] “We shall probably advance,” replied Bolkónski, evidently reluctant to say more in the presence of a stranger.

> Russian: — Вероятно, пойдут вперед, — видимо, не желая при посторонних говорить более, отвечал Болконский.

[¶53] Berg took the opportunity to ask, with great politeness, whether, as was rumored, the allowance of forage money to captains of companies would be doubled. To this Prince Andrew answered with a smile that he could give no opinion on such an important government order, and Berg laughed gaily.

> Russian: Берг воспользовался случаем спросить с особенною учтивостию, будут ли выдавать теперь, как слышно было, удвоенное фуражное армейским ротным командирам? На это князь Андрей с улыбкой отвечал, что он не может судить о столь важных государственных распоряжениях, и Берг радостно рассмеялся.

[¶54] “As to your business,” Prince Andrew continued, addressing Borís, “we will talk of it later” (and he looked round at Rostóv). “Come to me after the review and we will do what is possible.”

> Russian: — О вашем деле, — обратился князь Андрей опять к Борису, — мы поговорим после, и он оглянулся на Ростова. — Вы приходите ко мне после смотра, мы всё сделаем, чтò можно будет.

[¶55] And, having glanced round the room, Prince Andrew turned to Rostóv, whose state of unconquerable childish embarrassment now changing to anger he did not condescend to notice, and said: “I think you were talking of the Schön Grabern affair? Were you there?”

> Russian: И, оглянув комнату, он обратился к Ростову, которого положение детского непреодолимого конфуза, переходящего в озлобление, он и не удостоивал заметить, и сказал: — Вы, кажется, про Шенграбенское дело рассказывали? Вы были там?

[¶56] “I was there,” said Rostóv angrily, as if intending to insult the aide-de-camp.

> Russian: — Я был там, — с озлоблением сказал Ростов, как будто бы этим желая оскорбить адъютанта.

[¶57] Bolkónski noticed the hussar’s state of mind, and it amused him. With a slightly contemptuous smile, he said: “Yes, there are many stories now told about that affair!” “Yes, stories!” repeated Rostóv loudly, looking with eyes suddenly grown furious, now at Borís, now at Bolkónski. “Yes, many stories! But our stories are the stories of men who have been under the enemy’s fire! Our stories have some weight, not like the stories of those fellows on the staff who get rewards without doing anything!”

> Russian: Болконский заметил состояние гусара, и оно ему показалось забавно. Он слегка-презрительно улыбнулся. — Да! много теперь рассказов про это дело. — Да, рассказов! — громко заговорил Ростов, вдруг сделавшимися бешеными глазами глядя то на Бориса, то на Болконского, — да, рассказов много, но наши рассказы — рассказы тех, которые были в самом огне неприятеля, наши рассказы имеют вес, а не рассказы тех штабных молодчиков, которые получают награды, ничего не делая.

[¶58] “Of whom you imagine me to be one?” said Prince Andrew, with a quiet and particularly amiable smile.

> Russian: — К которым, вы предполагаете, что я принадлежу? — спокойно и особенно приятно улыбаясь, проговорил князь Андрей.

[¶59] A strange feeling of exasperation and yet of respect for this man’s self-possession mingled at that moment in Rostóv’s soul.

> Russian: Странное чувство озлобления и вместе с тем уважения к спокойствию этой фигуры соединилось в это время в душе Ростова.

[¶60] “I am not talking about you,” he said, “I don’t know you and, frankly, I don’t want to. I am speaking of the staff in general.”

> Russian: — Я говорю не про вас, — сказал он, — я вас не знаю и, признаюсь, не желаю знать. Я говорю вообще про штабных.

[¶61] “And I will tell you this,” Prince Andrew interrupted in a tone of quiet authority, “you wish to insult me, and I am ready to agree with you that it would be very easy to do so if you haven’t sufficient self-respect, but admit that the time and place are very badly chosen. In a day or two we shall all have to take part in a greater and more serious duel, and besides, Drubetskóy, who says he is an old friend of yours, is not at all to blame that my face has the misfortune to displease you. However,” he added rising, “you know my name and where to find me, but don’t forget that I do not regard either myself or you as having been at all insulted, and as a man older than you, my advice is to let the matter drop. Well then, on Friday after the review I shall expect you, Drubetskóy. Au revoir!” exclaimed Prince Andrew, and with a bow to them both he went out.

> Russian: — А я вам вот чтò скажу, — с спокойною властию в голосе перебил его князь Андрей. — Вы хотите оскорбить меня, и я готов согласиться с вами, что это очень легко сделать, ежели вы не будете иметь достаточного уважения к самому себе; но согласитесь, что и время и место весьма дурно для этого выбраны. На-днях всем нам придется быть на большой, более серьезной дуэли, а кроме того, Друбецкой, который говорит, что он ваш старый приятель, нисколько не виноват в том, что моя физиономия имела несчастие вам не понравиться. Впрочем, — сказал он, вставая, — вы знаете мою фамилию и знаете, где найти меня; но не забудьте, — прибавил он, — что я не считаю нисколько ни себя, ни вас оскорбленным, и мой совет, как человека старше вас, оставить это дело без последствий. Так в пятницу, после смотра, я жду вас, Друбецкой; до свидания, — заключил князь Андрей и вышел, поклонившись обоим.

[¶62] Only when Prince Andrew was gone did Rostóv think of what he ought to have said. And he was still more angry at having omitted to say it. He ordered his horse at once and, coldly taking leave of Borís, rode home. Should he go to headquarters next day and challenge that affected adjutant, or really let the matter drop, was the question that worried him all the way. He thought angrily of the pleasure he would have at seeing the fright of that small and frail but proud man when covered by his pistol, and then he felt with surprise that of all the men he knew there was none he would so much like to have for a friend as that very adjutant whom he so hated.

> Russian: Ростов вспомнил то, чтò ему надо было ответить, только тогда, когда он уже вышел. И еще более был он сердит за то, что забыл сказать это. Ростов сейчас же велел подать свою лошадь и, сухо простившись с Борисом, поехал к себе. Ехать ли ему завтра в главную квартиру и вызвать этого ломающегося адъютанта или, в самом деле, оставить это дело так? был вопрос, который мучил его всю дорогу. То он с злобой думал о том, с каким бы удовольствием он увидал испуг этого маленького, слабого и гордого человечка под его пистолетом, то он с удивлением чувствовал, что из всех людей, которых он знал, никого бы он столько не желал иметь своим другом, как этого ненавидимого им адъютантика.

## 54. Book Three · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/54/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/54/#p-N

[¶0] The day after Rostóv had been to see Borís, a review was held of the Austrian and Russian troops, both those freshly arrived from Russia and those who had been campaigning under Kutúzov. The two Emperors, the Russian with his heir the Tsarévich, and the Austrian with the Archduke, inspected the allied army of eighty thousand men.

> Russian: На другой день свидания Бориса с Ростовым был смотр австрийских и русских войск, как свежих, пришедших из России, так и тех, которые вернулись из похода с Кутузовым. Оба императора, русский с наследником цесаревичем и австрийский с эрцгерцогом, делали этот смотр союзной 80-ти-тысячной армии.

[¶1] From early morning the smart clean troops were on the move, forming up on the field before the fortress. Now thousands of feet and bayonets moved and halted at the officers’ command, turned with banners flying, formed up at intervals, and wheeled round other similar masses of infantry in different uniforms; now was heard the rhythmic beat of hoofs and the jingling of showy cavalry in blue, red, and green braided uniforms, with smartly dressed bandsmen in front mounted on black, roan, or gray horses; then again, spreading out with the brazen clatter of the polished shining cannon that quivered on the gun carriages and with the smell of linstocks, came the artillery which crawled between the infantry and cavalry and took up its appointed position. Not only the generals in full parade uniforms, with their thin or thick waists drawn in to the utmost, their red necks squeezed into their stiff collars, and wearing scarves and all their decorations, not only the elegant, pomaded officers, but every soldier with his freshly washed and shaven face and his weapons clean and polished to the utmost, and every horse groomed till its coat shone like satin and every hair of its wetted mane lay smooth—felt that no small matter was happening, but an important and solemn affair. Every general and every soldier was conscious of his own insignificance, aware of being but a drop in that ocean of men, and yet at the same time was conscious of his strength as a part of that enormous whole.

> Russian: С раннего утра начали двигаться щегольски вычищенные и убранные войска, выстраиваясь на поле перед крепостью. То двигались тысячи ног и штыков с развевавшимися знаменами, и по команде офицеров останавливались, заворачивались и строились в интервалах, обходя другие такие же массы пехоты в других мундирах; то мерным топотом и бряцанием звучала нарядная кавалерия в синих, красных, зеленых шитых мундирах с расшитыми музыкантами впереди, на вороных, рыжих, серых лошадях; то, растягиваясь с своим медным звуком подрагивающих на лафетах, вычищенных, блестящих пушек и с своим запахом пальников, ползла между пехотой и кавалерией артиллерия и расставлялась на назначенных местах. Не только генералы в полной парадной форме, с перетянутыми до-нельзя толстыми и тонкими талиями и красневшими, подпертыми воротниками, шеями в шарфах и всех орденах; не только припомаженные, расфранченные офицеры, но каждый солдат, — с свежим, вымытым и выбритым лицом и до последней возможности блеска вычищенною аммуницией, каждая лошадь, выхоленная так, что, как атлас, светилась на ней шерсть и волосок к волоску лежала примоченная гривка, — все чувствовали, что совершается что-то нешуточное, значительное и торжественное. Каждый генерал и солдат чувствовали свое ничтожество, сознавая себя песчинкой в этом море людей, и вместе чувствовали свое могущество, сознавая себя частью этого огромного целого.

[¶2] From early morning strenuous activities and efforts had begun and by ten o’clock all had been brought into due order. The ranks were drawn up on the vast field. The whole army was extended in three lines: the cavalry in front, behind it the artillery, and behind that again the infantry.

> Russian: С раннего утра начались напряженные хлопоты и усилия, и в 10 часов всё пришло в требуемый порядок. На огромном поле стали ряды. Армия вся была вытянута в три линии. Спереди кавалерия, сзади артиллерия, еще сзади пехота.

[¶3] A space like a street was left between each two lines of troops. The three parts of that army were sharply distinguished: Kutúzov’s fighting army (with the Pávlograds on the right flank of the front); those recently arrived from Russia, both Guards and regiments of the line; and the Austrian troops. But they all stood in the same lines, under one command, and in a like order.

> Russian: Между каждым рядом войск была как бы улица. Резко отделялись одна от другой три части этой армии: боевая Кутузовская (в которой на правом фланге в передней линии стояли павлоградцы), пришедшие из России армейские и гвардейские полки и австрийское войско. Но все стояли под одну линию, под одним начальством и в одинаковом порядке.

[¶4] Like wind over leaves ran an excited whisper: “They’re coming! They’re coming!” Alarmed voices were heard, and a stir of final preparation swept over all the troops.

> Russian: Как ветер по листьям пронесся взволнованный шопот: «едут! едут!» Послышались испуганные голоса, и по всем войскам пробежала волна суеты последних приготовлений.

[¶5] From the direction of Olmütz in front of them, a group was seen approaching. And at that moment, though the day was still, a light gust of wind blowing over the army slightly stirred the streamers on the lances and the unfolded standards fluttered against their staffs. It looked as if by that slight motion the army itself was expressing its joy at the approach of the Emperors. One voice was heard shouting: “Eyes front!” Then, like the crowing of cocks at sunrise, this was repeated by others from various sides and all became silent.

> Russian: Впереди от Ольмюца показалась подвигавшаяся группа. И в это же время, хотя день был безветренный, легкая струя ветра пробежала по армии и чуть заколебала флюгера пик и распущенные знамена, затрепавшиеся о свои древки. Казалось, сама армия этим легким движением выражала свою радость при приближении государей. Послышался один голос: «Смирно!» Потом, как петухи на заре, повторились голоса в разных концах. И всё затихло.

[¶6] In the deathlike stillness only the tramp of horses was heard. This was the Emperors’ suites. The Emperors rode up to the flank, and the trumpets of the first cavalry regiment played the general march. It seemed as though not the trumpeters were playing, but as if the army itself, rejoicing at the Emperors’ approach, had naturally burst into music. Amid these sounds, only the youthful kindly voice of the Emperor Alexander was clearly heard. He gave the words of greeting, and the first regiment roared “Hurrah!” so deafeningly, continuously, and joyfully that the men themselves were awed by their multitude and the immensity of the power they constituted.

> Russian: В мертвой тишине слышался только топот лошадей. То была свита императоров. Государи подъехали к флангу и раздались звуки трубачей первого кавалерийского полка, игравшие генерал-марш. Казалось, не трубачи это играли, а сама армия, радуясь приближению государя, естественно издавала эти звуки. Из-за этих звуков отчетливо послышался один молодой, ласковый голос императора Александра. Он сказал приветствие, и первый полк гаркнул: «Урра!» так оглушительно, продолжительно, радостно, что сами люди ужаснулись численности и силе той громады, которую они составляли.

[¶7] Rostóv, standing in the front lines of Kutúzov’s army which the Tsar approached first, experienced the same feeling as every other man in that army: a feeling of self-forgetfulness, a proud consciousness of might, and a passionate attraction to him who was the cause of this triumph.

> Russian: Ростов, стоя в первых рядах Кутузовской армии, к которой к первой подъехал государь, испытывал то же чувство, какое испытывал каждый человек этой армии, — чувство самозабвения, гордого сознания могущества и страстного влечения к тому, кто был причиной этого торжества.

[¶8] He felt that at a single word from that man all this vast mass (and he himself an insignificant atom in it) would go through fire and water, commit crime, die, or perform deeds of highest heroism, and so he could not but tremble and his heart stand still at the imminence of that word.

> Russian: Он чувствовал, что от одного слова этого человека зависело то, чтобы вся громада эта (и он, связанный с ней, — ничтожная песчинка) пошла бы в огонь и в воду, на преступление, на смерть или на величайшее геройство, и потому-то он не мог не трепетать и не замирать при виде этого приближающегося слова.

[¶9] “Hurrah! Hurrah! Hurrah!” thundered from all sides, one regiment after another greeting the Tsar with the strains of the march, and then “Hurrah!”... Then the general march, and again “Hurrah! Hurrah!” growing ever stronger and fuller and merging into a deafening roar.

> Russian: — Урра! Урра! Урра! — гремело со всех сторон, и один полк за другим принимал государя звуками генерал-марша; потом «урра!...» генерал-марш и опять «урра!» и «урра!!», которые, всё усиливаясь и прибывая, сливались в оглушительный гул.

[¶10] Till the Tsar reached it, each regiment in its silence and immobility seemed like a lifeless body, but as soon as he came up it became alive, its thunder joining the roar of the whole line along which he had already passed. Through the terrible and deafening roar of those voices, amid the square masses of troops standing motionless as if turned to stone, hundreds of riders composing the suites moved carelessly but symmetrically and above all freely, and in front of them two men—the Emperors. Upon them the undivided, tensely passionate attention of that whole mass of men was concentrated.

> Russian: Пока не подъезжал еще государь, каждый полк в своей безмолвности и неподвижности казался безжизненным телом; только сравнивался с ним государь, полк оживлялся и гремел, присоединяясь к реву всей той линии, которую уже проехал государь. При страшном, оглушительном звуке этих голосов, посреди масс войска, неподвижных, как бы окаменевших в своих четвероугольниках, небрежно, но симметрично и, главное, свободно двигались сотни всадников свиты и впереди их два человека — императоры. На них-то безраздельно было сосредоточено сдержанно-страстное внимание всей этой массы людей.

[¶11] The handsome young Emperor Alexander, in the uniform of the Horse Guards, wearing a cocked hat with its peaks front and back, with his pleasant face and resonant though not loud voice, attracted everyone’s attention.

> Russian: Красивый, молодой император Александр, в конно-гвардейском мундире, в треугольной шляпе, надетой с поля, своим приятным лицом и звучным, негромким голосом привлекал всю силу внимания.

[¶12] Rostóv was not far from the trumpeters, and with his keen sight had recognized the Tsar and watched his approach. When he was within twenty paces, and Nicholas could clearly distinguish every detail of his handsome, happy young face, he experienced a feeling of tenderness and ecstasy such as he had never before known. Every trait and every movement of the Tsar’s seemed to him enchanting.

> Russian: Ростов стоял недалеко от трубачей и издалека своими зоркими глазами узнал государя и следил за его приближением. Когда государь приблизился на расстояние 20-ти шагов и Николай ясно, до всех подробностей, рассмотрел прекрасное, молодое и счастливое лицо императора, он испытал чувство нежности и восторга, подобного которому он еще не испытывал. Всё — всякая черта, всякое движение — казалось ему прелестно в государе.

[¶13] Stopping in front of the Pávlograds, the Tsar said something in French to the Austrian Emperor and smiled.

> Russian: Остановившись против Павлоградского полка, государь сказал что-то по-французски австрийскому императору и улыбнулся.

[¶14] Seeing that smile, Rostóv involuntarily smiled himself and felt a still stronger flow of love for his sovereign. He longed to show that love in some way and knowing that this was impossible was ready to cry. The Tsar called the colonel of the regiment and said a few words to him.

> Russian: Увидав эту улыбку, Ростов сам невольно начал улыбаться и почувствовал еще сильнейший прилив любви к своему государю. Ему хотелось выказать чем-нибудь свою любовь к государю. Он знал, что это невозможно, и ему хотелось плакать. Государь вызвал полкового командира и сказал ему несколько слов.

[¶15] “Oh God, what would happen to me if the Emperor spoke to me?” thought Rostóv. “I should die of happiness!”

> Russian: «Боже мой! чтò бы со мной было, ежели бы ко мне обратился государь! — думал Ростов: — я бы умер от счастия».

[¶16] The Tsar addressed the officers also: “I thank you all, gentlemen, I thank you with my whole heart.” To Rostóv every word sounded like a voice from heaven. How gladly would he have died at once for his Tsar!

> Russian: Государь обратился и к офицерам: — Всех, господа (каждое слово слышалось Ростову, как звук с неба), благодарю от всей души. Как бы счастлив был Ростов, ежели бы мог теперь умереть за своего царя!

[¶17] “You have earned the St. George’s standards and will be worthy of them.”

> Russian: — Вы заслужили георгиевские знамена и будете их достойны.

[¶18] “Oh, to die, to die for him,” thought Rostóv.

> Russian: «Только умереть, умереть за него!» думал Ростов.

[¶19] The Tsar said something more which Rostóv did not hear, and the soldiers, straining their lungs, shouted “Hurrah!”

> Russian: Государь еще сказал что-то, чего не расслышал Ростов, и солдаты, надсаживая свои груди, закричали: «урра!»

[¶20] Rostóv too, bending over his saddle, shouted “Hurrah!” with all his might, feeling that he would like to injure himself by that shout, if only to express his rapture fully.

> Russian: Ростов закричал тоже, пригнувшись к седлу, чтò было его сил, желая повредить себе этим криком, только чтобы выразить вполне свой восторг к государю.

[¶21] The Tsar stopped a few minutes in front of the hussars as if undecided.

> Russian: Государь постоял несколько секунд против гусар, как будто он был в нерешимости.

[¶22] “How can the Emperor be undecided?” thought Rostóv, but then even this indecision appeared to him majestic and enchanting, like everything else the Tsar did.

> Russian: «Как мог быть в нерешимости государь?» подумал Ростов, а потом даже и эта нерешительность показалась Ростову величественною и обворожительною, как и всё, чтò делал государь.

[¶23] That hesitation lasted only an instant. The Tsar’s foot, in the narrow pointed boot then fashionable, touched the groin of the bobtailed bay mare he rode, his hand in a white glove gathered up the reins, and he moved off accompanied by an irregularly swaying sea of aides-de-camp. Farther and farther he rode away, stopping at other regiments, till at last only his white plumes were visible to Rostóv from amid the suites that surrounded the Emperors.

> Russian: Нерешительность государя продолжалась одно мгновение. Нога государя, с узким, острым носком сапога, как носили в то время, дотронулась до паха энглизированной гнедой кобылы, на которой он ехал; рука государя в белой перчатке подобрала поводья и он тронулся, сопутствуемый беспорядочно-заколыхавшимся морем адъютантов. Дальше и дальше отъезжал он, останавливаясь у других полков, и, наконец, только белый плюмаж его виднелся Ростову из-за свиты, окружавшей императоров.

[¶24] Among the gentlemen of the suite, Rostóv noticed Bolkónski, sitting his horse indolently and carelessly. Rostóv recalled their quarrel of yesterday and the question presented itself whether he ought or ought not to challenge Bolkónski. “Of course not!” he now thought. “Is it worth thinking or speaking of it at such a moment? At a time of such love, such rapture, and such self-sacrifice, what do any of our quarrels and affronts matter? I love and forgive everybody now.”

> Russian: В числе господ свиты Ростов заметил и Болконского, лениво и распущенно сидящего на лошади. Ростову вспомнилась его вчерашняя ссора с ним и представился вопрос, следует — или не следует вызывать его. «Разумеется, не следует, — подумал теперь Ростов... — И стòит ли думать и говорить про это в такую минуту, как теперь? В минуту такого чувства любви, восторга и самоотвержения, чтò значат все наши ссоры и обиды!? Я всех люблю, всем прощаю теперь», думал Ростов.

[¶25] When the Emperor had passed nearly all the regiments, the troops began a ceremonial march past him, and Rostóv on Bedouin, recently purchased from Denísov, rode past too, at the rear of his squadron—that is, alone and in full view of the Emperor.

> Russian: Когда государь объехал почти все полки, войска стали проходить мимо его церемониальным маршем, и Ростов на вновь купленном у Денисова Бедуине проехал в замкѐ своего эскадрона, т. е. один и совершенно на виду перед государем.

[¶26] Before he reached him, Rostóv, who was a splendid horseman, spurred Bedouin twice and successfully put him to the showy trot in which the animal went when excited. Bending his foaming muzzle to his chest, his tail extended, Bedouin, as if also conscious of the Emperor’s eye upon him, passed splendidly, lifting his feet with a high and graceful action, as if flying through the air without touching the ground.

> Russian: Не доезжая государя, Ростов, отличный ездок, два раза всадил шпоры своему Бедуину и довел его счастливо до того бешеного аллюра рыси, которою хаживал разгоряченный Бедуин. Подогнув пенящуюся морду к груди, отделив хвост и как будто летя на воздухе и не касаясь до земли, грациозно и высоко вскидывая и переменяя ноги, Бедуин, тоже чувствовавший на себе взгляд государя, прошел превосходно.

[¶27] Rostóv himself, his legs well back and his stomach drawn in and feeling himself one with his horse, rode past the Emperor with a frowning but blissful face “like a vewy devil,” as Denísov expressed it.

> Russian: Сам Ростов, завалив назад ноги и подобрав живот и чувствуя себя одним куском с лошадью, с нахмуренным, но блаженным лицом, чортом, как говорил Денисов, проехал мимо государя.

[¶28] “Fine fellows, the Pávlograds!” remarked the Emperor.

> Russian: — Молодцы павлоградцы! — проговорил государь.

[¶29] “My God, how happy I should be if he ordered me to leap into the fire this instant!” thought Rostóv.

> Russian: «Боже мой! Как бы я счастлив был, если б он велел мне сейчас броситься в огонь», подумал Ростов.

[¶30] When the review was over, the newly arrived officers, and also Kutúzov’s, collected in groups and began to talk about the awards, about the Austrians and their uniforms, about their lines, about Bonaparte, and how badly the latter would fare now, especially if the Essen corps arrived and Prussia took our side.

> Russian: Когда смотр кончился, офицеры, вновь пришедшие и Кутузовские, стали сходиться группами и начались разговоры о наградах, об австрийцах и их мундирах, об их фронте, о Бонапарте и о том, как ему плохо придется теперь, особенно когда подойдет еще корпус Эссена, и Пруссия примет нашу сторону.

[¶31] But the talk in every group was chiefly about the Emperor Alexander. His every word and movement was described with ecstasy.

> Russian: Но более всего во всех кружках говорили о государе Александре, передавали каждое его слово, движение и восторгались им.

[¶32] They all had but one wish: to advance as soon as possible against the enemy under the Emperor’s command. Commanded by the Emperor himself they could not fail to vanquish anyone, be it whom it might: so thought Rostóv and most of the officers after the review.

> Russian: Все только одного желали: под предводительством государя скорее итти против неприятеля. Под командою самого государя нельзя было не победить кого бы то ни было, так думали после смотра Ростов и большинство офицеров.

[¶33] All were then more confident of victory than the winning of two battles would have made them.

> Russian: Все после смотра были уверены в победе больше, чем бы могли быть после двух выигранных сражений.

## 55. Book Three · Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/55/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/55/#p-N

[¶0] The day after the review, Borís, in his best uniform and with his comrade Berg’s best wishes for success, rode to Olmütz to see Bolkónski, wishing to profit by his friendliness and obtain for himself the best post he could—preferably that of adjutant to some important personage, a position in the army which seemed to him most attractive. “It is all very well for Rostóv, whose father sends him ten thousand rubles at a time, to talk about not wishing to cringe to anybody and not be anyone’s lackey, but I who have nothing but my brains have to make a career and must not miss opportunities, but must avail myself of them!” he reflected.

> Russian: На другой день после смотра Борис, одевшись в лучший мундир и напутствуемый пожеланиями успеха от своего товарища Берга, поехал в Ольмюц к Болконскому, желая воспользоваться его лаской и устроить себе наилучшее положение, в особенности положение адъютанта при важном лице, казавшееся ему особенно заманчивым в армии. «Хорошо Ростову, которому отец присылает по 10-ти тысяч, рассуждать о том, как он никому не хочет кланяться и ни к кому не пойдет в лакеи; но мне, ничего не имеющему, кроме своей головы, надо сделать свою карьеру и не упускать случаев, а пользоваться ими».

[¶1] He did not find Prince Andrew in Olmütz that day, but the appearance of the town where the headquarters and the diplomatic corps were stationed and the two Emperors were living with their suites, households, and courts only strengthened his desire to belong to that higher world.

> Russian: В Ольмюце он не застал в этот день князя Андрея. Но вид Ольмюца, где стояла главная квартира, дипломатический корпус и жили оба императора с своими свитами — придворных, приближенных, только больше усилил его желание принадлежать к этому верховному миру.

[¶2] He knew no one, and despite his smart Guardsman’s uniform, all these exalted personages passing in the streets in their elegant carriages with their plumes, ribbons, and medals, both courtiers and military men, seemed so immeasurably above him, an insignificant officer of the Guards, that they not only did not wish to, but simply could not, be aware of his existence. At the quarters of the commander in chief, Kutúzov, where he inquired for Bolkónski, all the adjutants and even the orderlies looked at him as if they wished to impress on him that a great many officers like him were always coming there and that everybody was heartily sick of them. In spite of this, or rather because of it, next day, November 15, after dinner he again went to Olmütz and, entering the house occupied by Kutúzov, asked for Bolkónski. Prince Andrew was in and Borís was shown into a large hall probably formerly used for dancing, but in which five beds now stood, and furniture of various kinds: a table, chairs, and a clavichord. One adjutant, nearest the door, was sitting at the table in a Persian dressing gown, writing. Another, the red, stout Nesvítski, lay on a bed with his arms under his head, laughing with an officer who had sat down beside him. A third was playing a Viennese waltz on the clavichord, while a fourth, lying on the clavichord, sang the tune. Bolkónski was not there. None of these gentlemen changed his position on seeing Borís. The one who was writing and whom Borís addressed turned round crossly and told him Bolkónski was on duty and that he should go through the door on the left into the reception room if he wished to see him. Borís thanked him and went to the reception room, where he found some ten officers and generals.

> Russian: Он никого не знал, и, несмотря на его щегольской гвардейский мундир, все эти высшие люди, сновавшие по улицам, в щегольских экипажах, плюмажах, лентах и орденах, придворные и военные, казалось, стояли так неизмеримо выше его, гвардейского офицерика, что не только не хотели, но и не могли признать его существование. В помещении главнокомандующего Кутузова, где он спросил Болконского, все эти адъютанты и даже денщики смотрели на него так, как будто желали внушить ему, что таких, как он, офицеров очень много сюда шляется и что они все уже очень надоели. Несмотря на это, или скорее вследствие этого, на другой день, 15-го числа, он после обеда опять поехал в Ольмюц и, войдя в дом, занимаемый Кутузовым, спросил Болконского. Князь Андрей был дома, и Бориса провели в большую залу, в которой, вероятно, прежде танцевали, а теперь стояли пять кроватей, разнородная мебель: стол, стулья и клавикорды. Один адъютант, ближе к двери, в персидском халате, сидел за столом и писал. Другой, красный, толстый Несвицкий, лежал на постели, подложив руки под голову, и смеялся с присевшим к нему офицером. Третий играл на клавикордах венский вальс, четвертый лежал на этих клавикордах и подпевал ему. Болконского не было. Никто из этих господ, заметив Бориса, не изменил своего положения. Тот, который писал, и к которому обратился Борис, досадливо обернулся и сказал ему, что Болконский дежурный, и чтоб он шел налево в дверь, в приемную, коли ему нужно видеть его. Борис поблагодарил и пошел в приемную. В приемной было человек десять офицеров и генералов.

[¶3] When he entered, Prince Andrew, his eyes drooping contemptuously (with that peculiar expression of polite weariness which plainly says, “If it were not my duty I would not talk to you for a moment”), was listening to an old Russian general with decorations, who stood very erect, almost on tiptoe, with a soldier’s obsequious expression on his purple face, reporting something.

> Russian: В то время, как взошел Борис, князь Андрей, презрительно прищурившись (с тем особенным видом учтивой усталости, которая ясно говорит, что, коли бы не моя обязанность, я бы минуты с вами не стал разговаривать), выслушивал старого русского генерала в орденах, который почти на цыпочках, на вытяжке, с солдатским подобострастным выражением багрового лица что-то докладывал князю Андрею.

[¶4] “Very well, then, be so good as to wait,” said Prince Andrew to the general, in Russian, speaking with the French intonation he affected when he wished to speak contemptuously, and noticing Borís, Prince Andrew, paying no more heed to the general who ran after him imploring him to hear something more, nodded and turned to him with a cheerful smile.

> Russian: — Очень хорошо, извольте подождать, — сказал он генералу по-русски, тем французским выговором, которым он говорил, когда хотел говорить презрительно, и, заметив Бориса, не обращаясь более к генералу (который с мольбою бегал за ним, прося еще что-то выслушать), князь Андрей с веселою улыбкой, кивая ему, обратился к Борису.

[¶5] At that moment Borís clearly realized what he had before surmised, that in the army, besides the subordination and discipline prescribed in the military code, which he and the others knew in the regiment, there was another, more important, subordination, which made this tight-laced, purple-faced general wait respectfully while Captain Prince Andrew, for his own pleasure, chose to chat with Lieutenant Drubetskóy. More than ever was Borís resolved to serve in future not according to the written code, but under this unwritten law. He felt now that merely by having been recommended to Prince Andrew he had already risen above the general who at the front had the power to annihilate him, a lieutenant of the Guards. Prince Andrew came up to him and took his hand.

> Russian: Борис в эту минуту уже ясно понял то, чтò он предвидел прежде, именно то, что в армии, кроме той субординации и дисциплины, которая была написана в уставе, и которую знали в полку, и он знал, была другая, более существенная субординация, та, которая заставляла этого затянутого с багровым лицом генерала почтительно дожидаться, в то время как капитан князь Андрей для своего удовольствия находил более удобным разговаривать с прапорщиком Друбецким. Больше чем когда-нибудь Борис решился служить впредь не по той писанной в уставе, а по этой неписанной субординации. Он теперь чувствовал, что только вследствие того, что он был рекомендован князю Андрею, он уже стал сразу выше генерала, который в других случаях, во фронте, мог уничтожить его, гвардейского прапорщика. Князь Андрей подошел к нему и взял за руку.

[¶6] “I am very sorry you did not find me in yesterday. I was fussing about with Germans all day. We went with Weyrother to survey the dispositions. When Germans start being accurate, there’s no end to it!”

> Russian: — Очень жаль, что вчера вы не застали меня. Я целый день провозился с немцами. Ездили с Вейротером поверять диспозицию. Как немцы возьмутся за аккуратность — конца нет!

[¶7] Borís smiled, as if he understood what Prince Andrew was alluding to as something generally known. But it was the first time he had heard Weyrother’s name, or even the term “dispositions.”

> Russian: Борис улыбнулся, как будто он понимал то, о чем, как об общеизвестном, намекал князь Андрей. Но он в первый раз слышал и фамилию Вейротера и даже слово диспозиция.

[¶8] “Well, my dear fellow, so you still want to be an adjutant? I have been thinking about you.”

> Russian: — Ну чтò, мой милый, всё в адъютанты хотите? Я об вас подумал за это время.

[¶9] “Yes, I was thinking”—for some reason Borís could not help blushing—“of asking the commander in chief. He has had a letter from Prince Kurágin about me. I only wanted to ask because I fear the Guards won’t be in action,” he added as if in apology.

> Russian: — Да, я думал, — невольно отчего-то краснея, сказал Борис, — просить главнокомандующего; к нему было письмо обо мне от князя Курагина; я хотел просить только потому, — прибавил он, как бы извиняясь, — что, боюсь, гвардия не будет в деле.

[¶10] “All right, all right. We’ll talk it over,” replied Prince Andrew. “Only let me report this gentleman’s business, and I shall be at your disposal.”

> Russian: — Хорошо! хорошо! мы обо всем переговорим, — сказал князь Андрей, — только дайте доложить про этого господина, и я принадлежу вам.

[¶11] While Prince Andrew went to report about the purple-faced general, that gentleman—evidently not sharing Borís’ conception of the advantages of the unwritten code of subordination—looked so fixedly at the presumptuous lieutenant who had prevented his finishing what he had to say to the adjutant that Borís felt uncomfortable. He turned away and waited impatiently for Prince Andrew’s return from the commander in chief’s room.

> Russian: В то время как князь Андрей ходил докладывать про багрового генерала, генерал этот, видимо, не разделявший понятий Бориса о выгодах неписанной субординации, так уперся глазами в дерзкого прапорщика, помешавшего ему договорить с адъютантом, что Борису стало неловко. Он отвернулся и с нетерпением ожидал, когда возвратится князь Андрей из кабинета главнокомандующего.

[¶12] “You see, my dear fellow, I have been thinking about you,” said Prince Andrew when they had gone into the large room where the clavichord was. “It’s no use your going to the commander in chief. He would say a lot of pleasant things, ask you to dinner” (“That would not be bad as regards the unwritten code,” thought Borís), “but nothing more would come of it. There will soon be a battalion of us aides-de-camp and adjutants! But this is what we’ll do: I have a good friend, an adjutant general and an excellent fellow, Prince Dolgorúkov; and though you may not know it, the fact is that now Kutúzov with his staff and all of us count for nothing. Everything is now centered round the Emperor. So we will go to Dolgorúkov; I have to go there anyhow and I have already spoken to him about you. We shall see whether he cannot attach you to himself or find a place for you somewhere nearer the sun.”

> Russian: — Вот чтò, мой милый, я думал о вас, — сказал князь Андрей, когда они прошли в большую залу с клавикордами. — К главнокомандующему вам ходить нечего, — говорил князь Андрей, — он наговорит вам кучу любезностей, скажет, чтобы приходили к нему обедать («это было бы еще не так плохо для службы по той субординации», подумал Борис), но из этого дальше ничего не выйдет; нас, адъютантов и ординарцев, скоро будет батальон. Но вот чтò мы сделаем: у меня есть хороший приятель, генерал-адъютант и прекрасный человек, князь Долгоруков; и хотя вы этого можете не знать, но дело в том, что теперь Кутузов с его штабом и мы все ровно ничего не значим: всё теперь сосредоточивается у государя; так вот мы пойдемте-ка к Долгорукову, мне и надо сходить к нему, я уж ему говорил про вас; так мы и посмотрим; не найдет ли он возможным пристроить вас при себе, или где-нибудь там, поближе к солнцу.

[¶13] Prince Andrew always became specially keen when he had to guide a young man and help him to worldly success. Under cover of obtaining help of this kind for another, which from pride he would never accept for himself, he kept in touch with the circle which confers success and which attracted him. He very readily took up Borís’ cause and went with him to Dolgorúkov.

> Russian: Князь Андрей всегда особенно оживлялся, когда ему приходилось руководить молодого человека и помогать ему в светском успехе. Под предлогом этой помощи другому, которую он по гордости никогда не принял бы для себя, он находился вблизи той среды, которая давала успех и которая притягивала его к себе. Он весьма охотно взялся за Бориса и пошел с ним к князю Долгорукову.

[¶14] It was late in the evening when they entered the palace at Olmütz occupied by the Emperors and their retinues.

> Russian: Было уже поздно вечером, когда они взошли в Ольмюцкий дворец, занимаемый императорами и их приближенными.

[¶15] That same day a council of war had been held in which all the members of the Hofkriegsrath and both Emperors took part. At that council, contrary to the views of the old generals Kutúzov and Prince Schwartzenberg, it had been decided to advance immediately and give battle to Bonaparte. The council of war was just over when Prince Andrew accompanied by Borís arrived at the palace to find Dolgorúkov. Everyone at headquarters was still under the spell of the day’s council, at which the party of the young had triumphed. The voices of those who counseled delay and advised waiting for something else before advancing had been so completely silenced and their arguments confuted by such conclusive evidence of the advantages of attacking that what had been discussed at the council—the coming battle and the victory that would certainly result from it—no longer seemed to be in the future but in the past. All the advantages were on our side. Our enormous forces, undoubtedly superior to Napoleon’s, were concentrated in one place, the troops inspired by the Emperors’ presence were eager for action. The strategic position where the operations would take place was familiar in all its details to the Austrian General Weyrother: a lucky accident had ordained that the Austrian army should maneuver the previous year on the very fields where the French had now to be fought; the adjacent locality was known and shown in every detail on the maps, and Bonaparte, evidently weakened, was undertaking nothing.

> Russian: В этот самый день был военный совет, на котором участвовали все члены гофкригсрата и оба императора. На совете, в противность мнению стариков — Кутузова и князя Шварценберга, было решено немедленно наступать и дать генеральное сражение Бонапарту. Военный совет только что кончился, когда князь Андрей, сопутствуемый Борисом, пришел во дворец отыскивать князя Долгорукова. Еще все лица главной квартиры находились под обаянием сегодняшнего, победоносного для партии молодых, военного совета. Голоса медлителей, советовавших ожидать еще чего-то не наступая, так единодушно были заглушены и доводы их опровергнуты несомненными доказательствами выгод наступления, что то, о чем толковалось в совете, будущее сражение и, без сомнения, победа, казались уже не будущим, а прошедшим. Все выгоды были на нашей стороне. Огромные силы, без сомнения, превосходившие силы Наполеона, были стянуты в одно место; войска были одушевлены присутствием императоров и рвались в дело; стратегический пункт, на котором приходилось действовать, был до малейших подробностей известен австрийскому генералу Вейротеру, руководившему войска (как бы счастливая случайность сделала то, что австрийские войска в прошлом году были на маневрах именно на тех полях, на которых теперь предстояло сразиться с французом); до малейших подробностей была известна и передана на картах предлежащая местность, и Бонапарте, видимо, ослабленный, ничего не предпринимал.

[¶16] Dolgorúkov, one of the warmest advocates of an attack, had just returned from the council, tired and exhausted but eager and proud of the victory that had been gained. Prince Andrew introduced his protégé, but Prince Dolgorúkov politely and firmly pressing his hand said nothing to Borís and, evidently unable to suppress the thoughts which were uppermost in his mind at that moment, addressed Prince Andrew in French.

> Russian: Долгоруков, один из самых горячих сторонников наступления, только что вернулся из совета, усталый, измученный, но оживленный и гордый одержанною победой. Князь Андрей представил покровительствуемого им офицера, но князь Долгоруков, учтиво и крепко пожав ему руку, ничего не сказал Борису и, очевидно не в силах удержаться от высказывания тех мыслей, которые сильнее всего занимали его в эту минуту, по-французски обратился к князю Андрею.

[¶17] “Ah, my dear fellow, what a battle we have gained! God grant that the one that will result from it will be as victorious! However, dear fellow,” he said abruptly and eagerly, “I must confess to having been unjust to the Austrians and especially to Weyrother. What exactitude, what minuteness, what knowledge of the locality, what foresight for every eventuality, every possibility even to the smallest detail! No, my dear fellow, no conditions better than our present ones could have been devised. This combination of Austrian precision with Russian valor—what more could be wished for?”

> Russian: — Ну, мой милый, какое мы выдержали сражение! Дай Бог только, чтобы то, которое будет следствием его, было бы столь же победоносно. Однако, мой милый, — говорил он отрывочно и оживленно, — я должен признать свою вину перед австрийцами и в особенности перед Вейротером. Чтò за точность, чтò за подробность, чтò за знание местности, чтò за предвидение всех возможностей, всех условий, всех малейших подробностей! Нет, мой милый, выгодней тех условий, в которых мы находимся, нельзя ничего нарочно выдумать. Соединение австрийской отчетливости с русской храбростию — чего ж вы хотите еще?

[¶18] “So the attack is definitely resolved on?” asked Bolkónski.

> Russian: — Так наступление окончательно решено? — сказал Болконский.

[¶19] “And do you know, my dear fellow, it seems to me that Bonaparte has decidedly lost bearings, you know that a letter was received from him today for the Emperor.” Dolgorúkov smiled significantly.

> Russian: — И знаете ли, мой милый, мне кажется, что решительно Буонапарте потерял свою латынь. Вы знаете, что нынче получено от него письмо к императору. — Долгоруков улыбнулся значительно.

[¶20] “Is that so? And what did he say?” inquired Bolkónski.

> Russian: — Вот как! Что ж он пишет? — спросил Болконский.

[¶21] “What can he say? Tra-di-ri-di-ra and so on... merely to gain time. I tell you he is in our hands, that’s certain! But what was most amusing,” he continued, with a sudden, good-natured laugh, “was that we could not think how to address the reply! If not as ‘Consul’ and of course not as ‘Emperor,’ it seemed to me it should be to ‘General Bonaparte.’”

> Russian: — Чтò он может писать? Традиридира и т. п., всё только с целью выиграть время. Я вам говорю, что он у нас в руках; это верно! Но чтò забавнее всего, — сказал он, вдруг добродушно засмеявшись, — это то, что никак не могли придумать, как ему адресовать ответ? Ежели не консулу, само собою разумеется не императору, то генералу Буонапарту, как мне казалось.

[¶22] “But between not recognizing him as Emperor and calling him General Bonaparte, there is a difference,” remarked Bolkónski.

> Russian: — Но между тем, чтобы не признавать императором, и тем, чтобы называть генералом Буонапарте, есть разница, — сказал Болконский.

[¶23] “That’s just it,” interrupted Dolgorúkov quickly, laughing. “You know Bilíbin—he’s a very clever fellow. He suggested addressing him as ‘Usurper and Enemy of Mankind.’”

> Russian: — В том-то и дело, — смеясь и перебивая, быстро говорил Долгоруков. — Вы знаете Билибина, он очень умный человек, он предлагал адресовать: «узурпатору и врагу человеческого рода».

[¶24] Dolgorúkov laughed merrily.

> Russian: Долгоруков весело захохотал.

[¶25] “Only that?” said Bolkónski.

> Russian: — Не более того? — заметил Болконский.

[¶26] “All the same, it was Bilíbin who found a suitable form for the address. He is a wise and clever fellow.”

> Russian: — Но всё-таки Билибин нашел серьезный титул адреса. И остроумный и умный человек...

[¶27] “What was it?”

> Russian: — Как же?

[¶28] “To the Head of the French Government... Au chef du gouvernement français,” said Dolgorúkov, with grave satisfaction. “Good, wasn’t it?”

> Russian: — Главе французского правительства, au chef du gouvernement français, — серьезно и с удовольствием сказал князь Долгоруков. — Не правда ли, что хорошо?

[¶29] “Yes, but he will dislike it extremely,” said Bolkónski.

> Russian: — Хорошо, но очень не понравится ему, — заметил Болконский.

[¶30] “Oh yes, very much! My brother knows him, he’s dined with him—the present Emperor—more than once in Paris, and tells me he never met a more cunning or subtle diplomatist—you know, a combination of French adroitness and Italian play-acting! Do you know the tale about him and Count Markóv? Count Markóv was the only man who knew how to handle him. You know the story of the handkerchief? It is delightful!”

> Russian: — О, и очень! Мой брат знает его; он не раз обедал у него, у теперешнего императора, в Париже и говорил мне, что он не видал более утонченного и хитрого дипломата: знаете, соединение французской ловкости и итальянского актерства! Вы знаете его анекдоты с графом Маркòвым? Только один граф Маркòв умел с ним обращаться. Вы знаете историю платка? Это прелесть!

[¶31] And the talkative Dolgorúkov, turning now to Borís, now to Prince Andrew, told how Bonaparte wishing to test Markóv, our ambassador, purposely dropped a handkerchief in front of him and stood looking at Markóv, probably expecting Markóv to pick it up for him, and how Markóv immediately dropped his own beside it and picked it up without touching Bonaparte’s.

> Russian: И словоохотливый Долгоруков, обращаясь то к Борису, то к князю Андрею, рассказал, как Бонапарт, желая испытать Маркòва, нашего посланника, нарочно уронил перед ним платок и остановился, глядя на него, ожидая, вероятно, услуги от Маркòва и как, Маркòв тотчас же уронил рядом свой платок и поднял свой, не поднимая платка Бонапарта.

[¶32] “Delightful!” said Bolkónski. “But I have come to you, Prince, as a petitioner on behalf of this young man. You see...” but before Prince Andrew could finish, an aide-de-camp came in to summon Dolgorúkov to the Emperor.

> Russian: — Charmant, — сказал Болконский, — но вот чтò, князь, я пришел к вам просителем за этого молодого человека. Видите ли что?... Но князь Андрей не успел докончить, как в комнату вошел адъютант, который звал князя Долгорукова к императору.

[¶33] “Oh, what a nuisance,” said Dolgorúkov, getting up hurriedly and pressing the hands of Prince Andrew and Borís. “You know I should be very glad to do all in my power both for you and for this dear young man.” Again he pressed the hand of the latter with an expression of good-natured, sincere, and animated levity. “But you see... another time!”

> Russian: — Ах, какая досада! — сказал Долгоруков, поспешно вставая и пожимая руки князя Андрея и Бориса. — Вы знаете, я очень рад сделать всё, чтò от меня зависит, и для вас и для этого милого молодого человека. — Он еще раз пожал руку Бориса с выражением добродушного, искреннего и оживленного легкомыслия. — Но вы видите... до другого раза!

[¶34] Borís was excited by the thought of being so close to the higher powers as he felt himself to be at that moment. He was conscious that here he was in contact with the springs that set in motion the enormous movements of the mass of which in his regiment he felt himself a tiny, obedient, and insignificant atom. They followed Prince Dolgorúkov out into the corridor and met—coming out of the door of the Emperor’s room by which Dolgorúkov had entered—a short man in civilian clothes with a clever face and sharply projecting jaw which, without spoiling his face, gave him a peculiar vivacity and shiftiness of expression. This short man nodded to Dolgorúkov as to an intimate friend and stared at Prince Andrew with cool intensity, walking straight toward him and evidently expecting him to bow or to step out of his way. Prince Andrew did neither: a look of animosity appeared on his face and the other turned away and went down the side of the corridor.

> Russian: Бориса волновала мысль о той близости к высшей власти, в которой он в эту минуту чувствовал себя. Он сознавал себя здесь в соприкосновении с теми пружинами, которые руководили всеми теми громадными движениями масс, которых он в своем полку чувствовал себя маленькою, покорною и ничтожною частью. Они вышли в коридор вслед за князем Долгоруковым и встретили выходившего (из той двери комнаты государя, в которую вошел Долгоруков) невысокого человека в штатском платье, с умным лицом и резкою чертой выставленной вперед челюсти, которая, не портя его, придавала ему особенную живость и изворотливость выражения. Этот невысокий человек кивнул, как своему, Долгорукому и пристально-холодным взглядом стал вглядываться в князя Андрея, идя прямо на него и, видимо, ожидая, чтобы князь Андрей поклонился ему или дал дорогу. Князь Андрей не сделал ни того, ни другого; в лице его выразилась злоба, и молодой человек, отвернувшись, прошел стороной коридора.

[¶35] “Who was that?” asked Borís.

> Russian: — Кто это? — спросил Борис.

[¶36] “He is one of the most remarkable, but to me most unpleasant of men—the Minister of Foreign Affairs, Prince Adam Czartorýski.... It is such men as he who decide the fate of nations,” added Bolkónski with a sigh he could not suppress, as they passed out of the palace.

> Russian: — Это один из самых замечательнейших, но неприятнейших мне людей. Это министр иностранных дел, князь Адам Чарторижский. — Вот эти люди, — сказал Болконский со вздохом, который он не мог подавить, в то время как они выходили из дворца, — вот эти-то люди решают судьбы народов.

[¶37] Next day, the army began its campaign, and up to the very battle of Austerlitz, Borís was unable to see either Prince Andrew or Dolgorúkov again and remained for a while with the Ismáylov regiment.

> Russian: На другой день войска выступили в поход, и Борис не успел до самого Аустерлицкого сражения побывать ни у Болконского, ни у Долгорукова и остался еще на время в Измайловском полку.

## 56. Book Three · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/56/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/56/#p-N

[¶0] At dawn on the sixteenth of November, Denísov’s squadron, in which Nicholas Rostóv served and which was in Prince Bagratión’s detachment, moved from the place where it had spent the night, advancing into action as arranged, and after going behind other columns for about two thirds of a mile was stopped on the highroad. Rostóv saw the Cossacks and then the first and second squadrons of hussars and infantry battalions and artillery pass by and go forward and then Generals Bagratión and Dolgorúkov ride past with their adjutants. All the fear before action which he had experienced as previously, all the inner struggle to conquer that fear, all his dreams of distinguishing himself as a true hussar in this battle, had been wasted. Their squadron remained in reserve and Nicholas Rostóv spent that day in a dull and wretched mood. At nine in the morning, he heard firing in front and shouts of hurrah, and saw wounded being brought back (there were not many of them), and at last he saw how a whole detachment of French cavalry was brought in, convoyed by a sótnya of Cossacks. Evidently the affair was over and, though not big, had been a successful engagement. The men and officers returning spoke of a brilliant victory, of the occupation of the town of Wischau and the capture of a whole French squadron. The day was bright and sunny after a sharp night frost, and the cheerful glitter of that autumn day was in keeping with the news of victory which was conveyed, not only by the tales of those who had taken part in it, but also by the joyful expression on the faces of soldiers, officers, generals, and adjutants, as they passed Rostóv going or coming. And Nicholas, who had vainly suffered all the dread that precedes a battle and had spent that happy day in inactivity, was all the more depressed.

> Russian: На заре 16-го числа эскадрон Денисова, в котором служил Николай Ростов, и который был в отряде князя Багратиона, двинулся с ночлега в дело, как говорили, и, пройдя около версты позади других колонн, был остановлен на большой дороге. Ростов видел, как мимо его прошли вперед казаки, 1-й и 2-й эскадрон гусар, пехотные батальоны с артиллерией и проехали генералы Багратион и Долгоруков с адъютантами. Весь страх, который он, как и прежде, испытывал перед делом; вся внутренняя борьба, посредством которой он преодолевал этот страх; все его мечтания о том, как он по-гусарски отличится в этом деле, — пропали даром. Эскадрон их был оставлен в резерве, и Николай Ростов скучно и тоскливо провел этот день. В 9-м часу утра он услыхал пальбу впереди себя, крики ура, видел привозимых назад раненых (их было немного) и, наконец, видел, как в середине сотни казаков провели целый отряд французских кавалеристов. Очевидно, дело было кончено, и дело было, очевидно небольшое, но счастливое. Проходившие назад солдаты и офицеры рассказывали о блестящей победе, о занятии города Вишау и взятии в плен целого французского эскадрона. День был ясный, солнечный, после сильного ночного заморозка, и веселый блеск осеннего дня совпадал с известием о победе, которое передавали не только рассказы участвовавших в нем, но и радостное выражение лиц солдат, офицеров, генералов и адъютантов, ехавших туда и оттуда мимо Ростова. Тем больнее щемило сердце Николая, напрасно перестрадавшего весь страх, предшествующий сражению, и пробывшего этот веселый день в бездействии.

[¶1] “Come here, Wostóv. Let’s dwink to dwown our gwief!” shouted Denísov, who had settled down by the roadside with a flask and some food.

> Russian: — Ростов, иди сюда, выпьем с горя! — крикнул Денисов, усевшись на краю дороги перед фляжкой и закуской.

[¶2] The officers gathered round Denísov’s canteen, eating and talking. “There! They are bringing another!” cried one of the officers, indicating a captive French dragoon who was being brought in on foot by two Cossacks.

> Russian: Офицеры собрались кружком, закусывая и разговаривая, около погребца Денисова. — Вот еще одного ведут! — сказал один из офицеров, указывая на французского пленного драгуна, которого вели пешком два казака.

[¶3] One of them was leading by the bridle a fine large French horse he had taken from the prisoner.

> Russian: Один из них вел в поводу взятую у пленного рослую и красивую французскую лошадь.

[¶4] “Sell us that horse!” Denísov called out to the Cossacks.

> Russian: — Продай лошадь! — крикнул Денисов казаку.

[¶5] “If you like, your honor!”

> Russian: — Изволь, ваше благородие...

[¶6] The officers got up and stood round the Cossacks and their prisoner. The French dragoon was a young Alsatian who spoke French with a German accent. He was breathless with agitation, his face was red, and when he heard some French spoken he at once began speaking to the officers, addressing first one, then another. He said he would not have been taken, it was not his fault but the corporal’s who had sent him to seize some horsecloths, though he had told him the Russians were there. And at every word he added: “But don’t hurt my little horse!” and stroked the animal. It was plain that he did not quite grasp where he was. Now he excused himself for having been taken prisoner and now, imagining himself before his own officers, insisted on his soldierly discipline and zeal in the service. He brought with him into our rearguard all the freshness of atmosphere of the French army, which was so alien to us.

> Russian: Офицеры встали и окружили казаков и пленного француза. Французский драгун был молодой малый, альзасец, говоривший по-французски с немецким акцентом. Он задыхался от волнения, лицо его было красно, и, услыхав французский язык, он быстро заговорил с офицерами, обращаясь то к тому, то к другому. Он говорил, что его бы не взяли; что он не виноват в том, что его взяли, а виноват le caporal, который послал его захватить попоны, что он ему говорил, что уже русские там. И ко всякому слову он прибавлял: mais qu’on ne fasse pas de mal à mon petit cheval и ласкал свою лошадь. Видно было, что он не понимал хорошенько, где он находится. Он то извинялся, что его взяли, то, предполагая перед собою свое начальство, выказывал свою солдатскую исправность и заботливость о службе. Он донес с собой в наш ариергард во всей свежести атмосферу французского войска, которое так чуждо было для нас.

[¶7] The Cossacks sold the horse for two gold pieces, and Rostóv, being the richest of the officers now that he had received his money, bought it.

> Russian: Казаки отдали лошадь за два червонца, и Ростов, теперь, получив деньги, самый богатый из офицеров, купил ее.

[¶8] “But don’t hurt my little horse!” said the Alsatian good-naturedly to Rostóv when the animal was handed over to the hussar.

> Russian: — Mais qu’on ne fasse pas de mal à mon petit cheval, — добродушно сказал альзасец Ростову, когда лошадь передана была гусару.

[¶9] Rostóv smilingly reassured the dragoon and gave him money.

> Russian: Ростов, улыбаясь, успокоил драгуна и дал ему денег.

[¶10] “Alley! Alley!” said the Cossack, touching the prisoner’s arm to make him go on.

> Russian: — Алё, Алё! — сказал казак, трогая за руку пленного, чтоб он шел дальше.

[¶11] “The Emperor! The Emperor!” was suddenly heard among the hussars.

> Russian: — Государь! Государь! — вдруг послышалось между гусарами.

[¶12] All began to run and bustle, and Rostóv saw coming up the road behind him several riders with white plumes in their hats. In a moment everyone was in his place, waiting.

> Russian: Всё побежало, заторопилось, и Ростов увидал сзади по дороге несколько подъезжающих всадников с белыми султанами на шляпах. В одну минуту все были на местах и ждали.

[¶13] Rostóv did not know or remember how he ran to his place and mounted. Instantly his regret at not having been in action and his dejected mood amid people of whom he was weary had gone, instantly every thought of himself had vanished. He was filled with happiness at his nearness to the Emperor. He felt that this nearness by itself made up to him for the day he had lost. He was happy as a lover when the longed-for moment of meeting arrives. Not daring to look round and without looking round, he was ecstatically conscious of his approach. He felt it not only from the sound of the hoofs of the approaching cavalcade, but because as he drew near everything grew brighter, more joyful, more significant, and more festive around him. Nearer and nearer to Rostóv came that sun shedding beams of mild and majestic light around, and already he felt himself enveloped in those beams, he heard his voice, that kindly, calm, and majestic voice that was yet so simple! And as if in accord with Rostóv’s feeling, there was a deathly stillness amid which was heard the Emperor’s voice.

> Russian: Ростов не помнил и не чувствовал, как он добежал до своего места и сел на лошадь. Мгновенно прошло его сожаление о неучастии в деле, его будничное расположение духа в кругу приглядевшихся лиц, мгновенно исчезла всякая мысль о себе: он весь поглощен был чувством счастия, происходящего от близости государя. Он чувствовал себя одною этою близостью вознагражденным за потерю нынешнего дня. Он был счастлив, как любовник, дождавшийся ожидаемого свидания. Не смея оглядываться во фронте и не оглядываясь, он чувствовал восторженным чутьем его приближение. И он чувствовал это не по одному звуку копыт лошадей приближавшейся кавалькады, но он чувствовал это потому, что, по мере приближения, всё светлее, радостнее и значительнее и праздничнее делалось вокруг него. Всё ближе и ближе подвигалось это солнце для Ростова, распространяя вокруг себя лучи кроткого и величественного света, и вот он уже чувствует себя захваченным этими лучами, он слышит его голос — этот ласковый, спокойный, величественный и вместе с тем столь простой голос. Как и должно было быть по чувству Ростова, наступила мертвая тишина, и в этой тишине раздались звуки голоса государя.

[¶14] “The Pávlograd hussars?” he inquired.

> Russian: — Les huzards de Pavlograd? — вопросительно сказал он.

[¶15] “The reserves, sire!” replied a voice, a very human one compared to that which had said: “The Pávlograd hussars?”

> Russian: — La réserve, sire! — отвечал чей-то голос, столь человеческий после того нечеловеческого голоса, который сказал: Les huzards de Pavlograd?

[¶16] The Emperor drew level with Rostóv and halted. Alexander’s face was even more beautiful than it had been three days before at the review. It shone with such gaiety and youth, such innocent youth, that it suggested the liveliness of a fourteen-year-old boy, and yet it was the face of the majestic Emperor. Casually, while surveying the squadron, the Emperor’s eyes met Rostóv’s and rested on them for not more than two seconds. Whether or no the Emperor understood what was going on in Rostóv’s soul (it seemed to Rostóv that he understood everything), at any rate his light-blue eyes gazed for about two seconds into Rostóv’s face. A gentle, mild light poured from them. Then all at once he raised his eyebrows, abruptly touched his horse with his left foot, and galloped on.

> Russian: Государь поровнялся с Ростовым и остановился. Лицо Александра было еще прекраснее, чем на смотру три дня тому назад. Оно сияло такою веселостью и молодостью, такою невинною молодостью, что напоминало ребяческую четырнадцатилетнюю резвость, и вместе с тем это было всё-таки лицо величественного императора. Случайно оглядывая эскадрон, глаза государя встретились с глазами Ростова и не более как на две секунды остановились на них. Понял ли государь, чтò делалось в душе Ростова (Ростову казалось, что он всё понял), но он посмотрел секунды две своими голубыми глазами в лицо Ростова. (Мягко и кротко лился из них свет.) Потом вдруг он приподнял брови, резким движением ударил левою ногой лошадь и галопом поехал вперед.

[¶17] The younger Emperor could not restrain his wish to be present at the battle and, in spite of the remonstrances of his courtiers, at twelve o’clock left the third column with which he had been and galloped toward the vanguard. Before he came up with the hussars, several adjutants met him with news of the successful result of the action.

> Russian: Молодой император не мог воздержаться от желания присутствовать при сражении и, несмотря на все представления придворных, в 12 часов, отделившись от 3-й колонны, при которой он следовал, поскакал к авангарду. Еще не доезжая до гусар, несколько адъютантов встретили его с известием о счастливом исходе дела.

[¶18] This battle, which consisted in the capture of a French squadron, was represented as a brilliant victory over the French, and so the Emperor and the whole army, especially while the smoke hung over the battlefield, believed that the French had been defeated and were retreating against their will. A few minutes after the Emperor had passed, the Pávlograd division was ordered to advance. In Wischau itself, a petty German town, Rostóv saw the Emperor again. In the market place, where there had been some rather heavy firing before the Emperor’s arrival, lay several killed and wounded soldiers whom there had not been time to move. The Emperor, surrounded by his suite of officers and courtiers, was riding a bobtailed chestnut mare, a different one from that which he had ridden at the review, and bending to one side he gracefully held a gold lorgnette to his eyes and looked at a soldier who lay prone, with blood on his uncovered head. The wounded soldier was so dirty, coarse, and revolting that his proximity to the Emperor shocked Rostóv. Rostóv saw how the Emperor’s rather round shoulders shuddered as if a cold shiver had run down them, how his left foot began convulsively tapping the horse’s side with the spur, and how the well-trained horse looked round unconcerned and did not stir. An adjutant, dismounting, lifted the soldier under the arms to place him on a stretcher that had been brought. The soldier groaned.

> Russian: Сражение, состоявшее только в том, что захвачен эскадрон французов, было представлено как блестящая победа над французами, и потому государь и вся армия, особенно пока не разошелся еще пороховой дым на поле сражения, верили, что французы побеждены и отступают против своей воли. Несколько минут после того, как проехал государь, дивизион павлоградцев потребовали вперед. В самом Вишау, маленьком немецком городке, Ростов еще раз увидал государя. На площади города, на которой была до приезда государя довольно сильная перестрелка, лежало несколько человек убитых и раненых, которых не успели подобрать. Государь, окруженный свитою военных и невоенных, был на рыжей, уже другой, чем на смотру, энглизированной кобыле и, склонившись на бок, грациозным жестом держа золотой лорнет у глаза, смотрел в него на лежащего ничком, без кивера, с окровавленною головою солдата. Солдат раненый был так нечист, груб и гадок, что Ростова оскорбила близость его к государю. Ростов видел, как содрогнулись, как бы от пробежавшего мороза, сутуловатые плечи государя, как левая нога его судорожно стала бить шпорой бок лошади, и как приученная лошадь равнодушно оглядывалась и не трогалась с места. Слезший с лошади адъютант взял под руки солдата и стал класть на появившиеся носилки. Солдат застонал.

[¶19] “Gently, gently! Can’t you do it more gently?” said the Emperor apparently suffering more than the dying soldier, and he rode away.

> Russian: — Тише, тише, разве нельзя тише? — видимо, более страдая, чем умирающий солдат, проговорил государь и отъехал прочь.

[¶20] Rostóv saw tears filling the Emperor’s eyes and heard him, as he was riding away, say to Czartorýski: “What a terrible thing war is: what a terrible thing! Quelle terrible chose que la guerre!”

> Russian: Ростов видел слезы, наполнившие глаза государя, и слышал, как он, отъезжая, по-французски сказал Чарторижскому: — Какая ужасная вещь война, какая ужасная вещь! Quelle Au terrible chose que la guerre!

[¶21] The troops of the vanguard were stationed before Wischau, within sight of the enemy’s lines, which all day long had yielded ground to us at the least firing. The Emperor’s gratitude was announced to the vanguard, rewards were promised, and the men received a double ration of vodka. The campfires crackled and the soldiers’ songs resounded even more merrily than on the previous night. Denísov celebrated his promotion to the rank of major, and Rostóv, who had already drunk enough, at the end of the feast proposed the Emperor’s health. “Not ‘our Sovereign, the Emperor,’ as they say at official dinners,” said he, “but the health of our Sovereign, that good, enchanting, and great man! Let us drink to his health and to the certain defeat of the French!”

> Russian: Войска авангарда расположились впереди Вишау, в виду цепи неприятельской, уступавшей нам место при малейшей перестрелке в продолжение всего дня. Авангарду объявлена была благодарность государя, обещаны награды, и людям роздана двойная порция водки. Еще веселее, чем в прошлую ночь, трещали бивачные костры и раздавались солдатские песни. Денисов в эту ночь праздновал производство свое в майоры, и Ростов, уже довольно выпивший, в конце пирушки предложил тост за здоровье государя, но «не государя-императора, как говорят на официальных обедах, — сказал он, — а за здоровье государя, доброго, обворожительного и великого человека; пьем за его здоровье и за верную победу над французами!»

[¶22] “If we fought before,” he said, “not letting the French pass, as at Schön Grabern, what shall we not do now when he is at the front? We will all die for him gladly! Is it not so, gentlemen? Perhaps I am not saying it right, I have drunk a good deal—but that is how I feel, and so do you too! To the health of Alexander the First! Hurrah!”

> Russian: — Коли мы прежде дрались, — сказал он, — и не давали спуску французам, как под Шенграбеном, чтò же теперь будет, когда он впереди? Мы все умрем, с наслаждением умрем за него. Так, господа? Может быть, я не так говорю, я много выпил; да я так чувствую, и вы тоже. За здоровье Александра первого! Урра!

[¶23] “Hurrah!” rang the enthusiastic voices of the officers.

> Russian: — Урра! — зазвучали воодушевленные голоса офицеров.

[¶24] And the old cavalry captain, Kírsten, shouted enthusiastically and no less sincerely than the twenty-year-old Rostóv.

> Russian: И старый ротмистр Кирстен кричал воодушевленно и не менее искренно, чем двадцатилетний Ростов.

[¶25] When the officers had emptied and smashed their glasses, Kírsten filled others and, in shirt sleeves and breeches, went glass in hand to the soldiers’ bonfires and with his long gray mustache, his white chest showing under his open shirt, he stood in a majestic pose in the light of the campfire, waving his uplifted arm.

> Russian: Когда офицеры выпили и разбили свои стаканы, Кирстен налил другие и, в одной рубашке и рейтузах, с стаканом в руке подошел к солдатским кострам и в величественной позе взмахнув кверху рукой, с своими длинными седыми усами, белою грудью, видневшейся из-за распахнувшейся рубашки, остановился в свете костра.

[¶26] “Lads! here’s to our Sovereign, the Emperor, and victory over our enemies! Hurrah!” he exclaimed in his dashing, old, hussar’s baritone.

> Russian: — Ребята, за здоровье государя-императора, за победу над врагами, урра! — крикнул он своим молодецким, старческим, гусарским баритоном.

[¶27] The hussars crowded round and responded heartily with loud shouts.

> Russian: Гусары столпились и дружно отвечали громким криком.

[¶28] Late that night, when all had separated, Denísov with his short hand patted his favorite, Rostóv, on the shoulder.

> Russian: Поздно ночью, когда все разошлись, Денисов потрепал своею коротенькою рукой по плечу своего любимца Ростова.

[¶29] “As there’s no one to fall in love with on campaign, he’s fallen in love with the Tsar,” he said.

> Russian: — Вот на походе не в кого влюбиться, так он в царя влюбился, — сказал он.

[¶30] “Denísov, don’t make fun of it!” cried Rostóv. “It is such a lofty, beautiful feeling, such a...”

> Russian: — Денисов, ты этим не шути, — крикнул Ростов, — это такое высокое, такое прекрасное чувство, такое...

[¶31] “I believe it, I believe it, fwiend, and I share and appwove...”

> Russian: — Верю, верю, дружок, и разделяю и одобряю...

[¶32] “No, you don’t understand!”

> Russian: — Нет, не понимаешь!

[¶33] And Rostóv got up and went wandering among the campfires, dreaming of what happiness it would be to die—not in saving the Emperor’s life (he did not even dare to dream of that), but simply to die before his eyes. He really was in love with the Tsar and the glory of the Russian arms and the hope of future triumph. And he was not the only man to experience that feeling during those memorable days preceding the battle of Austerlitz: nine tenths of the men in the Russian army were then in love, though less ecstatically, with their Tsar and the glory of the Russian arms.

> Russian: И Ростов встал и пошел бродить между костров, мечтая о том, какое было бы счастие умереть, не спасая жизнь (об этом он и не смел мечтать), а просто умереть в глазах государя. Он действительно был влюблен и в царя, и в славу русского оружия, и в надежду будущего торжества. И не он один испытывал это чувство в те памятные дни, предшествующие Аустерлицкому сражению: девять десятых людей русской армии в то время были влюблены, хотя и менее восторженно, в своего царя и в славу русского оружия.

## 57. Book Three · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/57/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/57/#p-N

[¶0] The next day the Emperor stopped at Wischau, and Villier, his physician, was repeatedly summoned to see him. At headquarters and among the troops near by the news spread that the Emperor was unwell. He ate nothing and had slept badly that night, those around him reported. The cause of this indisposition was the strong impression made on his sensitive mind by the sight of the killed and wounded.

> Russian: На следующий день государь остановился в Вишау. Лейб-медик Вилье несколько раз был призываем к нему. В главной квартире и в ближайших войсках распространилось известие, что государь был нездоров. Он ничего не ел и дурно спал эту ночь, как говорили приближенные. Причина этого нездоровья заключалась в сильном впечатлении, произведенном на чувствительную душу государя видом раненых и убитых.

[¶1] At daybreak on the seventeenth, a French officer who had come with a flag of truce, demanding an audience with the Russian Emperor, was brought into Wischau from our outposts. This officer was Savary. The Emperor had only just fallen asleep and so Savary had to wait. At midday he was admitted to the Emperor, and an hour later he rode off with Prince Dolgorúkov to the advanced post of the French army.

> Russian: На заре 17-го числа в Вишау был препровожден с аванпостов французский офицер, приехавший под парламентерским флагом, требуя свидания с русским императором. Офицер этот был Савари. Государь только что заснул, и потому Савари должен был дожидаться. В полдень он был допущен к государю и через час поехал вместе с князем Долгоруковым на аванпосты французской армии.

[¶2] It was rumored that Savary had been sent to propose to Alexander a meeting with Napoleon. To the joy and pride of the whole army, a personal interview was refused, and instead of the Sovereign, Prince Dolgorúkov, the victor at Wischau, was sent with Savary to negotiate with Napoleon if, contrary to expectations, these negotiations were actuated by a real desire for peace.

> Russian: Как слышно было, цель присылки Савари состояла в предложении свидания императора Александра с Наполеоном. В личном свидании, к радости и гордости всей армии, было отказано, и вместо государя князь Долгоруков, победитель при Вишау, был отправлен вместе с Савари для переговоров с Наполеоном, ежели переговоры эти, против чаяния, имели целью действительное желание мира.

[¶3] Toward evening Dolgorúkov came back, went straight to the Tsar, and remained alone with him for a long time.

> Russian: Ввечеру вернулся Долгоруков, прошел прямо к государю и долго пробыл у него наедине.

[¶4] On the eighteenth and nineteenth of November, the army advanced two days’ march and the enemy’s outposts after a brief interchange of shots retreated. In the highest army circles from midday on the nineteenth, a great, excitedly bustling activity began which lasted till the morning of the twentieth, when the memorable battle of Austerlitz was fought.

> Russian: 18-го и 19-го ноября войска прошли еще два перехода вперед, и неприятельские аванпосты после коротких перестрелок отступали. В высших сферах армии с полдня 19-го числа началось сильное хлопотливо-возбужденное движение, продолжавшееся до утра следующего дня, 20-го ноября, в который дано было столь памятное Аустерлицкое сражение.

[¶5] Till midday on the nineteenth, the activity—the eager talk, running to and fro, and dispatching of adjutants—was confined to the Emperor’s headquarters. But on the afternoon of that day, this activity reached Kutúzov’s headquarters and the staffs of the commanders of columns. By evening, the adjutants had spread it to all ends and parts of the army, and in the night from the nineteenth to the twentieth, the whole eighty thousand allied troops rose from their bivouacs to the hum of voices, and the army swayed and started in one enormous mass six miles long.

> Russian: До полудня 19-го числа движение, оживленные разговоры, беготня, посылки адъютантов ограничивались одною главною квартирой императоров; после полудня того же дня движение передалось в главную квартиру Кутузова и в штабы колонных начальников. Вечером через адъютантов разнеслось это движение по всем концам и частям армии, и в ночь с 19-го на 20-е поднялась с ночлегов, загудела говором и заколыхалась и тронулась громадным девятиверстным холстом 80-ти тысячная масса союзного войска.

[¶6] The concentrated activity which had begun at the Emperor’s headquarters in the morning and had started the whole movement that followed was like the first movement of the main wheel of a large tower clock. One wheel slowly moved, another was set in motion, and a third, and wheels began to revolve faster and faster, levers and cogwheels to work, chimes to play, figures to pop out, and the hands to advance with regular motion as a result of all that activity.

> Russian: Сосредоточенное движение, начавшееся поутру в главной квартире императоров и давшее толчок всему дальнейшему движению, было похоже на первое движение серединного колеса больших башенных часов. Медленно двинулось одно колесо, повернулось другое, третье, и всё быстрее и быстрее пошли вертеться колеса, блоки, шестерни, начали играть куранты, выскакивать фигуры, и мерно стали подвигаться стрелки, показывая результат движения.

[¶7] Just as in the mechanism of a clock, so in the mechanism of the military machine, an impulse once given leads to the final result; and just as indifferently quiescent till the moment when motion is transmitted to them are the parts of the mechanism which the impulse has not yet reached. Wheels creak on their axles as the cogs engage one another and the revolving pulleys whirr with the rapidity of their movement, but a neighboring wheel is as quiet and motionless as though it were prepared to remain so for a hundred years; but the moment comes when the lever catches it and obeying the impulse that wheel begins to creak and joins in the common motion the result and aim of which are beyond its ken.

> Russian: Как в механизме часов, так и в механизме военного дела, так же неудержимо до последнего результата раз данное движение, и так же безучастно неподвижны, за момент до передачи движения, части механизма, до которых еще не дошло дело. Свистят на осях колеса, цепляясь зубьями, шипят от быстроты вертящиеся блоки, а соседнее колесо так же спокойно и неподвижно, как будто оно сотни лет готово простоять этою неподвижностью; но пришел момент — зацепил рычаг, и, покоряясь движению, трещит, поворачиваясь, колесо и сливается в одно действие, результат и цель которого ему непонятны.

[¶8] Just as in a clock, the result of the complicated motion of innumerable wheels and pulleys is merely a slow and regular movement of the hands which show the time, so the result of all the complicated human activities of 160,000 Russians and French—all their passions, desires, remorse, humiliations, sufferings, outbursts of pride, fear, and enthusiasm—was only the loss of the battle of Austerlitz, the so-called battle of the three Emperors—that is to say, a slow movement of the hand on the dial of human history.

> Russian: Как в часах результат сложного движения бесчисленных различных колес и блоков есть только медленное и уравномеренное движение стрелки, указывающей время, так и результатом всех сложных человеческих движений этих 160 000 русских и французов — всех страстей, желаний, раскаяний, унижений, страданий, порывов гордости, страха, восторга этих людей — был только проигрыш Аустерлицкого сражения, так называемого сражения трех императоров, т. е. медленное передвижение всемирно-исторической стрелки на циферблате истории человечества.

[¶9] Prince Andrew was on duty that day and in constant attendance on the commander in chief.

> Russian: Князь Андрей был в этот день дежурным и неотлучно при главнокомандующем.

[¶10] At six in the evening, Kutúzov went to the Emperor’s headquarters and after staying but a short time with the Tsar went to see the grand marshal of the court, Count Tolstóy.

> Russian: В 6-м часу вечера Кутузов приехал в главную квартиру императоров и, недолго пробыв у государя, пошел к обер-гофмаршалу графу Толстому.

[¶11] Bolkónski took the opportunity to go in to get some details of the coming action from Dolgorúkov. He felt that Kutúzov was upset and dissatisfied about something and that at headquarters they were dissatisfied with him, and also that at the Emperor’s headquarters everyone adopted toward him the tone of men who know something others do not know: he therefore wished to speak to Dolgorúkov.

> Russian: Болконский воспользовался этим временем, чтобы зайти к Долгорукову узнать о подробностях дела. Князь Андрей чувствовал, что Кутузов чем-то расстроен и недоволен, и что им недовольны в главной квартире, и что все лица императорской главной квартиры имеют с ним тон людей, знающих что-то такое, чего другие не знают; и поэтому ему хотелось поговорить с Долгоруковым.

[¶12] “Well, how d’you do, my dear fellow?” said Dolgorúkov, who was sitting at tea with Bilíbin. “The fete is for tomorrow. How is your old fellow? Out of sorts?” “I won’t say he is out of sorts, but I fancy he would like to be heard.”

> Russian: — Ну, здравствуйте, mon cher, — сказал Долгоруков, сидевший с Билибиным за чаем. — Праздник на завтра. Что ваш старик? не в духе? — Не скажу, чтобы был не в духе, но ему, кажется, хотелось бы, чтоб его выслушали.

[¶13] “But they heard him at the council of war and will hear him when he talks sense, but to temporize and wait for something now when Bonaparte fears nothing so much as a general battle is impossible.”

> Russian: — Да его слушали на военном совете и будут слушать, когда он будет говорить дело; но медлить и ждать чего-то теперь, когда Бонапарт боится более всего генерального сражения, — невозможно.

[¶14] “Yes, you have seen him?” said Prince Andrew. “Well, what is Bonaparte like? How did he impress you?”

> Russian: — Да, вы его видели? — сказал князь Андрей. — Ну, что Бонапарт? Какое впечатление он произвел на вас?

[¶15] “Yes, I saw him, and am convinced that he fears nothing so much as a general engagement,” repeated Dolgorúkov, evidently prizing this general conclusion which he had arrived at from his interview with Napoleon. “If he weren’t afraid of a battle why did he ask for that interview? Why negotiate, and above all why retreat, when to retreat is so contrary to his method of conducting war? Believe me, he is afraid, afraid of a general battle. His hour has come! Mark my words!”

> Russian: — Да, видел и убедился, что он боится генерального сражения более всего на свете, — повторил Долгоруков, видимо, дорожа этим общим выводом, сделанным им из его свидания с Наполеоном. — Ежели бы он не боялся сражения, для чего бы ему было требовать этого свидания, вести переговоры и, главное, отступать, тогда как отступление так противно всей его методе ведения войны? Поверьте мне: он боится, боится генерального сражения, его час настал. Это я вам говорю.

[¶16] “But tell me, what is he like, eh?” said Prince Andrew again.

> Russian: — Но расскажите, как он, чтò? — еще спросил князь Андрей.

[¶17] “He is a man in a gray overcoat, very anxious that I should call him ‘Your Majesty,’ but who, to his chagrin, got no title from me! That’s the sort of man he is, and nothing more,” replied Dolgorúkov, looking round at Bilíbin with a smile.

> Russian: — Он человек в сером сюртуке, очень желавший, чтоб я ему говорил «ваше величество», но, к огорчению своему, не получивший от меня никакого титула. Вот это какой человек, и больше ничего, — отвечал Долгоруков, оглядываясь с улыбкой на Билибина.

[¶18] “Despite my great respect for old Kutúzov,” he continued, “we should be a nice set of fellows if we were to wait about and so give him a chance to escape, or to trick us, now that we certainly have him in our hands! No, we mustn’t forget Suvórov and his rule—not to put yourself in a position to be attacked, but yourself to attack. Believe me in war the energy of young men often shows the way better than all the experience of old Cunctators.”

> Russian: — Несмотря на мое полное уважение к старому Кутузову, — продолжал он, — хороши мы были бы все, ожидая чего-то и тем давая ему случай уйти или обмануть нас, тогда как теперь он верно в наших руках. Нет, не надобно забывать Суворова и его правила: не ставить себя в положение атакованного, а атаковать самому. Поверьте, на войне энергия молодых людей часто вернее указывает путь, чем вся опытность старых кунктаторов.

[¶19] “But in what position are we going to attack him? I have been at the outposts today and it is impossible to say where his chief forces are situated,” said Prince Andrew.

> Russian: — Но в какой же позиции мы атакуем его? Я был на аванпостах нынче, и нельзя решить, где он именно стоит с главными силами, — сказал князь Андрей.

[¶20] He wished to explain to Dolgorúkov a plan of attack he had himself formed.

> Russian: Ему хотелось высказать Долгорукову свой, составленный им, план атаки.

[¶21] “Oh, that is all the same,” Dolgorúkov said quickly, and getting up he spread a map on the table. “All eventualities have been foreseen. If he is standing before Brünn...”

> Russian: — Ах, это совершенно всё равно, — быстро заговорил Долгоруков, вставая и раскрывая карту на столе. — Все случаи предвидены: ежели он стоит у Брюнна...

[¶22] And Prince Dolgorúkov rapidly but indistinctly explained Weyrother’s plan of a flanking movement.

> Russian: И князь Долгоруков быстро и неясно рассказал план флангового движения Вейротера.

[¶23] Prince Andrew began to reply and to state his own plan, which might have been as good as Weyrother’s, but for the disadvantage that Weyrother’s had already been approved. As soon as Prince Andrew began to demonstrate the defects of the latter and the merits of his own plan, Prince Dolgorúkov ceased to listen to him and gazed absent-mindedly not at the map, but at Prince Andrew’s face.

> Russian: Князь Андрей стал возражать и доказывать свой план, который мог быть одинаково хорош с планом Вейротера, но имел тот недостаток, что план Вейротера уже был одобрен. Как только князь Андрей стал доказывать невыгоды того и выгоды своего, князь Долгоруков перестал его слушать и рассеянно смотрел не на карту, а на лицо князя Андрея.

[¶24] “There will be a council of war at Kutúzov’s tonight, though; you can say all this there,” remarked Dolgorúkov.

> Russian: — Впрочем, у Кутузова будет нынче военный совет: вы там можете всё это высказать, — сказал Долгоруков.

[¶25] “I will do so,” said Prince Andrew, moving away from the map.

> Russian: — Я это и сделаю, — сказал князь Андрей, отходя от карты.

[¶26] “Whatever are you bothering about, gentlemen?” said Bilíbin, who, till then, had listened with an amused smile to their conversation and now was evidently ready with a joke. “Whether tomorrow brings victory or defeat, the glory of our Russian arms is secure. Except your Kutúzov, there is not a single Russian in command of a column! The commanders are: Herr General Wimpfen, le Comte de Langeron, le Prince de Lichtenstein, le Prince de Hohenlohe, and finally Prishprish, and so on like all those Polish names.”

> Russian: — И о чем вы заботитесь, господа? — сказал Билибин, до сих пор с веселою улыбкой слушавший их разговор и теперь, видимо, собираясь пошутить. — Будет ли завтра победа или поражение, слава русского оружия застрахована. Кроме вашего Кутузова, нет ни одного русского начальника колонн. Начальники: Herr general Wimpfen, le comte de Langeron, le prince de Lichtenstein, le prince de Hohenloe et enfin Prsch... prsh... et ainsi de suite, comme tous les noms polonais.

[¶27] “Be quiet, backbiter!” said Dolgorúkov. “It is not true; there are now two Russians, Milorádovich, and Dokhtúrov, and there would be a third, Count Arakchéev, if his nerves were not too weak.”

> Russian: — Taisez vous, mauvaise langue, — сказал Долгоруков. — Неправда, теперь уже два русских: Милорадович и Дохтуров, и был бы 3-й, граф Аракчеев, но у него нервы слабы.

[¶28] “However, I think General Kutúzov has come out,” said Prince Andrew. “I wish you good luck and success, gentlemen!” he added and went out after shaking hands with Dolgorúkov and Bilíbin.

> Russian: — Однако Михаил Иларионович, я думаю, вышел, — сказал князь Андрей. — Желаю счастия и успеха, господа, — прибавил он и вышел, пожав руки Долгорукову и Билибину.

[¶29] On the way home, Prince Andrew could not refrain from asking Kutúzov, who was sitting silently beside him, what he thought of tomorrow’s battle.

> Russian: Возвращаясь домой, князь Андрей не мог удержаться, чтобы не спросить молчаливо сидевшего подле него Кутузова, о том чтò он думает о завтрашнем сражении?

[¶30] Kutúzov looked sternly at his adjutant and, after a pause, replied: “I think the battle will be lost, and so I told Count Tolstóy and asked him to tell the Emperor. What do you think he replied? ‘But, my dear general, I am engaged with rice and cutlets, look after military matters yourself!’ Yes... That was the answer I got!”

> Russian: Кутузов строго посмотрел на своего адъютанта и, помолчав, ответил: — Я думаю, что сражение будет проиграно, и я так сказал графу Толстому и просил его передать это государю. Чтò же, ты думаешь, он мне ответил? Eh, mon cher général, je me mêle de riz et des cоtelettes, mêlez vous des affaires de la guerre, Да... Вот чтò мне отвечали!

## 58. Book Three · Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/58/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/58/#p-N

[¶0] Shortly after nine o’clock that evening, Weyrother drove with his plans to Kutúzov’s quarters where the council of war was to be held. All the commanders of columns were summoned to the commander in chief’s and with the exception of Prince Bagratión, who declined to come, were all there at the appointed time.

> Russian: В 10-м часу вечера Вейротер с своими планами переехал на квартиру Кутузова, где и был назначен военный совет. Все начальники колонн были потребованы к главнокомандующему, и, за исключением князя Багратиона, который отказался приехать, все явились к назначенному часу.

[¶1] Weyrother, who was in full control of the proposed battle, by his eagerness and briskness presented a marked contrast to the dissatisfied and drowsy Kutúzov, who reluctantly played the part of chairman and president of the council of war. Weyrother evidently felt himself to be at the head of a movement that had already become unrestrainable. He was like a horse running downhill harnessed to a heavy cart. Whether he was pulling it or being pushed by it he did not know, but rushed along at headlong speed with no time to consider what this movement might lead to. Weyrother had been twice that evening to the enemy’s picket line to reconnoiter personally, and twice to the Emperors, Russian and Austrian, to report and explain, and to his headquarters where he had dictated the dispositions in German, and now, much exhausted, he arrived at Kutúzov’s. He was evidently so busy that he even forgot to be polite to the commander in chief. He interrupted him, talked rapidly and indistinctly, without looking at the man he was addressing, and did not reply to questions put to him. He was bespattered with mud and had a pitiful, weary, and distracted air, though at the same time he was haughty and self-confident.

> Russian: Вейротер, бывший полным распорядителем предполагаемого сражения, представлял своею оживленностью и торопливостью резкую противоположность с недовольным и сонным Кутузовым, неохотно игравшим роль председателя и руководителя военного совета. Вейротер, очевидно, чувствовал себя во главе движения, которое стало уже неудержимо. Он был, как запряженная лошадь, разбежавшаяся с возом под гору. Он ли вез, или его гнало, он не знал; но он несся во всю возможную быстроту, не имея времени уже обсуждать того, к чему поведет это движение. Вейротер в этот вечер был два раза для личного осмотра в цепи неприятеля и два раза у государей, русского и австрийского, для доклада и объяснений, и в своей канцелярии, где он диктовал немецкую диспозицию. Он, измученный, приехал теперь к Кутузову. Он, видимо, так был занят, что забывал даже быть почтительным с главнокомандующим: он перебивал его, говорил быстро, неясно, не глядя в лицо собеседника, не отвечая на делаемые ему вопросы, был испачкан грязью и имел вид жалкий, измученный, растерянный и вместе с тем самонадеянный и гордый.

[¶2] Kutúzov was occupying a nobleman’s castle of modest dimensions near Ostralitz. In the large drawing room which had become the commander in chief’s office were gathered Kutúzov himself, Weyrother, and the members of the council of war. They were drinking tea, and only awaited Prince Bagratión to begin the council. At last Bagratión’s orderly came with the news that the prince could not attend. Prince Andrew came in to inform the commander in chief of this and, availing himself of permission previously given him by Kutúzov to be present at the council, he remained in the room.

> Russian: Кутузов занимал небольшой дворянский зàмок около Остралиц. В большой гостиной, сделавшейся кабинетом главнокомандующего, собрались: сам Кутузов, Вейротер и члены военного совета. Они пили чай. Ожидали только князя Багратиона, чтобы приступить к военному совету. В 8-м часу приехал ординарец Багратиона с известием, что князь быть не может. Князь Андрей пришел доложить о том главнокомандующему и, пользуясь прежде данным ему Кутузовым позволением присутствовать при совете, остался в комнате.

[¶3] “Since Prince Bagratión is not coming, we may begin,” said Weyrother, hurriedly rising from his seat and going up to the table on which an enormous map of the environs of Brünn was spread out.

> Russian: — Так как князь Багратион не будет, то мы можем начинать, — сказал Вейротер, поспешно вставая с своего места и приближаясь к столу, на котором была разложена огромная карта окрестностей Брюнна.

[¶4] Kutúzov, with his uniform unbuttoned so that his fat neck bulged over his collar as if escaping, was sitting almost asleep in a low chair, with his podgy old hands resting symmetrically on its arms. At the sound of Weyrother’s voice, he opened his one eye with an effort.

> Russian: Кутузов в расстегнутом мундире, из которого, как бы освободившись, выплыла на воротник его жирная шея, сидел в волтеровском кресле, положив симметрично пухлые старческие руки на подлокотники, и почти спал. На звук голоса Вейротера он с усилием открыл единственный глаз.

[¶5] “Yes, yes, if you please! It is already late,” said he, and nodding his head he let it droop and again closed his eye.

> Russian: — Да, да, пожалуйста, а то поздно, — проговорил он и, кивнув головой, опустил ее и опять закрыл глаза.

[¶6] If at first the members of the council thought that Kutúzov was pretending to sleep, the sounds his nose emitted during the reading that followed proved that the commander in chief at that moment was absorbed by a far more serious matter than a desire to show his contempt for the dispositions or anything else—he was engaged in satisfying the irresistible human need for sleep. He really was asleep. Weyrother, with the gesture of a man too busy to lose a moment, glanced at Kutúzov and, having convinced himself that he was asleep, took up a paper and in a loud, monotonous voice began to read out the dispositions for the impending battle, under a heading which he also read out:

> Russian: Ежели первое время члены совета думали, что Кутузов притворялся спящим, то звуки, которые он издавал носом во время последующего чтения, доказывали, что в эту минуту для главнокомандующего дело шло о гораздо важнейшем, чем о желании выказать свое презрение к диспозиции или к чему бы то ни было: дело шло для него о неудержимом удовлетворении человеческой потребности — сна. Он действительно спал. Вейротер с движением человека, слишком занятого для того, чтобы терять хоть одну минуту времени, взглянул на Кутузова и, убедившись, что он спит, взял бумагу и громким однообразным тоном начал читать диспозицию будущего сражения под заглавием, которое он тоже прочел:

[¶7] “Dispositions for an attack on the enemy position behind Kobelnitz and Sokolnitz, November 30, 1805.”

> Russian: «Диспозиция к атаке неприятельской позиции позади Кобельница и Сокольница, 20-го ноября 1805 года».

[¶8] The dispositions were very complicated and difficult. They began as follows:

> Russian: Диспозиция была очень сложная и трудная. В оригинальной диспозиции значилось:

[¶9] “As the enemy’s left wing rests on wooded hills and his right extends along Kobelnitz and Sokolnitz behind the ponds that are there, while we, on the other hand, with our left wing by far outflank his right, it is advantageous to attack the enemy’s latter wing especially if we occupy the villages of Sokolnitz and Kobelnitz, whereby we can both fall on his flank and pursue him over the plain between Schlappanitz and the Thuerassa forest, avoiding the defiles of Schlappanitz and Bellowitz which cover the enemy’s front. For this object it is necessary that... The first column marches... The second column marches... The third column marches...” and so on, read Weyrother. The generals seemed to listen reluctantly to the difficult dispositions. The tall, fair-haired General Buxhöwden stood, leaning his back against the wall, his eyes fixed on a burning candle, and seemed not to listen or even to wish to be thought to listen. Exactly opposite Weyrother, with his glistening wide-open eyes fixed upon him and his mustache twisted upwards, sat the ruddy Milorádovich in a military pose, his elbows turned outwards, his hands on his knees, and his shoulders raised. He remained stubbornly silent, gazing at Weyrother’s face, and only turned away his eyes when the Austrian chief of staff finished reading. Then Milorádovich looked round significantly at the other generals. But one could not tell from that significant look whether he agreed or disagreed and was satisfied or not with the arrangements. Next to Weyrother sat Count Langeron who, with a subtle smile that never left his typically southern French face during the whole time of the reading, gazed at his delicate fingers which rapidly twirled by its corners a gold snuffbox on which was a portrait. In the middle of one of the longest sentences, he stopped the rotary motion of the snuffbox, raised his head, and with inimical politeness lurking in the corners of his thin lips interrupted Weyrother, wishing to say something. But the Austrian general, continuing to read, frowned angrily and jerked his elbows, as if to say: “You can tell me your views later, but now be so good as to look at the map and listen.” Langeron lifted his eyes with an expression of perplexity, turned round to Milorádovich as if seeking an explanation, but meeting the latter’s impressive but meaningless gaze drooped his eyes sadly and again took to twirling his snuffbox.

> Russian: Da der Feind mit seinem linken Fluegel an die mit Wald bedeckten Berge lehnt und sich mit seinem rechten Fluegel laеngs Kobelnitz und Sokolnitz hinter die dort befindlichen Teiche zieht, wir im Gegentheil mit unserem linken Fluegel seinen rechten sehr debordiren, so ist es vortheilhaft letzteren Fluegel dse Feindes zu attakiren, besonders wenn wir die Doerfer Sokolnitz und Kobelnitz im Besitze haben, wodurch wir dem Feind zugleich in die Flanke fallen und ihn auf der Flaeche zwischen Schlapanitz und dem Thuerassa-Walde verfolgen koennen, indem wir dem Defileen von Schlapanitz und Bellowitz ausweichen, welche die feindliche Front decken. Zu diesem Endzwecke ist es noethig... Die erste Kolonne marschirt... die zweite Kolonne marschirt... die dritte Kolonne marschirt... и т. д., читал Вейротер. Генералы, казалось, неохотно слушали трудную диспозицию. Белокурый высокий генерал Буксгевден стоял, прислонившись спиною к стене, и, остановив свои глаза на горевшей свече, казалось, не слушал и даже не хотел, чтобы думали, что он слушает. Прямо против Вейротера, устремив на него свои блестящие открытые глаза, в воинственной позе, оперев руки с выгнутыми наружу локтями на колени, сидел румяный Милорадович с приподнятыми усами и плечами. Он упорно молчал, глядя в лицо Вейротера, и спускал с него глаза только в то время, когда австрийский начальник штаба замолкал. В это время Милорадович значительно оглядывался на других генералов. Но по значению этого значительного взгляда нельзя было понять, был ли он согласен или несогласен, доволен или недоволен диспозицией. Ближе всех к Вейротеру сидел граф Ланжерон и с тонкою улыбкой южного французского лица, не покидавшей его во всё время чтения, глядел на свои тонкие пальцы, быстро перевертывавшие за углы золотую табакерку с портретом. В середине одного из длиннейших периодов он остановил вращательное движение табакерки, поднял голову и с неприятною учтивостью на самых концах тонких губ перебил Вейротера и хотел сказать что-то: но австрийский генерал, не прерывая чтения, сердито нахмурился и замахал локтями, как бы говоря: потом, потом вы мне скажете свои мысли, теперь извольте смотреть на карту и слушать. Ланжерон поднял глаза кверху с выражением недоумения, оглянулся на Милорадовича, как бы ища объяснения, но, встретив значительный, ничего не значащий взгляд Милорадовича, грустно опустил глаза и опять принялся вертеть табакерку.

[¶10] “A geography lesson!” he muttered as if to himself, but loud enough to be heard.

> Russian: — Une leçon de géographie, — проговорил он как бы про себя, но довольно громко, чтоб его слышали.

[¶11] Przebyszéwski, with respectful but dignified politeness, held his hand to his ear toward Weyrother, with the air of a man absorbed in attention. Dohktúrov, a little man, sat opposite Weyrother, with an assiduous and modest mien, and stooping over the outspread map conscientiously studied the dispositions and the unfamiliar locality. He asked Weyrother several times to repeat words he had not clearly heard and the difficult names of villages. Weyrother complied and Dohktúrov noted them down.

> Russian: Пржебышевский с почтительною, но достойною учтивостью пригнул рукою ухо к Вейротеру, имея вид человека, поглощенного вниманием. Маленький ростом Дохтуров сидел прямо против Вейротера с старательным и скромным видом и, нагнувшись над разложенною картой, добросовестно изучал диспозицию и неизвестную ему местность. Он несколько раз просил Вейротера повторять нехорошо расслышанные им слова и трудные наименования деревень. Вейротер исполнял его желание, и Дохтуров записывал.

[¶12] When the reading which lasted more than an hour was over, Langeron again brought his snuffbox to rest and, without looking at Weyrother or at anyone in particular, began to say how difficult it was to carry out such a plan in which the enemy’s position was assumed to be known, whereas it was perhaps not known, since the enemy was in movement. Langeron’s objections were valid but it was obvious that their chief aim was to show General Weyrother—who had read his dispositions with as much self-confidence as if he were addressing school children—that he had to do, not with fools, but with men who could teach him something in military matters. When the monotonous sound of Weyrother’s voice ceased, Kutúzov opened his eye as a miller wakes up when the soporific drone of the mill wheel is interrupted. He listened to what Langeron said, as if remarking, “So you are still at that silly business!” quickly closed his eye again, and let his head sink still lower.

> Russian: Когда чтение, продолжавшееся более часу, было кончено, Ланжерон, опять остановив табакерку и не глядя на Вейротера и ни на кого особенно, начал говорить о том, как трудно было исполнить такую диспозицию, где положение неприятеля предполагается известным, тогда как положение это может быть нам неизвестно, так как неприятель находится в движении. Возражения Ланжерона были основательны, но было очевидно, что цель этих возражений состояла преимущественно в желании дать почувствовать генералу Вейротеру, столь самоуверенно, как школьникам-ученикам, читавшему свою диспозицию, что он имел дело не с одними дураками, а с людьми, которые могли и его поучить в военном деле. Когда замолк однообразный звук голоса Вейротера, Кутузов открыл глаза, как мельник, который просыпается при перерыве усыпительного звука мельничных колес, прислушался к тому, чтò говорил Ланжерон, и, как будто говоря: «а вы всё еще про эти глупости!» поспешно закрыл глаза и еще ниже опустил голову.

[¶13] Langeron, trying as virulently as possible to sting Weyrother’s vanity as author of the military plan, argued that Bonaparte might easily attack instead of being attacked, and so render the whole of this plan perfectly worthless. Weyrother met all objections with a firm and contemptuous smile, evidently prepared beforehand to meet all objections be they what they might.

> Russian: Стараясь как можно язвительнее оскорбить Вейротера в его авторском военном самолюбии, Ланжерон доказывал, что Бонапарте легко может атаковать, вместо того, чтобы быть атакованным, и вследствие того сделает всю эту диспозицию совершенно бесполезною. Вейротер на все возражения отвечал твердою презрительной улыбкою, очевидно вперед приготовленною для всякого возражения, независимо от того, чтò бы ему ни говорили.

[¶14] “If he could attack us, he would have done so today,” said he.

> Russian: — Ежели бы он мог атаковать нас, то он нынче бы это сделал, — сказал он.

[¶15] “So you think he is powerless?” said Langeron.

> Russian: — Вы, стало быть, думаете, что он бессилен? — сказал Ланжерон.

[¶16] “He has forty thousand men at most,” replied Weyrother, with the smile of a doctor to whom an old wife wishes to explain the treatment of a case.

> Russian: — Много, если у него 40 тысяч войска, — отвечал Вейротер с улыбкой доктора, которому лекарка хочет указать средство лечения.

[¶17] “In that case he is inviting his doom by awaiting our attack,” said Langeron, with a subtly ironical smile, again glancing round for support to Milorádovich who was near him.

> Russian: — В таком случае он идет на свою погибель, ожидая нашей атаки, — с тонкою ироническою улыбкой сказал Ланжерон, за подтверждением оглядываясь опять на ближайшего Милорадовича.

[¶18] But Milorádovich was at that moment evidently thinking of anything rather than of what the generals were disputing about.

> Russian: Но Милорадович, очевидно, в эту минуту думал менее всего о том, о чем спорили генералы.

[¶19] “Ma foi!” said he, “tomorrow we shall see all that on the battlefield.”

> Russian: — Ma foi, — сказал он, — завтра всё увидим на поле сражения.

[¶20] Weyrother again gave that smile which seemed to say that to him it was strange and ridiculous to meet objections from Russian generals and to have to prove to them what he had not merely convinced himself of, but had also convinced the sovereign Emperors of.

> Russian: Вейротер усмехнулся опять тою улыбкой, которая говорила, что ему смешно и странно встречать возражения от русских генералов и доказывать то, в чем не только он сам слишком хорошо был уверен, но в чем уверены были им государи-императоры.

[¶21] “The enemy has quenched his fires and a continual noise is heard from his camp,” said he. “What does that mean? Either he is retreating, which is the only thing we need fear, or he is changing his position.” (He smiled ironically.) “But even if he also took up a position in the Thuerassa, he merely saves us a great deal of trouble and all our arrangements to the minutest detail remain the same.”

> Russian: — Неприятель потушил огни, и слышен непрерывный шум в его лагере, — сказал он. — Чтò это значит? — Или он удаляется, чего одного мы должны бояться, или он переменяет позицию (он усмехнулся). Но даже ежели бы он и занял позицию в Тюрасе, он только избавляет нас от больших хлопот, и распоряжения все, до малейших подробностей, остаются те же.

[¶22] “How is that?...” began Prince Andrew, who had for long been waiting an opportunity to express his doubts.

> Russian: — Каким же образом?... — сказал князь Андрей, уже давно выжидавший случая выразить свои сомнения.

[¶23] Kutúzov here woke up, coughed heavily, and looked round at the generals.

> Russian: Кутузов проснулся, тяжело откашлялся и оглянул генералов.

[¶24] “Gentlemen, the dispositions for tomorrow—or rather for today, for it is past midnight—cannot now be altered,” said he. “You have heard them, and we shall all do our duty. But before a battle, there is nothing more important...” he paused, “than to have a good sleep.”

> Russian: — Господа, диспозиция на завтра, даже на нынче (потому что уже первый час), не может быть изменена, — сказал он. — Вы ее слышали, и все мы исполним наш долг. А перед сражением нет ничего важнее... (он помолчал) как выспаться хорошенько.

[¶25] He moved as if to rise. The generals bowed and retired. It was past midnight. Prince Andrew went out.

> Russian: Он сделал вид, что привстает. Генералы откланялись и удалились. Было уже за полночь. Князь Андрей вышел.

[¶26] The council of war, at which Prince Andrew had not been able to express his opinion as he had hoped to, left on him a vague and uneasy impression. Whether Dolgorúkov and Weyrother, or Kutúzov, Langeron, and the others who did not approve of the plan of attack, were right—he did not know. “But was it really not possible for Kutúzov to state his views plainly to the Emperor? Is it possible that on account of court and personal considerations tens of thousands of lives, and my life, my life,” he thought, “must be risked?”

> Russian: ———— Военный совет, на котором князю Андрею не удалось высказать свое мнение, как он надеялся, оставил в нем неясное и тревожное впечатление. Кто был прав: Долгоруков с Вейротером или Кутузов с Ланжероном и другими, не одобрявшими план атаки, он не знал. «Но неужели нельзя было Кутузову прямо высказать государю свои мысли? Неужели это не может иначе делаться? Неужели из-за придворных и личных соображений должно рисковать десятками тысяч и моею, моею жизнью?» думал он.

[¶27] “Yes, it is very likely that I shall be killed tomorrow,” he thought. And suddenly, at this thought of death, a whole series of most distant, most intimate, memories rose in his imagination: he remembered his last parting from his father and his wife; he remembered the days when he first loved her. He thought of her pregnancy and felt sorry for her and for himself, and in a nervously emotional and softened mood he went out of the hut in which he was billeted with Nesvítski and began to walk up and down before it.

> Russian: «Да, очень может быть, завтра убьют», подумал он. И вдруг, при этой мысли о смерти, целый ряд воспоминаний, самых далеких и самых задушевных, восстал в его воображении; он вспоминал последнее прощание с отцом и женою; он вспоминал первые времена своей любви к ней; вспомнил о ее беременности, и ему стало жалко и ее и себя, и он в нервично-размягченном и взволнованном состоянии вышел из избы, в которой он стоял c Несвицким, и стал ходить перед домом.

[¶28] The night was foggy and through the fog the moonlight gleamed mysteriously. “Yes, tomorrow, tomorrow!” he thought. “Tomorrow everything may be over for me! All these memories will be no more, none of them will have any meaning for me. Tomorrow perhaps, even certainly, I have a presentiment that for the first time I shall have to show all I can do.” And his fancy pictured the battle, its loss, the concentration of fighting at one point, and the hesitation of all the commanders. And then that happy moment, that Toulon for which he had so long waited, presents itself to him at last. He firmly and clearly expresses his opinion to Kutúzov, to Weyrother, and to the Emperors. All are struck by the justness of his views, but no one undertakes to carry them out, so he takes a regiment, a division—stipulates that no one is to interfere with his arrangements—leads his division to the decisive point, and gains the victory alone. “But death and suffering?” suggested another voice. Prince Andrew, however, did not answer that voice and went on dreaming of his triumphs. The dispositions for the next battle are planned by him alone. Nominally he is only an adjutant on Kutúzov’s staff, but he does everything alone. The next battle is won by him alone. Kutúzov is removed and he is appointed... “Well and then?” asked the other voice. “If before that you are not ten times wounded, killed, or betrayed, well... what then?...” “Well then,” Prince Andrew answered himself, “I don’t know what will happen and don’t want to know, and can’t, but if I want this—want glory, want to be known to men, want to be loved by them, it is not my fault that I want it and want nothing but that and live only for that. Yes, for that alone! I shall never tell anyone, but, oh God! what am I to do if I love nothing but fame and men’s esteem? Death, wounds, the loss of family—I fear nothing. And precious and dear as many persons are to me—father, sister, wife—those dearest to me—yet dreadful and unnatural as it seems, I would give them all at once for a moment of glory, of triumph over men, of love from men I don’t know and never shall know, for the love of these men here,” he thought, as he listened to voices in Kutúzov’s courtyard. The voices were those of the orderlies who were packing up; one voice, probably a coachman’s, was teasing Kutúzov’s old cook whom Prince Andrew knew, and who was called Tit. He was saying, “Tit, I say, Tit!”

> Russian: Ночь была туманная, и сквозь туман таинственно пробивался лунный свет. «Да, завтра, завтра! — думал он. — Завтра, может быть, всё будет кончено для меня, всех этих воспоминаний не будет более, все эти воспоминания не будут иметь для меня более никакого смысла. Завтра же, может быть, даже наверное завтра, я это предчувствую, в первый раз мне придется, наконец, показать всё то, чтò я могу сделать». И ему представилось сражение, потеря его, сосредоточение боя на одном пункте и замешательство всех начальствующих лиц. И вот та счастливая минута, тот Тулон, которого так долго ждал он, наконец, представляется ему. Он твердо и ясно говорит свое мнение и Кутузову, и Вейротеру, и императорам. Все поражены верностью его соображения, но никто не берется исполнить его, и вот он берет полк, дивизию, выговаривает условие, чтоб уже никто не вмешивался в его распоряжения, и ведет свою дивизию к решительному пункту и один одерживает победу. А смерть и страдания? говорит другой голос. Но князь Андрей не отвечает этому голосу и продолжает свои успехи. Диспозиция следующего сражения делается им одним. Он носит звание дежурного по армии при Кутузове, но делает всё он один. Следующее сражение выиграно им одним. Кутузов сменяется, назначается он... Ну, а потом? говорит опять другой голос, а потом, ежели ты десять раз прежде этого не будешь ранен, убит или обманут; ну, а потом чтò ж? — «Ну, а потом... — отвечает сам себе князь Андрей, — я не знаю, чтò будет потом, не хочу и не могу знать; но ежели хочу этого, хочу славы, хочу быть известным людям, хочу быть любимым ими, то ведь я не виноват, что я хочу этого, что одного этого я хочу, для одного этого я живу. Да, для одного этого! Я никогда никому не скажу этого, но, Боже мой! чтò же мне делать, ежели я ничего не люблю, как только славу, любовь людскую. Смерть, раны, потеря семьи, ничто мне не страшно. И как ни дороги, ни милы мне многие люди — отец, сестра, жена, — самые дорогие мне люди, — но, как ни страшно и [ни] неестественно это кажется, я всех их отдам сейчас за минуту славы, торжества над людьми, за любовь к себе людей, которых я не знаю и не буду знать, за любовь вот этих людей», подумал он, прислушиваясь к говору на дворе Кутузова. На дворе Кутузова слышались голоса укладывавшихся денщиков; один голос, вероятно, кучера, дразнившего старого кутузовского повара, которого знал князь Андрей, и которого звали Титом, говорил: «Тит, а Тит?»

[¶29] “Well?” returned the old man.

> Russian: — Ну, — отвечал старик.

[¶30] “Go, Tit, thresh a bit!” said the wag.

> Russian: — Тит, ступай молотить, — говорил шутник.

[¶31] “Oh, go to the devil!” called out a voice, drowned by the laughter of the orderlies and servants.

> Russian: — Тьфу, ну те к чорту, — раздавался голос, покрываемый хохотом денщиков и слуг.

[¶32] “All the same, I love and value nothing but triumph over them all, I value this mystic power and glory that is floating here above me in this mist!”

> Russian: «И всё-таки я люблю и дорожу только торжеством над всеми ими, дорожу этою таинственною силой и славой, которая вот тут надо мной носится в этом тумане!»

## 59. Book Three · Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/59/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/59/#p-N

[¶0] That same night, Rostóv was with a platoon on skirmishing duty in front of Bagratión’s detachment. His hussars were placed along the line in couples and he himself rode along the line trying to master the sleepiness that kept coming over him. An enormous space, with our army’s campfires dimly glowing in the fog, could be seen behind him; in front of him was misty darkness. Rostóv could see nothing, peer as he would into that foggy distance: now something gleamed gray, now there was something black, now little lights seemed to glimmer where the enemy ought to be, now he fancied it was only something in his own eyes. His eyes kept closing, and in his fancy appeared—now the Emperor, now Denísov, and now Moscow memories—and he again hurriedly opened his eyes and saw close before him the head and ears of the horse he was riding, and sometimes, when he came within six paces of them, the black figures of hussars, but in the distance was still the same misty darkness. “Why not?... It might easily happen,” thought Rostóv, “that the Emperor will meet me and give me an order as he would to any other officer; he’ll say: ‘Go and find out what’s there.’ There are many stories of his getting to know an officer in just such a chance way and attaching him to himself! What if he gave me a place near him? Oh, how I would guard him, how I would tell him the truth, how I would unmask his deceivers!” And in order to realize vividly his love devotion to the sovereign, Rostóv pictured to himself an enemy or a deceitful German, whom he would not only kill with pleasure but whom he would slap in the face before the Emperor. Suddenly a distant shout aroused him. He started and opened his eyes.

> Russian: Ростов в эту ночь был со взводом во фланкёрской цепи, впереди отряда Багратиона. Гусары его попарно были рассыпаны в цепи; сам он ездил верхом по этой линии цепи, стараясь преодолеть сон, непреодолимо-клонивший его. Назади его видно было огромное пространство неясно-горевших в тумане костров нашей армии; впереди его была туманная темнота. Сколько ни вглядывался Ростов в эту туманную даль, он ничего не видел: то серелось, то как будто чернелось что-то; то мелькали как будто огоньки, там, где должен быть неприятель; то ему думалось, что это только в глазах блестит у него. Глаза его закрывались, и в воображении представлялся то государь, то Денисов, то московские воспоминания, и он опять поспешно открывал глаза и близко перед собой он видел голову и уши лошади, на которой он сидел, иногда черные фигуры гусар, когда он в шести шагах наезжал на них, а вдали всё ту же туманную темноту. «Отчего же? очень может быть, — думал Ростов, — что государь, встретив меня, даст поручение, как и всякому офицеру: скажет: «Поезжай, узнай, чтò там». Много рассказывали же, как совершенно случайно он узнал так какого-то офицера и приблизил к себе. Чтò, ежели бы он приблизил меня к себе! О, как бы я охранял его, как бы я говорил ему всю правду, как бы я изобличал его обманщиков!» И Ростов, для того, чтобы живо представить себе свою любовь и преданность государю, представлял себе врага или обманщика-немца, которого он с наслаждением не только убивал, но по щекам бил в глазах государя. Вдруг дальний крик разбудил Ростова. Он вздрогнул и открыл глава.

[¶1] “Where am I? Oh yes, in the skirmishing line... pass and watchword—shaft, Olmütz. What a nuisance that our squadron will be in reserve tomorrow,” he thought. “I’ll ask leave to go to the front, this may be my only chance of seeing the Emperor. It won’t be long now before I am off duty. I’ll take another turn and when I get back I’ll go to the general and ask him.” He readjusted himself in the saddle and touched up his horse to ride once more round his hussars. It seemed to him that it was getting lighter. To the left he saw a sloping descent lit up, and facing it a black knoll that seemed as steep as a wall. On this knoll there was a white patch that Rostóv could not at all make out: was it a glade in the wood lit up by the moon, or some unmelted snow, or some white houses? He even thought something moved on that white spot. “I expect it’s snow... that spot... a spot—une tache,” he thought. “There now... it’s not a tache... Natásha... sister, black eyes... Na... tasha... (Won’t she be surprised when I tell her how I’ve seen the Emperor?) Natásha... take my sabretache...”—“Keep to the right, your honor, there are bushes here,” came the voice of an hussar, past whom Rostóv was riding in the act of falling asleep. Rostóv lifted his head that had sunk almost to his horse’s mane and pulled up beside the hussar. He was succumbing to irresistible, youthful, childish drowsiness. “But what was I thinking? I mustn’t forget. How shall I speak to the Emperor? No, that’s not it—that’s tomorrow. Oh yes! Natásha... sabretache... saber them... Whom? The hussars... Ah, the hussars with mustaches. Along the Tverskáya Street rode the hussar with mustaches... I thought about him too, just opposite Gúryev’s house... Old Gúryev.... Oh, but Denísov’s a fine fellow. But that’s all nonsense. The chief thing is that the Emperor is here. How he looked at me and wished to say something, but dared not.... No, it was I who dared not. But that’s nonsense, the chief thing is not to forget the important thing I was thinking of. Yes, Na-tásha, sabretache, oh, yes, yes! That’s right!” And his head once more sank to his horse’s neck. All at once it seemed to him that he was being fired at. “What? What? What?... Cut them down! What?...” said Rostóv, waking up. At the moment he opened his eyes he heard in front of him, where the enemy was, the long-drawn shouts of thousands of voices. His horse and the horse of the hussar near him pricked their ears at these shouts. Over there, where the shouting came from, a fire flared up and went out again, then another, and all along the French line on the hill fires flared up and the shouting grew louder and louder. Rostóv could hear the sound of French words but could not distinguish them. The din of many voices was too great; all he could hear was: “ahahah!” and “rrrr!”

> Russian: «Где я! Да, в цепи: лозунг и пароль — дышло, Ольмюц. Экая досада, что эскадрон наш завтра будет в резервах... — подумал он. — Попрошусь в дело. Это, может быть, единственный случай увидеть государя. Да, теперь недолго до смены. Объеду еще раз и, как вернусь, пойду к генералу и попрошу его». Он поправился на седле и тронул лошадь, чтобы еще раз объехать своих гусар. Ему показалось, что было светлей. В левой стороне виднелся пологий освещенный скат и противоположный, черный бугор, казавшийся крутым, как стена. На бугре этом было белое пятно, которого никак не мог понять Ростов: поляна ли это в лесу, освещенная месяцем, или оставшийся снег, или белые дома? Ему показалось даже, что по этому белому пятну зашевелилось что-то. «Должно быть, снег — это пятно; пятно — une tache», думал Ростов. «Вот тебе и не таш...» «Наташа, сестра, черные глаза. На...ташка (Вот удивится, когда я ей скажу, как я увидал государя!) Наташку... ташку возьми...» — «Поправей-то, ваше благородие, а то тут кусты», сказал голос гусара, мимо которого, засыпая, проезжал Ростов. Ростов поднял голову, которая опустилась уже до гривы лошади, и остановился подле гусара. Молодой детский сон непреодолимо клонил его. «Да, бишь, что я думал? — не забыть. Как с государем говорить буду? Нет, не то — это завтра. Да, да! На ташку, наступить... тупить нас — кого? Гусаров. А гусары и усы... По Тверской ехал этот гусар с усами, еще я подумал о нем, против самого Гурьева дома... Старик Гурьев... Эх, славный малый Денисов! Да, всё это пустяки. Главное теперь — государь тут. Как он на меня смотрел, и хотелось ему что-то сказать, да он не смел... Нет, это я не смел. Да это пустяки, а главное — не забывать, что я нужное-то думал, да. На — ташку, нас — тупить, да, да, да. Это хорошо». — И он опять упал головой на шею лошади. Вдруг ему показалось, что в него стреляют. «Чтò? Чтò? Чтò!... Руби! Чтò?...» заговорил, очнувшись, Ростов. В то мгновение, как он открыл глаза, Ростов услыхал перед собой там, где был неприятель, протяжные крики тысячи голосов. Лошади его и гусара, стоявшего подле него, насторожили уши на эти крики. На том месте, с которого слышались крики, зажегся и потух один огонек, потом другой, и по всей линии французских войск на горе зажглись огни, и крики всё более и более усиливались. Ростов слышал звуки французских слов, но не мог их разобрать. Слишком много гудело голосов. Теперь слышно было: аааа! и рррр!

[¶2] “What’s that? What do you make of it?” said Rostóv to the hussar beside him. “That must be the enemy’s camp!”

> Russian: — Чтò это? Ты как думаешь? — обратился Ростов к гусару, стоявшему подле него, ведь это у неприятеля?

[¶3] The hussar did not reply.

> Russian: Гусар ничего не ответил.

[¶4] “Why, don’t you hear it?” Rostóv asked again, after waiting for a reply.

> Russian: — Чтò ж, ты разве не слышишь? — довольно долго подождав ответа, опять спросил Ростов.

[¶5] “Who can tell, your honor?” replied the hussar reluctantly.

> Russian: — А кто ё знает, ваше благородие, — неохотно отвечал гусар.

[¶6] “From the direction, it must be the enemy,” repeated Rostóv.

> Russian: — По месту должно быть неприятель? — опять повторил Ростов.

[¶7] “It may be he or it may be nothing,” muttered the hussar. “It’s dark... Steady!” he cried to his fidgeting horse.

> Russian: — Може он, а може, и так, — проговорил гусар, — дело ночное. Ну! шали! — крикнул он на свою лошадь, шевелившуюся под ним.

[¶8] Rostóv’s horse was also getting restive: it pawed the frozen ground, pricking its ears at the noise and looking at the lights. The shouting grew still louder and merged into a general roar that only an army of several thousand men could produce. The lights spread farther and farther, probably along the line of the French camp. Rostóv no longer wanted to sleep. The gay triumphant shouting of the enemy army had a stimulating effect on him. “Vive l’Empereur! l’Empereur!” he now heard distinctly.

> Russian: Лошадь Ростова тоже торопилась, била ногой по мерзлой земле, прислушиваясь к звукам и приглядываясь к огням. Крики голосов всё усиливались и усиливались и слились в общий гул, который могла произвести только несколько-тысячная армия. Огни больше и больше распространялись, вероятно, по линии французского лагеря. Ростову уже не хотелось спать. Веселые, торжествующие крики в неприятельской армии возбудительно действовали на него: Vive l’empereur, l’empereur! уже ясно слышалось теперь Ростову.

[¶9] “They can’t be far off, probably just beyond the stream,” he said to the hussar beside him.

> Russian: — А недалеко, — должно быть, за ручьем? — сказал он стоявшему подле него гусару.

[¶10] The hussar only sighed without replying and coughed angrily. The sound of horse’s hoofs approaching at a trot along the line of hussars was heard, and out of the foggy darkness the figure of a sergeant of hussars suddenly appeared, looming huge as an elephant.

> Russian: Гусар только вздохнул, ничего не отвечая, и прокашлялся сердито. По линии гусар послышался топот ехавшего рысью конного, и из ночного тумана вдруг выросла, представляясь громадным слоном, фигура гусарского унтер-офицера.

[¶11] “Your honor, the generals!” said the sergeant, riding up to Rostóv.

> Russian: — Ваше благородие, генералы! — сказал унтер-офицер, подъезжая к Ростову.

[¶12] Rostóv, still looking round toward the fires and the shouts, rode with the sergeant to meet some mounted men who were riding along the line. One was on a white horse. Prince Bagratión and Prince Dolgorúkov with their adjutants had come to witness the curious phenomenon of the lights and shouts in the enemy’s camp. Rostóv rode up to Bagratión, reported to him, and then joined the adjutants listening to what the generals were saying.

> Russian: Ростов, продолжая оглядываться на огни и крики, поехал с унтер-офицером навстречу нескольким верховым, ехавшим по линии. Один был на белой лошади. Князь Багратион с князем Долгоруковым и адъютантами выехали посмотреть на странное явление огней и криков в неприятельской армии. Ростов, подъехав к Багратиону, рапортовал ему и присоединился к адъютантам, прислушиваясь к тому, чтò говорили генералы.

[¶13] “Believe me,” said Prince Dolgorúkov, addressing Bagratión, “it is nothing but a trick! He has retreated and ordered the rearguard to kindle fires and make a noise to deceive us.”

> Russian: — Поверьте, — говорил князь Долгоруков, обращаясь к Багратиону, — что это больше ничего как хитрость: он отступил и в ариергарде велел зажечь огни и шуметь, чтоб обмануть нас.

[¶14] “Hardly,” said Bagratión. “I saw them this evening on that knoll; if they had retreated they would have withdrawn from that too.... Officer!” said Bagratión to Rostóv, “are the enemy’s skirmishers still there?”

> Russian: — Едва ли, — сказал Багратион, — с вечера я их видел на том бугре; коли ушли, так и оттуда снялись. Господин офицер, — обратился князь Багратион к Ростову, — стоят там еще его фланкёры?

[¶15] “They were there this evening, but now I don’t know, your excellency. Shall I go with some of my hussars to see?” replied Rostóv.

> Russian: — С вечера стояли, а теперь не могу знать, ваше сиятельство. Прикажите, я съезжу с гусарами, — сказал Ростов.

[¶16] Bagratión stopped and, before replying, tried to see Rostóv’s face in the mist.

> Russian: Багратион остановился и, не отвечая, в тумане старался разглядеть лицо Ростова.

[¶17] “Well, go and see,” he said, after a pause.

> Russian: — А что ж, посмотрите, — сказал он, помолчав немного.

[¶18] “Yes, sir.”

> Russian: — Слушаю-с.

[¶19] Rostóv spurred his horse, called to Sergeant Fédchenko and two other hussars, told them to follow him, and trotted downhill in the direction from which the shouting came. He felt both frightened and pleased to be riding alone with three hussars into that mysterious and dangerous misty distance where no one had been before him. Bagratión called to him from the hill not to go beyond the stream, but Rostóv pretended not to hear him and did not stop but rode on and on, continually mistaking bushes for trees and gullies for men and continually discovering his mistakes. Having descended the hill at a trot, he no longer saw either our own or the enemy’s fires, but heard the shouting of the French more loudly and distinctly. In the valley he saw before him something like a river, but when he reached it he found it was a road. Having come out onto the road he reined in his horse, hesitating whether to ride along it or cross it and ride over the black field up the hillside. To keep to the road which gleamed white in the mist would have been safer because it would be easier to see people coming along it. “Follow me!” said he, crossed the road, and began riding up the hill at a gallop toward the point where the French pickets had been standing that evening.

> Russian: Ростов дал шпоры лошади, окликнул унтер-офицера Федченку и еще двух гусар, приказал им ехать за собою и рысью поехал под гору по направлению к продолжавшимся крикам. Ростову и жутко и весело было ехать одному с тремя гусарами туда, в эту таинственную и опасную туманную даль, где никто не был прежде его. Багратион закричал ему с горы, чтоб он не ездил дальше ручья, но Ростов сделал вид, как будто не слыхал его слов, и, не останавливаясь, ехал дальше и дальше, беспрестанно обманываясь, принимая кусты за деревья и рытвины за людей и беспрестанно объясняя свои обманы. Спустившись рысью под гору, он уже не видал ни наших, ни неприятельских огней, но громче, яснее слышал крики французов. В лощине он увидал перед собой что-то в роде реки, но когда он доехал до нее, он узнал проезженную дорогу. Выехав на дорогу, он придержал лошадь в нерешительности: ехать по ней, или пересечь ее и ехать по черному полю в гору. Ехать по светлевшей в тумане дороге было безопаснее, потому что скорее можно было рассмотреть людей. «Пошел за мной», проговорил он, пересек дорогу и стал подниматься галопом на гору, к тому месту, где с вечера стоял французский пикет.

[¶20] “Your honor, there he is!” cried one of the hussars behind him. And before Rostóv had time to make out what the black thing was that had suddenly appeared in the fog, there was a flash, followed by a report, and a bullet whizzing high up in the mist with a plaintive sound passed out of hearing. Another musket missed fire but flashed in the pan. Rostóv turned his horse and galloped back. Four more reports followed at intervals, and the bullets passed somewhere in the fog singing in different tones. Rostóv reined in his horse, whose spirits had risen, like his own, at the firing, and went back at a footpace. “Well, some more! Some more!” a merry voice was saying in his soul. But no more shots came.

> Russian: — Ваше благородие, вот он! — проговорил сзади один из гусар. И не успел еще Ростов разглядеть что-то, вдруг зачерневшееся в тумане, как блеснул огонек, щелкнул выстрел, и пуля, как будто жалуясь на что-то, зажужжала высоко в тумане и вылетела из слуха. Другое ружье не выстрелило, но блеснул огонек на полке. Ростов повернул лошадь и галопом поехал назад. Еще раздались в разных промежутках четыре выстрела, и на разные тоны запели пули где-то в тумане. Ростов придержал лошадь, повеселевшую так же, как он, от выстрелов, и поехал шагом. «Ну-ка еще, ну-ка еще!» говорил в его душе какой-то веселый голос. Но выстрелов больше не было.

[¶21] Only when approaching Bagratión did Rostóv let his horse gallop again, and with his hand at the salute rode up to the general.

> Russian: Только подъезжая к Багратиону, Ростов опять пустил свою лошадь в галоп и, держа руку у козырька, подъехал к нему.

[¶22] Dolgorúkov was still insisting that the French had retreated and had only lit fires to deceive us.

> Russian: Долгоруков всё настаивал на своем мнении, что французы отступили и только для того, чтобы обмануть нас, разложили огни.

[¶23] “What does that prove?” he was saying as Rostóv rode up. “They might retreat and leave the pickets.”

> Russian: — Чтò же это доказывает? — говорил он в то время, как Ростов подъехал к ним. — Они могли отступить и оставить пикеты.

[¶24] “It’s plain that they have not all gone yet, Prince,” said Bagratión. “Wait till tomorrow morning, we’ll find out everything tomorrow.”

> Russian: — Видно, еще не все ушли, князь, — сказал Багратион. — До завтрашнего утра, завтра всё узнаем.

[¶25] “The picket is still on the hill, your excellency, just where it was in the evening,” reported Rostóv, stooping forward with his hand at the salute and unable to repress the smile of delight induced by his ride and especially by the sound of the bullets.

> Russian: — На горе пикет, ваше сиятельство, всё там же, где был с вечера, — доложил Ростов, нагибаясь вперед, держа руку у козырька и не в силах удержать улыбку веселья, вызванного в нем его поездкой и, главное, звуками пуль.

[¶26] “Very good, very good,” said Bagratión. “Thank you, officer.”

> Russian: — Хорошо, хорошо, — сказал Багратион, — благодарю вас, господин офицер.

[¶27] “Your excellency,” said Rostóv, “may I ask a favor?”

> Russian: — Ваше сиятельство, — сказал Ростов, — позвольте вас просить.

[¶28] “What is it?”

> Russian: — Чтò такое?

[¶29] “Tomorrow our squadron is to be in reserve. May I ask to be attached to the first squadron?”

> Russian: — Завтра эскадрон наш назначен в резервы; позвольте вас просить прикомандировать меня к 1-му эскадрону.

[¶30] “What’s your name?”

> Russian: — Как фамилия?

[¶31] “Count Rostóv.”

> Russian: — Граф Ростов.

[¶32] “Oh, very well, you may stay in attendance on me.”

> Russian: — А, хорошо! Оставайся при мне ординарцем.

[¶33] “Count Ilyá Rostóv’s son?” asked Dolgorúkov.

> Russian: — Ильи Андреича сын? — сказал Долгоруков.

[¶34] But Rostóv did not reply.

> Russian: Но Ростов не отвечал ему.

[¶35] “Then I may reckon on it, your excellency?”

> Russian: — Так я буду надеяться, ваше сиятельство.

[¶36] “I will give the order.”

> Russian: — Я прикажу.

[¶37] “Tomorrow very likely I may be sent with some message to the Emperor,” thought Rostóv. “Thank God!”

> Russian: «Завтра, очень может быть, пошлют с каким-нибудь приказанием к государю, — подумал он. — Слава Богу!».

[¶38] The fires and shouting in the enemy’s army were occasioned by the fact that while Napoleon’s proclamation was being read to the troops the Emperor himself rode round his bivouacs. The soldiers, on seeing him, lit wisps of straw and ran after him, shouting, “Vive l’Empereur!” Napoleon’s proclamation was as follows:

> Russian: ———— Крики и огни в неприятельской армии происходили оттого, что в то время, как по войскам читали приказ Наполеона, сам император верхом объезжал свои бивуаки. Солдаты, увидав императора, зажигали пуки соломы и с криками: vive l’empereur! бежали за ним. Приказ Наполеона был следующий:

[¶39] Soldiers! The Russian army is advancing against you to avenge the Austrian army of Ulm. They are the same battalions you broke at Hollabrünn and have pursued ever since to this place. The position we occupy is a strong one, and while they are marching to go round me on the right they will expose a flank to me. Soldiers! I will myself direct your battalions. I will keep out of fire if you with your habitual valor carry disorder and confusion into the enemy’s ranks, but should victory be in doubt, even for a moment, you will see your Emperor exposing himself to the first blows of the enemy, for there must be no doubt of victory, especially on this day when what is at stake is the honor of the French infantry, so necessary to the honor of our nation.

> Russian: «Солдаты! Русская армия выходит против вас, чтоб отмстить за австрийскую, ульмскую армию. Это те же батальоны, которые вы разбили при Голлабрунне и которые вы с тех пор преследовали постоянно до этого места. Позиции, которые мы занимаем, — могущественны, и пока они будут итти, чтоб обойти меня справа, они выставят мне фланг! Солдаты! Я сам буду руководить вашими батальонами. Я буду держаться далеко от огня, если вы, с вашею обычною храбростью, внесете в ряды неприятельские беспорядок и смятение; но если победа будет хоть одну минуту сомнительна, вы увидите вашего императора, подвергающегося первым ударам неприятеля, потому что не может быть колебания в победе, особенно в тот день, в который идет речь о чести французской пехоты, которая так необходима для чести своей нации.

[¶40] Do not break your ranks on the plea of removing the wounded! Let every man be fully imbued with the thought that we must defeat these hirelings of England, inspired by such hatred of our nation! This victory will conclude our campaign and we can return to winter quarters, where fresh French troops who are being raised in France will join us, and the peace I shall conclude will be worthy of my people, of you, and of myself.

> Russian: Под предлогом увода раненых не расстроивать ряда! Каждый да будет вполне проникнут мыслию, что надо победить этих наемников Англии, воодушевленных такою ненавистью против нашей нации. Эта победа окончит наш поход, и мы можем возвратиться на зимние квартиры, где застанут нас новые французские войска, которые формируются во Франции; и тогда мир, который я заключу, будет достоин моего народа, вас и меня.

[¶41] NAPOLEON

> Russian: Наполеон».

## 60. Book Three · Chapter XIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/60/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/60/#p-N

[¶0] At five in the morning it was still quite dark. The troops of the center, the reserves, and Bagratión’s right flank had not yet moved, but on the left flank the columns of infantry, cavalry, and artillery, which were to be the first to descend the heights to attack the French right flank and drive it into the Bohemian mountains according to plan, were already up and astir. The smoke of the campfires, into which they were throwing everything superfluous, made the eyes smart. It was cold and dark. The officers were hurriedly drinking tea and breakfasting, the soldiers, munching biscuit and beating a tattoo with their feet to warm themselves, gathering round the fires throwing into the flames the remains of sheds, chairs, tables, wheels, tubs, and everything that they did not want or could not carry away with them. Austrian column guides were moving in and out among the Russian troops and served as heralds of the advance. As soon as an Austrian officer showed himself near a commanding officer’s quarters, the regiment began to move: the soldiers ran from the fires, thrust their pipes into their boots, their bags into the carts, got their muskets ready, and formed rank. The officers buttoned up their coats, buckled on their swords and pouches, and moved along the ranks shouting. The train drivers and orderlies harnessed and packed the wagons and tied on the loads. The adjutants and battalion and regimental commanders mounted, crossed themselves, gave final instructions, orders, and commissions to the baggage men who remained behind, and the monotonous tramp of thousands of feet resounded. The column moved forward without knowing where and unable, from the masses around them, the smoke and the increasing fog, to see either the place they were leaving or that to which they were going.

> Russian: В 5 часов утра еще было совсем темно. Войска центра, резервов и правый фланг Багратиона стояли еще неподвижно; но на левом фланге колонны пехоты, кавалерии и артиллерии, долженствовавшие первые спуститься с высот, для того чтоб атаковать французский правый фланг и отбросить его, по диспозиции, в Богемские горы, уже зашевелились и начали подниматься с своих ночлегов. Дым от костров, в которые бросали всё лишнее, ел глаза. Было холодно и темно. Офицеры торопливо пили чай и завтракали, солдаты пережевывали сухари, отбивали ногами дробь, согреваясь, и стекались против огней, бросая в дрова остатки балаганов, стулья, столы, колеса, кадушки, всё лишнее, чтò нельзя было увезти с собою. Австрийские колонновожатые сновали между русскими войсками и служили предвестниками выступления. Как только показывался австрийский офицер около стоянки полкового командира, полк начинал шевелиться: солдаты сбегались от костров, прятали в голенища трубочки, мешочки в повозки, разбирали ружья и строились. Офицеры застегивались, надевали шпаги и ранцы и, покрикивая, обходили ряды; обозные и денщики запрягали, укладывали и увязывали повозки. Адъютанты, батальонные и полковые командиры садились верхами, крестились, отдавали последние приказания, наставления и поручения остающимся обозным, и звучал однообразный топот тысячей ног. Колонны двигались, не зная куда и не видя от окружавших людей, от дыма и от усиливающегося тумана ни той местности, из которой они выходили, ни той, в которую они вступали.

[¶1] A soldier on the march is hemmed in and borne along by his regiment as much as a sailor is by his ship. However far he has walked, whatever strange, unknown, and dangerous places he reaches, just as a sailor is always surrounded by the same decks, masts, and rigging of his ship, so the soldier always has around him the same comrades, the same ranks, the same sergeant major Iván Mítrich, the same company dog Jack, and the same commanders. The sailor rarely cares to know the latitude in which his ship is sailing, but on the day of battle—heaven knows how and whence—a stern note of which all are conscious sounds in the moral atmosphere of an army, announcing the approach of something decisive and solemn, and awakening in the men an unusual curiosity. On the day of battle the soldiers excitedly try to get beyond the interests of their regiment, they listen intently, look about, and eagerly ask concerning what is going on around them.

> Russian: Солдат в движении так же окружен, ограничен и влеком своим полком, как моряк кораблем, на котором он находится. Как бы далеко он ни прошел, в какие бы странные, неведомые и опасные широты ни вступил он, вокруг него — как для моряка всегда и везде те же палубы, мачты, канаты своего корабля — всегда и везде те же товарищи, те же ряды, тот же фельдфебель Иван Митрич, та же ротная собака Жучка, то же начальство. Солдат редко желает знать те широты, в которых находится весь корабль его; но в день сражения, Бог знает как и откуда, в нравственном мире войска слышится одна для всех строгая нота, которая звучит приближением чего-то решительного и торжественного и вызывает их на несвойственное им любопытство. Солдаты в дни сражений возбужденно стараются выйти из интересов своего полка, прислушиваются, приглядываются и жадно расспрашивают о том, чтò делается вокруг них.

[¶2] The fog had grown so dense that though it was growing light they could not see ten paces ahead. Bushes looked like gigantic trees and level ground like cliffs and slopes. Anywhere, on any side, one might encounter an enemy invisible ten paces off. But the columns advanced for a long time, always in the same fog, descending and ascending hills, avoiding gardens and enclosures, going over new and unknown ground, and nowhere encountering the enemy. On the contrary, the soldiers became aware that in front, behind, and on all sides, other Russian columns were moving in the same direction. Every soldier felt glad to know that to the unknown place where he was going, many more of our men were going too.

> Russian: Туман стал так силен, что, несмотря на то, что рассветало, не видно было в десяти шагах перед собою. Кусты казались громадными деревьями, ровные места — обрывами и скатами. Везде, со всех сторон, можно было столкнуться с невидимым в десяти шагах неприятелем. Но долго шли колонны всё в том же тумане, спускаясь и поднимаясь на горы, минуя сады и ограды, по новой, непонятной местности, нигде не сталкиваясь с неприятелем. Напротив того, то впереди, то сзади, со всех сторон, солдаты узнавали, что идут по тому же направлению наши русские колонны. Каждому солдату приятно становилось на душе оттого, что он знал, что туда же, куда он идет, то есть неизвестно куда, идет еще много, много наших.

[¶3] “There now, the Kúrskies have also gone past,” was being said in the ranks.

> Russian: — Ишь ты, и курские прошли, — говорили в рядах.

[¶4] “It’s wonderful what a lot of our troops have gathered, lads! Last night I looked at the campfires and there was no end of them. A regular Moscow!”

> Russian: — Страсть, братец ты мой, что войски нашей собралось! Вечор посмотрел, как огни разложили, конца краю не видать. Москва, — одно слово!

[¶5] Though none of the column commanders rode up to the ranks or talked to the men (the commanders, as we saw at the council of war, were out of humor and dissatisfied with the affair, and so did not exert themselves to cheer the men but merely carried out the orders), yet the troops marched gaily, as they always do when going into action, especially to an attack. But when they had marched for about an hour in the dense fog, the greater part of the men had to halt and an unpleasant consciousness of some dislocation and blunder spread through the ranks. How such a consciousness is communicated is very difficult to define, but it certainly is communicated very surely, and flows rapidly, imperceptibly, and irrepressibly, as water does in a creek. Had the Russian army been alone without any allies, it might perhaps have been a long time before this consciousness of mismanagement became a general conviction, but as it was, the disorder was readily and naturally attributed to the stupid Germans, and everyone was convinced that a dangerous muddle had been occasioned by the sausage eaters.

> Russian: Хотя никто из колонных начальников не подъезжал к рядам и не говорил с солдатами (колонные начальники, как мы видели на военном совете, были не в духе и недовольны предпринимаемым делом и потому только исполняли приказания и не заботились о том, чтобы повеселить солдат), несмотря на то, солдаты шли весело, как и всегда, идя в дело, в особенности в наступательное. Но, пройдя около часу всё в густом тумане, большая часть войска должна была остановиться, и по рядам пронеслось неприятное сознание совершающегося беспорядка и бестолковщины. Каким образом передается это сознание, — весьма трудно определить; но несомненно то, что оно передается необыкновенно-верно и быстро разливается, незаметно и неудержимо, как вода по лощине. Ежели бы русское войско было одно, без союзников, то, может быть, еще прошло бы много времени, пока это сознание беспорядка сделалось бы общею уверенностью; но теперь, с особенным удовольствием и естественностью относя причину беспорядков к бестолковым немцам, все убедились в том, что происходит вредная путаница, которую наделали колбасники.

[¶6] “Why have we stopped? Is the way blocked? Or have we already come up against the French?”

> Russian: — Чтò стали-то? Аль загородили? Или уж на француза наткнулись?

[¶7] “No, one can’t hear them. They’d be firing if we had.”

> Russian: — Нет не слыхать. А то палить бы стал.

[¶8] “They were in a hurry enough to start us, and now here we stand in the middle of a field without rhyme or reason. It’s all those damned Germans’ muddling! What stupid devils!”

> Russian: — То-то торопили выступать, а выступили — стали без толку посереди поля, — всё немцы проклятые путают. Эки черти бестолковые!

[¶9] “Yes, I’d send them on in front, but no fear, they’re crowding up behind. And now here we stand hungry.”

> Russian: — То-то я бы их и пустил наперед. А то, небось, позади жмутся. Вот и стой теперь не емши.

[¶10] “I say, shall we soon be clear? They say the cavalry are blocking the way,” said an officer.

> Russian: — Да чтò, скоро ли там? Кавалерия, говорят, дорогу загородила, — говорил офицер.

[¶11] “Ah, those damned Germans! They don’t know their own country!” said another.

> Russian: — Эх, немцы проклятые, своей земли не знают, — говорил другой.

[¶12] “What division are you?” shouted an adjutant, riding up.

> Russian: — Вы какой дивизии? — кричал, подъезжая, адъютант.

[¶13] “The Eighteenth.”

> Russian: — Осьмнадцатой.

[¶14] “Then why are you here? You should have gone on long ago, now you won’t get there till evening.”

> Russian: — Так зачем же вы здесь? вам давно бы впереди должно быть, теперь до вечера не пройдете.

[¶15] “What stupid orders! They don’t themselves know what they are doing!” said the officer and rode off.

> Russian: — Вот распоряжения-то дурацкие; сами не знают, чтò делают, — говорил офицер и отъезжал.

[¶16] Then a general rode past shouting something angrily, not in Russian.

> Russian: Потом проезжал генерал и сердито не по-русски кричал что-то.

[¶17] “Tafa-lafa! But what he’s jabbering no one can make out,” said a soldier, mimicking the general who had ridden away. “I’d shoot them, the scoundrels!”

> Russian: — Тафа-лафа, а что бормочет, ничего не разберешь, — говорил солдат, передразнивая отъехавшего генерала. — Расстрелял бы я их, подлецов!

[¶18] “We were ordered to be at the place before nine, but we haven’t got halfway. Fine orders!” was being repeated on different sides.

> Russian: — В девятом часу велено на месте быть, а мы и половины не прошли. Вот так распоряжения! — повторялось с разных сторон.

[¶19] And the feeling of energy with which the troops had started began to turn into vexation and anger at the stupid arrangements and at the Germans.

> Russian: И чувство энергии, с которым выступали в дело войска, начало обращаться в досаду и в злобу на бестолковые распоряжения и на немцев.

[¶20] The cause of the confusion was that while the Austrian cavalry was moving toward our left flank, the higher command found that our center was too far separated from our right flank and the cavalry were all ordered to turn back to the right. Several thousand cavalry crossed in front of the infantry, who had to wait.

> Russian: Причина путаницы заключалась в том, что во время движения австрийской кавалерии, шедшей на левом фланге, высшее начальство нашло, что наш центр слишком отдален от правого фланга, и всей кавалерии велено было перейти на правую сторону. Несколько тысяч кавалерии продвигалось перед пехотой, и пехота должна была ждать.

[¶21] At the front an altercation occurred between an Austrian guide and a Russian general. The general shouted a demand that the cavalry should be halted, the Austrian argued that not he, but the higher command, was to blame. The troops meanwhile stood growing listless and dispirited. After an hour’s delay they at last moved on, descending the hill. The fog that was dispersing on the hill lay still more densely below, where they were descending. In front in the fog a shot was heard and then another, at first irregularly at varying intervals—trata...tat—and then more and more regularly and rapidly, and the action at the Goldbach Stream began.

> Russian: Впереди произошло столкновение между австрийским колонновожатым и русским генералом. Русский генерал кричал, требуя, чтоб остановлена была конница; австриец доказывал, что виноват был не он, а высшее начальство. Войска между тем стояли, скучая и падая духом. После часовой задержки войска двинулись, наконец, дальше и стали спускаться под гору. Туман, расходившийся на горе, только гуще расстилался в низах, куда спустились войска. Впереди, в тумане, раздался один, другой выстрел, сначала нескладно в разных промежутках: тратта... тат, и потом всё складнее и чаще, и завязалось дело над речкою Гольдбахом.

[¶22] Not expecting to come on the enemy down by the stream, and having stumbled on him in the fog, hearing no encouraging word from their commanders, and with a consciousness of being too late spreading through the ranks, and above all being unable to see anything in front or around them in the thick fog, the Russians exchanged shots with the enemy lazily and advanced and again halted, receiving no timely orders from the officers or adjutants who wandered about in the fog in those unknown surroundings unable to find their own regiments. In this way the action began for the first, second, and third columns, which had gone down into the valley. The fourth column, with which Kutúzov was, stood on the Pratzen Heights.

> Russian: Не рассчитывая встретить внизу над речкою неприятеля и нечаянно в тумане наткнувшись на него, не слыша слòва одушевления от высших начальников, с распространившимся по войскам сознанием, что было опоздано, и, главное, в густом тумане не видя ничего впереди и кругом себя, русские лениво и медленно перестреливались с неприятелем, подвигались вперед и опять останавливались, не получая вò-время приказаний от начальников и адъютантов, которые блудили по туману в незнакомой местности, не находя своих частей войск. Так началось дело для первой, второй и третьей колонны, которые спустились вниз. Четвертая колонна, при которой находился сам Кутузов, стояла на Праценских высотах.

[¶23] Below, where the fight was beginning, there was still thick fog; on the higher ground it was clearing, but nothing could be seen of what was going on in front. Whether all the enemy forces were, as we supposed, six miles away, or whether they were near by in that sea of mist, no one knew till after eight o’clock.

> Russian: В низах, где началось дело, был всё еще густой туман, наверху прояснело, но всё не видно было ничего из того, чтò происходило впереди. Были ли все силы неприятеля, как мы предполагали, за десять верст от нас или он был тут, в этой черте тумана, — никто не знал до девятого часа.

[¶24] It was nine o’clock in the morning. The fog lay unbroken like a sea down below, but higher up at the village of Schlappanitz where Napoleon stood with his marshals around him, it was quite light. Above him was a clear blue sky, and the sun’s vast orb quivered like a huge hollow, crimson float on the surface of that milky sea of mist. The whole French army, and even Napoleon himself with his staff, were not on the far side of the streams and hollows of Sokolnitz and Schlappanitz beyond which we intended to take up our position and begin the action, but were on this side, so close to our own forces that Napoleon with the naked eye could distinguish a mounted man from one on foot. Napoleon, in the blue cloak which he had worn on his Italian campaign, sat on his small gray Arab horse a little in front of his marshals. He gazed silently at the hills which seemed to rise out of the sea of mist and on which the Russian troops were moving in the distance, and he listened to the sounds of firing in the valley. Not a single muscle of his face—which in those days was still thin—moved. His gleaming eyes were fixed intently on one spot. His predictions were being justified. Part of the Russian force had already descended into the valley toward the ponds and lakes and part were leaving these Pratzen Heights which he intended to attack and regarded as the key to the position. He saw over the mist that in a hollow between two hills near the village of Pratzen, the Russian columns, their bayonets glittering, were moving continuously in one direction toward the valley and disappearing one after another into the mist. From information he had received the evening before, from the sound of wheels and footsteps heard by the outposts during the night, by the disorderly movement of the Russian columns, and from all indications, he saw clearly that the allies believed him to be far away in front of them, and that the columns moving near Pratzen constituted the center of the Russian army, and that that center was already sufficiently weakened to be successfully attacked. But still he did not begin the engagement.

> Russian: Было 9 часов утра. Туман сплошным морем расстилался по низу, но при деревне Шлапанице, на высоте, на которой стоял Наполеон, окруженный своими маршалами, было совершенно светло. Над ним было ясное, голубое небо, и огромный шар солнца, как огромный пустотелый багровый поплавок, колыхался на поверхности молочного моря тумана. Не только все французские войска, но сам Наполеон со штабом находился не по ту сторону ручьев и низов деревень Сокольниц и Шлапаниц, за которыми мы намеревались занять позицию и начать дело, но по сю сторону, так близко от наших войск, что Наполеон простым глазом мог в нашем войске отличать конного от пешего. Наполеон стоял несколько впереди своих маршалов на маленькой серой арабской лошади, в синей шинели, в той самой, в которой он делал итальянскую кампанию. Он молча вглядывался в холмы, которые как бы выступали из моря тумана и по которым вдалеке двигались русские войска, и прислушивался к звукам стрельбы в лощине. В то время еще худое лицо его не шевелилось ни одним мускулом; блестящие глаза были неподвижно устремлены на одно место. Его предположения оказались верными. Русские войска частью уже спустились в лощину к прудам и озерам, частью очищали те Праценские высоты, которые он намерен был атаковать и считал ключом позиции. Он видел среди тумана, как в углублении, составляемом двумя горами около деревни Прац, всё по одному направлению к лощинам двигались, блестя штыками, русские колонны и одна за другою скрывались в море тумана. По сведениям, полученным им с вечера, по звукам колес и шагов, слышанным ночью на аванпостах, по беспорядочности движения русских колонн, по всем предположениям он ясно видел, что союзники считали его далеко впереди себя, что колонны, двигавшиеся близ Працена, составляли центр русской армии, и что центр уже достаточно ослаблен для того, чтоб успешно атаковать его. Но он всё еще не начинал дела.

[¶25] Today was a great day for him—the anniversary of his coronation. Before dawn he had slept for a few hours, and refreshed, vigorous, and in good spirits, he mounted his horse and rode out into the field in that happy mood in which everything seems possible and everything succeeds. He sat motionless, looking at the heights visible above the mist, and his cold face wore that special look of confident, self-complacent happiness that one sees on the face of a boy happily in love. The marshals stood behind him not venturing to distract his attention. He looked now at the Pratzen Heights, now at the sun floating up out of the mist.

> Russian: Нынче был для него торжественный день — годовщина его коронования. Перед утром он задремал на несколько часов и здоровый, веселый, свежий, в том счастливом расположении духа, в котором всё кажется возможным и всё удается, сел на лошадь и выехал в поле. Он стоял неподвижно, глядя на виднеющиеся из-за тумана высоты, и на холодном лице его был тот особый оттенок самоуверенного, заслуженного счастья, который бывает на лице влюбленного и счастливого мальчика. Маршалы стояли позади его и не смели развлекать его внимание. Он смотрел то на Праценские высоты, то на выплывавшее из тумана солнце.

[¶26] When the sun had entirely emerged from the fog, and fields and mist were aglow with dazzling light—as if he had only awaited this to begin the action—he drew the glove from his shapely white hand, made a sign with it to the marshals, and ordered the action to begin. The marshals, accompanied by adjutants, galloped off in different directions, and a few minutes later the chief forces of the French army moved rapidly toward those Pratzen Heights which were being more and more denuded by Russian troops moving down the valley to their left.

> Russian: Когда солнце совершенно вышло из тумана и ослепляющим блеском брызнуло по полям и туману (как будто он только ждал этого для начала дела), он снял перчатку с красивой, белой руки, сделал ею знак маршалам и отдал приказание начинать дело. Маршалы, сопутствуемые адъютантами, поскакали в разные стороны, и через несколько минут быстро двинулись главные силы французской армии к тем Праценским высотам, которые всё более и более очищались русскими войсками, спускавшимися налево в лощину.

## 61. Book Three · Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/61/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/61/#p-N

[¶0] At eight o’clock Kutúzov rode to Pratzen at the head of the fourth column, Milorádovich’s, the one that was to take the place of Przebyszéwski’s and Langeron’s columns which had already gone down into the valley. He greeted the men of the foremost regiment and gave them the order to march, thereby indicating that he intended to lead that column himself. When he had reached the village of Pratzen he halted. Prince Andrew was behind, among the immense number forming the commander in chief’s suite. He was in a state of suppressed excitement and irritation, though controlledly calm as a man is at the approach of a long-awaited moment. He was firmly convinced that this was the day of his Toulon, or his bridge of Arcola. How it would come about he did not know, but he felt sure it would do so. The locality and the position of our troops were known to him as far as they could be known to anyone in our army. His own strategic plan, which obviously could not now be carried out, was forgotten. Now, entering into Weyrother’s plan, Prince Andrew considered possible contingencies and formed new projects such as might call for his rapidity of perception and decision.

> Russian: В 8 часов Кутузов выехал верхом к Працу, впереди 4-й Милорадовичевской колонны, той, которая должна была занять места колонн Пржебышевского и Ланжерона, спустившихся уже вниз. Он поздоровался с людьми переднего полка и отдал приказание к движению, показывая тем, что он сам намерен был вести эту колонну. Выехав к деревне Прац, он остановился. Князь Андрей, в числе огромного количества лиц, составлявших свиту главнокомандующего, стоял позади его. Князь Андрей чувствовал себя взволнованным, раздраженным и вместе с тем сдержанно спокойным, каким бывает человек при наступлении давно желанной минуты. Он твердо был уверен, что нынче был день его Тулона или его Аркольского моста. Как это случится, он не знал, но он твердо был уверен, что это будет. Местность и положение наших войск были ему известны, насколько они могли быть известны кому-нибудь из нашей армии. Его собственный стратегический план, который, очевидно, теперь и думать нечего было привести в исполнение, был им забыт. Теперь, уже входя в план Вейротера, князь Андрей обдумывал могущие произойти случайности и делал новые соображения, такие, в которых могли бы потребоваться его быстрота соображения и решительность.

[¶1] To the left down below in the mist, the musketry fire of unseen forces could be heard. It was there Prince Andrew thought the fight would concentrate. “There we shall encounter difficulties, and there,” thought he, “I shall be sent with a brigade or division, and there, standard in hand, I shall go forward and break whatever is in front of me.”

> Russian: Налево внизу, в тумане, слышалась перестрелка между невидными войсками. Там, казалось князю Андрею, сосредоточится сражение, там встретится препятствие, и «туда-то я буду послан, — думал он, — с бригадой или дивизией, и там-то с знаменем в руке я пойду вперед и сломлю всё, чтò будет передо мной».

[¶2] He could not look calmly at the standards of the passing battalions. Seeing them he kept thinking, “That may be the very standard with which I shall lead the army.”

> Russian: Князь Андрей не мог равнодушно смотреть на знамена проходивших батальонов. Глядя на знамя, ему всё думалось: может быть, это то самое знамя, с которым мне придется итти впереди войск.

[¶3] In the morning all that was left of the night mist on the heights was a hoar frost now turning to dew, but in the valleys it still lay like a milk-white sea. Nothing was visible in the valley to the left into which our troops had descended and from whence came the sounds of firing. Above the heights was the dark clear sky, and to the right the vast orb of the sun. In front, far off on the farther shore of that sea of mist, some wooded hills were discernible, and it was there the enemy probably was, for something could be descried. On the right the Guards were entering the misty region with a sound of hoofs and wheels and now and then a gleam of bayonets; to the left beyond the village similar masses of cavalry came up and disappeared in the sea of mist. In front and behind moved infantry. The commander in chief was standing at the end of the village letting the troops pass by him. That morning Kutúzov seemed worn and irritable. The infantry passing before him came to a halt without any command being given, apparently obstructed by something in front.

> Russian: Ночной туман к утру оставил на высотах только иней, переходивший в росу, в лощинах же туман расстилался еще молочно-белым морем. Ничего не было видно в той лощине налево, куда спустились наши войска и откуда долетали звуки стрельбы. Над высотами было темное, ясное небо, и направо огромный шар солнца. Впереди, далеко, на том берегу туманного моря, виднелись выступающие лесистые холмы, на которых должна была быть неприятельская армия, и виднелось что-то. Вправо вступала в область тумана гвардия, звучавшая топотом и колесами и изредка блестевшая штыками; налево, за деревней, такие же массы кавалерии подходили и скрывались в море тумана. Спереди и сзади двигалась пехота. Главнокомандующий стоял на выезде деревни, пропуская мимо себя войска. Кутузов в это утро казался изнуренным и раздражительным. Шедшая мимо его пехота остановилась без приказания, очевидно, потому, что впереди что-нибудь задержало ее.

[¶4] “Do order them to form into battalion columns and go round the village!” he said angrily to a general who had ridden up. “Don’t you understand, your excellency, my dear sir, that you must not defile through narrow village streets when we are marching against the enemy?”

> Russian: — Да скажите же, наконец, чтобы строились в батальонные колонны и шли в обход деревни, — сердито сказал Кутузов подъехавшему генералу. — Как же вы не поймете, ваше превосходительство, милостивый государь, что растянуться по этому дефилею улицы деревни нельзя, когда мы идем против неприятеля.

[¶5] “I intended to re-form them beyond the village, your excellency,” answered the general.

> Russian: — Я предполагал построиться за деревней, ваше высокопревосходительство, — отвечал генерал.

[¶6] Kutúzov laughed bitterly.

> Russian: Кутузов желчно засмеялся.

[¶7] “You’ll make a fine thing of it, deploying in sight of the enemy! Very fine!” “The enemy is still far away, your excellency. According to the dispositions...”

> Russian: — Хороши вы будете, развертывая фронт в виду неприятеля, очень хороши. — Неприятель еще далеко, ваше высокопревосходительство. По диспозиции...

[¶8] “The dispositions!” exclaimed Kutúzov bitterly. “Who told you that?... Kindly do as you are ordered.” “Yes, sir.”

> Russian: — Диспозиция, — желчно вскрикнул Кутузов, — а это вам кто сказал?... Извольте делать, чтò вам приказывают.

[¶9] “My dear fellow,” Nesvítski whispered to Prince Andrew, “the old man is as surly as a dog.”

> Russian: — Слушаю-с. — Mon cher, — сказал шопотом князю Андрею Несвицкий, — le vieux est d’une humeur de chien.

[¶10] An Austrian officer in a white uniform with green plumes in his hat galloped up to Kutúzov and asked in the Emperor’s name had the fourth column advanced into action.

> Russian: К Кутузову подскакал австрийский офицер с зеленым плюмажем на шляпе, в белом мундире, и спросил от имени императора: выступила ли в дело четвертая колонна?

[¶11] Kutúzov turned round without answering and his eye happened to fall upon Prince Andrew, who was beside him. Seeing him, Kutúzov’s malevolent and caustic expression softened, as if admitting that what was being done was not his adjutant’s fault, and still not answering the Austrian adjutant, he addressed Bolkónski.

> Russian: Кутузов, не отвечая ему, отвернулся, и взгляд его нечаянно попал на князя Андрея, стоявшего подле него. Увидав Болконского, Кутузов смягчил злое и едкое выражение взгляда, как бы сознавая, что его адъютант не был виноват в том, чтò делалось. И, не отвечая австрийскому адъютанту, он обратился к Болконскому;

[¶12] “Go, my dear fellow, and see whether the third division has passed the village. Tell it to stop and await my orders.”

> Russian: — Allez voir, mon cher, si la troisième division a dépassé le village. Dites-lui de s’arrêter et d’attendre mes ordres.

[¶13] Hardly had Prince Andrew started than he stopped him.

> Russian: Только что князь Андрей отъехал, он остановил его.

[¶14] “And ask whether sharpshooters have been posted,” he added. “What are they doing? What are they doing?” he murmured to himself, still not replying to the Austrian.

> Russian: — Et demandez-lui, si les tirailleurs sont postés, — прибавил он. — Ce qu’ils font, ce qu’ils font! — проговорил он про себя, все не отвечая австрийцу.

[¶15] Prince Andrew galloped off to execute the order.

> Russian: Князь Андрей поскакал исполнять поручение.

[¶16] Overtaking the battalions that continued to advance, he stopped the third division and convinced himself that there really were no sharpshooters in front of our columns. The colonel at the head of the regiment was much surprised at the commander in chief’s order to throw out skirmishers. He had felt perfectly sure that there were other troops in front of him and that the enemy must be at least six miles away. There was really nothing to be seen in front except a barren descent hidden by dense mist. Having given orders in the commander in chief’s name to rectify this omission, Prince Andrew galloped back. Kutúzov still in the same place, his stout body resting heavily in the saddle with the lassitude of age, sat yawning wearily with closed eyes. The troops were no longer moving, but stood with the butts of their muskets on the ground.

> Russian: Обогнав все шедшие впереди батальоны, он остановил 3-ю дивизию и убедился, что, действительно, впереди наших колонн не было стрелковой цепи. Полковой командир бывшего впереди полка был очень удивлен переданным ему от главнокомандующего приказанием рассыпать стрелков. Полковой командир стоял тут в полной уверенности, что впереди его есть еще войска, и что неприятель не может быть ближе 10-ти верст. Действительно, впереди ничего не было видно, кроме пустынной местности, склоняющейся вперед и застланной густым туманом. Приказав от имени главнокомандующего исполнить упущенное, князь Андрей поскакал назад. Кутузов стоял всё на том же месте и, старчески опустившись на седле своим тучным телом, тяжело зевал, закрывши глаза. Войска уже не двигались, а стояли ружья к ноге.

[¶17] “All right, all right!” he said to Prince Andrew, and turned to a general who, watch in hand, was saying it was time they started as all the left-flank columns had already descended.

> Russian: — Хорошо, хорошо, — сказал он князю Андрею и обратился к генералу, который с часами в руках говорил, что пора бы двигаться, так как все колонны с левого фланга уже спустились.

[¶18] “Plenty of time, your excellency,” muttered Kutúzov in the midst of a yawn. “Plenty of time,” he repeated.

> Russian: — Еще успеем, ваше превосходительство, — сквозь зевоту проговорил Кутузов. — Успеем! — повторил он.

[¶19] Just then at a distance behind Kutúzov was heard the sound of regiments saluting, and this sound rapidly came nearer along the whole extended line of the advancing Russian columns. Evidently the person they were greeting was riding quickly. When the soldiers of the regiment in front of which Kutúzov was standing began to shout, he rode a little to one side and looked round with a frown. Along the road from Pratzen galloped what looked like a squadron of horsemen in various uniforms. Two of them rode side by side in front, at full gallop. One in a black uniform with white plumes in his hat rode a bobtailed chestnut horse, the other who was in a white uniform rode a black one. These were the two Emperors followed by their suites. Kutúzov, affecting the manners of an old soldier at the front, gave the command “Attention!” and rode up to the Emperors with a salute. His whole appearance and manner were suddenly transformed. He put on the air of a subordinate who obeys without reasoning. With an affectation of respect which evidently struck Alexander unpleasantly, he rode up and saluted.

> Russian: В это время позади Кутузова послышались вдали звуки здоровающихся полков и голоса эти стали быстро приближаться по всему протяжению растянувшейся линии наступавших русских колонн. Видно было, что тот, с кем здоровались, ехал скоро. Когда закричали солдаты того полка, перед которым стоял Кутузов, он отъехал несколько в сторону и сморщившись оглянулся. По дороге из Працена скакал как бы эскадрон разноцветных всадников. Два из них крупным галопом скакали рядом впереди остальных. Один был в черном мундире с белым султаном на рыжей энглизированной лошади, другой в белом мундире на вороной лошади. Это были два императора со свитой. Кутузов, с аффектацией служаки, находящегося во фронте, скомандовал «смирно» стоявшим войскам и, салютуя, подъехал к императору. Вся его фигура и манера вдруг изменились. Он принял вид подначальственного, нерассуждающего человека. Он с аффектацией почтительности, которая, очевидно, неприятно поразила императора Александра, подъехал и салютовал ему.

[¶20] This unpleasant impression merely flitted over the young and happy face of the Emperor like a cloud of haze across a clear sky and vanished. After his illness he looked rather thinner that day than on the field of Olmütz where Bolkónski had seen him for the first time abroad, but there was still the same bewitching combination of majesty and mildness in his fine gray eyes, and on his delicate lips the same capacity for varying expression and the same prevalent appearance of goodhearted innocent youth.

> Russian: Неприятное впечатление, только как остатки тумана на ясном небе, пробежало по молодому и счастливому лицу императора и исчезло. Он был, после нездоровья, несколько худее в этот день, чем на ольмюцком поле, где его в первый раз за границей видел Болконский; но то же обворожительное соединение величавости и кротости было в его прекрасных, серых глазах, и на тонких губах та же возможность разнообразных выражений и преобладающее выражение благодушной, невинной молодости.

[¶21] At the Olmütz review he had seemed more majestic; here he seemed brighter and more energetic. He was slightly flushed after galloping two miles, and reining in his horse he sighed restfully and looked round at the faces of his suite, young and animated as his own. Czartorýski, Novosíltsev, Prince Volkónsky, Strógonov, and the others, all richly dressed gay young men on splendid, well-groomed, fresh, only slightly heated horses, exchanging remarks and smiling, had stopped behind the Emperor. The Emperor Francis, a rosy, long faced young man, sat very erect on his handsome black horse, looking about him in a leisurely and preoccupied manner. He beckoned to one of his white adjutants and asked some question—“Most likely he is asking at what o’clock they started,” thought Prince Andrew, watching his old acquaintance with a smile he could not repress as he recalled his reception at Brünn. In the Emperors’ suite were the picked young orderly officers of the Guard and line regiments, Russian and Austrian. Among them were grooms leading the Tsar’s beautiful relay horses covered with embroidered cloths.

> Russian: На ольмюцком смотру он был величавее, здесь он был веселее и энергичнее. Он несколько разрумянился, прогалопировав эти три версты, и, остановив лошадь, отдохновенно вздохнул и оглянулся на такие же молодые, такие же оживленные, как и его, лица своей свиты. Чарторижский и Новосильцев, и князь Волконский, и Строганов, и другие, все богато одетые, веселые, молодые люди, на прекрасных, выхоленных, свежих, только что слегка вспотевших лошадях, переговариваясь и улыбаясь, остановились позади государя. Император Франц, румяный длиннолицый молодой человек, чрезвычайно прямо сидел на красивом вороном жеребце и озабоченно и неторопливо оглядывался вокруг себя. Он подозвал одного из своих белых адъютантов и спросил что-то. «Верно, в котором часу они выехали», подумал князь Андрей, наблюдая своего старого знакомого, с улыбкой, которой он не мог удержать, вспоминая свою аудиенцию. В свите императоров были отобранные молодцы-ординарцы, русские и австрийские, гвардейских и армейских полков. Между ними велись берейторами в расшитых попонах красивые запасные царские лошади.

[¶22] As when a window is opened a whiff of fresh air from the fields enters a stuffy room, so a whiff of youthfulness, energy, and confidence of success reached Kutúzov’s cheerless staff with the galloping advent of all these brilliant young men.

> Russian: Как будто через растворенное окно вдруг пахнуло свежим полевым воздухом в душную комнату, так пахнуло на невеселый Кутузовский штаб молодостью, энергией и уверенностью в успехе от этой прискакавшей блестящей молодежи.

[¶23] “Why aren’t you beginning, Michael Ilariónovich?” said the Emperor Alexander hurriedly to Kutúzov, glancing courteously at the same time at the Emperor Francis.

> Russian: — Чтò ж вы не начинаете, Михаил Ларионович? — поспешно обратился император Александр к Кутузову, в то же время учтиво взглянув на императора Франца.

[¶24] “I am waiting, Your Majesty,” answered Kutúzov, bending forward respectfully.

> Russian: — Я поджидаю, ваше величество, — отвечал Кутузов, почтительно наклоняясь вперед.

[¶25] The Emperor, frowning slightly, bent his ear forward as if he had not quite heard.

> Russian: Император пригнул ухо, слегка нахмурясь и показывая, что он не расслышал.

[¶26] “Waiting, Your Majesty,” repeated Kutúzov. (Prince Andrew noted that Kutúzov’s upper lip twitched unnaturally as he said the word “waiting.”) “Not all the columns have formed up yet, Your Majesty.”

> Russian: — Поджидаю, ваше величество, — повторил Кутузов (князь Андрей заметил, что у Кутузова неестественно дрогнула верхняя губа, в то время как он говорил это «поджидаю»). — Не все колонны еще собрались, ваше величество.

[¶27] The Tsar heard but obviously did not like the reply; he shrugged his rather round shoulders and glanced at Novosíltsev who was near him, as if complaining of Kutúzov.

> Russian: Государь расслышал, но ответ этот, видимо, не понравился ему; он пожал сутуловатыми плечами, взглянул на Новосильцова, стоявшего подле, как будто взглядом этим жалуясь на Кутузова.

[¶28] “You know, Michael Ilariónovich, we are not on the Empress’ Field where a parade does not begin till all the troops are assembled,” said the Tsar with another glance at the Emperor Francis, as if inviting him if not to join in at least to listen to what he was saying. But the Emperor Francis continued to look about him and did not listen. “That is just why I do not begin, sire,” said Kutúzov in a resounding voice, apparently to preclude the possibility of not being heard, and again something in his face twitched—“That is just why I do not begin, sire, because we are not on parade and not on the Empress’ Field,” said he clearly and distinctly.

> Russian: — Ведь мы не на Царицыном лугу, Михаил Ларионович, где не начинают парада, пока не придут все полки, — сказал государь, снова взглянул в глаза императору Францу, как бы приглашая его, если не принять участие, то прислушаться к тому, чтò он говорит; но император Франц, продолжая оглядываться, не слушал. — Потому и не начинаю, государь, — сказал звучным голосом Кутузов, как бы предупреждая возможность не быть расслышанным, и в лице его еще раз что-то дрогнуло. — Потому и не начинаю, государь, что мы не на параде, и не на Царицыном лугу, — выговорил он ясно и отчетливо.

[¶29] In the Emperor’s suite all exchanged rapid looks that expressed dissatisfaction and reproach. “Old though he may be, he should not, he certainly should not, speak like that,” their glances seemed to say.

> Russian: В свите государя на всех лицах, мгновенно переглянувшихся друг с другом, выразился ропот и упрек. «Как он ни стар, он не должен бы, никак не должен бы говорить этак», выразили эти лица.

[¶30] The Tsar looked intently and observantly into Kutúzov’s eye waiting to hear whether he would say anything more. But Kutúzov, with respectfully bowed head, seemed also to be waiting. The silence lasted for about a minute.

> Russian: Государь пристально и внимательно посмотрел в глаза Кутузову, ожидая, не скажет ли он еще чего. Но Кутузов, с своей стороны, почтительно нагнув голову, тоже, казалось, ожидал. Молчание продолжалось около минуты.

[¶31] “However, if you command it, Your Majesty,” said Kutúzov, lifting his head and again assuming his former tone of a dull, unreasoning, but submissive general.

> Russian: — Впрочем, если прикажете, ваше величество, — сказал Кутузов, поднимая голову и снова изменяя тон на прежний тон тупого, нерассуждающего, но повинующегося генерала.

[¶32] He touched his horse and having called Milorádovich, the commander of the column, gave him the order to advance.

> Russian: Он тронул лошадь и, подозвав к себе начальника колонны Милорадовича, передал ему приказание к наступлению.

[¶33] The troops again began to move, and two battalions of the Nóvgorod and one of the Ápsheron regiment went forward past the Emperor.

> Russian: Войско опять зашевелилось, и два батальона Новгородского полка и батальон Апшеронского полка тронулись вперед мимо государя.

[¶34] As this Ápsheron battalion marched by, the red-faced Milorádovich, without his greatcoat, with his Orders on his breast and an enormous tuft of plumes in his cocked hat worn on one side with its corners front and back, galloped strenuously forward, and with a dashing salute reined in his horse before the Emperor.

> Russian: В то время как проходил этот Апшеронский батальон, румяный Милорадович, без шинели, в мундире и орденах и со шляпой с огромным султаном, надетою набекрень и с поля, марш-марш выскакал вперед и, молодецки салютуя, осадил лошадь перед государем.

[¶35] “God be with you, general!” said the Emperor.

> Russian: — С Богом, генерал, — сказал ему государь.

[¶36] “Ma foi, sire, nous ferons ce qui sera dans notre possibilité, sire,” * he answered gaily, raising nevertheless ironic smiles among the gentlemen of the Tsar’s suite by his poor French. * “Indeed, Sire, we shall do everything it is possible to do, Sire.”

> Russian: — Ma foi, sire, nous ferons ce que qui sera dans notre possibilité, sire, — отвечал он весело, тем не менее вызывая насмешливую улыбку у господ свиты государя своим дурным французским выговором.

[¶37] Milorádovich wheeled his horse sharply and stationed himself a little behind the Emperor. The Ápsheron men, excited by the Tsar’s presence, passed in step before the Emperors and their suites at a bold, brisk pace.

> Russian: Милорадович круто повернул свою лошадь и стал несколько позади государя. Апшеронцы, возбуждаемые присутствием государя, молодецким, бойким шагом отбивая ногу, проходили мимо императоров и их свиты.

[¶38] “Lads!” shouted Milorádovich in a loud, self-confident, and cheery voice, obviously so elated by the sound of firing, by the prospect of battle, and by the sight of the gallant Ápsherons, his comrades in Suvórov’s time, now passing so gallantly before the Emperors, that he forgot the sovereigns’ presence. “Lads, it’s not the first village you’ve had to take,” cried he.

> Russian: — Ребята! — крикнул громким, самоуверенным и веселым голосом Милорадович, видимо, до такой степени возбужденный звуками стрельбы, ожиданием сражения и видом молодцов-апшеронцев, еще своих суворовских товарищей, бойко проходивших мимо императоров, что забыл о присутствии государя. — Ребята, вам не первую деревню брать! — крикнул он.

[¶39] “Glad to do our best!” shouted the soldiers.

> Russian: — Рады стараться! — прокричали солдаты.

[¶40] The Emperor’s horse started at the sudden cry. This horse that had carried the sovereign at reviews in Russia bore him also here on the field of Austerlitz, enduring the heedless blows of his left foot and pricking its ears at the sound of shots just as it had done on the Empress’ Field, not understanding the significance of the firing, nor of the nearness of the Emperor Francis’ black cob, nor of all that was being said, thought, and felt that day by its rider.

> Russian: Лошадь государя шарахнулась от неожиданного крика. Лошадь эта, носившая государя еще на смотрах в России, здесь, на Аустерлицком поле, несла своего седока, выдерживая его рассеянные удары левою ногой, настораживала уши от звуков выстрелов, точно так же, как она делала это на Марсовом поле, не понимая значения ни этих слышавшихся выстрелов, ни соседства вороного жеребца императора Франца, ни всего того, чтò говорил, думал, чувствовал в этот день тот, кто ехал на ней.

[¶41] The Emperor turned with a smile to one of his followers and made a remark to him, pointing to the gallant Ápsherons.

> Russian: Государь с улыбкой обратился к одному из своих приближенных, указывая на молодцов-апшеронцев, и что-то сказал ему.

## 62. Book Three · Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/62/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/62/#p-N

[¶0] Kutúzov accompanied by his adjutants rode at a walking pace behind the carabineers.

> Russian: Кутузов, сопутствуемый своими адъютантами, поехал шагом за карабинерами.

[¶1] When he had gone less than half a mile in the rear of the column he stopped at a solitary, deserted house that had probably once been an inn, where two roads parted. Both of them led downhill and troops were marching along both.

> Russian: Проехав с полверсты в хвосте колонны, он остановился у одинокого заброшенного дома (вероятно, бывшего трактира) подле разветвления двух дорог. Обе дорога спускались под гору, и по обеим шли войска.

[¶2] The fog had begun to clear and enemy troops were already dimly visible about a mile and a half off on the opposite heights. Down below, on the left, the firing became more distinct. Kutúzov had stopped and was speaking to an Austrian general. Prince Andrew, who was a little behind looking at them, turned to an adjutant to ask him for a field glass.

> Russian: Туман начинал расходиться, и неопределенно, верстах в двух расстояния, виднелись уже неприятельские войска на противоположных возвышенностях. Налево внизу стрельба становилась слышнее. Кутузов остановился, разговаривая с австрийским генералом. Князь Андрей, стоя несколько позади, вглядывался в них и, желая попросить зрительную трубу у адъютанта, обратился к нему.

[¶3] “Look, look!” said this adjutant, looking not at the troops in the distance, but down the hill before him. “It’s the French!”

> Russian: — Посмотрите, посмотрите, — говорил этот адъютант, глядя не на дальнее войско, а вниз по горе перед собой. — Это французы!

[¶4] The two generals and the adjutant took hold of the field glass, trying to snatch it from one another. The expression on all their faces suddenly changed to one of horror. The French were supposed to be a mile and a half away, but had suddenly and unexpectedly appeared just in front of us.

> Russian: Два генерала и адъютанты стали хвататься за трубу, вырывая ее один у другого. Все лица вдруг изменились, и на всех выразился ужас. Французов предполагали за две версты от нас, а они явились вдруг, неожиданно перед нами.

[¶5] “It’s the enemy?... No!... Yes, see it is!... for certain.... But how is that?” said different voices.

> Russian: — Это неприятель?... Нет!... Да, смотрите, он... наверное... Чтò ж это? — послышались голоса.

[¶6] With the naked eye Prince Andrew saw below them to the right, not more than five hundred paces from where Kutúzov was standing, a dense French column coming up to meet the Ápsherons.

> Russian: Князь Андрей простым глазом увидал внизу направо поднимавшуюся навстречу апшеронцам густую колонну французов, не дальше пятисот шагов от того места, где стоял Кутузов.

[¶7] “Here it is! The decisive moment has arrived. My turn has come,” thought Prince Andrew, and striking his horse he rode up to Kutúzov.

> Russian: «Вот она, наступила решительная минута! Дошло до меня дело», подумал князь Андрей, и ударив лошадь, подъехал к Кутузову.

[¶8] “The Ápsherons must be stopped, your excellency,” cried he. But at that very instant a cloud of smoke spread all round, firing was heard quite close at hand, and a voice of naïve terror barely two steps from Prince Andrew shouted, “Brothers! All’s lost!” And at this as if at a command, everyone began to run.

> Russian: — Надо остановить апшеронцев, — закричал он, — ваше высокопревосходительство! Но в тот же миг всё застлалось дымом, раздалась близкая стрельба, и наивно испуганный голос в двух шагах от князя Андрея закричал: «ну, братцы, шабаш!» И как будто голос этот был команда. По этому голосу всё бросилось бежать.

[¶9] Confused and ever-increasing crowds were running back to where five minutes before the troops had passed the Emperors. Not only would it have been difficult to stop that crowd, it was even impossible not to be carried back with it oneself. Bolkónski only tried not to lose touch with it, and looked around bewildered and unable to grasp what was happening in front of him. Nesvítski with an angry face, red and unlike himself, was shouting to Kutúzov that if he did not ride away at once he would certainly be taken prisoner. Kutúzov remained in the same place and without answering drew out a handkerchief. Blood was flowing from his cheek. Prince Andrew forced his way to him.

> Russian: Смешанные, всё увеличивающиеся толпы бежали назад к тому месту, где пять минут тому назад войска проходили мимо императоров. Не только трудно было остановить эту толпу, но невозможно было самим не податься назад вместе с толпой. Болконский только старался не отставать от нее и оглядывался, недоумевая и не в силах понять того, чтò делалось перед ним. Несвицкий с озлобленным видом, красный и на себя не похожий, кричал Кутузову, что ежели он не уедет сейчас, он будет взят в плен наверное. Кутузов стоял на том же месте и, не отвечая, доставал платок. Из щеки его текла кровь. Князь Андрей протеснился до него.

[¶10] “You are wounded?” he asked, hardly able to master the trembling of his lower jaw.

> Russian: — Вы ранены? — спросил он, едва удерживая дрожание нижней челюсти.

[¶11] “The wound is not here, it is there!” said Kutúzov, pressing the handkerchief to his wounded cheek and pointing to the fleeing soldiers. “Stop them!” he shouted, and at the same moment, probably realizing that it was impossible to stop them, spurred his horse and rode to the right.

> Russian: — Рана не здесь, а вот где! — сказал Кутузов, прижимая платок к раненой щеке и указывая на бегущих. — Остановите их! — крикнул он и в то же время, вероятно убедясь, что невозможно было их остановить, ударил лошадь и поехал вправо.

[¶12] A fresh wave of the flying mob caught him and bore him back with it.

> Russian: Вновь нахлынувшая толпа бегущих захватила его с собой и повлекла назад.

[¶13] The troops were running in such a dense mass that once surrounded by them it was difficult to get out again. One was shouting, “Get on! Why are you hindering us?” Another in the same place turned round and fired in the air; a third was striking the horse Kutúzov himself rode. Having by a great effort got away to the left from that flood of men, Kutúzov, with his suite diminished by more than half, rode toward a sound of artillery fire near by. Having forced his way out of the crowd of fugitives, Prince Andrew, trying to keep near Kutúzov, saw on the slope of the hill amid the smoke a Russian battery that was still firing and Frenchmen running toward it. Higher up stood some Russian infantry, neither moving forward to protect the battery nor backward with the fleeing crowd. A mounted general separated himself from the infantry and approached Kutúzov. Of Kutúzov’s suite only four remained. They were all pale and exchanged looks in silence.

> Russian: Войска бежали такою густою толпою, что, раз попавши в середину толпы, трудно было из нее выбраться. Кто кричал: «Пошел! что замешкался?» Кто тут же, оборачиваясь, стрелял в воздух; кто бил лошадь, на которой ехал сам Кутузов. С величайшим усилием выбравшись из потока толпы влево, Кутузов со свитой, уменьшенною более чем вдвое, поехал на звуки близких орудийных выстрелов. Выбравшись из толпы бегущих, князь Андрей, стараясь не отставать от Кутузова, увидал на спуске горы, в дыму, еще стрелявшую русскую батарею и подбегающих к ней французов. Повыше стояла русская пехота, не двигаясь ни вперед на помощь батарее, ни назад по одному направлению с бегущими. Генерал верхом отделился от этой пехоты и подъехал к Кутузову. Из свиты Кутузова осталось только четыре человека. Все были бледны и молча переглядывались.

[¶14] “Stop those wretches!” gasped Kutúzov to the regimental commander, pointing to the flying soldiers; but at that instant, as if to punish him for those words, bullets flew hissing across the regiment and across Kutúzov’s suite like a flock of little birds.

> Russian: — Остановите этих мерзавцев! — задыхаясь, проговорил Кутузов полковому командиру, указывая на бегущих; но в то же мгновение, как будто в наказание за эти слова, как рой птичек, со свистом пролетели пули по полку и свите Кутузова.

[¶15] The French had attacked the battery and, seeing Kutúzov, were firing at him. After this volley the regimental commander clutched at his leg; several soldiers fell, and a second lieutenant who was holding the flag let it fall from his hands. It swayed and fell, but caught on the muskets of the nearest soldiers. The soldiers started firing without orders.

> Russian: Французы атаковали батарею и, увидав Кутузова, выстрелили по нем. С этим залпом полковой командир схватился за ногу; упало несколько солдат, и подпрапорщик, стоявший с знаменем, выпустил его из рук; знамя зашаталось и упало, задержавшись на ружьях соседних солдат. Солдаты без команды стали стрелять.

[¶16] “Oh! Oh! Oh!” groaned Kutúzov despairingly and looked around.... “Bolkónski!” he whispered, his voice trembling from a consciousness of the feebleness of age, “Bolkónski!” he whispered, pointing to the disordered battalion and at the enemy, “what’s that?”

> Russian: — Ооох! — с выражением отчаяния промычал Кутузов и оглянулся. — Болконский, — прошептал он дрожащим от сознания своего старческого бессилия голосом. — Болконский, — прошептал он, указывая на расстроенный батальон и на неприятеля, — чтó ж это?

[¶17] But before he had finished speaking, Prince Andrew, feeling tears of shame and anger choking him, had already leapt from his horse and run to the standard.

> Russian: Но прежде чем он договорил это слово, князь Андрей, чувствуя слезы стыда и злобы, подступавшие ему к горлу, уже соскакивал с лошади и бежал к знамени.

[¶18] “Forward, lads!” he shouted in a voice piercing as a child’s.

> Russian: — Ребята, вперед! — крикнул он детски-пронзительно.

[¶19] “Here it is!” thought he, seizing the staff of the standard and hearing with pleasure the whistle of bullets evidently aimed at him. Several soldiers fell.

> Russian: «Вот оно!» думал князь Андрей, схватив древко знамени и с наслаждением слыша свист пуль, очевидно, направленных именно против него. Несколько солдат упало.

[¶20] “Hurrah!” shouted Prince Andrew, and, scarcely able to hold up the heavy standard, he ran forward with full confidence that the whole battalion would follow him.

> Russian: — Ура! — закричал князь Андрей, едва удерживая в руках тяжелое знамя, и побежал вперед с несомненною уверенностью, что весь батальон побежит за ним.

[¶21] And really he only ran a few steps alone. One soldier moved and then another and soon the whole battalion ran forward shouting “Hurrah!” and overtook him. A sergeant of the battalion ran up and took the flag that was swaying from its weight in Prince Andrew’s hands, but he was immediately killed. Prince Andrew again seized the standard and, dragging it by the staff, ran on with the battalion. In front he saw our artillerymen, some of whom were fighting, while others, having abandoned their guns, were running toward him. He also saw French infantry soldiers who were seizing the artillery horses and turning the guns round. Prince Andrew and the battalion were already within twenty paces of the cannon. He heard the whistle of bullets above him unceasingly and to right and left of him soldiers continually groaned and dropped. But he did not look at them: he looked only at what was going on in front of him—at the battery. He now saw clearly the figure of a red-haired gunner with his shako knocked awry, pulling one end of a mop while a French soldier tugged at the other. He could distinctly see the distraught yet angry expression on the faces of these two men, who evidently did not realize what they were doing.

> Russian: Действительно, он пробежал один только несколько шагов. Тронулся один, другой солдат, и весь батальон с криком «ура!» побежал вперед и обогнал его. Унтер-офицер батальона, подбежав взял колебавшееся от тяжести в руках князя Андрея знамя, но тотчас же был убит. Князь Андрей опять схватил знамя и, волоча его за древко, бежал с батальоном. Впереди себя он видел наших артиллеристов, из которых одни дрались, другие бросали пушки и бежали к нему навстречу; он видел и французских пехотных солдат, которые хватали артиллерийских лошадей и поворачивали пушки. Князь Андрей с батальоном уже был в 20-ти шагах от орудий. Он слышал над собою неперестававший свист пуль, и беспрестанно справа и слева от него охали и падали солдаты. Но он не смотрел на них; он вглядывался только в то, чтó происходило впереди его — на батарее. Он ясно видел уже одну фигуру рыжего артиллериста с сбитым на бок кивером, тянущего с одной стороны банник, тогда как французский солдат тянул банник к себе за другую сторону. Князь Андрей видел уже ясно растерянное и вместе озлобленное выражение лиц этих двух людей, видимо, не понимавших того, чтó они делали.

[¶22] “What are they about?” thought Prince Andrew as he gazed at them. “Why doesn’t the red-haired gunner run away as he is unarmed? Why doesn’t the Frenchman stab him? He will not get away before the Frenchman remembers his bayonet and stabs him....”

> Russian: «Чтó они делают? — думал князь Андрей, глядя на них: — зачем не бежит рыжий артиллерист, когда у него нет оружия? Зачем не колет его француз? Не успеет добежать, как француз вспомнит о ружье и заколет его».

[¶23] And really another French soldier, trailing his musket, ran up to the struggling men, and the fate of the red-haired gunner, who had triumphantly secured the mop and still did not realize what awaited him, was about to be decided. But Prince Andrew did not see how it ended. It seemed to him as though one of the soldiers near him hit him on the head with the full swing of a bludgeon. It hurt a little, but the worst of it was that the pain distracted him and prevented his seeing what he had been looking at.

> Russian: Действительно, другой француз, с ружьем на-перевес подбежал к борющимся, и участь рыжего артиллериста, всё еще не понимавшего того, чтó ожидает его, и с торжеством выдернувшего банник, должна была решиться. Но князь Андрей не видал, чем это кончилось. Как бы со всего размаха крепкою палкой кто-то из ближайших солдат, как ему показалось, ударил его в голову. Немного это больно было, а главное, неприятно, потому что боль эта развлекала его и мешала ему видеть то, на чтó он смотрел.

[¶24] “What’s this? Am I falling? My legs are giving way,” thought he, and fell on his back. He opened his eyes, hoping to see how the struggle of the Frenchmen with the gunners ended, whether the red-haired gunner had been killed or not and whether the cannon had been captured or saved. But he saw nothing. Above him there was now nothing but the sky—the lofty sky, not clear yet still immeasurably lofty, with gray clouds gliding slowly across it. “How quiet, peaceful, and solemn; not at all as I ran,” thought Prince Andrew—“not as we ran, shouting and fighting, not at all as the gunner and the Frenchman with frightened and angry faces struggled for the mop: how differently do those clouds glide across that lofty infinite sky! How was it I did not see that lofty sky before? And how happy I am to have found it at last! Yes! All is vanity, all falsehood, except that infinite sky. There is nothing, nothing, but that. But even it does not exist, there is nothing but quiet and peace. Thank God!...”

> Russian: «Чтó это? я падаю? у меня ноги подкашиваются», подумал он и упал на спину. Он раскрыл глаза, надеясь увидать, чем кончилась борьба французов с артиллеристами, и желая знать, убит или нет рыжий артиллерист, взяты или спасены пушки. Но он ничего не видал. Над ним не было ничего уже, кроме неба — высокого неба, не ясного, но всё-таки неизмеримо высокого, с тихо ползущими по нем серыми облаками. «Как тихо, спокойно и торжественно, совсем не так, как я бежал, — подумал князь Андрей, — не так, как мы бежали, кричали и дрались; совсем не так, как с озлобленными и испуганными лицами тащили друг у друга банник француз и артиллерист, — совсем не так ползут облака по этому высокому бесконечному небу. Как же я не видал прежде этого высокого неба? И как я счастлив, что узнал его наконец. Да! всё пустое, всё обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме его. Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения. И слава Богу!...»

## 63. Book Three · Chapter XVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/63/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/63/#p-N

[¶0] On our right flank commanded by Bagratión, at nine o’clock the battle had not yet begun. Not wishing to agree to Dolgorúkov’s demand to commence the action, and wishing to avert responsibility from himself, Prince Bagratión proposed to Dolgorúkov to send to inquire of the commander in chief. Bagratión knew that as the distance between the two flanks was more than six miles, even if the messenger were not killed (which he very likely would be), and found the commander in chief (which would be very difficult), he would not be able to get back before evening.

> Russian: На правом фланге у Багратиона в 9 часов дело еще не начиналось. Не желая согласиться на требование Долгорукова начинать дело и желая отклонить от себя ответственность, князь Багратион предложил Долгорукову послать спросить о том главнокомандующего. Багратион знал, что, по расстоянию почти 10-ти верст, отделявшему один фланг от другого, ежели не убьют того, кого пошлют (чтó было очень вероятно), и ежели он даже и найдет главнокомандующего, чтó было весьма трудно, посланный не успеет вернуться раньше вечера.

[¶1] Bagratión cast his large, expressionless, sleepy eyes round his suite, and the boyish face of Rostóv, breathless with excitement and hope, was the first to catch his eye. He sent him.

> Russian: Багратион оглянул свою свиту своими большими, ничего невыражающими, невыспавшимися глазами, и невольно замиравшее от волнения и надежды детское лицо Ростова первое бросилось ему в глаза. Он послал его.

[¶2] “And if I should meet His Majesty before I meet the commander in chief, your excellency?” said Rostóv, with his hand to his cap.

> Russian: — А ежели я встречу его величество прежде, чем главнокомандующего, ваше сиятельство? — сказал Ростов, держа руку у козырька.

[¶3] “You can give the message to His Majesty,” said Dolgorúkov, hurriedly interrupting Bagratión.

> Russian: — Можете передать его величеству, — поспешно перебивая Багратиона, сказал Долгоруков.

[¶4] On being relieved from picket duty Rostóv had managed to get a few hours’ sleep before morning and felt cheerful, bold, and resolute, with elasticity of movement, faith in his good fortune, and generally in that state of mind which makes everything seem possible, pleasant, and easy.

> Russian: Сменившись из цепи, Ростов успел соснуть несколько часов перед утром и чувствовал себя веселым, смелым, решительным, с тою упругостью движений, уверенностью в свое счастие и в том расположении духа, в котором всё кажется легко, весело и возможно.

[¶5] All his wishes were being fulfilled that morning: there was to be a general engagement in which he was taking part, more than that, he was orderly to the bravest general, and still more, he was going with a message to Kutúzov, perhaps even to the sovereign himself. The morning was bright, he had a good horse under him, and his heart was full of joy and happiness. On receiving the order he gave his horse the rein and galloped along the line. At first he rode along the line of Bagratión’s troops, which had not yet advanced into action but were standing motionless; then he came to the region occupied by Uvárov’s cavalry and here he noticed a stir and signs of preparation for battle; having passed Uvárov’s cavalry he clearly heard the sound of cannon and musketry ahead of him. The firing grew louder and louder.

> Russian: Все желания его исполнялись в это утро; давалось генеральное сражение, он участвовал в нем; мало того, он был ординарцем при храбрейшем генерале; мало того, он ехал с поручением к Кутузову, а может быть, и к самому государю. Утро было ясное, лошадь под ним была добрая. На душе его было радостно и счастливо. Получив приказание, он пустил лошадь и поскакал вдоль по линии. Сначала он ехал по линии багратионовых войск, еще не вступавших в дело и стоявших неподвижно; потом он въехал в пространство, занимаемое кавалерией Уварова и здесь заметил уже передвижения и признаки приготовлений к делу; проехав кавалерию Уварова, он уже ясно услыхал звуки пушечной и орудийной стрельбы впереди себя. Стрельба всё усиливалась.

[¶6] In the fresh morning air were now heard, not two or three musket shots at irregular intervals as before, followed by one or two cannon shots, but a roll of volleys of musketry from the slopes of the hill before Pratzen, interrupted by such frequent reports of cannon that sometimes several of them were not separated from one another but merged into a general roar.

> Russian: В свежем, утреннем воздухе раздавались уже, не как прежде в неравные промежутки, по два, по три выстрела и потом один или два орудийных выстрела, а по скатам гор, впереди Працена, слышались перекаты ружейной пальбы, перебиваемой такими частыми выстрелами из орудий, что иногда несколько пушечных выстрелов уже не отделялись друг от друга, а сливались в один общий гул.

[¶7] He could see puffs of musketry smoke that seemed to chase one another down the hillsides, and clouds of cannon smoke rolling, spreading, and mingling with one another. He could also, by the gleam of bayonets visible through the smoke, make out moving masses of infantry and narrow lines of artillery with green caissons.

> Russian: Видно было, как по скатам дымки ружей как будто бегали, догоняя друг друга, и как дымы орудий клубились, расплывались и сливались одни с другими. Видны были, по блеску штыков между дымом, двигавшиеся массы пехоты и узкие полосы артиллерии с зелеными ящиками.

[¶8] Rostóv stopped his horse for a moment on a hillock to see what was going on, but strain his attention as he would he could not understand or make out anything of what was happening: there in the smoke men of some sort were moving about, in front and behind moved lines of troops; but why, whither, and who they were, it was impossible to make out. These sights and sounds had no depressing or intimidating effect on him; on the contrary, they stimulated his energy and determination. “Go on! Go on! Give it them!” he mentally exclaimed at these sounds, and again proceeded to gallop along the line, penetrating farther and farther into the region where the army was already in action.

> Russian: Ростов на пригорке остановил на минуту лошадь, чтобы рассмотреть то, чтó делалось; но как он ни напрягал внимание, он ничего не мог ни понять, ни разобрать из того, чтó делалось: двигались там в дыму какие-то люди, двигались и спереди и сзади какие-то холсты войск; но зачем? кто? куда? нельзя было понять. Вид этот и звуки эти не только не возбуждали в нем какого-нибудь унылого или робкого чувства, но, напротив, придавали ему энергии и решительности. «Ну, еще, еще наддай!» — обращался он мысленно к этим звукам и опять пускался скакать по линии, всё дальше и дальше проникая в область войск, уже вступивших в дело.

[¶9] “How it will be there I don’t know, but all will be well!” thought Rostóv.

> Russian: «Уж как это там будет, не знаю, а всё будет хорошо!» думал Ростов.

[¶10] After passing some Austrian troops he noticed that the next part of the line (the Guards) was already in action.

> Russian: Проехав какие-то австрийские войска, Ростов заметил, что следующая за тем часть линии (это была гвардия) уже вступила в дело.

[¶11] “So much the better! I shall see it close,” he thought.

> Russian: «Тем лучше! посмотрю вблизи», подумал он.

[¶12] He was riding almost along the front line. A handful of men came galloping toward him. They were our Uhlans who with disordered ranks were returning from the attack. Rostóv got out of their way, involuntarily noticed that one of them was bleeding, and galloped on.

> Russian: Он ехал почти по передней линии. Несколько всадников скакали по направлению к нему. Это были наши лейб-уланы, которые расстроенными рядами возвращались из атаки. Ростов миновал их, заметил невольно одного из них в крови и поскакал дальше.

[¶13] “That is no business of mine,” he thought. He had not ridden many hundred yards after that before he saw to his left, across the whole width of the field, an enormous mass of cavalry in brilliant white uniforms, mounted on black horses, trotting straight toward him and across his path. Rostóv put his horse to full gallop to get out of the way of these men, and he would have got clear had they continued at the same speed, but they kept increasing their pace, so that some of the horses were already galloping. Rostóv heard the thud of their hoofs and the jingle of their weapons and saw their horses, their figures, and even their faces, more and more distinctly. They were our Horse Guards, advancing to attack the French cavalry that was coming to meet them.

> Russian: «Мне до этого дела нет!» подумал он. Не успел он проехать нескольких сот шагов после этого, как влево от него, наперерез ему, показалась на всем протяжении поля огромная масса кавалеристов на вороных лошадях, в белых блестящих мундирах, которые рысью шли прямо на него. Ростов пустил лошадь во весь скок, для того чтоб уехать с дороги от этих кавалеристов, и он бы уехал от них, ежели бы они шли всё тем же аллюром, но они всё прибавляли хода, так что некоторые лошади уже скакали. Ростову всё слышнее и слышнее становился их топот и бряцание их оружия и виднее становились их лошади, фигуры и даже лица. Это были наши кавалергарды, шедшие в атаку на французскую кавалерию, подвигавшуюся им навстречу.

[¶14] The Horse Guards were galloping, but still holding in their horses. Rostóv could already see their faces and heard the command: “Charge!” shouted by an officer who was urging his thoroughbred to full speed. Rostóv, fearing to be crushed or swept into the attack on the French, galloped along the front as hard as his horse could go, but still was not in time to avoid them.

> Russian: Кавалергарды скакали, но еще удерживая лошадей. Ростов уже видел их лица и услышал команду: «марш, марш!» произнесенную офицером, выпустившим во весь мах свою кровную лошадь. Ростов, опасаясь быть раздавленным или завлеченным в атаку на французов, скакал вдоль фронта, что было мочи у его лошади, и всё-таки не успел миновать их.

[¶15] The last of the Horse Guards, a huge pockmarked fellow, frowned angrily on seeing Rostóv before him, with whom he would inevitably collide. This Guardsman would certainly have bowled Rostóv and his Bedouin over (Rostóv felt himself quite tiny and weak compared to these gigantic men and horses) had it not occurred to Rostóv to flourish his whip before the eyes of the Guardsman’s horse. The heavy black horse, sixteen hands high, shied, throwing back its ears; but the pockmarked Guardsman drove his huge spurs in violently, and the horse, flourishing its tail and extending its neck, galloped on yet faster. Hardly had the Horse Guards passed Rostóv before he heard them shout, “Hurrah!” and looking back saw that their foremost ranks were mixed up with some foreign cavalry with red epaulets, probably French. He could see nothing more, for immediately afterwards cannon began firing from somewhere and smoke enveloped everything.

> Russian: Крайний кавалергард, огромный ростом рябой мужчина, злобно нахмурился, увидав перед собой Ростова, с которым он неминуемо должен был столкнуться. Этот кавалергард непременно сбил бы с ног Ростова с его Бедуином (Ростов сам себе казался таким маленьким и слабеньким в сравнении с этими громадными людьми и лошадьми), ежели бы он не догадался взмахнуть нагайкой в глаза кавалергардовой лошади. Вороная, тяжелая, пятивершковая лошадь шарахнулась, приложив уши; но рябой кавалергард всадил ей с размаху в бока огромные шпоры, и лошадь, взмахнув хвостом и вытянув шею, понеслась еще быстрее. Едва кавалергарды миновали Ростова, как он услыхал их крик: «Ура!» и оглянувшись увидал, что передние ряды их смешивались с чужими, вероятно французскими, кавалеристами в красных эполетах. Дальше нельзя было ничего видеть, потому что тотчас же после этого откуда-то стали стрелять пушки, и всё застлалось дымом.

[¶16] At that moment, as the Horse Guards, having passed him, disappeared in the smoke, Rostóv hesitated whether to gallop after them or to go where he was sent. This was the brilliant charge of the Horse Guards that amazed the French themselves. Rostóv was horrified to hear later that of all that mass of huge and handsome men, of all those brilliant, rich youths, officers and cadets, who had galloped past him on their thousand-ruble horses, only eighteen were left after the charge.

> Russian: В ту минуту как кавалергарды, миновав его, скрылись в дыму, Ростов колебался, скакать ли ему за ними или ехать туда, куда ему нужно было. Это была та блестящая атака кавалергардов, которой удивлялись сами французы. Ростову страшно было слышать потом, что из всей этой массы огромных красавцев-людей, из всех этих блестящих, на тысячных лошадях, богачей, юношей, офицеров и юнкеров, проскакавших мимо его, после атаки осталось только осьмнадцать человек.

[¶17] “Why should I envy them? My chance is not lost, and maybe I shall see the Emperor immediately!” thought Rostóv and galloped on.

> Russian: «Чтó мне завидовать, мое не уйдет, и я сейчас, может быть, увижу государя!» подумал Ростов и поскакал дальше.

[¶18] When he came level with the Foot Guards he noticed that about them and around them cannon balls were flying, of which he was aware not so much because he heard their sound as because he saw uneasiness on the soldiers’ faces and unnatural warlike solemnity on those of the officers.

> Russian: Поровнявшись с гвардейскою пехотой, он заметил, что чрез нее и около нее летали ядры, не столько потому, что он слышал звук ядер, сколько потому, что на лицах солдат он увидал беспокойство и на лицах офицеров — неестественную, воинственную торжественность.

[¶19] Passing behind one of the lines of a regiment of Foot Guards he heard a voice calling him by name.

> Russian: Проезжая позади одной из линий пехотных гвардейских полков, он услыхал голос, называвший его по имени.

[¶20] “Rostóv!”

> Russian: — Ростов!

[¶21] “What?” he answered, not recognizing Borís.

> Russian: — Чтó? — откликнулся он, не узнавая Бориса.

[¶22] “I say, we’ve been in the front line! Our regiment attacked!” said Borís with the happy smile seen on the faces of young men who have been under fire for the first time.

> Russian: — Каково в первую линию попали! Наш полк в атаку ходил! — сказал Борис, улыбаясь тою счастливою улыбкой, которая бывает у молодых людей, в первый раз побывавших в огне.

[¶23] Rostóv stopped.

> Russian: Ростов остановился.

[¶24] “Have you?” he said. “Well, how did it go?”

> Russian: — Вот как! — сказал он. — Ну чтó?

[¶25] “We drove them back!” said Borís with animation, growing talkative. “Can you imagine it?” and he began describing how the Guards, having taken up their position and seeing troops before them, thought they were Austrians, and all at once discovered from the cannon balls discharged by those troops that they were themselves in the front line and had unexpectedly to go into action. Rostóv without hearing Borís to the end spurred his horse.

> Russian: — Отбили! — оживленно сказал Борис, сделавшийся болтливым. — Ты можешь себе представить? И Борис стал рассказывать, каким образом гвардия, ставши на место и увидав перед собой войска, приняла их за австрийцев и вдруг по ядрам, пущенным из этих войск, узнала, что она в первой линии, и неожиданно должна была вступить в дело. Ростов, не дослушав Бориса, тронул свою лошадь.

[¶26] “Where are you off to?” asked Borís.

> Russian: — Ты куда? — спросил Борис.

[¶27] “With a message to His Majesty.”

> Russian: — К его величеству с поручением.

[¶28] “There he is!” said Borís, thinking Rostóv had said “His Highness,” and pointing to the Grand Duke who with his high shoulders and frowning brows stood a hundred paces away from them in his helmet and Horse Guards’ jacket, shouting something to a pale, white uniformed Austrian officer.

> Russian: — Вот он! — сказал Борис, которому послышалось, что Ростову нужно было «его высочество», вместо «его величества». И он указал ему на великого князя, который в ста шагах от них, в каске и в кавалергардском колете, с своими поднятыми плечами и нахмуренными бровями, что-то кричал австрийскому белому и бледному офицеру.

[¶29] “But that’s the Grand Duke, and I want the commander in chief or the Emperor,” said Rostóv, and was about to spur his horse. “Count! Count!” shouted Berg who ran up from the other side as eager as Borís. “Count! I am wounded in my right hand” (and he showed his bleeding hand with a handkerchief tied round it) “and I remained at the front. I held my sword in my left hand, Count. All our family—the von Bergs—have been knights!”

> Russian: — Да ведь это великий князь, а мне к главнокомандующему или к государю, — сказал Ростов и тронул было лошадь. — Граф, граф! — кричал Берг, такой же оживленный, как и Борис, подбегая с другой стороны, — граф, я в правую руку ранен (говорил он, показывая кисть руки, окровавленную, обвязанную носовым платком) и остался во фронте. Граф, держу шпагу в левой руке: в нашей породе фон Бергов, граф, все были рыцари.

[¶30] He said something more, but Rostóv did not wait to hear it and rode away.

> Russian: Берг еще что-то говорил, но Ростов, не дослушав его, уже поехал дальше.

[¶31] Having passed the Guards and traversed an empty space, Rostóv, to avoid again getting in front of the first line as he had done when the Horse Guards charged, followed the line of reserves, going far round the place where the hottest musket fire and cannonade were heard. Suddenly he heard musket fire quite close in front of him and behind our troops, where he could never have expected the enemy to be.

> Russian: Проехав гвардию и пустой промежуток, Ростов, для того чтобы не попасть опять в первую линию, как он попал под атаку кавалергардов, поехал по линии резервов, далеко объезжая то место, где слышалась самая жаркая стрельба и канонада. Вдруг впереди себя и позади наших войск, в таком месте, где он никак не мог предполагать неприятеля, он услыхал близкую ружейную стрельбу.

[¶32] “What can it be?” he thought. “The enemy in the rear of our army? Impossible!” And suddenly he was seized by a panic of fear for himself and for the issue of the whole battle. “But be that what it may,” he reflected, “there is no riding round it now. I must look for the commander in chief here, and if all is lost it is for me to perish with the rest.”

> Russian: «Чтó это может быть? — подумал Ростов. — Неприятель в тылу наших войск? Не может быть, — подумал Ростов, и ужас страха за себя и за исход всего сражения вдруг нашел на него. — Чтó бы это ни было, однако, — подумал он, — теперь уже нечего объезжать. Я должен искать главнокомандующего здесь, и ежели всё погибло, то и мое дело погибнуть со всеми вместе».

[¶33] The foreboding of evil that had suddenly come over Rostóv was more and more confirmed the farther he rode into the region behind the village of Pratzen, which was full of troops of all kinds.

> Russian: Дурное предчувствие, нашедшее вдруг на Ростова, подтверждалось всё более и более, чем дальше он въезжал в занятое толпами разнородных войск пространство, находящееся за деревнею Працом.

[¶34] “What does it mean? What is it? Whom are they firing at? Who is firing?” Rostóv kept asking as he came up to Russian and Austrian soldiers running in confused crowds across his path.

> Russian: — Чтó такое? Чтó такое? По ком стреляют? Кто стреляет? — спрашивал Ростов, ровняясь с русскими и австрийскими солдатами, бежавшими перемешанными толпами наперерез его дороги.

[¶35] “The devil knows! They’ve killed everybody! It’s all up now!” he was told in Russian, German, and Czech by the crowd of fugitives who understood what was happening as little as he did.

> Russian: — А чорт их знает? Всех побил! Пропадай всё! — отвечали ему по-русски, по-немецки и по-чешски толпы бегущих и непонимавших точно так же, как и он, того, чтó тут делалось.

[¶36] “Kill the Germans!” shouted one.

> Russian: — Бей немцев! — кричал один.

[¶37] “May the devil take them—the traitors!”

> Russian: — А чорт их дери! — изменников.

[¶38] “Zum Henker diese Russen!” * muttered a German. * “Hang these Russians!”

> Russian: — Zum Henker diese Russen!... — что-то ворчал немец.

[¶39] Several wounded men passed along the road, and words of abuse, screams, and groans mingled in a general hubbub, then the firing died down. Rostóv learned later that Russian and Austrian soldiers had been firing at one another.

> Russian: Несколько раненых шли по дороге. Ругательства, крики, стоны сливались в один общий гул. Стрельба затихла и, как потом узнал Ростов, стреляли друг в друга русские и австрийские солдаты.

[¶40] “My God! What does it all mean?” thought he. “And here, where at any moment the Emperor may see them.... But no, these must be only a handful of scoundrels. It will soon be over, it can’t be that, it can’t be! Only to get past them quicker, quicker!”

> Russian: «Боже мой! чтó ж это такое? — думал Ростов. — И здесь, где всякую минуту государь может увидать их... Но нет, это, верно, только несколько мерзавцев. Это пройдет, это не то, это не может быть, — думал он. — Только поскорее, поскорее проехать их!»

[¶41] The idea of defeat and flight could not enter Rostóv’s head. Though he saw French cannon and French troops on the Pratzen Heights just where he had been ordered to look for the commander in chief, he could not, did not wish to, believe that.

> Russian: Мысль о поражении и бегстве не могла прийти в голову Ростову. Хотя он и видел французские орудия и войска именно на Праценской горе, на той самой, где ему велено было отыскивать главнокомандующего, он не мог и не хотел верить этому.

## 64. Book Three · Chapter XVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/64/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/64/#p-N

[¶0] Rostóv had been ordered to look for Kutúzov and the Emperor near the village of Pratzen. But neither they nor a single commanding officer were there, only disorganized crowds of troops of various kinds. He urged on his already weary horse to get quickly past these crowds, but the farther he went the more disorganized they were. The highroad on which he had come out was thronged with calèches, carriages of all sorts, and Russian and Austrian soldiers of all arms, some wounded and some not. This whole mass droned and jostled in confusion under the dismal influence of cannon balls flying from the French batteries stationed on the Pratzen Heights.

> Russian: Около деревни Праца Ростову велено было искать Кутузова и государя. Но здесь не только не было их, но не было ни одного начальника, а были разнородные толпы расстроенных войск. Он погонял уставшую уже лошадь, чтобы скорее проехать эти толпы, но чем дальше он подвигался, тем толпы становились расстроеннее. По большой дороге, на которую он выехал, толпились коляски, экипажи всех сортов, русские и австрийские солдаты всех родов войск, раненые и нераненые. Всё это гудело и смешанно копошилось под мрачный звук летавших ядер с французских батарей, поставленных на Праценских высотах.

[¶1] “Where is the Emperor? Where is Kutúzov?” Rostóv kept asking everyone he could stop, but got no answer from anyone.

> Russian: — Где государь? Где Кутузов? — спрашивал Ростов у всех, кого мог остановить, и ни от кого не мог получить ответа.

[¶2] At last seizing a soldier by his collar he forced him to answer.

> Russian: Наконец, ухватив за воротник солдата, он заставил его ответить себе.

[¶3] “Eh, brother! They’ve all bolted long ago!” said the soldier, laughing for some reason and shaking himself free.

> Russian: — Э! брат! Уж давно все там, вперед удрали! — сказал Ростову солдат, смеясь чему-то и вырываясь.

[¶4] Having left that soldier who was evidently drunk, Rostóv stopped the horse of a batman or groom of some important personage and began to question him. The man announced that the Tsar had been driven in a carriage at full speed about an hour before along that very road and that he was dangerously wounded.

> Russian: Оставив этого солдата, который, очевидно, был пьян, Ростов остановил лошадь денщика или берейтора важного лица и стал расспрашивать его. Денщик объявил Ростову, что государя с час тому назад провезли во весь дух в карете по этой самой дороге, и что государь опасно ранен.

[¶5] “It can’t be!” said Rostóv. “It must have been someone else.”

> Russian: — Не может быть, — сказал Ростов, — верно, другой кто.

[¶6] “I saw him myself,” replied the man with a self-confident smile of derision. “I ought to know the Emperor by now, after the times I’ve seen him in Petersburg. I saw him just as I see you.... There he sat in the carriage as pale as anything. How they made the four black horses fly! Gracious me, they did rattle past! It’s time I knew the Imperial horses and Ilyá Iványch. I don’t think Ilyá drives anyone except the Tsar!”

> Russian: — Сам я видел, — сказал денщик с самоуверенною усмешкой. — Уж мне-то пора знать государя: кажется, сколько раз в Петербурге вот так-то видал. Бледный-пребледный в карете сидит. Четверню вороных как припустит, батюшки мои, мимо нас прогремел: пора, кажется, и царских лошадей и Илью Иваныча знать; кажется, с другим как с царем Илья кучер не ездит.

[¶7] Rostóv let go of the horse and was about to ride on, when a wounded officer passing by addressed him:

> Russian: Ростов пустил его лошадь и хотел ехать дальше. Шедший мимо раненый офицер обратился к нему.

[¶8] “Who is it you want?” he asked. “The commander in chief? He was killed by a cannon ball—struck in the breast before our regiment.”

> Russian: — Да вам кого нужно? — спросил офицер. — Главнокомандующего? Так убит ядром, в грудь убит при нашем полку.

[¶9] “Not killed—wounded!” another officer corrected him.

> Russian: — Не убит, ранен, — поправил другой офицер.

[¶10] “Who? Kutúzov?” asked Rostóv.

> Russian: — Да кто? Кутузов? — спросил Ростов.

[¶11] “Not Kutúzov, but what’s his name—well, never mind... there are not many left alive. Go that way, to that village, all the commanders are there,” said the officer, pointing to the village of Hosjeradek, and he walked on.

> Russian: — Не Кутузов, а как бишь его, — ну, да всё одно, живых не много осталось. Вон туда ступайте, вон к той деревне, там всё начальство собралось, — сказал этот офицер, указывая на деревню Гостиерадек, и прошел мимо.

[¶12] Rostóv rode on at a footpace not knowing why or to whom he was now going. The Emperor was wounded, the battle lost. It was impossible to doubt it now. Rostóv rode in the direction pointed out to him, in which he saw turrets and a church. What need to hurry? What was he now to say to the Tsar or to Kutúzov, even if they were alive and unwounded?

> Russian: Ростов ехал шагом, не зная, зачем и к кому он теперь поедет. Государь ранен, сражение проиграно. Нельзя было не верить этому теперь. Ростов ехал по тому направлению, которое ему указали и по которому виднелись вдалеке башня и церковь. Куда ему было торопиться? Чтó ему было теперь говорить государю или Кутузову, ежели бы даже они и были живы и не ранены?

[¶13] “Take this road, your honor, that way you will be killed at once!” a soldier shouted to him. “They’d kill you there!”

> Russian: — Этою дорогой, ваше благородие, поезжайте, а тут прямо убьют, — закричал ему солдат. — Тут убьют!

[¶14] “Oh, what are you talking about?” said another. “Where is he to go? That way is nearer.”

> Russian: — О! чтó говоришь! сказал другой. — Куда он поедет? Тут ближе.

[¶15] Rostóv considered, and then went in the direction where they said he would be killed.

> Russian: Ростов задумался и поехал именно по тому направлению, где ему говорили, что убьют.

[¶16] “It’s all the same now. If the Emperor is wounded, am I to try to save myself?” he thought. He rode on to the region where the greatest number of men had perished in fleeing from Pratzen. The French had not yet occupied that region, and the Russians—the uninjured and slightly wounded—had left it long ago. All about the field, like heaps of manure on well-kept plowland, lay from ten to fifteen dead and wounded to each couple of acres. The wounded crept together in twos and threes and one could hear their distressing screams and groans, sometimes feigned—or so it seemed to Rostóv. He put his horse to a trot to avoid seeing all these suffering men, and he felt afraid—afraid not for his life, but for the courage he needed and which he knew would not stand the sight of these unfortunates.

> Russian: «Теперь всё равно: уж ежели государь ранен, неужели мне беречь себя?» думал он. Он въехал в то пространство, на котором более всего погибло людей, бегущих с Працена. Французы еще не занимали этого места, а русские, те, которые были живы или ранены, давно оставили его. На поле, как копны на хорошей пашне, лежало человек десять, пятнадцать убитых, раненых на каждой десятине места. Раненые сползались по два, по три вместе, и слышались неприятные, иногда притворные, как казалось Ростову, их крики и стоны. Ростов пустил лошадь рысью, чтобы не видать всех этих страдающих людей, и ему стало страшно. Он боялся не за свою жизнь, а за то мужество, которое ему нужно было и которое, он знал, не выдержит вида этих несчастных.

[¶17] The French, who had ceased firing at this field strewn with dead and wounded where there was no one left to fire at, on seeing an adjutant riding over it trained a gun on him and fired several shots. The sensation of those terrible whistling sounds and of the corpses around him merged in Rostóv’s mind into a single feeling of terror and pity for himself. He remembered his mother’s last letter. “What would she feel,” thought he, “if she saw me here now on this field with the cannon aimed at me?”

> Russian: Французы, переставшие стрелять по этому, усеянному мертвыми и ранеными, полю, потому что уже никого на нем живого не было, увидав едущего по нем адъютанта, навёли на него орудие и бросили несколько ядер. Чувство этих свистящих, страшных звуков и окружающие мертвецы слились для Ростова в одно впечатление ужаса и сожаления к себе. Ему вспомнилось последнее письмо матери. «Чтó бы она почувствовала, — подумал он, — коль бы она видела меня теперь здесь, на этом поле и с направленными на меня орудиями».

[¶18] In the village of Hosjeradek there were Russian troops retiring from the field of battle, who though still in some confusion were less disordered. The French cannon did not reach there and the musketry fire sounded far away. Here everyone clearly saw and said that the battle was lost. No one whom Rostóv asked could tell him where the Emperor or Kutúzov was. Some said the report that the Emperor was wounded was correct, others that it was not, and explained the false rumor that had spread by the fact that the Emperor’s carriage had really galloped from the field of battle with the pale and terrified Ober-Hofmarschal Count Tolstóy, who had ridden out to the battlefield with others in the Emperor’s suite. One officer told Rostóv that he had seen someone from headquarters behind the village to the left, and thither Rostóv rode, not hoping to find anyone but merely to ease his conscience. When he had ridden about two miles and had passed the last of the Russian troops, he saw, near a kitchen garden with a ditch round it, two men on horseback facing the ditch. One with a white plume in his hat seemed familiar to Rostóv; the other on a beautiful chestnut horse (which Rostóv fancied he had seen before) rode up to the ditch, struck his horse with his spurs, and giving it the rein leaped lightly over. Only a little earth crumbled from the bank under the horse’s hind hoofs. Turning the horse sharply, he again jumped the ditch, and deferentially addressed the horseman with the white plumes, evidently suggesting that he should do the same. The rider, whose figure seemed familiar to Rostóv and involuntarily riveted his attention, made a gesture of refusal with his head and hand and by that gesture Rostóv instantly recognized his lamented and adored monarch.

> Russian: В деревне Гостиерадеке были хотя и спутанные, но в бóльшем порядке русские войска, шедшие прочь с поля сражения. Сюда уже не доставали французские ядра, и звуки стрельбы казались далекими. Здесь все уже ясно видели и говорили, что сражение проиграно. К кому ни обращался Ростов, никто не мог сказать ему, ни где был государь, ни где был Кутузов. Одни говорили, что слух о ране государя справедлив, другие говорили, что нет, и объясняли этот ложный распространившийся слух тем, что, действительно, в карете государя проскакал назад с поля сражения бледный и испуганный обер-гофмаршал граф Толстой, выехавший с другими в свите императора на поле сражения. Один офицер сказал Ростову, что за деревней, налево, он видел кого-то из высшего начальства, и Ростов поехал туда, уже не надеясь найти кого-нибудь, но для того только, чтобы перед самим собою очистить свою совесть. Проехав версты три и миновав последние русские войска, Ростов увидал около огорода, окопанного канавой, двух стоявших против канавы всадников. Один, с белым султаном на шляпе, показался почему-то знакомым Ростову; другой, незнакомый всадник, на прекрасной рыжей лошади (лошадь эта показалась знакомою Ростову) подъехал к канаве, толкнул лошадь шпорами и, выпустив поводья, легко перепрыгнул через канаву огорода. Только земля осыпалась с насыпи от задних копыт лошади. Круто повернув лошадь, он опять назад перепрыгнул канаву и почтительно обратился к всаднику с белым султаном, очевидно, предлагая ему сделать то же. Всадник, которого фигура показалась знакома Ростову и почему-то невольно приковала к себе его внимание, сделал отрицательный жест головой и рукой, и по этому жесту Ростов мгновенно узнал своего оплакиваемого, обожаемого государя.

[¶19] “But it can’t be he, alone in the midst of this empty field!” thought Rostóv. At that moment Alexander turned his head and Rostóv saw the beloved features that were so deeply engraved on his memory. The Emperor was pale, his cheeks sunken and his eyes hollow, but the charm, the mildness of his features, was all the greater. Rostóv was happy in the assurance that the rumors about the Emperor being wounded were false. He was happy to be seeing him. He knew that he might and even ought to go straight to him and give the message Dolgorúkov had ordered him to deliver.

> Russian: «Но это не мог быть он, один посреди этого пустого поля», подумал Ростов. В это время Александр повернул голову, и Ростов увидал так живо врезавшиеся в его памяти любимые черты. Государь был бледен, щеки его впали и глаза ввалились; но тем больше прелести, кротости было в его чертах. Ростов был счастлив, убедившись в том, что слух о ране государя был несправедлив. Он был счастлив, что видел его. Он знал, что мог, даже должен был прямо обратиться к нему и передать то, чтò приказано было ему передать от Долгорукова.

[¶20] But as a youth in love trembles, is unnerved, and dares not utter the thoughts he has dreamed of for nights, but looks around for help or a chance of delay and flight when the longed-for moment comes and he is alone with her, so Rostóv, now that he had attained what he had longed for more than anything else in the world, did not know how to approach the Emperor, and a thousand reasons occurred to him why it would be inconvenient, unseemly, and impossible to do so.

> Russian: Но как влюбленный юноша дрожит и млеет, не смея сказать того, о чем он мечтает ночи, и испуганно оглядывается, ища помощи или возможности отсрочки и бегства, когда наступила желанная минута, и он стоит наедине с ней, так и Ростов теперь, достигнув того, чего он желал больше всего на свете, не знал, как подступить к государю, и ему представлялись тысячи соображений, почему это было неудобно, неприлично и невозможно.

[¶21] “What! It is as if I were glad of a chance to take advantage of his being alone and despondent! A strange face may seem unpleasant or painful to him at this moment of sorrow; besides, what can I say to him now, when my heart fails me and my mouth feels dry at the mere sight of him?” Not one of the innumerable speeches addressed to the Emperor that he had composed in his imagination could he now recall. Those speeches were intended for quite other conditions, they were for the most part to be spoken at a moment of victory and triumph, generally when he was dying of wounds and the sovereign had thanked him for heroic deeds, and while dying he expressed the love his actions had proved.

> Russian: «Как! Я как будто рад случаю воспользоваться тем, что он один и в унынии. Ему неприятно и тяжело может показаться неизвестное лицо в эту минуту печали; потом, чтò я могу сказать ему теперь, когда при одном взгляде на него у меня замирает сердце и пересыхает во рту?» Ни одна из тех бесчисленных речей, которые он, обращая к государю, слагал в своем воображении, не приходила ему теперь в голову. Те речи большею частию держались совсем при других условиях, те говорились большею частию в минуты побед и торжеств и преимущественно на смертном одре от полученных ран, в то время как государь благодарил его за геройские поступки, и он, умирая, высказывал ему подтвержденную на деле любовь свою.

[¶22] “Besides how can I ask the Emperor for his instructions for the right flank now that it is nearly four o’clock and the battle is lost? No, certainly I must not approach him, I must not intrude on his reflections. Better die a thousand times than risk receiving an unkind look or bad opinion from him,” Rostóv decided; and sorrowfully and with a heart full despair he rode away, continually looking back at the Tsar, who still remained in the same attitude of indecision.

> Russian: «Потом, чтó же я буду спрашивать государя об его приказаниях на правый фланг, когда уже теперь 4-й час вечера, и сражение проиграно? Нет, решительно я не должен подъезжать к нему, не должен нарушать его задумчивость. Лучше умереть тысячу раз, чем получить от него дурной взгляд, дурное мнение», решил Ростов и с грустью и с отчаянием в сердце поехал прочь, беспрестанно оглядываясь на всё еще стоявшего в том же положении нерешительности государя.

[¶23] While Rostóv was thus arguing with himself and riding sadly away, Captain von Toll chanced to ride to the same spot, and seeing the Emperor at once rode up to him, offered his services, and assisted him to cross the ditch on foot. The Emperor, wishing to rest and feeling unwell, sat down under an apple tree and von Toll remained beside him. Rostóv from a distance saw with envy and remorse how von Toll spoke long and warmly to the Emperor and how the Emperor, evidently weeping, covered his eyes with his hand and pressed von Toll’s hand.

> Russian: Обложка отдельного оттиска романа «Тысяча восемьсот пятый год». В то время как Ростов делал эти соображения и печально отъезжал от государя, капитан фон-Толь случайно наехал на то же место и, увидав государя, прямо подъехал к нему, предложил ему свои услуги и помог перейти пешком через канаву. Государь, желая отдохнуть и чувствуя себя нездоровым, сел под яблочное дерево, и Толь остановился подле него. Ростов издалека с завистью и раскаянием видел, как фон-Толь что-то долго и с жаром говорил государю, как государь, видимо, заплакав, закрыл глаза рукой и пожал руку Толю.

[¶24] “And I might have been in his place!” thought Rostóv, and hardly restraining his tears of pity for the Emperor, he rode on in utter despair, not knowing where to or why he was now riding.

> Russian: «И это я мог бы быть на его месте!» подумал про себя Ростов и, едва удерживая слезы сожаления об участи государя, в совершенном отчаянии поехал дальше, не зная, куда и зачем он теперь едет.

[¶25] His despair was all the greater from feeling that his own weakness was the cause of his grief.

> Russian: Его отчаяние было тем сильнее, что он чувствовал, что его собственная слабость была причиной его горя.

[¶26] He might... not only might but should, have gone up to the sovereign. It was a unique chance to show his devotion to the Emperor and he had not made use of it.... “What have I done?” thought he. And he turned round and galloped back to the place where he had seen the Emperor, but there was no one beyond the ditch now. Only some carts and carriages were passing by. From one of the drivers he learned that Kutúzov’s staff were not far off, in the village the vehicles were going to. Rostóv followed them. In front of him walked Kutúzov’s groom leading horses in horsecloths. Then came a cart, and behind that walked an old, bandy-legged domestic serf in a peaked cap and sheepskin coat.

> Russian: Он мог бы... не только мог бы, но он должен был подъехать к государю. И это был единственный случай показать государю свою преданность. И он не воспользовался им... «Чтó я наделал?» подумал он. И он повернул лошадь и поскакал назад к тому месту, где видел императора; но никого уже не было за канавой. Только ехали повозки и экипажи. От одного фурмана Ростов узнал, что Кутузовский штаб находится неподалеку в деревне, куда шли обозы. Ростов поехал за ними. Впереди его шел берейтор Кутузова, ведя лошадей в попонах. За берейтором ехала повозка, и за повозкой шел старик дворовый, в картузе, полушубке и с кривыми ногами.

[¶27] “Tit! I say, Tit!” said the groom.

> Russian: — Тит, а Тит! — сказал берейтор.

[¶28] “What?” answered the old man absent-mindedly.

> Russian: — Чего? — рассеянно отвечал старик.

[¶29] “Go, Tit! Thresh a bit!”

> Russian: — Тит! Ступай молотить.

[¶30] “Oh, you fool!” said the old man, spitting angrily. Some time passed in silence, and then the same joke was repeated.

> Russian: — Э, дурак, тьфу! — сердито плюнув, сказал старик. Прошло несколько времени молчаливого движения, и повторилась опять та же шутка. ————

[¶31] Before five in the evening the battle had been lost at all points. More than a hundred cannon were already in the hands of the French.

> Russian: В пятом часу вечера сражение было проиграно на всех пунктах. Более ста орудий находилось уже во власти французов.

[¶32] Przebyszéwski and his corps had laid down their arms. Other columns after losing half their men were retreating in disorderly confused masses.

> Russian: Пржебышевский с своим корпусом положил оружие. Другие колонны, растеряв около половины людей, отступали расстроенными, перемешанными толпами.

[¶33] The remains of Langeron’s and Dokhtúrov’s mingled forces were crowding around the dams and banks of the ponds near the village of Augesd.

> Russian: Остатки войск Ланжерона и Дохтурова, смешавшись, теснились около прудов на плотинах и берегах у деревни Аугеста.

[¶34] After five o’clock it was only at the Augesd Dam that a hot cannonade (delivered by the French alone) was still to be heard from numerous batteries ranged on the slopes of the Pratzen Heights, directed at our retreating forces.

> Russian: В 6-м часу только у плотины Аугеста еще слышалась жаркая канонада одних французов, выстроивших многочисленные батареи на спуске Праценских высот и бивших по нашим отступающим войскам.

[¶35] In the rearguard, Dokhtúrov and others rallying some battalions kept up a musketry fire at the French cavalry that was pursuing our troops. It was growing dusk. On the narrow Augesd Dam where for so many years the old miller had been accustomed to sit in his tasseled cap peacefully angling, while his grandson, with shirt sleeves rolled up, handled the floundering silvery fish in the watering can, on that dam over which for so many years Moravians in shaggy caps and blue jackets had peacefully driven their two-horse carts loaded with wheat and had returned dusty with flour whitening their carts—on that narrow dam amid the wagons and the cannon, under the horses’ hoofs and between the wagon wheels, men disfigured by fear of death now crowded together, crushing one another, dying, stepping over the dying and killing one another, only to move on a few steps and be killed themselves in the same way.

> Russian: В ариергарде Дохтуров и другие, собирая батальоны, отстреливались от французской кавалерии, преследовавшей наших. Начинало смеркаться. На узкой плотине Аугеста, на которой столько лет мирно сиживал в колпаке старичок-мельник с удочками, в то время как внук его, засучив рукава рубашки, перебирал в лейке серебряную трепещущую рыбу; на этой плотине, по которой столько лет мирно проезжали на своих парных возах, нагруженных пшеницей, в мохнатых шапках и синих куртках моравы и уезжали по той же плотине, запыленные мукой, с белыми возами — на этой узкой плотине теперь между фурами и пушками, под лошадьми и между колес толпились обезображенные страхом смерти люди, давя друг друга, умирая, шагая через умирающих и убивая друг друга для того только, чтобы, пройдя несколько шагов, быть точно так же убитыми.

[¶36] Every ten seconds a cannon ball flew compressing the air around, or a shell burst in the midst of that dense throng, killing some and splashing with blood those near them. Dólokhov—now an officer—wounded in the arm, and on foot, with the regimental commander on horseback and some ten men of his company, represented all that was left of that whole regiment. Impelled by the crowd, they had got wedged in at the approach to the dam and, jammed in on all sides, had stopped because a horse in front had fallen under a cannon and the crowd were dragging it out. A cannon ball killed someone behind them, another fell in front and splashed Dólokhov with blood. The crowd, pushing forward desperately, squeezed together, moved a few steps, and again stopped.

> Russian: Каждые десять секунд, нагнетая воздух, шлепало ядро или разрывалась граната в средине этой густой толпы, убивая и обрызгивая кровью тех, которые стояли близко. Долохов, раненый в руку, пешком с десятком солдат своей роты (он был уже офицер) и его полковой командир, верхом, представляли из себя остатки всего полка. Влекомые толпой, они втеснились во вход к плотине и, сжатые со всех сторон, остановились, потому что впереди упала лошадь под пушкой, и толпа вытаскивала ее. Одно ядро убило кого-то сзади их, другое ударилось впереди и забрызгало кровью Долохова. Толпа отчаянно надвинулась, сжалась, тронулась несколько шагов и опять остановилась.

[¶37] “Move on a hundred yards and we are certainly saved, remain here another two minutes and it is certain death,” thought each one.

> Russian: «Пройти эти сто шагов и, наверное, спасен; простоять еще две минуты, и погиб, наверное», думал каждый.

[¶38] Dólokhov who was in the midst of the crowd forced his way to the edge of the dam, throwing two soldiers off their feet, and ran onto the slippery ice that covered the millpool.

> Russian: Долохов, стоявший в середине толпы, рванулся к краю плотины, сбив с ног двух солдат, и сбежал на склизкий лед, покрывший пруд.

[¶39] “Turn this way!” he shouted, jumping over the ice which creaked under him; “turn this way!” he shouted to those with the gun. “It bears!...”

> Russian: — Сворачивай! — закричал он, подпрыгивая по льду, который трещал под ним, — сворачивай! — кричал он на орудие. — Держит!...

[¶40] The ice bore him but it swayed and creaked, and it was plain that it would give way not only under a cannon or a crowd, but very soon even under his weight alone. The men looked at him and pressed to the bank, hesitating to step onto the ice. The general on horseback at the entrance to the dam raised his hand and opened his mouth to address Dólokhov. Suddenly a cannon ball hissed so low above the crowd that everyone ducked. It flopped into something moist, and the general fell from his horse in a pool of blood. Nobody gave him a look or thought of raising him.

> Russian: Лед держал его, но гнулся и трещал, и очевидно было, что не только под орудием или толпой народа, но под ним одним он сейчас рухнется. На него смотрели и жались к берегу, не решаясь еще ступить на лед. Командир полка, стоявший верхом у въезда, поднял руку и раскрыл рот, обращаясь к Долохову. Вдруг одно из ядер так низко засвистело над толпой, что все нагнулись. Что-то шлепнулось в мокрое, и генерал упал с лошадью в лужу крови. Никто не взглянул на генерала, не подумал поднять его.

[¶41] “Get onto the ice, over the ice! Go on! Turn! Don’t you hear? Go on!” innumerable voices suddenly shouted after the ball had struck the general, the men themselves not knowing what, or why, they were shouting.

> Russian: — Пошел на лед! пошел по льду! Пошел! вороти! аль не слышишь! Пошел! — вдруг после ядра, попавшего в генерала, послышались бесчисленные голоса, сами не зная, чтó и зачем кричавшие.

[¶42] One of the hindmost guns that was going onto the dam turned off onto the ice. Crowds of soldiers from the dam began running onto the frozen pond. The ice gave way under one of the foremost soldiers, and one leg slipped into the water. He tried to right himself but fell in up to his waist. The nearest soldiers shrank back, the gun driver stopped his horse, but from behind still came the shouts: “Onto the ice, why do you stop? Go on! Go on!” And cries of horror were heard in the crowd. The soldiers near the gun waved their arms and beat the horses to make them turn and move on. The horses moved off the bank. The ice, that had held under those on foot, collapsed in a great mass, and some forty men who were on it dashed, some forward and some back, drowning one another.

> Russian: Одно из задних орудий, вступавшее на плотину, своротило на лед. Толпы солдат с плотины стали сбегать на замерзший пруд. Под одним из передних солдат треснул лед, и одна нога ушла в воду; он хотел оправиться и провалился по пояс. Ближайшие солдаты замялись, орудийный ездовой остановил свою лошадь, но сзади всё еще слышались крики: «Пошел на лед, что стал, пошел! пошел!» И крики ужаса послышались в толпе. Солдаты, окружавшие орудие, махали на лошадей и били их, чтоб они сворачивали и подвигались. Лошади тронулись с берега. Лед, державший пеших, рухнулся огромным куском, и человек сорок, бывших на льду, бросились кто вперед, кто назад, потопляя один другого.

[¶43] Still the cannon balls continued regularly to whistle and flop onto the ice and into the water and oftenest of all among the crowd that covered the dam, the pond, and the bank.

> Russian: Ядра всё так же равномерно свистели и шлепались на лед, в воду и чаще всего в толпу, покрывавшую плотину, пруды и берег.

## 65. Book Three · Chapter XIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/65/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/65/#p-N

[¶0] On the Pratzen Heights, where he had fallen with the flagstaff in his hand, lay Prince Andrew Bolkónski bleeding profusely and unconsciously uttering a gentle, piteous, and childlike moan.

> Russian: На Праценской горе, на том самом месте, где он упал с древком знамени в руках, лежал князь Андрей Болконский, истекая кровью, и, сам не зная того, стонал тихим, жалостным и детским стоном.

[¶1] Toward evening he ceased moaning and became quite still. He did not know how long his unconsciousness lasted. Suddenly he again felt that he was alive and suffering from a burning, lacerating pain in his head.

> Russian: К вечеру он перестал стонать и совершенно затих. Он не знал, как долго продолжалось его забытьё. Вдруг он опять почувствовал себя живым и страдающим от жгучей и разрывающей что-то боли в голове.

[¶2] “Where is it, that lofty sky that I did not know till now, but saw today?” was his first thought. “And I did not know this suffering either,” he thought. “Yes, I did not know anything, anything at all till now. But where am I?”

> Russian: «Где оно, это высокое небо, которого я не знал до сих пор и увидал нынче?» было первою его мыслью. «И страдания этого я не знал также, — подумал он. — Да, я ничего, ничего не знал до сих пор. Но где я?»

[¶3] He listened and heard the sound of approaching horses, and voices speaking French. He opened his eyes. Above him again was the same lofty sky with clouds that had risen and were floating still higher, and between them gleamed blue infinity. He did not turn his head and did not see those who, judging by the sound of hoofs and voices, had ridden up and stopped near him.

> Russian: Он стал прислушиваться и услыхал звуки приближающегося топота лошадей и звуки голосов, говоривших по-французски. Он раскрыл глаза. Над ним было опять всё то же высокое небо с еще выше поднявшимися плывущими облаками, сквозь которые виднелась синеющая бесконечность. Он не поворачивал головы и не видал тех, которые, судя по звуку копыт и голосов, подъехали к нему и остановились.

[¶4] It was Napoleon accompanied by two aides-de-camp. Bonaparte riding over the battlefield had given final orders to strengthen the batteries firing at the Augesd Dam and was looking at the killed and wounded left on the field.

> Russian: Подъехавшие верховые были Наполеон, сопутствуемый двумя адъютантами. Бонапарте, объезжая поле сражения, отдавал последние приказания об усилении батарей, стреляющих по плотине Аугеста, и рассматривал убитых и раненых, оставшихся на поле сражения.

[¶5] “Fine men!” remarked Napoleon, looking at a dead Russian grenadier, who, with his face buried in the ground and a blackened nape, lay on his stomach with an already stiffened arm flung wide.

> Russian: — De beaux hommes! — сказал Наполеон, глядя на убитого русского гренадера, который с уткнутым в землю лицом и почернелым затылком лежал на животе, откинув далеко одну уже закоченевшую руку.

[¶6] “The ammunition for the guns in position is exhausted, Your Majesty,” said an adjutant who had come from the batteries that were firing at Augesd.

> Russian: — Les munitions des pièces de position sont épuisées, sire — сказал в это время адъютант, приехавший с батарей, стрелявших по Аугесту.

[¶7] “Have some brought from the reserve,” said Napoleon, and having gone on a few steps he stopped before Prince Andrew, who lay on his back with the flagstaff that had been dropped beside him. (The flag had already been taken by the French as a trophy.)

> Russian: — Faites avancer celles de la réserve, — сказал Наполеон, и, отъехав несколько шагов, он остановился над князем Андреем, лежавшим навзничь с брошенным подле него древком знамени (знамя уже, как трофей, было взято французами).

[¶8] “That’s a fine death!” said Napoleon as he gazed at Bolkónski.

> Russian: — Voilà une belle mort, — сказал Наполеон, глядя на Болконского.

[¶9] Prince Andrew understood that this was said of him and that it was Napoleon who said it. He heard the speaker addressed as Sire. But he heard the words as he might have heard the buzzing of a fly. Not only did they not interest him, but he took no notice of them and at once forgot them. His head was burning, he felt himself bleeding to death, and he saw above him the remote, lofty, and everlasting sky. He knew it was Napoleon—his hero—but at that moment Napoleon seemed to him such a small, insignificant creature compared with what was passing now between himself and that lofty infinite sky with the clouds flying over it. At that moment it meant nothing to him who might be standing over him, or what was said of him; he was only glad that people were standing near him and only wished that they would help him and bring him back to life, which seemed to him so beautiful now that he had today learned to understand it so differently. He collected all his strength, to stir and utter a sound. He feebly moved his leg and uttered a weak, sickly groan which aroused his own pity.

> Russian: Князь Андрей понял, что это было сказано о нем, и что говорит это Наполеон. Он слышал, как называли sire того, кто сказал эти слова. Но он слышал эти слова, как бы он слышал жужжание мухи. Он не только не интересовался ими, но он и не заметил, а тотчас же забыл их. Ему жгло голову; он чувствовал, что он исходит кровью, и он видел над собою далекое, высокое и вечное небо. Он знал, что это был Наполеон — его герой, но в эту минуту Наполеон казался ему столь маленьким, ничтожным человеком в сравнении с тем, чтò происходило теперь между его душой и этим высоким, бесконечным небом с бегущими по нем облаками. Ему было совершенно всё равно в эту минуту, кто бы ни стоял над ним, чтó бы ни говорил о нем; он рад был только тому, что остановились над ним люди, и желал только, чтоб эти люди помогли ему и возвратили бы его к жизни, которая казалась ему столь прекрасною, потому что он так иначе понимал ее теперь. Он собрал все свои силы, чтобы пошевелиться и произвести какой-нибудь звук. Он слабо пошевелил ногою и произвел самого его разжалобивший, слабый, болезненный стон.

[¶10] “Ah! He is alive,” said Napoleon. “Lift this young man up and carry him to the dressing station.”

> Russian: — А! он жив, — сказал Наполеон. — Поднять этого молодого человека, ce jeune homme, и снести на перевязочный пункт!

[¶11] Having said this, Napoleon rode on to meet Marshal Lannes, who, hat in hand, rode up smiling to the Emperor to congratulate him on the victory.

> Russian: Сказав это, Наполеон поехал дальше навстречу к маршалу Лану, который, сняв шляпу, улыбаясь и поздравляя с победой, подъезжал к императору.

[¶12] Prince Andrew remembered nothing more: he lost consciousness from the terrible pain of being lifted onto the stretcher, the jolting while being moved, and the probing of his wound at the dressing station. He did not regain consciousness till late in the day, when with other wounded and captured Russian officers he was carried to the hospital. During this transfer he felt a little stronger and was able to look about him and even speak.

> Russian: Князь Андрей не помнил ничего дальше: он потерял сознание от страшной боли, которую причинили ему укладывание на носилки, толчки во время движения и сондирование раны на перевязочном пункте. Он очнулся уже только в конце дня, когда его, соединив с другими русскими ранеными и пленными офицерами, понесли в госпиталь. На этом передвижении он чувствовал себя несколько свежее и мог оглядываться и даже говорить.

[¶13] The first words he heard on coming to his senses were those of a French convoy officer, who said rapidly: “We must halt here: the Emperor will pass here immediately; it will please him to see these gentlemen prisoners.”

> Russian: Первые слова, которые он услыхал, когда очнулся, — были слова французского конвойного офицера, который поспешно говорил: — Надо здесь остановиться: император сейчас проедет; ему доставит удовольствие видеть этих пленных господ.

[¶14] “There are so many prisoners today, nearly the whole Russian army, that he is probably tired of them,” said another officer.

> Russian: — Нынче так много пленных, чуть не вся русская армия, что ему, вероятно, это наскучило, — сказал другой офицер.

[¶15] “All the same! They say this one is the commander of all the Emperor Alexander’s Guards,” said the first one, indicating a Russian officer in the white uniform of the Horse Guards.

> Russian: — Ну, однако! Этот, говорят, командир всей гвардии императора Александра, — сказал первый, указывая на раненого русского офицера в белом кавалергардском мундире.

[¶16] Bolkónski recognized Prince Repnín whom he had met in Petersburg society. Beside him stood a lad of nineteen, also a wounded officer of the Horse Guards.

> Russian: Болконский узнал князя Репнина, которого он встречал в петербургском свете. Рядом с ним стоял другой, 19-ти-летний мальчик, тоже раненый кавалергардский офицер.

[¶17] Bonaparte, having come up at a gallop, stopped his horse.

> Russian: Бонапарте, подъехав галопом, остановил лошадь.

[¶18] “Which is the senior?” he asked, on seeing the prisoners.

> Russian: — Кто старший? — сказал он, увидав пленных.

[¶19] They named the colonel, Prince Repnín.

> Russian: Назвали полковника, князя Репнина.

[¶20] “You are the commander of the Emperor Alexander’s regiment of Horse Guards?” asked Napoleon.

> Russian: — Вы командир кавалергардского полка императора Александра? — спросил Наполеон.

[¶21] “I commanded a squadron,” replied Repnín.

> Russian: — Я командовал эскадроном, — отвечал Репнин.

[¶22] “Your regiment fulfilled its duty honorably,” said Napoleon.

> Russian: — Ваш полк честно исполнил долг свой, — сказал Наполеон.

[¶23] “The praise of a great commander is a soldier’s highest reward,” said Repnín.

> Russian: — Похвала великого полководца есть лучшая награда солдату, — сказал Репнин.

[¶24] “I bestow it with pleasure,” said Napoleon. “And who is that young man beside you?”

> Russian: — С удовольствием отдаю ее вам, — сказал Наполеон. — Кто этот молодой человек подле вас?

[¶25] Prince Repnín named Lieutenant Sukhtélen.

> Russian: Князь Репнин назвал поручика Сухтелена.

[¶26] After looking at him Napoleon smiled.

> Russian: Посмотрев на него, Наполеон сказал, улыбаясь:

[¶27] “He’s very young to come to meddle with us.”

> Russian: — Il est venu bien jeune se frotter à nous.

[¶28] “Youth is no hindrance to courage,” muttered Sukhtélen in a failing voice.

> Russian: — Молодость не мешает быть храбрым, — проговорил обрывающимся голосом Сухтелен.

[¶29] “A splendid reply!” said Napoleon. “Young man, you will go far!”

> Russian: — Прекрасный ответ, — сказал Наполеон; молодой человек, вы далеко пойдете!

[¶30] Prince Andrew, who had also been brought forward before the Emperor’s eyes to complete the show of prisoners, could not fail to attract his attention. Napoleon apparently remembered seeing him on the battlefield and, addressing him, again used the epithet “young man” that was connected in his memory with Prince Andrew.

> Russian: Князь Андрей, для полноты трофея пленников выставленный также вперед, на глаза императору, не мог не привлечь его внимания. Наполеон, видимо, вспомнил, что он видел его на поле и, обращаясь к нему, употребил то самое наименование молодого человека — jeune homme, под которым Болконский в первый раз отразился в его памяти.

[¶31] “Well, and you, young man,” said he. “How do you feel, mon brave?”

> Russian: — Et vous, jeune homme? Ну, a вы, молодой человек? — обратился он к нему, — как вы себя чувствуете, mon brave?

[¶32] Though five minutes before, Prince Andrew had been able to say a few words to the soldiers who were carrying him, now with his eyes fixed straight on Napoleon, he was silent.... So insignificant at that moment seemed to him all the interests that engrossed Napoleon, so mean did his hero himself with his paltry vanity and joy in victory appear, compared to the lofty, equitable, and kindly sky which he had seen and understood, that he could not answer him.

> Russian: Несмотря на то, что за пять минут перед этим князь Андрей мог сказать несколько слов солдатам, переносившим его, он теперь, прямо устремив свои глаза на Наполеона, молчал... Ему так ничтожны казались в эту минуту все интересы, занимавшие Наполеона, так мелочен казался ему сам герой его, с этим мелким тщеславием и радостью победы, в сравнении с тем высоким, справедливым и добрым небом, которое он видел и понял, — что он не мог отвечать ему.

[¶33] Everything seemed so futile and insignificant in comparison with the stern and solemn train of thought that weakness from loss of blood, suffering, and the nearness of death aroused in him. Looking into Napoleon’s eyes Prince Andrew thought of the insignificance of greatness, the unimportance of life which no one could understand, and the still greater unimportance of death, the meaning of which no one alive could understand or explain.

> Russian: Да и всё казалось так бесполезно и ничтожно в сравнении с тем строгим и величественным строем мысли, который вызывали в нем ослабление сил от истекшей крови, страдание и близкое ожидание смерти. Глядя в глаза Наполеону, князь Андрей думал о ничтожности величия, о ничтожности жизни, которой никто не мог понять значения, и о еще бòльшем ничтожестве смерти, смысл которой никто не мог понять и объяснить из живущих.

[¶34] The Emperor without waiting for an answer turned away and said to one of the officers as he went: “Have these gentlemen attended to and taken to my bivouac; let my doctor, Larrey, examine their wounds. Au revoir, Prince Repnín!” and he spurred his horse and galloped away.

> Russian: Император, не дождавшись ответа, отвернулся и, отъезжая, обратился к одному из начальников: — Пусть позаботятся об этих господах и свезут их в мой бивуак: пускай мой доктор Ларрей осмотрит их раны. До свидания, князь Репнин, — и он, тронув лошадь, галопом поехал дальше.

[¶35] His face shone with self-satisfaction and pleasure.

> Russian: На лице его было сиянье самодовольства и счастия.

[¶36] The soldiers who had carried Prince Andrew had noticed and taken the little gold icon Princess Mary had hung round her brother’s neck, but seeing the favor the Emperor showed the prisoners, they now hastened to return the holy image.

> Russian: Солдаты, принесшие князя Андрея и снявшие с него попавшийся им золотой образок, навешенный на брата княжною Марьею, увидав ласковость, с которою обращался император с пленными, поспешили возвратить образок.

[¶37] Prince Andrew did not see how and by whom it was replaced, but the little icon with its thin gold chain suddenly appeared upon his chest outside his uniform.

> Russian: Князь Андрей не видал, кто и как надел его опять, но на груди его сверх мундира вдруг очутился образок на мелкой золотой цепочке.

[¶38] “It would be good,” thought Prince Andrew, glancing at the icon his sister had hung round his neck with such emotion and reverence, “it would be good if everything were as clear and simple as it seems to Mary. How good it would be to know where to seek for help in this life, and what to expect after it beyond the grave! How happy and calm I should be if I could now say: ‘Lord, have mercy on me!’... But to whom should I say that? Either to a Power indefinable, incomprehensible, which I not only cannot address but which I cannot even express in words—the Great All or Nothing-” said he to himself, “or to that God who has been sewn into this amulet by Mary! There is nothing certain, nothing at all except the unimportance of everything I understand, and the greatness of something incomprehensible but all-important.”

> Russian: «Хорошо бы это было, — подумал князь Андрей, взглянув на этот образок, который с таким чувством и благоговением навесила на него сестра, — хорошо бы это было, ежели бы всё было так ясно и просто, как оно кажется княжне Марье. Как хорошо бы было знать, где искать помощи в этой жизни и чего ждать после нее, там, за гробом! Как бы счастлив и спокоен я был, ежели бы мог сказать теперь: Господи, помилуй меня!... Но кому я скажу это! Или сила — неопределенная, непостижимая, к которой я не только не могу обращаться, но которой не могу выразить словами, — великое всё или ничего, — говорил он сам себе, — или это тот Бог, который вот здесь зашит, в этой ладонке, княжной Марьей? Ничего, ничего нет верного, кроме ничтожества всего того, чтò мне понятно, и величия чего-то непонятного, но важнейшего!»

[¶39] The stretchers moved on. At every jolt he again felt unendurable pain; his feverishness increased and he grew delirious. Visions of his father, wife, sister, and future son, and the tenderness he had felt the night before the battle, the figure of the insignificant little Napoleon, and above all this the lofty sky, formed the chief subjects of his delirious fancies.

> Russian: Носилки тронулись. При каждом толчке он опять чувствовал невыносимую боль; лихорадочное состояние усилилось, и он начинал бредить. Те мечтания об отце, жене, сестре и будущем сыне и нежность, которую он испытывал в ночь накануне сражения, фигура маленького, ничтожного Наполеона и над всем этим высокое небо, составляли главное основание его горячечных представлений.

[¶40] The quiet home life and peaceful happiness of Bald Hills presented itself to him. He was already enjoying that happiness when that little Napoleon had suddenly appeared with his unsympathizing look of shortsighted delight at the misery of others, and doubts and torments had followed, and only the heavens promised peace. Toward morning all these dreams melted and merged into the chaos and darkness of unconciousness and oblivion which in the opinion of Napoleon’s doctor, Larrey, was much more likely to end in death than in convalescence.

> Russian: Тихая жизнь и спокойное семейное счастие в Лысых Горах представлялись ему. Он уже наслаждался этим счастием, когда вдруг являлся маленький Наполеон с своим безучастным, ограниченным и счастливым от несчастия других взглядом, и начинались сомнения, муки, и только небо обещало успокоение. К утру все мечтания смешались и слились в хаос и мрак беспамятства и забвения, которые гораздо вероятнее, по мнению самого Ларрея, доктора Наполеонова, должны были разрешиться смертью, чем выздоровлением.

[¶41] “He is a nervous, bilious subject,” said Larrey, “and will not recover.”

> Russian: — C’est un sujet nerveux et bilieux, — сказал Ларрей, — il n’en rechappera pas.

[¶42] And Prince Andrew, with others fatally wounded, was left to the care of the inhabitants of the district.

> Russian: Князь Андрей, в числе других безнадежных раненых, был сдан на попечение жителей. ————

## 66. Book Four · Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/66/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/66/#p-N

### Book Four: 1806 · Том второй, часть первая

[¶1] Early in the year 1806 Nicholas Rostóv returned home on leave. Denísov was going home to Vorónezh and Rostóv persuaded him to travel with him as far as Moscow and to stay with him there. Meeting a comrade at the last post station but one before Moscow, Denísov had drunk three bottles of wine with him and, despite the jolting ruts across the snow-covered road, did not once wake up on the way to Moscow, but lay at the bottom of the sleigh beside Rostóv, who grew more and more impatient the nearer they got to Moscow.

> Russian: В начале 1806-го года Николай Ростов вернулся в отпуск. Денисов ехал тоже домой в Воронеж, и Ростов уговорил его ехать с собой до Москвы и остановиться у них в доме. На предпоследней станции, встретив товарища, Денисов выпил с ним три бутылки вина и подъезжая к Москве, несмотря на ухабы дороги, не просыпался, лежа на дне перекладных саней, подле Ростова, который, по мере приближения к Москве, приходил всё более и более в нетерпение.

[¶2] “How much longer? How much longer? Oh, these insufferable streets, shops, bakers’ signboards, street lamps, and sleighs!” thought Rostóv, when their leave permits had been passed at the town gate and they had entered Moscow.

> Russian: «Скоро ли? Скоро ли? О, эти несносные улицы, лавки, калачи, фонари, извозчики!» думал Ростов, когда уже они записали свои отпуски на заставе и въехали в Москву.

[¶3] “Denísov! We’re here! He’s asleep,” he added, leaning forward with his whole body as if in that position he hoped to hasten the speed of the sleigh. Denísov gave no answer.

> Russian: — Денисов, приехали! Спит! — говорил он, всем телом подаваясь вперед, как будто он этим положением надеялся ускорить движение саней. Денисов не откликался.

[¶4] “There’s the corner at the crossroads, where the cabman, Zakhár, has his stand, and there’s Zakhár himself and still the same horse! And here’s the little shop where we used to buy gingerbread! Can’t you hurry up? Now then!”

> Russian: — Вот он угол-перекресток, где Захар извозчик стоит; вот он и Захар, и всё та же лошадь. Вот и лавочка, где пряники покупали. Скоро ли? Ну!

[¶5] “Which house is it?” asked the driver.

> Russian: — К какому дому-то? — спросил ямщик.

[¶6] “Why, that one, right at the end, the big one. Don’t you see? That’s our house,” said Rostóv. “Of course, it’s our house! Denísov, Denísov! We’re almost there!”

> Russian: — Да вон на конце, к большому, как ты не видишь! Это наш дом, — говорил Ростов, — ведь это наш дом! — Денисов! Денисов! Сейчас приедем.

[¶7] Denísov raised his head, coughed, and made no answer.

> Russian: Денисов поднял голову, откашлялся и ничего не ответил.

[¶8] “Dmítri,” said Rostóv to his valet on the box, “those lights are in our house, aren’t they?”

> Russian: — Дмитрий, — обратился Ростов к лакею на облучке. — Ведь это у нас огонь?

[¶9] “Yes, sir, and there’s a light in your father’s study.”

> Russian: — Так точно-с и у папеньки в кабинете светится.

[¶10] “Then they’ve not gone to bed yet? What do you think? Mind now, don’t forget to put out my new coat,” added Rostóv, fingering his new mustache. “Now then, get on,” he shouted to the driver. “Do wake up, Váska!” he went on, turning to Denísov, whose head was again nodding. “Come, get on! You shall have three rubles for vodka—get on!” Rostóv shouted, when the sleigh was only three houses from his door. It seemed to him the horses were not moving at all. At last the sleigh bore to the right, drew up at an entrance, and Rostóv saw overhead the old familiar cornice with a bit of plaster broken off, the porch, and the post by the side of the pavement. He sprang out before the sleigh stopped, and ran into the hall. The house stood cold and silent, as if quite regardless of who had come to it. There was no one in the hall. “Oh God! Is everyone all right?” he thought, stopping for a moment with a sinking heart, and then immediately starting to run along the hall and up the warped steps of the familiar staircase. The well-known old door handle, which always angered the countess when it was not properly cleaned, turned as loosely as ever. A solitary tallow candle burned in the anteroom.

> Russian: — Еще не ложились? А? как ты думаешь? — Смотри же не забудь, тотчас достань мне новую венгерку, — прибавил Ростов, ощупывая новые усы. — Ну же пошел, — кричал он ямщику. — Да проснись же, Вася, — обращался он к Денисову, который опять опустил голову. — Да ну же, пошел, три целковых на водку, пошел! — закричал Ростов, когда уже сани были за три дома от подъезда. Ему казалось, что лошади не двигаются. Наконец сани взяли вправо к подъезду; над головой своей Ростов увидал знакомый карниз с отбитою штукатуркой, крыльцо, тротуарный столб. Он на ходу выскочил из саней и побежал в сени. Дом также стоял неподвижно, нерадушно, как будто ему дела не было до того, кто приехал в него. В сенях никого не было. «Боже мой! всё ли благополучно?» подумал Ростов, с замиранием сердца останавливаясь на минуту и тотчас пускаясь бежать дальше по сеням и знакомым, покривившимся ступеням. Всё та же дверная ручка замка, за нечистоту которой сердилась графиня, также слабо отворялась. В передней горела одна сальная свеча.

[¶11] Old Michael was asleep on the chest. Prokófy, the footman, who was so strong that he could lift the back of the carriage from behind, sat plaiting slippers out of cloth selvedges. He looked up at the opening door and his expression of sleepy indifference suddenly changed to one of delighted amazement.

> Russian: Старик Михайло спал на ларе. Прокофий, выездной лакей, тот, который был так силен, что за задок поднимал карету, сидел и вязал из покромок лапти. Он взглянул на отворившуюся дверь, и равнодушное, сонное выражение его вдруг преобразилось в восторженно-испуганное.

[¶12] “Gracious heavens! The young count!” he cried, recognizing his young master. “Can it be? My treasure!” and Prokófy, trembling with excitement, rushed toward the drawing room door, probably in order to announce him, but, changing his mind, came back and stooped to kiss the young man’s shoulder.

> Russian: — Батюшки-светы! Граф молодой! — вскрикнул он, узнав молодого барина. — Что ж это? Голубчик мой! — И Прокофий, трясясь от волненья, бросился к двери в гостиную, вероятно для того, чтоб объявить, но видно опять раздумал, вернулся назад и припал к плечу молодого барина.

[¶13] “All well?” asked Rostóv, drawing away his arm.

> Russian: — Здоровы? — спросил Ростов, выдергивая у него свою руку.

[¶14] “Yes, God be thanked! Yes! They’ve just finished supper. Let me have a look at you, your excellency.”

> Russian: — Слава Богу! Всё слава Богу! сейчас только покушали! Дай на себя посмотреть, ваше сиятельство!

[¶15] “Is everything quite all right?”

> Russian: — Всё совсем благополучно?

[¶16] “The Lord be thanked, yes!”

> Russian: — Слава Богу, слава Богу!

[¶17] Rostóv, who had completely forgotten Denísov, not wishing anyone to forestall him, threw off his fur coat and ran on tiptoe through the large dark ballroom. All was the same: there were the same old card tables and the same chandelier with a cover over it; but someone had already seen the young master, and, before he had reached the drawing room, something flew out from a side door like a tornado and began hugging and kissing him. Another and yet another creature of the same kind sprang from a second door and a third; more hugging, more kissing, more outcries, and tears of joy. He could not distinguish which was Papa, which Natásha, and which Pétya. Everyone shouted, talked, and kissed him at the same time. Only his mother was not there, he noticed that.

> Russian: Ростов, забыв совершенно о Денисове, не желая никому дать предупредить себя, скинул шубу и на цыпочках побежал в темную, большую залу. Всё то же, те же ломберные столы, та же люстра в чехле; но кто-то уж видел молодого барина, и не успел он добежать до гостиной, как что-то стремительно, как буря, вылетело из боковой двери и обняло и стало целовать его. Еще другое, третье такое же существо выскочило из другой, третьей двери; еще объятия, еще поцелуи, еще крики, слезы радости. Он не мог разобрать, где и кто папа, кто Наташа, кто Петя. Все кричали, говорили и целовали его в одно и то же время. Только матери не было в числе их — это он помнил.

[¶18] “And I did not know... Nicholas... My darling!...”

> Russian: — А я то, не знал... Николушка... друг мой!

[¶19] “Here he is... our own... Kólya, * dear fellow... How he has changed!... Where are the candles?... Tea!...”

> Russian: — Вот он... наш то... Друг мой, Коля... Переменился! Нет свечей! Чаю!

[¶20] * Nicholas. “And me, kiss me!”

> Russian: — Да меня-то поцелуй!

[¶21] “Dearest... and me!”

> Russian: — Душенька... а меня-то.

[¶22] Sónya, Natásha, Pétya, Anna Mikháylovna, Véra, and the old count were all hugging him, and the serfs, men and maids, flocked into the room, exclaiming and oh-ing and ah-ing.

> Russian: Соня, Наташа, Петя, Анна Михайловна, Вера, старый граф, обнимали его; и люди и горничные, наполнив комнаты, приговаривали и ахали.

[¶23] Pétya, clinging to his legs, kept shouting, “And me too!”

> Russian: Петя повис на его ногах. — А меня-то! — кричал он.

[¶24] Natásha, after she had pulled him down toward her and covered his face with kisses, holding him tight by the skirt of his coat, sprang away and pranced up and down in one place like a goat and shrieked piercingly.

> Russian: Наташа, после того, как она, пригнув его к себе, расцеловала всё его лицо, отскочила от него и держась за полу его венгерки, прыгала как коза всё на одном месте и пронзительно визжала.

[¶25] All around were loving eyes glistening with tears of joy, and all around were lips seeking a kiss.

> Russian: Со всех сторон были блестящие слезами радости, любящие глаза, со всех сторон были губы, искавшие поцелуя.

[¶26] Sónya too, all rosy red, clung to his arm and, radiant with bliss, looked eagerly toward his eyes, waiting for the look for which she longed. Sónya now was sixteen and she was very pretty, especially at this moment of happy, rapturous excitement. She gazed at him, not taking her eyes off him, and smiling and holding her breath. He gave her a grateful look, but was still expectant and looking for someone. The old countess had not yet come. But now steps were heard at the door, steps so rapid that they could hardly be his mother’s.

> Russian: Соня красная, как кумач, тоже держалась за его руку и вся сияла в блаженном взгляде, устремленном в его глаза, которых она ждала. Соне минуло уже 16 лет, и она была очень красива, особенно в эту минуту счастливого, восторженного оживления. Она смотрела на него, не спуская глаз, улыбаясь и задерживая дыхание. Он благодарно взглянул на нее; но всё еще ждал и искал кого-то. Старая графиня еще не выходила. И вот послышались шаги в дверях. Шаги такие быстрые, что это не могли быть шаги его матери.

[¶27] Yet it was she, dressed in a new gown which he did not know, made since he had left. All the others let him go, and he ran to her. When they met, she fell on his breast, sobbing. She could not lift her face, but only pressed it to the cold braiding of his hussar’s jacket. Denísov, who had come into the room unnoticed by anyone, stood there and wiped his eyes at the sight.

> Russian: Но это была она в новом, незнакомом еще ему, сшитом без него платье. Все оставили его, и он побежал к ней. Когда они сошлись, она упала на его грудь рыдая. Она не могла поднять лица и только прижимала его к холодным снуркам его венгерки. Денисов, никем не замеченный, войдя в комнату, стоял тут же и, глядя на них, тер себе глаза.

[¶28] “Vasíli Denísov, your son’s friend,” he said, introducing himself to the count, who was looking inquiringly at him.

> Russian: — Василий Денисов, друг вашего сына, — сказал он, рекомендуясь графу, вопросительно смотревшему на него.

[¶29] “You are most welcome! I know, I know,” said the count, kissing and embracing Denísov. “Nicholas wrote us... Natásha, Véra, look! Here is Denísov!”

> Russian: — Милости прошу. Знаю, знаю, — сказал граф, целуя и обнимая Денисова. — Николушка писал... Наташа, Вера, вот он Денисов.

[¶30] The same happy, rapturous faces turned to the shaggy figure of Denísov.

> Russian: Те же счастливые, восторженные лица обратились на мохнатую фигуру Денисова и окружили его.

[¶31] “Darling Denísov!” screamed Natásha, beside herself with rapture, springing to him, putting her arms round him, and kissing him. This escapade made everybody feel confused. Denísov blushed too, but smiled and, taking Natásha’s hand, kissed it.

> Russian: — Голубчик, Денисов! — визгнула Наташа, не помнившая себя от восторга, подскочила к нему, обняла и поцеловала его. Все смутились поступком Наташи. Денисов тоже покраснел, но улыбнулся и взяв руку Наташи, поцеловал ее.

[¶32] Denísov was shown to the room prepared for him, and the Rostóvs all gathered round Nicholas in the sitting room.

> Russian: Денисова отвели в приготовленную для него комнату, а Ростовы все собрались в диванную около Николушки.

[¶33] The old countess, not letting go of his hand and kissing it every moment, sat beside him: the rest, crowding round him, watched every movement, word, or look of his, never taking their blissfully adoring eyes off him. His brother and sisters struggled for the places nearest to him and disputed with one another who should bring him his tea, handkerchief, and pipe.

> Russian: Старая графиня, не выпуская его руки, которую она всякую минуту целовала, сидела с ним рядом; остальные, столпившись вокруг них, ловили каждое его движенье, слово, взгляд, и не спускали с него восторженно-влюбленных глаз. Брат и сестры спорили и перехватывали места друг у друга поближе к нему, и дрались за то, кому принести чай, платок, трубку.

[¶34] Rostóv was very happy in the love they showed him; but the first moment of meeting had been so beatific that his present joy seemed insufficient, and he kept expecting something more, more and yet more.

> Russian: Ростов был очень счастлив любовью, которую ему выказывали; но первая минута его встречи была так блаженна, что теперешнего его счастия ему казалось мало, и он всё ждал чего-то еще, и еще, и еще.

[¶35] Next morning, after the fatigues of their journey, the travelers slept till ten o’clock.

> Russian: На другое утро приезжие спали с дороги до 10-го часа.

[¶36] In the room next to their bedroom there was a confusion of sabers, satchels, sabretaches, open portmanteaus, and dirty boots. Two freshly cleaned pairs with spurs had just been placed by the wall. The servants were bringing in jugs and basins, hot water for shaving, and their well-brushed clothes. There was a masculine odor and a smell of tobacco.

> Russian: В предшествующей комнате валялись сабли, сумки, ташки, раскрытые чемоданы, грязные сапоги. Вычищенные две пары со шпорами были только что поставлены у стенки. Слуги приносили умывальники, горячую воду для бритья и вычищенные платья. Пахло табаком и мужчинами.

[¶37] “Hallo, Gwíska—my pipe!” came Vasíli Denísov’s husky voice. “Wostóv, get up!”

> Russian: — Гей, Гришка, трубку! — крикнул хриплый голос Васьки Денисова. — Ростов, вставай!

[¶38] Rostóv, rubbing his eyes that seemed glued together, raised his disheveled head from the hot pillow.

> Russian: Ростов, протирая слипавшиеся глаза, поднял спутанную голову с жаркой подушки.

[¶39] “Why, is it late?” “Late! It’s nearly ten o’clock,” answered Natásha’s voice. A rustle of starched petticoats and the whispering and laughter of girls’ voices came from the adjoining room. The door was opened a crack and there was a glimpse of something blue, of ribbons, black hair, and merry faces. It was Natásha, Sónya, and Pétya, who had come to see whether they were getting up.

> Russian: — А чтò поздно? — Поздно, десятый час, — отвечал Наташин голос, и в соседней комнате послышалось шуршанье крахмаленных платьев, шопот и смех девичьих голосов, и в чуть растворенную дверь мелькнуло что-то голубое, ленты, черные волоса и веселые лица. Это была Наташа с Соней и Петей, которые пришли наведаться, не встал ли.

[¶40] “Nicholas! Get up!” Natásha’s voice was again heard at the door.

> Russian: — Николинька, вставай! — опять послышался голос Наташи у двери.

[¶41] “Directly!”

> Russian: — Сейчас!

[¶42] Meanwhile, Pétya, having found and seized the sabers in the outer room, with the delight boys feel at the sight of a military elder brother, and forgetting that it was unbecoming for the girls to see men undressed, opened the bedroom door.

> Russian: В это время Петя, в первой комнате, увидав и схватив сабли, и испытывая тот восторг, который испытывают мальчики, при виде воинственного старшего брата, и забыв, что сестрам неприлично видеть раздетых мужчин, отворил дверь.

[¶43] “Is this your saber?” he shouted. The girls sprang aside. Denísov hid his hairy legs under the blanket, looking with a scared face at his comrade for help. The door, having let Pétya in, closed again. A sound of laughter came from behind it.

> Russian: — Это твоя сабля? — кричал он. Девочки отскочили. Денисов с испуганными глазами спрятал свои мохнатые ноги в одеяло, оглядываясь за помощью на товарища. Дверь пропустила Петю и опять затворилась. За дверью послышался смех.

[¶44] “Nicholas! Come out in your dressing gown!” said Natásha’s voice.

> Russian: — Николинька, выходи в халате, — проговорил голос Наташи.

[¶45] “Is this your saber?” asked Pétya. “Or is it yours?” he said, addressing the black-mustached Denísov with servile deference.

> Russian: — Это твоя сабля? — спросил Петя, — или это ваша? — с подобострастным уважением обратился он к усатому, черному Денисову.

[¶46] Rostóv hurriedly put something on his feet, drew on his dressing gown, and went out. Natásha had put on one spurred boot and was just getting her foot into the other. Sónya, when he came in, was twirling round and was about to expand her dresses into a balloon and sit down. They were dressed alike, in new pale-blue frocks, and were both fresh, rosy, and bright. Sónya ran away, but Natásha, taking her brother’s arm, led him into the sitting room, where they began talking. They hardly gave one another time to ask questions and give replies concerning a thousand little matters which could not interest anyone but themselves. Natásha laughed at every word he said or that she said herself, not because what they were saying was amusing, but because she felt happy and was unable to control her joy which expressed itself by laughter.

> Russian: Ростов поспешно обулся, надел халат и вышел. Наташа надела один сапог с шпорой и влезала в другой. Соня кружилась и только что хотела раздуть платье и присесть, когда он вышел. Обе были в одинаковых, новеньких, голубых платьях — свежие, румяные, веселые. Соня убежала, а Наташа, взяв брата под руку, повела его в диванную, и у них начался разговор. Они не успевали спрашивать друг друга и отвечать на вопросы о тысячах мелочей, которые могли интересовать только их одних. Наташа смеялась при всяком слове, которое он говорил и которое она говорила, не потому, чтобы было смешно то, чтò они говорили, но потому, что ей было весело и она не в силах была удерживать своей радости, выражавшейся смехом.

[¶47] “Oh, how nice, how splendid!” she said to everything. Rostóv felt that, under the influence of the warm rays of love, that childlike smile which had not once appeared on his face since he left home now for the first time after eighteen months again brightened his soul and his face.

> Russian: — Ах, как хорошо, отлично! — приговаривала она ко всему. Ростов почувствовал, как под влиянием жарких лучей любви, в первый раз через полтора года, на душе его и на лице распускалась та детская улыбка, которою он ни разу не улыбался с тех пор, как выехал из дома.

[¶48] “No, but listen,” she said, “now you are quite a man, aren’t you? I’m awfully glad you’re my brother.” She touched his mustache. “I want to know what you men are like. Are you the same as we? No?”

> Russian: — Нет, послушай, — сказала она, — ты теперь совсем мужчина? Я ужасно рада, что ты мой брат. — Она тронула его усы. — Мне хочется знать, какие вы мужчины? Такие ли, как мы? Нет?

[¶49] “Why did Sónya run away?” asked Rostóv.

> Russian: — Отчего Соня убежала? — спрашивал Ростов.

[¶50] “Ah, yes! That’s a whole long story! How are you going to speak to her—thou or you?”

> Russian: — Да. Это еще целая история! Как ты будешь говорить с Соней? Ты или вы?

[¶51] “As may happen,” said Rostóv.

> Russian: — Как случится, — сказал Ростов.

[¶52] “No, call her you, please! I’ll tell you all about it some other time. No, I’ll tell you now. You know Sónya’s my dearest friend. Such a friend that I burned my arm for her sake. Look here!” She pulled up her muslin sleeve and showed him a red scar on her long, slender, delicate arm, high above the elbow on that part that is covered even by a ball dress.

> Russian: — Говори ей вы, пожалуста, я тебе после скажу. — Да чтò же? — Ну, я теперь скажу. Ты знаешь, что Соня мой друг, такой друг, что я руку сожгу для нее. Вот посмотри. — Она засучила свой кисейный рукав и показала на своей длинной, худой и нежной ручке под плечом, гораздо выше локтя (в том месте, которое закрыто бывает и бальными платьями) красную метину.

[¶53] “I burned this to prove my love for her. I just heated a ruler in the fire and pressed it there!”

> Russian: — Это я сожгла, чтобы доказать ей любовь. Просто линейку разожгла на огне, да и прижала.

[¶54] Sitting on the sofa with the little cushions on its arms, in what used to be his old schoolroom, and looking into Natásha’s wildly bright eyes, Rostóv re-entered that world of home and childhood which had no meaning for anyone else, but gave him some of the best joys of his life; and the burning of an arm with a ruler as a proof of love did not seem to him senseless, he understood and was not surprised at it.

> Russian: Сидя в своей прежней классной комнате, на диване с подушечками на ручках, и глядя в эти отчаянно-оживленные глаза Наташи, Ростов опять вошел в тот свой семейный, детский мир, который не имел ни для кого никакого смысла, кроме как для него, но который доставлял ему одни из лучших наслаждений в жизни; и сожжение руки линейкой, для показания любви, показалось ему не бесполезно: он понимал и не удивлялся этому.

[¶55] “Well, and is that all?” he asked.

> Russian: — Так чтò же? только? — спросил он.

[¶56] “We are such friends, such friends! All that ruler business was just nonsense, but we are friends forever. She, if she loves anyone, does it for life, but I don’t understand that, I forget quickly.”

> Russian: — Ну, так дружны, так дружны! Это что, глупости — линейкой; но мы навсегда друзья. Она кого полюбит, так навсегда; а я этого не понимаю, я забуду сейчас.

[¶57] “Well, what then?”

> Russian: — Ну так чтò же?

[¶58] “Well, she loves me and you like that.” Natásha suddenly flushed. “Why, you remember before you went away?... Well, she says you are to forget all that.... She says: ‘I shall love him always, but let him be free.’ Isn’t that lovely and noble! Yes, very noble? Isn’t it?” asked Natásha, so seriously and excitedly that it was evident that what she was now saying she had talked of before, with tears. Rostóv became thoughtful.

> Russian: — Да, так она любит меня и тебя. — Наташа вдруг покраснела. — Ну ты помнишь, перед отъездом... Так она говорит, что ты это всё забудь... Она сказала: я буду любить его всегда, а он пускай будет свободен. Ведь правда, что это отлично, благородно! — Да, да? очень благородно? да? — спрашивала Наташа так серьезно и взволнованно, что видно было, что то, чтò она говорила теперь, она прежде говорила со слезами. Ростов задумался.

[¶59] “I never go back on my word,” he said. “Besides, Sónya is so charming that only a fool would renounce such happiness.”

> Russian: — Я ни в чем не беру назад своего слова, — сказал он. — И потом, Соня такая прелесть, что какой же дурак станет отказываться от своего счастия?

[¶60] “No, no!” cried Natásha, “she and I have already talked it over. We knew you’d say so. But it won’t do, because you see, if you say that—if you consider yourself bound by your promise—it will seem as if she had not meant it seriously. It makes it as if you were marrying her because you must, and that wouldn’t do at all.”

> Russian: — Нет, нет, — закричала Наташа. — Мы про это уже с нею говорили. Мы знали, что ты это скажешь. Но это нельзя, потому что, понимаешь, ежели ты так говоришь — считаешь себя связанным словом, то выходит, что она как будто нарочно это сказала. Выходит, что ты всё-таки насильно на ней женишься, и выходит совсем не то.

[¶61] Rostóv saw that it had been well considered by them. Sónya had already struck him by her beauty on the preceding day. Today, when he had caught a glimpse of her, she seemed still more lovely. She was a charming girl of sixteen, evidently passionately in love with him (he did not doubt that for an instant). Why should he not love her now, and even marry her, Rostóv thought, but just now there were so many other pleasures and interests before him! “Yes, they have taken a wise decision,” he thought, “I must remain free.”

> Russian: Ростов видел, что всё это было хорошо придумано ими. Соня и вчера поразила его своею красотой. Нынче, увидав ее мельком, она ему показалась еще лучше. Она была прелестная 16-тилетняя девочка, очевидно страстно его любящая (в этом он не сомневался ни на минуту). Отчего же ему было не любить ее теперь, и не жениться даже, думал Ростов, но... теперь столько еще других радостей и занятий! «Да, они это прекрасно придумали», подумал он, «надо оставаться свободным».

[¶62] “Well then, that’s excellent,” said he. “We’ll talk it over later on. Oh, how glad I am to have you!”

> Russian: — Ну и прекрасно, — сказал он, — после поговорим. Ах, как я тебе рад! — прибавил он.

[¶63] “Well, and are you still true to Borís?” he continued.

> Russian: — Ну, а чтò же ты, Борису не изменила? — спросил брат.

[¶64] “Oh, what nonsense!” cried Natásha, laughing. “I don’t think about him or anyone else, and I don’t want anything of the kind.”

> Russian: — Вот глупости! — смеясь крикнула Наташа. — Ни о нем и ни о ком я не думаю и знать не хочу.

[¶65] “Dear me! Then what are you up to now?”

> Russian: — Вот как! Так ты чтò же?

[¶66] “Now?” repeated Natásha, and a happy smile lit up her face. “Have you seen Duport?”

> Russian: — Я? — переспросила Наташа, и счастливая улыбка осветила ее лицо. — Ты видел Duport’a?

[¶67] “No.”

> Russian: — Нет.

[¶68] “Not seen Duport—the famous dancer? Well then, you won’t understand. That’s what I’m up to.” Curving her arms, Natásha held out her skirts as dancers do, ran back a few steps, turned, cut a caper, brought her little feet sharply together, and made some steps on the very tips of her toes.

> Russian: — Знаменитого Дюпора, танцовщика не видал? Ну так ты не поймешь. Я вот чтò такое. — Наташа взяла, округлив руки, свою юбку, как танцуют, отбежала несколько шагов, перевернулась, сделала антраша, побила ножкой об ножку и, став на самые кончики носков, прошла несколько шагов.

[¶69] “See, I’m standing! See!” she said, but could not maintain herself on her toes any longer. “So that’s what I’m up to! I’ll never marry anyone, but will be a dancer. Only don’t tell anyone.”

> Russian: — Ведь стою? ведь вот, — говорила она; но не удержалась на цыпочках. — Так вот я чтò такое! Никогда ни за кого не пойду замуж, а пойду в танцовщицы. Только никому не говори.

[¶70] Rostóv laughed so loud and merrily that Denísov, in his bedroom, felt envious and Natásha could not help joining in. “No, but don’t you think it’s nice?” she kept repeating.

> Russian: Ростов так громко и весело захохотал, что Денисову из своей комнаты стало завидно, и Наташа не могла удержаться, засмеялась с ним вместе. — Нет, ведь хорошо? — всё говорила она.

[¶71] “Nice! And so you no longer wish to marry Borís?”

> Russian: — Хорошо. За Бориса уже не хочешь выходить замуж?

[¶72] Natásha flared up. “I don’t want to marry anyone. And I’ll tell him so when I see him!”

> Russian: Наташа вспыхнула. — Я не хочу ни за кого замуж итти. Я ему то же самое скажу, когда увижу.

[¶73] “Dear me!” said Rostóv.

> Russian: — Вот как! — сказал Ростов.

[¶74] “But that’s all rubbish,” Natásha chattered on. “And is Denísov nice?” she asked.

> Russian: — Ну, да, это всё пустяки, — продолжала болтать Наташа. — А чтò Денисов хороший? — спросила она.

[¶75] “Yes, indeed!”

> Russian: — Хороший.

[¶76] “Oh, well then, good-by: go and dress. Is he very terrible, Denísov?”

> Russian: — Ну и прощай, одевайся. Он страшный, Денисов?

[¶77] “Why terrible?” asked Nicholas. “No, Váska is a splendid fellow.”

> Russian: — Отчего страшный? — спросил Nicolas. — Нет, Васька славный.

[¶78] “You call him Váska? That’s funny! And is he very nice?”

> Russian: — Ты его Васькой зовешь?.. — странно. А, чтò он очень хорош?

[¶79] “Very.”

> Russian: — Очень хорош.

[¶80] “Well then, be quick. We’ll all have breakfast together.”

> Russian: — Ну, приходи скорее чай пить. Все вместе.

[¶81] And Natásha rose and went out of the room on tiptoe, like a ballet dancer, but smiling as only happy girls of fifteen can smile. When Rostóv met Sónya in the drawing room, he reddened. He did not know how to behave with her. The evening before, in the first happy moment of meeting, they had kissed each other, but today they felt it could not be done; he felt that everybody, including his mother and sisters, was looking inquiringly at him and watching to see how he would behave with her. He kissed her hand and addressed her not as thou but as you—Sónya. But their eyes met and said thou, and exchanged tender kisses. Her looks asked him to forgive her for having dared, by Natásha’s intermediacy, to remind him of his promise, and then thanked him for his love. His looks thanked her for offering him his freedom and told her that one way or another he would never cease to love her, for that would be impossible.

> Russian: И Наташа встала на цыпочках и прошлась из комнаты так, как делают танцовщицы, но улыбаясь так, как только улыбаются счастливые 15-тилетние девочки. Встретившись в гостиной с Соней, Ростов покраснел. Он не знал, как обойтись с ней. Вчера они поцеловались в первую минуту радости свидания, но нынче они чувствовали, что нельзя было этого сделать; он чувствовал, что все, и мать и сестры, смотрели на него вопросительно и от него ожидали, как он поведет себя с нею. Он поцеловал ее руку и назвал ее вы — Соня. Но глаза их, встретившись, сказали друг другу «ты» и нежно поцеловались. Она просила своим взглядом у него прощения за то, что в посольстве Наташи она смела напомнить ему о его обещании и благодарила его за его любовь. Он своим взглядом благодарил ее за предложение свободы и говорил, что так ли, иначе ли, он никогда не перестанет любить ее, потому что нельзя не любить ее.

[¶82] “How strange it is,” said Véra, selecting a moment when all were silent, “that Sónya and Nicholas now say you to one another and meet like strangers.” Véra’s remark was correct, as her remarks always were, but, like most of her observations, it made everyone feel uncomfortable, not only Sónya, Nicholas, and Natásha, but even the old countess, who—dreading this love affair which might hinder Nicholas from making a brilliant match—blushed like a girl. Denísov, to Rostóv’s surprise, appeared in the drawing room with pomaded hair, perfumed, and in a new uniform, looking just as smart as he made himself when going into battle, and he was more amiable to the ladies and gentlemen than Rostóv had ever expected to see him.

> Russian: — Как однако странно, — сказала Вера, выбрав общую минуту молчания, — что Соня с Николинькой теперь встретились на вы и как чужие. — Замечание Веры было справедливо, как и все ее замечания; но, как и от большей части ее замечаний, всем сделалось неловко, и не только Соня, Николай и Наташа, но и старая графиня, которая боялась этой любви сына к Соне, могущей лишить его блестящей партии, тоже покраснела, как девочка. Денисов, к удивлению Ростова, в новом мундире, напомаженный и надушенный, явился в гостиную таким же щеголем, каким он был в сражениях, и таким любезным с дамами и кавалерами, каким Ростов никак не ожидал его видеть.

## 67. Book Four · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/67/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/67/#p-N

[¶0] On his return to Moscow from the army, Nicholas Rostóv was welcomed by his home circle as the best of sons, a hero, and their darling Nikólenka; by his relations as a charming, attractive, and polite young man; by his acquaintances as a handsome lieutenant of hussars, a good dancer, and one of the best matches in the city.

> Russian: Вернувшись в Москву из армии, Николай Ростов был принят домашними как лучший сын, герой и ненаглядный Николушка; родными — как милый, приятный и почтительный молодой человек; знакомыми — как красивый гусарский поручик, ловкий танцор и один из лучших женихов Москвы.

[¶1] The Rostóvs knew everybody in Moscow. The old count had money enough that year, as all his estates had been remortgaged, and so Nicholas, acquiring a trotter of his own, very stylish riding breeches of the latest cut, such as no one else yet had in Moscow, and boots of the latest fashion, with extremely pointed toes and small silver spurs, passed his time very gaily. After a short period of adapting himself to the old conditions of life, Nicholas found it very pleasant to be at home again. He felt that he had grown up and matured very much. His despair at failing in a Scripture examination, his borrowing money from Gavríl to pay a sleigh driver, his kissing Sónya on the sly—he now recalled all this as childishness he had left immeasurably behind. Now he was a lieutenant of hussars, in a jacket laced with silver, and wearing the Cross of St. George, awarded to soldiers for bravery in action, and in the company of well-known, elderly, and respected racing men was training a trotter of his own for a race. He knew a lady on one of the boulevards whom he visited of an evening. He led the mazurka at the Arkhárovs’ ball, talked about the war with Field Marshal Kámenski, visited the English Club, and was on intimate terms with a colonel of forty to whom Denísov had introduced him.

> Russian: Знакомство у Ростовых была вся Москва; денег в нынешний год у старого графа было достаточно, потому что были перезаложены все имения, и потому Николушка, заведя своего собственного рысака и самые модные рейтузы, особенные, каких ни у кого еще в Москве не было, и сапоги, самые модные, с самыми острыми носками и маленькими серебряными шпорами, проводил время очень весело. Ростов, вернувшись домой, испытал приятное чувство после некоторого промежутка времени примеривания себя к старым условиям жизни. Ему казалось, что он очень возмужал и вырос. Отчаяние за невыдержанный из закона Божьего экзамен, занимание денег у Гаврилы на извозчика, тайные поцелуи с Соней, он про всё это вспоминал, как про ребячество, от которого он неизмеримо был далек теперь. Теперь он — гусарский поручик в серебряном ментике, с солдатским Георгием, готовит своего рысака на бег, вместе с известными охотниками, пожилыми, почтенными. У него знакомая дама на бульваре, к которой он ездит вечером. Он дирижировал мазурку на бале у Архаровых, разговаривал о войне с фельдмаршалом Каменским, бывал в английском клубе, и был на ты с одним сорокалетним полковником, с которым познакомил его Денисов.

[¶2] His passion for the Emperor had cooled somewhat in Moscow. But still, as he did not see him and had no opportunity of seeing him, he often spoke about him and about his love for him, letting it be understood that he had not told all and that there was something in his feelings for the Emperor not everyone could understand, and with his whole soul he shared the adoration then common in Moscow for the Emperor, who was spoken of as the “angel incarnate.”

> Russian: Страсть его к государю несколько ослабела в Москве, так как он за это время не видал его. Но он всё-таки часто рассказывал о государе, о своей любви к нему, давая чувствовать, что он еще не всё рассказывает, что что-то еще есть в его чувстве к государю, чтò не может быть всем понятно; и от всей души разделял общее в то время в Москве чувство обожания к императору Александру Павловичу, которому в Москве в то время было дано наименование «ангела во плоти».

[¶3] During Rostóv’s short stay in Moscow, before rejoining the army, he did not draw closer to Sónya, but rather drifted away from her. She was very pretty and sweet, and evidently deeply in love with him, but he was at the period of youth when there seems so much to do that there is no time for that sort of thing and a young man fears to bind himself and prizes his freedom which he needs for so many other things. When he thought of Sónya, during this stay in Moscow, he said to himself, “Ah, there will be, and there are, many more such girls somewhere whom I do not yet know. There will be time enough to think about love when I want to, but now I have no time.” Besides, it seemed to him that the society of women was rather derogatory to his manhood. He went to balls and into ladies’ society with an affectation of doing so against his will. The races, the English Club, sprees with Denísov, and visits to a certain house—that was another matter and quite the thing for a dashing young hussar!

> Russian: В это короткое пребывание Ростова в Москве, до отъезда в армию, он не сблизился, а напротив разошелся с Соней. Она была очень хороша, мила, и, очевидно, страстно влюблена в него; но он был в той поре молодости, когда кажется так много дела, что некогда этим заниматься, и молодой человек боится связываться — дорожит своею свободой, которая ему нужна на многое другое. Когда он думал о Соне в это новое пребывание в Москве, он говорил себе: «Э! еще много, много таких будет и есть там, где-то, мне еще неизвестных. Еще успею, когда захочу, заняться и любовью, а теперь некогда». Кроме того, ему казалось что-то унизительное для своего мужества в женском обществе. Он ездил на балы и в женское общество, притворяясь, что делал это против воли. Бега, английский клуб, кутеж с Денисовым, поездка туда — это было другое дело: это было прилично молодцу-гусару.

[¶4] At the beginning of March, old Count Ilyá Rostóv was very busy arranging a dinner in honor of Prince Bagratión at the English Club.

> Russian: В начале марта, старый граф Илья Андреич Ростов был озабочен устройством обеда в Английском клубе для приема князя Багратиона.

[¶5] The count walked up and down the hall in his dressing gown, giving orders to the club steward and to the famous Feoktíst, the club’s head cook, about asparagus, fresh cucumbers, strawberries, veal, and fish for this dinner. The count had been a member and on the committee of the club from the day it was founded. To him the club entrusted the arrangement of the festival in honor of Bagratión, for few men knew so well how to arrange a feast on an open-handed, hospitable scale, and still fewer men would be so well able and willing to make up out of their own resources what might be needed for the success of the fete. The club cook and the steward listened to the count’s orders with pleased faces, for they knew that under no other management could they so easily extract a good profit for themselves from a dinner costing several thousand rubles.

> Russian: Граф в халате ходил по зале, отдавая приказания клубному эконому и знаменитому Феоктисту, старшему повару Английского клуба, о спарже, свежих огурцах, землянике, теленке и рыбе для обеда князя Багратиона. Граф, со дня основания клуба, был его членом и старшиною. Ему было поручено от клуба устройство торжества для Багратиона, потому что редко кто умел так на широкую руку, хлебосольно устроить пир, особенно потому, что редко кто умел и хотел приложить свои деньги, если они понадобятся на устройство пира. Повар и эконом клуба с веселыми лицами слушали приказания графа, потому что они знали, что ни при ком, как при нем, нельзя было лучше поживиться на обеде, который стоил несколько тысяч.

[¶6] “Well then, mind and have cocks’ comb in the turtle soup, you know!”

> Russian: — Так смотри же, гребешков, гребешков в тортю положи, знаешь!

[¶7] “Shall we have three cold dishes then?” asked the cook. The count considered.

> Russian: — Холодных, стало быть, три?... — спрашивал повар. Граф задумался.

[¶8] “We can’t have less—yes, three... the mayonnaise, that’s one,” said he, bending down a finger.

> Russian: — Нельзя меньше, три... майонез раз, — сказал он, загибая палец...

[¶9] “Then am I to order those large sterlets?” asked the steward.

> Russian: — Так прикажете стерлядей больших взять? — спросил эконом.

[¶10] “Yes, it can’t be helped if they won’t take less. Ah, dear me! I was forgetting. We must have another entrée. Ah, goodness gracious!” he clutched at his head. “Who is going to get me the flowers? Dmítri! Eh, Dmítri! Gallop off to our Moscow estate,” he said to the factotum who appeared at his call. “Hurry off and tell Maksím, the gardener, to set the serfs to work. Say that everything out of the hothouses must be brought here well wrapped up in felt. I must have two hundred pots here on Friday.”

> Russian: — Чтò ж делать, возьми, коли не уступают. Да, батюшка ты мой, я было и забыл. Ведь надо еще другую антре на стол. Ах, отцы мои! — Он схватился за голову. — Да кто же мне цветы привезет? Митинька! А Митинька! Скачи ты, Митинька, в подмосковную, — обратился он к вошедшему на его зов управляющему, — скачи ты в подмосковную и вели ты сейчас нарядить барщину Максимке-садовнику. Скажи, чтобы все оранжереи сюда волòк, укутывал бы войлоками. Да чтобы мне двести горшков тут к пятнице были.

[¶11] Having given several more orders, he was about to go to his “little countess” to have a rest, but remembering something else of importance, he returned again, called back the cook and the club steward, and again began giving orders. A light footstep and the clinking of spurs were heard at the door, and the young count, handsome, rosy, with a dark little mustache, evidently rested and made sleeker by his easy life in Moscow, entered the room.

> Russian: Отдав еще и еще разные приказания, он вышел было отдохнуть к графинюшке, но вспомнил еще нужное, вернулся сам, вернул повара и эконома и опять стал приказывать. В дверях послышалась легкая, мужская походка, бряцанье шпор, и красивый, румяный, с чернеющимися усиками, видимо отдохнувший и выхолившийся на спокойном житье в Москве, вошел молодой граф.

[¶12] “Ah, my boy, my head’s in a whirl!” said the old man with a smile, as if he felt a little confused before his son. “Now, if you would only help a bit! I must have singers too. I shall have my own orchestra, but shouldn’t we get the gypsy singers as well? You military men like that sort of thing.”

> Russian: — Ах, братец мой! Голова кругом идет, — сказал старик, как бы стыдясь, улыбаясь перед сыном. — Хоть вот ты бы помог! Надо ведь еще песенников. Музыка у меня есть, да цыган что ли позвать? Ваша братия военные это любят.

[¶13] “Really, Papa, I believe Prince Bagratión worried himself less before the battle of Schön Grabern than you do now,” said his son with a smile.

> Russian: — Право, папенька, я думаю, князь Багратион, когда готовился к Шенграбенскому сражению, меньше хлопотал, чем вы теперь, — сказал сын, улыбаясь.

[¶14] The old count pretended to be angry.

> Russian: Старый граф притворился рассерженным.

[¶15] “Yes, you talk, but try it yourself!”

> Russian: — Да, ты толкуй, ты попробуй!

[¶16] And the count turned to the cook, who, with a shrewd and respectful expression, looked observantly and sympathetically at the father and son.

> Russian: И граф обратился к повару, который с умным и почтенным лицом, наблюдательно и ласково поглядывал на отца и сына.

[¶17] “What have the young people come to nowadays, eh, Feoktíst?” said he. “Laughing at us old fellows!”

> Russian: — Какова молодежь-то, а, Феоктист? — сказал он. — Смеется над нашим братом — стариками.

[¶18] “That’s so, your excellency, all they have to do is to eat a good dinner, but providing it and serving it all up, that’s not their business!”

> Russian: — Чтò ж, ваше сиятельство, им бы только покушать хорошо, а как всё собрать да сервировать, это не их дело.

[¶19] “That’s it, that’s it!” exclaimed the count, and gaily seizing his son by both hands, he cried, “Now I’ve got you, so take the sleigh and pair at once, and go to Bezúkhov’s, and tell him ‘Count Ilyá has sent you to ask for strawberries and fresh pineapples.’ We can’t get them from anyone else. He’s not there himself, so you’ll have to go in and ask the princesses; and from there go on to the Rasgulyáy—the coachman Ipátka knows—and look up the gypsy Ilyúshka, the one who danced at Count Orlóv’s, you remember, in a white Cossack coat, and bring him along to me.”

> Russian: — Так, так! — закричал граф, и весело схватив сына за обе руки, закричал: — Так вот же чтò, попался ты мне! Возьми ты сейчас сани парные и ступай ты к Безухову, и скажи, что граф, мол, Илья Андреевич прислали просить у вас земляники и ананасов свежих. Больше ни у кого не достанешь. Самого-то нет, так ты зайди, княжнам скажи, и оттуда, вот чтò, поезжай ты на Разгуляй — Ипатка-кучер знает — найди ты там Ильюшку-цыгана, вот чтò у графа Орлова тогда плясал, помнишь, в белом казакине, и притащи ты его сюда, ко мне.

[¶20] “And am I to bring the gypsy girls along with him?” asked Nicholas, laughing. “Dear, dear!...”

> Russian: — И с цыганками его сюда привести? — спросил Николай смеясь. — Ну, ну!...

[¶21] At that moment, with noiseless footsteps and with the businesslike, preoccupied, yet meekly Christian look which never left her face, Anna Mikháylovna entered the hall. Though she came upon the count in his dressing gown every day, he invariably became confused and begged her to excuse his costume.

> Russian: В это время неслышными шагами, с деловым, озабоченным и вместе христиански-кротким видом, никогда не покидавшим ее, вошла в комнату Анна Михайловна. Несмотря на то, что каждый день Анна Михайловна заставала графа в халате, всякий раз он конфузился при ней и просил извинения за свой костюм.

[¶22] “No matter at all, my dear count,” she said, meekly closing her eyes. “But I’ll go to Bezúkhov’s myself. Pierre has arrived, and now we shall get anything we want from his hothouses. I have to see him in any case. He has forwarded me a letter from Borís. Thank God, Borís is now on the staff.”

> Russian: — Ничего, граф, голубчик, — сказала она, кротко закрывая глаза. — А к Безухову я съезжу, — сказала она. — Молодой Безухов приехал, и теперь мы всё достанем, граф, из его оранжерей. Мне и нужно было видеть его. Он мне прислал письмо от Бориса. Слава Богу, Боря теперь при штабе.

[¶23] The count was delighted at Anna Mikháylovna’s taking upon herself one of his commissions and ordered the small closed carriage for her.

> Russian: Граф обрадовался, что Анна Михайловна брала одну часть его поручений, и велел ей заложить маленькую карету.

[¶24] “Tell Bezúkhov to come. I’ll put his name down. Is his wife with him?” he asked.

> Russian: — Вы Безухову скажите, чтоб он приезжал. Я его запишу. Чтò он с женою? — спросил он.

[¶25] Anna Mikháylovna turned up her eyes, and profound sadness was depicted on her face.

> Russian: Анна Михайловна завела глаза, и на лице ее выразилась глубокая скорбь...

[¶26] “Ah, my dear friend, he is very unfortunate,” she said. “If what we hear is true, it is dreadful. How little we dreamed of such a thing when we were rejoicing at his happiness! And such a lofty angelic soul as young Bezúkhov! Yes, I pity him from my heart, and shall try to give him what consolation I can.”

> Russian: — Ах, мой друг, он очень несчастлив, — сказала она. — Ежели правда, чтò мы слышали, это ужасно. И думали ли мы, когда так радовались его счастию! И такая высокая, небесная душа, этот молодой Безухов! Да, я от души жалею его и постараюсь дать ему утешение, которое от меня будет зависеть.

[¶27] “Wh-what is the matter?” asked both the young and old Rostóv.

> Russian: — Да чтò ж такое? — спросили оба Ростова, старший и младший.

[¶28] Anna Mikháylovna sighed deeply.

> Russian: Анна Михайловна глубоко вздохнула.

[¶29] “Dólokhov, Mary Ivánovna’s son,” she said in a mysterious whisper, “has compromised her completely, they say. Pierre took him up, invited him to his house in Petersburg, and now... she has come here and that daredevil after her!” said Anna Mikháylovna, wishing to show her sympathy for Pierre, but by involuntary intonations and a half smile betraying her sympathy for the “daredevil,” as she called Dólokhov. “They say Pierre is quite broken by his misfortune.”

> Russian: — Долохов, Марьи Ивановны сын, — сказала она таинственным шопотом, — говорят, совсем компрометировал ее. Он его вывел, пригласил к себе в дом в Петербурге, и вот... Она сюда приехала, и этот сорви-голова за ней, — сказала Анна Михайловна, желая выразить свое сочувствие Пьеру, но в невольных интонациях и полуулыбкою выказывая сочувствие сорви-голове, как она назвала Долохова. — Говорят, сам Пьер совсем убит своим горем.

[¶30] “Dear, dear! But still tell him to come to the club—it will all blow over. It will be a tremendous banquet.”

> Russian: — Ну, всё-таки скажите ему, чтоб он приезжал в клуб, — всё рассеется. Пир горой будет.

[¶31] Next day, the third of March, soon after one o’clock, two hundred and fifty members of the English Club and fifty guests were awaiting the guest of honor and hero of the Austrian campaign, Prince Bagratión, to dinner. On the first arrival of the news of the battle of Austerlitz, Moscow had been bewildered. At that time, the Russians were so used to victories that on receiving news of the defeat some would simply not believe it, while others sought some extraordinary explanation of so strange an event. In the English Club, where all who were distinguished, important, and well informed foregathered when the news began to arrive in December, nothing was said about the war and the last battle, as though all were in a conspiracy of silence. The men who set the tone in conversation—Count Rostopchín, Prince Yúri Dolgorúkov, Valúev, Count Markóv, and Prince Vyázemski—did not show themselves at the club, but met in private houses in intimate circles, and the Moscovites who took their opinions from others—Ilyá Rostóv among them—remained for a while without any definite opinion on the subject of the war and without leaders. The Moscovites felt that something was wrong and that to discuss the bad news was difficult, and so it was best to be silent. But after a while, just as a jury comes out of its room, the bigwigs who guided the club’s opinion reappeared, and everybody began speaking clearly and definitely. Reasons were found for the incredible, unheard-of, and impossible event of a Russian defeat, everything became clear, and in all corners of Moscow the same things began to be said. These reasons were the treachery of the Austrians, a defective commissariat, the treachery of the Pole Przebyszéwski and of the Frenchman Langeron, Kutúzov’s incapacity, and (it was whispered) the youth and inexperience of the sovereign, who had trusted worthless and insignificant people. But the army, the Russian army, everyone declared, was extraordinary and had achieved miracles of valor. The soldiers, officers, and generals were heroes. But the hero of heroes was Prince Bagratión, distinguished by his Schön Grabern affair and by the retreat from Austerlitz, where he alone had withdrawn his column unbroken and had all day beaten back an enemy force twice as numerous as his own. What also conduced to Bagratión’s being selected as Moscow’s hero was the fact that he had no connections in the city and was a stranger there. In his person, honor was shown to a simple fighting Russian soldier without connections and intrigues, and to one who was associated by memories of the Italian campaign with the name of Suvórov. Moreover, paying such honor to Bagratión was the best way of expressing disapproval and dislike of Kutúzov.

> Russian: На другой день, 3-го марта, во втором часу по полудни, 250 человек членов Английского клуба и 50 человек гостей ожидали к обеду дорогого гостя и героя Австрийского похода, князя Багратиона. В первое время по получении известия об Аустерлицком сражении Москва пришла в недоумение. В то время русские так привыкли к победам, что, получив известие о поражении, одни просто не верили, другие искали объяснений такому странному событию в каких-нибудь необыкновенных причинах. В Английском клубе, где собиралось всё, чтò было знатного, имеющего верные сведения и вес, в декабре месяце, когда стали приходить известия, ничего не говорили про войну и про последнее сражение, как будто все сговорились молчать о нем. Люди, дававшие направление разговорам, как-то: граф Растопчин, князь Юрий Владимирович Долгорукий, Валуев, граф Марков, князь Вяземский, не показывались в клубе, а собирались по домам, в своих интимных кружках, и москвичи, говорившие с чужих голосов (к которым принадлежал и Илья Андреич Ростов), оставались на короткое время без определенного суждения о деле войны и без руководителей. Москвичи чувствовали, что что-то нехорошо и что обсуждать эти дурные вести трудно, и потому лучше молчать. Но чрез несколько времени, как присяжные выходят из совещательной комнаты, появились и тузы, дававшие мнение в клубе, и всё заговорило ясно и определенно. Были найдены причины тому неимоверному, неслыханному и невозможному событию, что русские были побиты, и всё стало ясно, и во всех углах Москвы заговорили одно и то же. Причины эти были: измена австрийцев, дурное продовольствие войска, измена поляка Пршебышевского и француза Ланжерона, неспособность Кутузова, и (потихоньку говорили) молодость и неопытность государя, вверившегося дурным и ничтожным людям. Но войска, русские войска, говорили все, были необыкновенны и делали чудеса храбрости. Солдаты, офицеры, генералы — были герои. Но героем из героев был князь Багратион, прославившийся своим Шенграбенским делом и отступлением от Аустерлица, где он один провел свою колонну нерасстроенною и целый день отбивал вдвое сильнейшего неприятеля. Тому, что Багратион выбран был героем в Москве, содействовало и то, что он не имел связей в Москве, и был чужой. В лице его отдавалась честь боевому, простому, без связей и интриг, русскому солдату, еще связанному воспоминаниями Итальянского дохода с именем Суворова. Кроме того в воздаянии ему таких почестей лучше всего показывалось нерасположение и неодобрение Кутузову.

[¶32] “Had there been no Bagratión, it would have been necessary to invent him,” said the wit Shinshín, parodying the words of Voltaire. Kutúzov no one spoke of, except some who abused him in whispers, calling him a court weathercock and an old satyr.

> Russian: — Ежели бы не было Багратиона, il faudrait l’inventer, — сказал шутник Шиншин, пародируя слова Вольтера. Про Кутузова никто не говорил, и некоторые шопотом бранили его, называя придворною вертушкой и старым сатиром.

[¶33] All Moscow repeated Prince Dolgorúkov’s saying: “If you go on modeling and modeling you must get smeared with clay,” suggesting consolation for our defeat by the memory of former victories; and the words of Rostopchín, that French soldiers have to be incited to battle by highfalutin words, and Germans by logical arguments to show them that it is more dangerous to run away than to advance, but that Russian soldiers only need to be restrained and held back! On all sides, new and fresh anecdotes were heard of individual examples of heroism shown by our officers and men at Austerlitz. One had saved a standard, another had killed five Frenchmen, a third had loaded five cannon singlehanded. Berg was mentioned, by those who did not know him, as having, when wounded in the right hand, taken his sword in the left, and gone forward. Of Bolkónski, nothing was said, and only those who knew him intimately regretted that he had died so young, leaving a pregnant wife with his eccentric father.

> Russian: По всей Москве повторялись слова князя Долгорукова: «лепя, лепя и облепишься», утешавшегося в нашем поражении воспоминанием прежних побед, и повторялись слова Растопчина про то, что французских солдат надо возбуждать к сражениям высокопарными фразами, что с Немцами надо логически рассуждать, убеждая их, что опаснее бежать, чем итти вперед; но что русских солдат надо только удерживать и просить: потише! Со всех сторон слышны были новые и новые рассказы об отдельных примерах мужества, оказанных нашими солдатами и офицерами при Аустерлице. Тот спас знамя, тот убил пять французов, тот один заряжал пять пушек. Говорили и про Берга, кто его не знал, что он, раненый в правую руку, взял шпагу в левую и пошел вперед. Про Болконского ничего не говорили, и только близко знавшие его жалели, что он рано умер, оставив беременную жену и чудака-отца.

## 68. Book Four · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/68/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/68/#p-N

[¶0] On that third of March, all the rooms in the English Club were filled with a hum of conversation, like the hum of bees swarming in springtime. The members and guests of the club wandered hither and thither, sat, stood, met, and separated, some in uniform and some in evening dress, and a few here and there with powdered hair and in Russian kaftáns. Powdered footmen, in livery with buckled shoes and smart stockings, stood at every door anxiously noting visitors’ every movement in order to offer their services. Most of those present were elderly, respected men with broad, self-confident faces, fat fingers, and resolute gestures and voices. This class of guests and members sat in certain habitual places and met in certain habitual groups. A minority of those present were casual guests—chiefly young men, among whom were Denísov, Rostóv, and Dólokhov—who was now again an officer in the Semënov regiment. The faces of these young people, especially those who were military men, bore that expression of condescending respect for their elders which seems to say to the older generation, “We are prepared to respect and honor you, but all the same remember that the future belongs to us.”

> Russian: 3-го марта во всех комнатах Английского клуба стоял стон разговаривающих голосов и, как пчелы на весеннем пролете, сновали взад и вперед, сидели, стояли, сходились и расходились, в мундирах, фраках и еще кое-кто в пудре и кафтанах, члены и гости клуба. Пудреные, в чулках и башмаках, ливрейные лакеи стояли у каждой двери и напряженно старались уловить каждое движение гостей и членов клуба, чтобы предложить свои услуги. Большинство присутствовавших были старые, почтенные люди с широкими, самоуверенными лицами, толстыми пальцами, твердыми движениями и голосами. Этого рода гости и члены сидели по известным, привычным местам и сходились в известных, привычных кружках. Малая часть присутствовавших состояла из случайных гостей — преимущественно молодежи, в числе которой были Денисов, Ростов и Долохов, который был опять семеновским офицером. На лицах молодежи, особенно военной, было выражение того чувства презрительной почтительности к старикам, которое как будто говорит старому поколению: «уважать и почитать вас мы готовы, но помните, что всё-таки за нами будущность».

[¶1] Nesvítski was there as an old member of the club. Pierre, who at his wife’s command had let his hair grow and abandoned his spectacles, went about the rooms fashionably dressed but looking sad and dull. Here, as elsewhere, he was surrounded by an atmosphere of subservience to his wealth, and being in the habit of lording it over these people, he treated them with absent-minded contempt.

> Russian: Несвицкий был тут же, как старый член клуба. Пьер, по приказанию жены отпустивший волоса, снявший очки и одетый по модному, но с грустным и унылым видом, ходил по залам. Его, как и везде, окружала атмосфера людей, преклонявшихся перед его богатством, и он с привычкой царствования и рассеянною презрительностью обращался с ними.

[¶2] By his age he should have belonged to the younger men, but by his wealth and connections he belonged to the groups of old and honored guests, and so he went from one group to another. Some of the most important old men were the center of groups which even strangers approached respectfully to hear the voices of well-known men. The largest circles formed round Count Rostopchín, Valúev, and Narýshkin. Rostopchín was describing how the Russians had been overwhelmed by flying Austrians and had had to force their way through them with bayonets.

> Russian: По годам он бы должен был быть с молодыми, по богатству и связям он был членом кружков старых, почтенных гостей, и потому он переходил от одного кружка к другому. Старики из самых значительных составляли центр кружков, к которым почтительно приближались даже незнакомые, чтобы послушать известных людей. Бòльшие кружки составлялись около графа Растопчина, Валуева и Нарышкина. Растопчин рассказывал про то, как русские были смяты бежавшими австрийцами и должны были штыком прокладывать себе дорогу сквозь беглецов.

[¶3] Valúev was confidentially telling that Uvárov had been sent from Petersburg to ascertain what Moscow was thinking about Austerlitz.

> Russian: Валуев конфиденциально рассказывал, что Уваров был прислан из Петербурга, для того, чтоб узнать мнение москвичей об Аустерлице.

[¶4] In the third circle, Narýshkin was speaking of the meeting of the Austrian Council of War at which Suvórov crowed like a cock in reply to the nonsense talked by the Austrian generals. Shinshín, standing close by, tried to make a joke, saying that Kutúzov had evidently failed to learn from Suvórov even so simple a thing as the art of crowing like a cock, but the elder members glanced severely at the wit, making him feel that in that place and on that day, it was improper to speak so of Kutúzov.

> Russian: В третьем кружке Нарышкин говорил о заседании австрийского военного совета, в котором Суворов закричал петухом в ответ на глупость австрийских генералов. Шиншин, стоявший тут же, хотел пошутить, сказав, что Кутузов, видно, и этому нетрудному искусству — кричать по петушиному — не мог выучиться у Суворова; но старички строго посмотрели на шутника, давая ему тем чувствовать, что здесь и в нынешний день так неприлично было говорить про Кутузова.

[¶5] Count Ilyá Rostóv, hurried and preoccupied, went about in his soft boots between the dining and drawing rooms, hastily greeting the important and unimportant, all of whom he knew, as if they were all equals, while his eyes occasionally sought out his fine well-set-up young son, resting on him and winking joyfully at him. Young Rostóv stood at a window with Dólokhov, whose acquaintance he had lately made and highly valued. The old count came up to them and pressed Dólokhov’s hand.

> Russian: Граф Илья Андреич Ростов, озабоченно, торопливо похаживал в своих мягких сапогах из столовой в гостиную, поспешно и совершенно одинаково здороваясь с важными и неважными лицами, которых он всех знал, и изредка отыскивая глазами своего стройного молодца-сына, радостно останавливал на нем свой взгляд и подмигивал ему. Молодой Ростов стоял у окна с Долоховым, с которым он недавно познакомился, и знакомством которого он дорожил. Старый граф подошел к ним и пожал руку Долохову.

[¶6] “Please come and visit us... you know my brave boy... been together out there... both playing the hero... Ah, Vasíli Ignátovich... How d’ye do, old fellow?” he said, turning to an old man who was passing, but before he had finished his greeting there was a general stir, and a footman who had run in announced, with a frightened face: “He’s arrived!”

> Russian: — Ко мне милости прошу, вот ты с моим молодцом знаком... вместе там, вместе геройствовали... А! Василий Игнатьич... здорово, старый, — обратился он к проходившему старичку, но не успел еще договорить приветствия, как всё зашевелилось, и прибежавший лакей, с испуганным лицом, доложил: «пожаловали!»

[¶7] Bells rang, the stewards rushed forward, and—like rye shaken together in a shovel—the guests who had been scattered about in different rooms came together and crowded in the large drawing room by the door of the ballroom.

> Russian: Раздались звонки; старшины бросились вперед; разбросанные в разных комнатах гости, как встряхнутая рожь на лопате, столпились в одну кучу и остановились в большой гостиной у дверей залы.

[¶8] Bagratión appeared in the doorway of the anteroom without hat or sword, which, in accord with the club custom, he had given up to the hall porter. He had no lambskin cap on his head, nor had he a loaded whip over his shoulder, as when Rostóv had seen him on the eve of the battle of Austerlitz, but wore a tight new uniform with Russian and foreign Orders, and the Star of St. George on his left breast. Evidently just before coming to the dinner he had had his hair and whiskers trimmed, which changed his appearance for the worse. There was something naïvely festive in his air, which, in conjunction with his firm and virile features, gave him a rather comical expression. Bekleshëv and Theodore Uvárov, who had arrived with him, paused at the doorway to allow him, as the guest of honor, to enter first. Bagratión was embarrassed, not wishing to avail himself of their courtesy, and this caused some delay at the doors, but after all he did at last enter first. He walked shyly and awkwardly over the parquet floor of the reception room, not knowing what to do with his hands; he was more accustomed to walk over a plowed field under fire, as he had done at the head of the Kursk regiment at Schön Grabern—and he would have found that easier. The committeemen met him at the first door and, expressing their delight at seeing such a highly honored guest, took possession of him as it were, without waiting for his reply, surrounded him, and led him to the drawing room. It was at first impossible to enter the drawing room door for the crowd of members and guests jostling one another and trying to get a good look at Bagratión over each other’s shoulders, as if he were some rare animal. Count Ilyá Rostóv, laughing and repeating the words, “Make way, dear boy! Make way, make way!” pushed through the crowd more energetically than anyone, led the guests into the drawing room, and seated them on the center sofa. The bigwigs, the most respected members of the club, beset the new arrivals. Count Ilyá, again thrusting his way through the crowd, went out of the drawing room and reappeared a minute later with another committeeman, carrying a large silver salver which he presented to Prince Bagratión. On the salver lay some verses composed and printed in the hero’s honor. Bagratión, on seeing the salver, glanced around in dismay, as though seeking help. But all eyes demanded that he should submit. Feeling himself in their power, he resolutely took the salver with both hands and looked sternly and reproachfully at the count who had presented it to him. Someone obligingly took the dish from Bagratión (or he would, it seemed, have held it till evening and have gone in to dinner with it) and drew his attention to the verses. “Well, I will read them, then!” Bagratión seemed to say, and, fixing his weary eyes on the paper, began to read them with a fixed and serious expression. But the author himself took the verses and began reading them aloud. Bagratión bowed his head and listened:

> Russian: В дверях передней показался Багратион, без шляпы и шпаги, которые он, по клубному обычаю, оставил у швейцара. Он был не в смушковом картузе с нагайкой через плечо, как видел его Ростов в ночь накануне Аустерлицкого сражения, а в новом узком мундире с русскими и иностранными орденами и с Георгиевскою звездой на левой стороне груди. Он видимо сейчас, перед обедом, подстриг волосы и бакенбарды, чтò невыгодно изменяло его физиономию. На лице его было что-то наивно-праздничное, дававшее, в соединении с его твердыми, мужественными чертами, даже несколько комическое выражение его лицу. Беклешов и Федор Петрович Уваров, приехавшие с ним вместе, остановились в дверях, желая, чтоб он, как главный гость, прошел вперед их. Багратион смешался, не желая воспользоваться их учтивостью; произошла остановка в дверях, и наконец Багратион всё-таки прошел вперед. Он шел, не зная куда девать руки, застенчиво и неловко, по паркету приемной: ему привычнее и легче было ходить под пулями по вспаханному полю, как он шел перед Курским полком в Шенграбене. Старшины встретили его у первой двери, сказав ему несколько слов о радости видеть столь дорогого гостя, и не дождавшись его ответа, как бы завладев им, окружили его и повели в гостиную. В дверях гостиной не было возможности пройти от столпившихся членов и гостей, давивших друг друга и через плечи друг друга старавшихся, как редкого зверя, рассмотреть Багратиона. Граф Илья Андреич, энергичнее всех, смеясь и приговаривая: «пусти, mon cher, пусти, пусти», протолкал толпу, провел гостей в гостиную и посадил на средний диван. Тузы, почетнейшие члены клуба, обступили вновь прибывших. Граф Илья Андреич, проталкиваясь опять через толпу, вышел из гостиной и с другим старшиной через минуту явился, неся большое серебряное блюдо, которое он поднес князю Багратиону. На блюде лежали сочиненные и напечатанные в честь героя стихи. Багратион, увидав блюдо, испуганно оглянулся, как бы отыскивая помощи. Но во всех глазах было требование того, чтоб он покорился. Чувствуя себя в их власти, Багратион решительно, обеими руками, взял блюдо и сердито, укоризненно посмотрел на графа, подносившего его. Кто-то услужливо вынул из рук Багратиона блюдо (а то бы он, казалось, намерен был держать его так до вечера и так итти к столу) и обратил его внимание на стихи. «Ну и прочту», как будто сказал Багратион и устремив усталые глаза на бумагу, стал читать с сосредоточенным и серьезным видом. Сам сочинитель взял стихи и стал читать. Князь Багратион склонил голову и слушал.

[¶9] Bring glory then to Alexander’s reign And on the throne our Titus shield. A dreaded foe be thou, kindhearted as a man, A Rhipheus at home, a Caesar in the field! E’en fortunate Napoleon Knows by experience, now, Bagratión, And dare not Herculean Russians trouble...

> Russian: «Славь тако Александра век И охраняй нам Тита на престоле. Будь купно страшный вождь и добрый человек, Рифей в отечестве, а Цесарь в бранном поле. Да счастливый Наполеон, Познав чрез опыты, каков Багратион, Не смеет утруждать Алкидов русских боле...»

[¶10] But before he had finished reading, a stentorian major-domo announced that dinner was ready! The door opened, and from the dining room came the resounding strains of the polonaise: Conquest’s joyful thunder waken, Triumph, valiant Russians, now!... and Count Rostóv, glancing angrily at the author who went on reading his verses, bowed to Bagratión. Everyone rose, feeling that dinner was more important than verses, and Bagratión, again preceding all the rest, went in to dinner. He was seated in the place of honor between two Alexanders—Bekleshëv and Narýshkin—which was a significant allusion to the name of the sovereign. Three hundred persons took their seats in the dining room, according to their rank and importance: the more important nearer to the honored guest, as naturally as water flows deepest where the land lies lowest.

> Russian: Но еще он не кончил стихов, как громогласный дворецкий провозгласил: «Кушанье готово!» Дверь отворилась, загремел из столовой польский: «Гром победы раздавайся, веселися храбрый Росс», и граф Илья Андреич, сердито посмотрев на автора, продолжавшего читать стихи, раскланялся перед Багратионом. Все встали, чувствуя, что обед был важнее стихов, и опять Багратион впереди всех пошел к столу. На первом месте, между двух Александров — Беклешова и Нарышкина, чтò тоже имело значение по отношению к имени государя, посадили Багратиона: 300 человек разместились в столовой по чинам и важности, кто поважнее, — поближе к чествуемому гостю: так же естественно, как вода разливается туда глубже, где местность ниже.

[¶11] Just before dinner, Count Ilyá Rostóv presented his son to Bagratión, who recognized him and said a few words to him, disjointed and awkward, as were all the words he spoke that day, and Count Ilyá looked joyfully and proudly around while Bagratión spoke to his son.

> Russian: Перед самым обедом граф Илья Андреич представил князю своего сына. Багратион, узнав его, сказал несколько нескладных, неловких слов, как и все слова, которые он говорил в этот день. Граф Илья Андреич радостно и гордо оглядывал всех в то время, как Багратион говорил с его сыном.

[¶12] Nicholas Rostóv, with Denísov and his new acquaintance, Dólokhov, sat almost at the middle of the table. Facing them sat Pierre, beside Prince Nesvítski. Count Ilyá Rostóv with the other members of the committee sat facing Bagratión and, as the very personification of Moscow hospitality, did the honors to the prince.

> Russian: Николай Ростов с Денисовым и новым знакомцем Долоховым сели вместе почти на середине стола. Напротив их сел Пьер рядом с князем Несвицким. Граф Илья Андреич сидел напротив Багратиона с другими старшинами и угащивал князя, олицетворяя в себе московское радушие.

[¶13] His efforts had not been in vain. The dinner, both the Lenten and the other fare, was splendid, yet he could not feel quite at ease till the end of the meal. He winked at the butler, whispered directions to the footmen, and awaited each expected dish with some anxiety. Everything was excellent. With the second course, a gigantic sterlet (at sight of which Ilyá Rostóv blushed with self-conscious pleasure), the footmen began popping corks and filling the champagne glasses. After the fish, which made a certain sensation, the count exchanged glances with the other committeemen. “There will be many toasts, it’s time to begin,” he whispered, and taking up his glass, he rose. All were silent, waiting for what he would say.

> Russian: Труды его не пропали даром. Обеды его, постный и скоромный, были великолепны, но совершенно спокоен он всё-таки не мог быть до конца обеда. Он подмигивал буфетчику, топотом приказывал лакеям, и не без волнения ожидал каждого, знакомого ему блюда. Всё было прекрасно. На втором блюде, вместе с исполинскою стерлядью (увидав которую, Илья Андреич покраснел от радости и застенчивости), уже лакеи стали хлопать пробками и наливать шампанское. После рыбы, которая произвела некоторое впечатление, граф Илья Андреич переглянулся с другими старшинами. — «Много тостов будет, пора начинать!» — шепнул он и взяв бокал в руки — встал. Все замолкли и ожидали, чтò он скажет.

[¶14] “To the health of our Sovereign, the Emperor!” he cried, and at the same moment his kindly eyes grew moist with tears of joy and enthusiasm. The band immediately struck up “Conquest’s joyful thunder waken...” All rose and cried “Hurrah!” Bagratión also rose and shouted “Hurrah!” in exactly the same voice in which he had shouted it on the field at Schön Grabern. Young Rostóv’s ecstatic voice could be heard above the three hundred others. He nearly wept. “To the health of our Sovereign, the Emperor!” he roared, “Hurrah!” and emptying his glass at one gulp he dashed it to the floor. Many followed his example, and the loud shouting continued for a long time. When the voices subsided, the footmen cleared away the broken glass and everybody sat down again, smiling at the noise they had made and exchanging remarks. The old count rose once more, glanced at a note lying beside his plate, and proposed a toast, “To the health of the hero of our last campaign, Prince Peter Ivánovich Bagratión!” and again his blue eyes grew moist. “Hurrah!” cried the three hundred voices again, but instead of the band a choir began singing a cantata composed by Paul Ivánovich Kutúzov:

> Russian: — Здоровье государя императора! — крикнул он, и в ту же минуту добрые глаза его увлажились слезами радости и восторга. В ту же минуту заиграли: «Гром победы раздавайся». Все встали с своих мест и закричали ура! И Багратион закричал ура! тем же голосом, каким он кричал на Шенграбенском поле. Восторженный голос молодого Ростова был слышен из за всех 300 голосов. Он чуть не плакал. — Здоровье государя императора, — кричал он, — ура! — Выпив залпом свой бокал, он бросил его на пол. Многие последовали его примеру. И долго продолжались громкие крики. Когда замолкли голоса, лакеи подобрали разбитую посуду, и все стали усаживаться, и улыбаясь своему крику переговариваться. Граф Илья Андреич поднялся опять, взглянул на записочку, лежавшую подле его тарелки и провозгласил тост за здоровье героя нашей последней кампании, князя Петра Ивановича Багратиона и опять голубые глаза графа увлажились слезами. Ура! опять закричали голоса 300 гостей, и вместо музыки послышались певчие, певшие кантату сочинения Павла Ивановича Кутузова.

[¶15] Russians! O’er all barriers on! Courage conquest guarantees; Have we not Bagratión? He brings foemen to their knees,... etc.

> Russian: «Тщетны Россам все препоны, Храбрость есть побед залог, Есть у нас Багратионы, Будут все враги у ног» и т. д.

[¶16] As soon as the singing was over, another and another toast was proposed and Count Ilyá Rostóv became more and more moved, more glass was smashed, and the shouting grew louder. They drank to Bekleshëv, Narýshkin, Uvárov, Dolgorúkov, Apráksin, Valúev, to the committee, to all the club members and to all the club guests, and finally to Count Ilyá Rostóv separately, as the organizer of the banquet. At that toast, the count took out his handkerchief and, covering his face, wept outright.

> Russian: Только что кончили певчие, как последовали новые и новые тосты, при которых всё больше и больше расчувствовался граф Илья Андреич, и еще больше билось посуды, и еще больше кричалось. Пили за здоровье Беклешова, Нарышкина, Уварова, Долгорукова, Апраксина, Валуева, за здоровье старшин, за здоровье распорядителя, за здоровье всех членов клуба, за здоровье всех гостей клуба и наконец отдельно за здоровье учредителя обеда графа Ильи Андреича. При этом тосте граф вынул платок и, закрыв им лицо, совершенно расплакался.

## 69. Book Four · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/69/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/69/#p-N

[¶0] Pierre sat opposite Dólokhov and Nicholas Rostóv. As usual, he ate and drank much, and eagerly. But those who knew him intimately noticed that some great change had come over him that day. He was silent all through dinner and looked about, blinking and scowling, or, with fixed eyes and a look of complete absent-mindedness, kept rubbing the bridge of his nose. His face was depressed and gloomy. He seemed to see and hear nothing of what was going on around him and to be absorbed by some depressing and unsolved problem.

> Russian: Пьер сидел против Долохова и Николая Ростова. Он много и жадно ел и много пил, как и всегда. Но те, которые его знали коротко, видели, что в нем произошла в нынешний день какая-то большая перемена. Он молчал всё время обеда и, щурясь и морщась, глядел кругом себя или остановив глаза, с видом совершенной рассеянности, потирал пальцем переносицу. Лицо его было уныло и мрачно. Он, казалось, не видел и не слышал ничего, происходящего вокруг него, и думал о чем-то одном, тяжелом и неразрешенном.

[¶1] The unsolved problem that tormented him was caused by hints given by the princess, his cousin, at Moscow, concerning Dólokhov’s intimacy with his wife, and by an anonymous letter he had received that morning, which in the mean jocular way common to anonymous letters said that he saw badly through his spectacles, but that his wife’s connection with Dólokhov was a secret to no one but himself. Pierre absolutely disbelieved both the princess’ hints and the letter, but he feared now to look at Dólokhov, who was sitting opposite him. Every time he chanced to meet Dólokhov’s handsome insolent eyes, Pierre felt something terrible and monstrous rising in his soul and turned quickly away. Involuntarily recalling his wife’s past and her relations with Dólokhov, Pierre saw clearly that what was said in the letter might be true, or might at least seem to be true had it not referred to his wife. He involuntarily remembered how Dólokhov, who had fully recovered his former position after the campaign, had returned to Petersburg and come to him. Availing himself of his friendly relations with Pierre as a boon companion, Dólokhov had come straight to his house, and Pierre had put him up and lent him money. Pierre recalled how Hélène had smilingly expressed disapproval of Dólokhov’s living at their house, and how cynically Dólokhov had praised his wife’s beauty to him and from that time till they came to Moscow had not left them for a day.

> Russian: Этот неразрешенный, мучивший его вопрос, были намеки княжны в Москве на близость Долохова к его жене и в нынешнее утро полученное им анонимное письмо, в котором было сказано с тою подлою шутливостью, которая свойственна всем анонимным письмам, что он плохо видит сквозь свои очки, и что связь его жены с Долоховым есть тайна только для одного его. Пьер решительно не поверил ни намекам княжны, ни письму, но ему страшно было теперь смотреть на Долохова, сидевшего перед ним. Всякий раз, как нечаянно взгляд его встречался с прекрасными, наглыми глазами Долохова, Пьер чувствовал, как что-то ужасное, безобразное поднималось в его душе, и он скорее отворачивался. Невольно вспоминая всё прошедшее своей жены и ее отношения с Долоховым, Пьер видел ясно, что то, чтò сказано было в письме, могло быть правда, могло по крайней мере казаться правдой, ежели бы это касалось не его жены. Пьер вспоминал невольно, как Долохов, которому было возвращено всё после кампании, вернулся в Петербург и приехал к нему. Пользуясь своими кутежными отношениями дружбы с Пьером, Долохов прямо приехал к нему в дом, и Пьер поместил его и дал ему взаймы денег. Пьер вспоминал, как Элен улыбаясь выражала свое неудовольствие за то, что Долохов живет в их доме, и как Долохов цинически хвалил ему красоту его жены, и как он с того времени до приезда в Москву ни на минуту не разлучался с ними.

[¶2] “Yes, he is very handsome,” thought Pierre, “and I know him. It would be particularly pleasant to him to dishonor my name and ridicule me, just because I have exerted myself on his behalf, befriended him, and helped him. I know and understand what a spice that would add to the pleasure of deceiving me, if it really were true. Yes, if it were true, but I do not believe it. I have no right to, and can’t, believe it.” He remembered the expression Dólokhov’s face assumed in his moments of cruelty, as when tying the policeman to the bear and dropping them into the water, or when he challenged a man to a duel without any reason, or shot a post-boy’s horse with a pistol. That expression was often on Dólokhov’s face when looking at him. “Yes, he is a bully,” thought Pierre, “to kill a man means nothing to him. It must seem to him that everyone is afraid of him, and that must please him. He must think that I, too, am afraid of him—and in fact I am afraid of him,” he thought, and again he felt something terrible and monstrous rising in his soul. Dólokhov, Denísov, and Rostóv were now sitting opposite Pierre and seemed very gay. Rostóv was talking merrily to his two friends, one of whom was a dashing hussar and the other a notorious duelist and rake, and every now and then he glanced ironically at Pierre, whose preoccupied, absent-minded, and massive figure was a very noticeable one at the dinner. Rostóv looked inimically at Pierre, first because Pierre appeared to his hussar eyes as a rich civilian, the husband of a beauty, and in a word—an old woman; and secondly because Pierre in his preoccupation and absent-mindedness had not recognized Rostóv and had not responded to his greeting. When the Emperor’s health was drunk, Pierre, lost in thought, did not rise or lift his glass.

> Russian: «Да, он очень красив, думал Пьер, я знаю его. Для него была бы особенная прелесть в том, чтоб осрамить мое имя и посмеяться надо мной, именно потому, что я хлопотал за него и призрел его, помог ему. Я знаю, я понимаю, какую соль это в его глазах должно бы придавать его обману, ежели бы это была правда. Да, ежели бы это была правда; но я не верю, не имею права и нe могу верить». Он вспоминал то выражение, которое принимало лицо Долохова, когда на него находили минуты жестокости, как те, в которые он связывал квартального с медведем и пускал его на воду, или когда он вызывал без всякой причины на дуэль человека, или убивал из пистолета лошадь ямщика. Это выражение часто было на лице Долохова, когда он смотрел на него. «Да, он бретёр, думал Пьер, ему ничего не значит убить человека, ему должно казаться, что все боятся его, ему должно быть приятно это. Он должен думать, что и я боюсь его. И действительно я боюсь его», думал Пьер, и опять при этих мыслях он чувствовал, как что-то страшное и безобразное поднималось в его душе. Долохов, Денисов и Ростов сидели теперь против Пьера и казались очень веселы. Ростов весело переговаривался с своими двумя приятелями, из которых один был лихой гусар, другой известный бретёр и повеса, и изредка насмешливо поглядывал на Пьера, который на этом обеде поражал своею сосредоточенною, рассеянною, массивною фигурой. Ростов недоброжелательно смотрел на Пьера, во-первых, потому, что Пьер в его гусарских глазах был штатский богач, муж красавицы, вообще баба; во-вторых, потому, что Пьер в сосредоточенности и рассеянности своего настроения не узнал Ростова и не ответил на его поклон. Когда стали пить за здоровье государя, Пьер задумавшись не встал и не взял бокала.

[¶3] “What are you about?” shouted Rostóv, looking at him in an ecstasy of exasperation. “Don’t you hear it’s His Majesty the Emperor’s health?” Pierre sighed, rose submissively, emptied his glass, and, waiting till all were seated again, turned with his kindly smile to Rostóv.

> Russian: — Чтò ж вы? — закричал ему Ростов, восторженно-озлобленными глазами глядя на него. — Разве вы не слышите: здоровье государя императора! — Пьер, вздохнув, покорно встал, выпил свой бокал и, дождавшись, когда все сели, с своею доброю улыбкой обратился к Ростову.

[¶4] “Why, I didn’t recognize you!” he said. But Rostóv was otherwise engaged; he was shouting “Hurrah!”

> Russian: — А я вас и не узнал, — сказал он. — Но Ростову было не до этого, он кричал ура!

[¶5] “Why don’t you renew the acquaintance?” said Dólokhov to Rostóv.

> Russian: — Чтò ж ты не возобновишь знакомства, — сказал Долохов Ростову.

[¶6] “Confound him, he’s a fool!” said Rostóv.

> Russian: — Бог с ним, дурак, — сказал Ростов.

[¶7] “One should make up to the husbands of pretty women,” said Denísov.

> Russian: — Надо лелеять мужей хорошеньких женщин, — сказал Денисов.

[¶8] Pierre did not catch what they were saying, but knew they were talking about him. He reddened and turned away.

> Russian: Пьер не слышал, чтò они говорили, но знал, что говорят про него. Он покраснел и отвернулся.

[¶9] “Well, now to the health of handsome women!” said Dólokhov, and with a serious expression, but with a smile lurking at the corners of his mouth, he turned with his glass to Pierre.

> Russian: — Ну, теперь за здоровье красивых женщин, — сказал Долохов, и с серьезным выражением, но с улыбающимся в углах ртом, с бокалом обратился к Пьеру.

[¶10] “Here’s to the health of lovely women, Peterkin—and their lovers!” he added.

> Russian: — За здоровье красивых женщин, Петруша, и их любовников, — сказал он.

[¶11] Pierre, with downcast eyes, drank out of his glass without looking at Dólokhov or answering him. The footman, who was distributing leaflets with Kutúzov’s cantata, laid one before Pierre as one of the principal guests. He was just going to take it when Dólokhov, leaning across, snatched it from his hand and began reading it. Pierre looked at Dólokhov and his eyes dropped, the something terrible and monstrous that had tormented him all dinnertime rose and took possession of him. He leaned his whole massive body across the table.

> Russian: Пьер, опустив глаза, пил из своего бокала, не глядя на Долохова и не отвечая ему. Лакей, раздававший кантату Кутузова, положил листок Пьеру, как более почетному гостю. Он хотел взять его, но Долохов перегнулся, выхватил листок из его руки и стал читать. Пьер взглянул на Долохова, зрачки его опустились: что-то страшное и безобразное, мутившее его во всё время обеда, поднялось и овладело им. Он нагнулся всем тучным телом через стол.

[¶12] “How dare you take it?” he shouted.

> Russian: — Не смейте брать! — крикнул он.

[¶13] Hearing that cry and seeing to whom it was addressed, Nesvítski and the neighbor on his right quickly turned in alarm to Bezúkhov. “Don’t! Don’t! What are you about?” whispered their frightened voices. Dólokhov looked at Pierre with clear, mirthful, cruel eyes, and that smile of his which seemed to say, “Ah! This is what I like!”

> Russian: Услыхав этот крик и увидав, к кому он относился, Несвицкий и сосед с правой стороны испуганно и поспешно обратились к Безухову. — Полноте, полно, чтò вы? — шептали испуганные голоса. Долохов посмотрел на Пьера светлыми, веселыми, жестокими глазами, с тою же улыбкой, как будто он говорил: «А, вот это я люблю».

[¶14] “You shan’t have it!” he said distinctly.

> Russian: — Не дам, — проговорил он отчетливо.

[¶15] Pale, with quivering lips, Pierre snatched the copy.

> Russian: Бледный, с трясущеюся губой, Пьер рванул лист.

[¶16] “You...! you... scoundrel! I challenge you!” he ejaculated, and, pushing back his chair, he rose from the table. At the very instant he did this and uttered those words, Pierre felt that the question of his wife’s guilt which had been tormenting him the whole day was finally and indubitably answered in the affirmative. He hated her and was forever sundered from her. Despite Denísov’s request that he would take no part in the matter, Rostóv agreed to be Dólokhov’s second, and after dinner he discussed the arrangements for the duel with Nesvítski, Bezúkhov’s second. Pierre went home, but Rostóv with Dólokhov and Denísov stayed on at the club till late, listening to the gypsies and other singers.

> Russian: — Вы... вы... негодяй!.. я вас вызываю, — проговорил он, и двинув стул, встал из-за стола. В ту самую секунду, как Пьер сделал это и произнес эти слова, он почувствовал, что вопрос о виновности его жены, мучивший его эти последние сутки, был окончательно и несомненно решен утвердительно. Он ненавидел ее и навсегда был разорван с нею. Несмотря на просьбы Денисова, чтобы Ростов не вмешивался в это дело, Ростов согласился быть секундантом Долохова, и после стола переговорил с Несвицким, секундантом Безухова, об условиях дуэли. Пьер уехал домой, а Ростов с Долоховым и Денисовым до позднего вечера просидели в клубе, слушая цыган и песенников.

[¶17] “Well then, till tomorrow at Sokólniki,” said Dólokhov, as he took leave of Rostóv in the club porch.

> Russian: — Так до завтра, в Сокольниках, — сказал Долохов, прощаясь с Ростовым на крыльце клуба.

[¶18] “And do you feel quite calm?” Rostóv asked.

> Russian: — И ты спокоен? — спросил Ростов.

[¶19] Dólokhov paused.

> Russian: Долохов остановился.

[¶20] “Well, you see, I’ll tell you the whole secret of dueling in two words. If you are going to fight a duel, and you make a will and write affectionate letters to your parents, and if you think you may be killed, you are a fool and are lost for certain. But go with the firm intention of killing your man as quickly and surely as possible, and then all will be right, as our bear huntsman at Kostromá used to tell me. ‘Everyone fears a bear,’ he says, ‘but when you see one your fear’s all gone, and your only thought is not to let him get away!’ And that’s how it is with me. À demain, mon cher.” * * Till tomorrow, my dear fellow.

> Russian: — Вот видишь ли, я тебе в двух словах открою всю тайну дуэли. Ежели ты идешь на дуэль и пишешь завещания да нежные письма родителям, ежели ты думаешь о том, что тебя могут убить, ты — дурак и наверно пропал; а ты иди с твердым намерением его убить, как можно поскорее и повернее, тогда всё исправно. Как мне говаривал наш костромской медвежатник: медведя-то, говорит, как не бояться? да как увидишь его, и страх прошел, как бы только не ушел! Ну, так-то и я. A demain, mon cher!

[¶21] Next day, at eight in the morning, Pierre and Nesvítski drove to the Sokólniki forest and found Dólokhov, Denísov, and Rostóv already there. Pierre had the air of a man preoccupied with considerations which had no connection with the matter in hand. His haggard face was yellow. He had evidently not slept that night. He looked about distractedly and screwed up his eyes as if dazzled by the sun. He was entirely absorbed by two considerations: his wife’s guilt, of which after his sleepless night he had not the slightest doubt, and the guiltlessness of Dólokhov, who had no reason to preserve the honor of a man who was nothing to him.... “I should perhaps have done the same thing in his place,” thought Pierre. “It’s even certain that I should have done the same, then why this duel, this murder? Either I shall kill him, or he will hit me in the head, or elbow, or knee. Can’t I go away from here, run away, bury myself somewhere?” passed through his mind. But just at moments when such thoughts occurred to him, he would ask in a particularly calm and absent-minded way, which inspired the respect of the onlookers, “Will it be long? Are things ready?”

> Russian: На другой день, в 8 часов утра, Пьер с Несвицким приехали в Сокольницкий лес и нашли там уже Долохова, Денисова и Ростова. Пьер имел вид человека, занятого какими-то соображениями, вовсе не касающимися до предстоящего дела. Осунувшееся лицо его было желто. Он видимо не спал эту ночь. Он рассеянно оглядывался вокруг себя и морщился, как будто от яркого солнца. Два соображения исключительно занимали его: виновность его жены, в которой после бессонной ночи уже не оставалось ни малейшего сомнения, и невинность Долохова, не имевшего никакой причины беречь честь чужого для него человека. «Может быть, я бы то же самое сделал бы на его месте, думал Пьер. Даже наверное я бы сделал то же самое; к чему же эта дуэль, это убийство? Или я убью его, или он попадет мне в голову, в локоть, в коленку. Уйти отсюда, бежать, зарыться куда-нибудь», приходило ему в голову. Но именно в те минуты, когда ему приходили такие мысли, он с особенно-спокойным и рассеянным видом, внушавшим уважение смотревшим на него, спрашивал: «Скоро ли, и готово ли?»

[¶22] When all was ready, the sabers stuck in the snow to mark the barriers, and the pistols loaded, Nesvítski went up to Pierre.

> Russian: Когда всё было готово, сабли воткнуты в снег, означая барьер, до которого следовало сходиться, и пистолеты заряжены, Несвицкий подошел к Пьеру.

[¶23] “I should not be doing my duty, Count,” he said in timid tones, “and should not justify your confidence and the honor you have done me in choosing me for your second, if at this grave, this very grave, moment I did not tell you the whole truth. I think there is no sufficient ground for this affair, or for blood to be shed over it.... You were not right, not quite in the right, you were impetuous...”

> Russian: — Я бы не исполнил своей обязанности, граф, — сказал он робким голосом, — и не оправдал бы того доверия и чести, которые вы мне сделали, выбрав меня своим секундантом, ежели бы я в эту важную минуту, очень важную минуту, не сказал вам всей правды. Я полагаю, что дело это не имеет достаточно причин, и что не стòит того, чтобы за него проливать кровь... Вы были неправы, вы погорячились...

[¶24] “Oh yes, it is horribly stupid,” said Pierre.

> Russian: — Ах, да, ужасно глупо... — сказал Пьер.

[¶25] “Then allow me to express your regrets, and I am sure your opponent will accept them,” said Nesvítski (who like the others concerned in the affair, and like everyone in similar cases, did not yet believe that the affair had come to an actual duel). “You know, Count, it is much more honorable to admit one’s mistake than to let matters become irreparable. There was no insult on either side. Allow me to convey....”

> Russian: — Так позвольте мне передать ваше сожаление, и я уверен, что наши противники согласятся принять ваше извинение, — сказал Несвицкий (так же как и другие участники дела и как и все в подобных делах, не веря еще, чтобы дело дошло до действительной дуэли). — Вы знаете, граф, гораздо благороднее сознать свою ошибку, чем довести дело до непоправимого. Обиды ни с одной стороны не было. Позвольте мне переговорить...

[¶26] “No! What is there to talk about?” said Pierre. “It’s all the same.... Is everything ready?” he added. “Only tell me where to go and where to shoot,” he said with an unnaturally gentle smile. He took the pistol in his hand and began asking about the working of the trigger, as he had not before held a pistol in his hand—a fact that he did not wish to confess. “Oh yes, like that, I know, I only forgot,” said he.

> Russian: — Нет, о чем же говорить! — сказал Пьер, — всё равно... Так готово? — прибавил он. — Вы мне скажите только, как куда ходить, и стрелять куда? — сказал он, неестественно-кротко улыбаясь. — Он взял в руки пистолет, стал расспрашивать о способе спуска, так как он до сих пор не держал в руках пистолета, в чем он не хотел сознаваться. — Ах, да, вот так, я знаю, я забыл только, — говорил он.

[¶27] “No apologies, none whatever,” said Dólokhov to Denísov (who on his side had been attempting a reconciliation), and he also went up to the appointed place.

> Russian: — Никаких извинений, ничего решительно, — говорил Долохов Денисову, который с своей стороны тоже сделал попытку примирения, и тоже подошел к назначенному месту.

[¶28] The spot chosen for the duel was some eighty paces from the road, where the sleighs had been left, in a small clearing in the pine forest covered with melting snow, the frost having begun to break up during the last few days. The antagonists stood forty paces apart at the farther edge of the clearing. The seconds, measuring the paces, left tracks in the deep wet snow between the place where they had been standing and Nesvítski’s and Dólokhov’s sabers, which were stuck into the ground ten paces apart to mark the barrier. It was thawing and misty; at forty paces’ distance nothing could be seen. For three minutes all had been ready, but they still delayed and all were silent.

> Russian: Место для поединка было выбрано шагах в 80-ти от дороги, на которой остались сани, на небольшой полянке соснового леса, покрытой истаявшим от стоявших последние дни оттепелей снегом. Противники стояли шагах в сорока друг от друга, у краев поляны. Секунданты, размеряя шаги, проложили, отпечатавшиеся по мокрому, глубокому снегу, следы от того места, где они стояли, до сабель Несвицкого и Денисова, означавших барьер и воткнутых в десяти шагах друг от друга. Оттепель и туман продолжались; за сорок шагов ничего не было видно. Минуты три всё было уже готово, и всё-таки медлили начинать. Все молчали.

## 70. Book Four · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/70/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/70/#p-N

[¶0] “Well, begin!” said Dólokhov.

> Russian: — Ну, начинать! — сказал Долохов.

[¶1] “All right,” said Pierre, still smiling in the same way. A feeling of dread was in the air. It was evident that the affair so lightly begun could no longer be averted but was taking its course independently of men’s will. Denísov first went to the barrier and announced: “As the adve’sawies have wefused a weconciliation, please pwoceed. Take your pistols, and at the word thwee begin to advance.

> Russian: — Чтò ж, — сказал Пьер, всё так же улыбаясь. Становилось страшно. Очевидно было, что дело, начавшееся так легко, уже ничем не могло быть предотвращено, что оно шло само собою, уже независимо от воли людей, и должно было совершиться. Денисов первый вышел вперед до барьера и провозгласил: — Так как противники отказались от примирения, то не угодно ли начать: взять пистолеты и по слову три начинать сходиться.

[¶2] “O-ne! T-wo! Thwee!” he shouted angrily and stepped aside. The combatants advanced along the trodden tracks, nearer and nearer to one another, beginning to see one another through the mist. They had the right to fire when they liked as they approached the barrier. Dólokhov walked slowly without raising his pistol, looking intently with his bright, sparkling blue eyes into his antagonist’s face. His mouth wore its usual semblance of a smile.

> Russian: — Р...аз! Два! Три!... — сердито прокричал Денисов и отошел в сторону. Оба пошли по протоптанным дорожкам всё ближе и ближе, в тумане узнавая друг друга. Противники имели право, сходясь до барьера, стрелять, когда кто захочет. Долохов шел медленно, не поднимая пистолета, вглядываясь своими светлыми, блестящими, голубыми глазами в лицо своего противника. Рот его, как и всегда, имел на себе подобие улыбки.

[¶3] “So I can fire when I like!” said Pierre, and at the word “three,” he went quickly forward, missing the trodden path and stepping into the deep snow. He held the pistol in his right hand at arm’s length, apparently afraid of shooting himself with it. His left hand he held carefully back, because he wished to support his right hand with it and knew he must not do so. Having advanced six paces and strayed off the track into the snow, Pierre looked down at his feet, then quickly glanced at Dólokhov and, bending his finger as he had been shown, fired. Not at all expecting so loud a report, Pierre shuddered at the sound and then, smiling at his own sensations, stood still. The smoke, rendered denser by the mist, prevented him from seeing anything for an instant, but there was no second report as he had expected. He only heard Dólokhov’s hurried steps, and his figure came in view through the smoke. He was pressing one hand to his left side, while the other clutched his drooping pistol. His face was pale. Rostóv ran toward him and said something.

> Russian: При слове три Пьер быстрыми шагами пошел вперед, сбиваясь с протоптанной дорожки и шагая по цельному снегу. Пьер держал пистолет, вытянув вперед правую руку, видимо боясь как бы из этого пистолета не убить самого себя. Левую руку он старательно отставлял назад, потому что ему хотелось поддержать ею правую руку, а он знал, что этого нельзя было. Пройдя шагов шесть и сбившись с дорожки в снег, Пьер оглянулся под ноги, опять быстро взглянул на Долохова, и потянув пальцем, как его учили, выстрелил. Никак не ожидая такого сильного звука, Пьер вздрогнул от своего выстрела, потом улыбнулся сам своему впечатлению и остановился. Дым, особенно-густой от тумана, помешал ему видеть в первое мгновение; но другого выстрела, которого он ждал, не последовало. Только слышны были торопливые шаги Долохова, и из-за дыма показалась его фигура. Одною рукою он держался за левый бок, другой сжимал опущенный пистолет. Лицо его было бледно. Ростов подбежал и что-то сказал ему.

[¶4] “No-o-o!” muttered Dólokhov through his teeth, “no, it’s not over.” And after stumbling a few staggering steps right up to the saber, he sank on the snow beside it. His left hand was bloody; he wiped it on his coat and supported himself with it. His frowning face was pallid and quivered.

> Russian: — Не... нет, — проговорил сквозь зубы Долохов, — нет, не кончено, — и сделав еще несколько падающих, ковыляющих шагов до самой сабли, упал на снег подле нее. Левая рука его была в крови, он обтер ее о сюртук и оперся ею. Лицо его было бледно, нахмуренно и дрожало.

[¶5] “Plea...” began Dólokhov, but could not at first pronounce the word. “Please,” he uttered with an effort. Pierre, hardly restraining his sobs, began running toward Dólokhov and was about to cross the space between the barriers, when Dólokhov cried: “To your barrier!” and Pierre, grasping what was meant, stopped by his saber. Only ten paces divided them. Dólokhov lowered his head to the snow, greedily bit at it, again raised his head, adjusted himself, drew in his legs and sat up, seeking a firm center of gravity. He sucked and swallowed the cold snow, his lips quivered but his eyes, still smiling, glittered with effort and exasperation as he mustered his remaining strength. He raised his pistol and aimed.

> Russian: — Пожалу... — начал Долохов, но не мог сразу выговорить... — пожалуйте, договорил он с усилием. Пьер, едва удерживая рыдания, побежал к Долохову, и хотел уже перейти пространство, отделяющее барьеры, как Долохов крикнул: — к барьеру! — и Пьер, поняв в чем дело, остановился у своей сабли. Только десять шагов разделяло их. Долохов опустился головой к снегу, жадно укусил снег, опять поднял голову, поправился, подобрал ноги и сел, отыскивая прочный центр тяжести. Он глотал холодный снег и сосал его; губы его дрожали, но всё улыбаясь; глаза блестели усилием и злобой последних собранных сил. Он поднял пистолет и стал целиться.

[¶6] “Sideways! Cover yourself with your pistol!” ejaculated Nesvítski.

> Russian: — Боком, закройтесь пистолетом, — проговорил Несвицкий.

[¶7] “Cover yourself!” even Denísov cried to his adversary.

> Russian: — Закройтесь! — не выдержав, крикнул даже Денисов своему противнику.

[¶8] Pierre, with a gentle smile of pity and remorse, his arms and legs helplessly spread out, stood with his broad chest directly facing Dólokhov and looked sorrowfully at him. Denísov, Rostóv, and Nesvítski closed their eyes. At the same instant they heard a report and Dólokhov’s angry cry.

> Russian: Пьер с кроткою улыбкой сожаления и раскаяния, беспомощно расставив ноги и руки, прямо своею широкою грудью стоял перед Долоховым и грустно смотрел на него. Денисов, Ростов и Несвицкий зажмурились. В одно и то же время они услыхали выстрел и злой крик Долохова.

[¶9] “Missed!” shouted Dólokhov, and he lay helplessly, face downwards on the snow. Pierre clutched his temples, and turning round went into the forest, trampling through the deep snow, and muttering incoherent words:

> Russian: — Мимо! — крикнул Долохов и бессильно лег на снег лицом книзу. Пьер схватился за голову и, повернувшись назад, пошел в лес, шагая целиком по снегу и вслух приговаривая непонятные слова:

[¶10] “Folly... folly! Death... lies...” he repeated, puckering his face. Nesvítski stopped him and took him home.

> Russian: — Глупо... глупо! Смерть... ложь... — твердил он морщась. Несвицкий остановил его и повез домой.

[¶11] Rostóv and Denísov drove away with the wounded Dólokhov.

> Russian: Ростов с Денисовым повезли раненого Долохова.

[¶12] The latter lay silent in the sleigh with closed eyes and did not answer a word to the questions addressed to him. But on entering Moscow he suddenly came to and, lifting his head with an effort, took Rostóv, who was sitting beside him, by the hand. Rostóv was struck by the totally altered and unexpectedly rapturous and tender expression on Dólokhov’s face.

> Russian: Долохов, молча, с закрытыми глазами, лежал в санях и ни слова не отвечал на вопросы, которые ему делали; но, въехав в Москву, он вдруг очнулся и, с трудом приподняв голову, взял за руку сидевшего подле себя Ростова. Ростова поразило совершенно-изменившееся и неожиданно восторженно-нежное выражение лица Долохова.

[¶13] “Well? How do you feel?” he asked.

> Russian: — Ну, чтò? как ты чувствуешь себя? — спросил Ростов.

[¶14] “Bad! But it’s not that, my friend—” said Dólokhov with a gasping voice. “Where are we? In Moscow, I know. I don’t matter, but I have killed her, killed... She won’t get over it! She won’t survive....”

> Russian: — Скверно! но не в том дело. Друг мой, — сказал Долохов прерывающимся голосом, — где мы? Мы в Москве, я знаю. Я ничего, но я убил ее, убил... Она не перенесет этого. Она не перенесет...

[¶15] “Who?” asked Rostóv.

> Russian: — Кто? — спросил Ростов.

[¶16] “My mother! My mother, my angel, my adored angel mother,” and Dólokhov pressed Rostóv’s hand and burst into tears. When he had become a little quieter, he explained to Rostóv that he was living with his mother, who, if she saw him dying, would not survive it. He implored Rostóv to go on and prepare her.

> Russian: — Мать моя. Моя мать, мой ангел, мой обожаемый ангел, мать, — и Долохов заплакал, сжимая руку Ростова. Когда он несколько успокоился, он объяснил Ростову, что живет с матерью, что ежели мать увидит его умирающим, она не перенесет этого. Он умолял Ростова ехать к ней и приготовить ее.

[¶17] Rostóv went on ahead to do what was asked, and to his great surprise learned that Dólokhov the brawler, Dólokhov the bully, lived in Moscow with an old mother and a hunchback sister, and was the most affectionate of sons and brothers.

> Russian: Ростов поехал вперед исполнять поручение, и к великому удивлению своему узнал, что Долохов, этот буян, бретёр-Долохов жил в Москве с старушкой-матерью и горбатою сестрой, и был самый нежный сын и брат.

## 71. Book Four · Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/71/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/71/#p-N

[¶0] Pierre had of late rarely seen his wife alone. Both in Petersburg and in Moscow their house was always full of visitors. The night after the duel he did not go to his bedroom but, as he often did, remained in his father’s room, that huge room in which Count Bezúkhov had died.

> Russian: Пьер в последнее время редко виделся с женою с глазу на глаз. И в Петербурге, и в Москве дом их постоянно бывал полон гостями. В следующую ночь после дуэли, он, как и часто делал, не пошел в спальню, а остался в своем огромном, отцовском кабинете, в том самом, в котором умер граф Безухов.

[¶1] He lay down on the sofa meaning to fall asleep and forget all that had happened to him, but could not do so. Such a storm of feelings, thoughts, and memories suddenly arose within him that he could not fall asleep, nor even remain in one place, but had to jump up and pace the room with rapid steps. Now he seemed to see her in the early days of their marriage, with bare shoulders and a languid, passionate look on her face, and then immediately he saw beside her Dólokhov’s handsome, insolent, hard, and mocking face as he had seen it at the banquet, and then that same face pale, quivering, and suffering, as it had been when he reeled and sank on the snow.

> Russian: Он прилег на диван и хотел заснуть, для того чтобы забыть всё, чтò было с ним, но он не мог этого сделать. Такая буря чувств, мыслей, воспоминаний вдруг поднялась в его душе, что он не только не мог спать, но не мог сидеть на месте и должен был вскочить с дивана и быстрыми шагами ходить по комнате. То ему представлялась она в первое время после женитьбы, с открытыми плечами и усталым, страстным взглядом, и тотчас же рядом с нею представлялось красивое, наглое и твердо-насмешливое лицо Долохова, каким оно было на обеде, и то же лицо Долохова, бледное, дрожащее и страдающее, каким оно было, когда он повернулся и упал на снег.

[¶2] “What has happened?” he asked himself. “I have killed her lover, yes, killed my wife’s lover. Yes, that was it! And why? How did I come to do it?”—“Because you married her,” answered an inner voice.

> Russian: «Что ж было? — спрашивал он сам себя. — Я убил любовника, да, убил любовника своей жены. Да, это было. Отчего? Как я дошел до этого? — Оттого, что ты женился на ней», — отвечал внутренний голос.

[¶3] “But in what was I to blame?” he asked. “In marrying her without loving her; in deceiving yourself and her.” And he vividly recalled that moment after supper at Prince Vasíli’s, when he spoke those words he had found so difficult to utter: “I love you.” “It all comes from that! Even then I felt it,” he thought. “I felt then that it was not so, that I had no right to do it. And so it turns out.” He remembered his honeymoon and blushed at the recollection. Particularly vivid, humiliating, and shameful was the recollection of how one day soon after his marriage he came out of the bedroom into his study a little before noon in his silk dressing gown and found his head steward there, who, bowing respectfully, looked into his face and at his dressing gown and smiled slightly, as if expressing respectful understanding of his employer’s happiness.

> Russian: «Но в чем же я виноват? — спрашивал он. — В том, что ты женился не любя ее, в том, что ты обманул и себя и ее, — и ему живо представилась та минута после ужина у князя Василья, когда он сказал эти невыходившие из него слова: «Je vous aime». Всё от этого! Я и тогда чувствовал, думал он, я чувствовал тогда, что это было не то, что я не имел на это права. Так и вышло». Он вспомнил медовый месяц, и покраснел при этом воспоминании. Особенно живо, оскорбительно и постыдно было для него воспоминание о том, как однажды, вскоре после своей женитьбы, он в 12-м часу дня, в шелковом халате пришел из спальни в кабинет, и в кабинете застал главного управляющего, который почтительно поклонился, поглядел на лицо Пьера, на его халат и слегка улыбнулся, как бы выражая этою улыбкой почтительное сочувствие счастию своего принципала.

[¶4] “But how often I have felt proud of her, proud of her majestic beauty and social tact,” thought he; “been proud of my house, in which she received all Petersburg, proud of her unapproachability and beauty. So this is what I was proud of! I then thought that I did not understand her. How often when considering her character I have told myself that I was to blame for not understanding her, for not understanding that constant composure and complacency and lack of all interests or desires, and the whole secret lies in the terrible truth that she is a depraved woman. Now I have spoken that terrible word to myself all has become clear.

> Russian: «А сколько раз я гордился ею, гордился ее величавою красотой, ее светским тактом, думал он; гордился тем своим домом, в котором она принимала весь Петербург, гордился ее неприступностию и красотой. Так вот чем я гордился?! Я тогда думал, что не понимаю ее. Как часто, вдумываясь в ее характер, я говорил себе, что я виноват, что не понимаю ее, не понимаю этого всегдашнего спокойствия, удовлетворенности и отсутствия всяких пристрастий и желаний, а вся разгадка была в том страшном слове, что она развратная женщина: сказал себе это страшное слово, и всё стало ясно!

[¶5] “Anatole used to come to borrow money from her and used to kiss her naked shoulders. She did not give him the money, but let herself be kissed. Her father in jest tried to rouse her jealousy, and she replied with a calm smile that she was not so stupid as to be jealous: ‘Let him do what he pleases,’ she used to say of me. One day I asked her if she felt any symptoms of pregnancy. She laughed contemptuously and said she was not a fool to want to have children, and that she was not going to have any children by me.”

> Russian: «Анатоль ездил к ней занимать у нее денег и целовал ее в голые плечи. Она не давала ему денег, но позволяла целовать себя. Отец, шутя, возбуждал ее ревность; она с спокойною улыбкой говорила, что она не так глупа, чтобы быть ревнивою: пусть делает, чтò хочет, говорила она про меня. Я спросил у нее однажды, не чувствует ли она признаков беременности. Она засмеялась презрительно и сказала, что она не дура, чтобы желать иметь детей, и что от меня детей у нее не будет».

[¶6] Then he recalled the coarseness and bluntness of her thoughts and the vulgarity of the expressions that were natural to her, though she had been brought up in the most aristocratic circles. “I’m not such a fool.... Just you try it on.... Allez-vous promener,” * she used to say. Often seeing the success she had with young and old men and women Pierre could not understand why he did not love her. * “You clear out of this.” “Yes, I never loved her,” said he to himself; “I knew she was a depraved woman,” he repeated, “but dared not admit it to myself. And now there’s Dólokhov sitting in the snow with a forced smile and perhaps dying, while meeting my remorse with some forced bravado!”

> Russian: Потом он вспомнил грубость, ясность ее мыслей и вульгарность выражений, свойственных ей, несмотря на ее воспитание в высшем аристократическом кругу. «Я не какая-нибудь дура... поди сам попробуй... allez vous promener», говорила она. Часто, глядя на ее успех в глазах старых и молодых мужчин и женщин, Пьер не мог понять, отчего он не любил ее. Да я никогда не любил ее, говорил себе Пьер; я знал, что она развратная женщина, повторял он сам себе, но не смел признаться в этом. «И теперь Долохов, вот он сидит на снегу и насильно улыбается, и умирает, может быть, притворным каким-то молодечеством отвечая на мое раскаяние!»

[¶7] Pierre was one of those people who, in spite of an appearance of what is called weak character, do not seek a confidant in their troubles. He digested his sufferings alone.

> Russian: Пьер был один из тех людей, которые, несмотря на свою внешнюю, так называемую слабость характера, не ищут поверенного для своего горя. Он перерабатывал один в себе свое горе.

[¶8] “It is all, all her fault,” he said to himself; “but what of that? Why did I bind myself to her? Why did I say ‘Je vous aime’ * to her, which was a lie, and worse than a lie? I am guilty and must endure... what? A slur on my name? A misfortune for life? Oh, that’s nonsense,” he thought. “The slur on my name and honor—that’s all apart from myself.”

> Russian: «Она во всем, во всем она одна виновата, — говорил он сам себе; — но чтò ж из этого? Зачем я себя связал с нею, зачем я ей сказал этот: «Je vous aime», которое было ложь и еще хуже чем ложь, говорил он сам себе. Я виноват и должен нести... Чтò? Позор имени, несчастие жизни? Э, всё вздор, — подумал он, — и позор имени, и честь, всё условно, всё независимо от меня.

[¶9] * I love you. “Louis XVI was executed because they said he was dishonorable and a criminal,” came into Pierre’s head, “and from their point of view they were right, as were those too who canonized him and died a martyr’s death for his sake. Then Robespierre was beheaded for being a despot. Who is right and who is wrong? No one! But if you are alive—live: tomorrow you’ll die as I might have died an hour ago. And is it worth tormenting oneself, when one has only a moment of life in comparison with eternity?” But at the moment when he imagined himself calmed by such reflections, she suddenly came into his mind as she was at the moments when he had most strongly expressed his insincere love for her, and he felt the blood rush to his heart and had again to get up and move about and break and tear whatever came to his hand. “Why did I tell her that ‘Je vous aime’?” he kept repeating to himself. And when he had said it for the tenth time, Molière’s words: “Mais que diable allait-il faire dans cette galère?” * occurred to him, and he began to laugh at himself.

> Russian: «Людовика XVI казнили за то, что они говорили, что он был бесчестен и преступник (пришло Пьеру в голову), и они были правы с своей точки зрения, так же как правы и те, которые за него умирали мученическою смертью и причисляли его к лику святых. Потом Робеспьера казнили за то, что он был деспот. Кто прав, кто виноват? Никто. А жив и живи: завтра умрешь, как мог я умереть час тому назад. И стòит ли того мучиться, когда жить остается одну секунду в сравнении с вечностью?» — Но в ту минуту, как он считал себя успокоенным такого рода рассуждениями, ему вдруг представлялась она и в те минуты, когда он сильнее всего выказывал ей свою неискреннюю любовь, и он чувствовал прилив крови к сердцу, и должен был опять вставать, двигаться, и ломать, и рвать попадающиеся ему под руки вещи. «Зачем я сказал ей: «Je vous aime?» все повторял он сам себе. И повторив десятый раз этот вопрос, ему пришло в голову Мольерово: mais que diable allait il faire dans cette galère? и он засмеялся сам над собою.

[¶10] * “But what the devil was he doing in that galley?” In the night he called his valet and told him to pack up to go to Petersburg. He could not imagine how he could speak to her now. He resolved to go away next day and leave a letter informing her of his intention to part from her forever.

> Russian: Ночью он позвал камердинера и велел укладываться, чтоб ехать в Петербург. Он не мог оставаться с ней под одной кровлей. Он не мог представить себе, как бы он стал теперь говорить с ней. Он решил, что завтра он уедет и оставит ей письмо, в котором объявит ей свое намерение навсегда разлучиться с нею.

[¶11] Next morning when the valet came into the room with his coffee, Pierre was lying asleep on the ottoman with an open book in his hand.

> Russian: Утром, когда камердинер, внося кофей, вошел в кабинет, Пьер лежал на отоманке и с раскрытою книгой в руке спал.

[¶12] He woke up and looked round for a while with a startled expression, unable to realize where he was.

> Russian: Он очнулся и долго испуганно оглядывался не в силах понять, где он находится.

[¶13] “The countess told me to inquire whether your excellency was at home,” said the valet.

> Russian: — Графиня приказала спросить, дома ли ваше сиятельство, — спросил камердинер.

[¶14] But before Pierre could decide what answer he would send, the countess herself in a white satin dressing gown embroidered with silver and with simply dressed hair (two immense plaits twice round her lovely head like a coronet) entered the room, calm and majestic, except that there was a wrathful wrinkle on her rather prominent marble brow. With her imperturbable calm she did not begin to speak in front of the valet. She knew of the duel and had come to speak about it. She waited till the valet had set down the coffee things and left the room. Pierre looked at her timidly over his spectacles, and like a hare surrounded by hounds who lays back her ears and continues to crouch motionless before her enemies, he tried to continue reading. But feeling this to be senseless and impossible, he again glanced timidly at her. She did not sit down but looked at him with a contemptuous smile, waiting for the valet to go.

> Russian: Но не успел еще Пьер решиться на ответ, который он сделает, как сама графиня в белом, атласном халате, шитом серебром, и в простых волосах (две огромные косы en diadème огибали два раза ее прелестную голову) вошла в комнату спокойно и величественно; только на мраморном несколько выпуклом лбе ее была морщинка гнева. Она с своим всёвыдерживающим спокойствием не стала говорить при камердинере. Она знала о дуэли и пришла говорить о ней. Она дождалась, пока камердинер уставил кофей и вышел. Пьер робко чрез очки посмотрел на нее, и, как заяц, окруженный собаками, прижимая уши, продолжает лежать в виду своих врагов, так и он попробовал продолжать читать: но чувствовал, что это бессмысленно и невозможно и опять робко взглянул на нее. Она не села, и с презрительною улыбкой смотрела на него, ожидая пока выйдет камердинер.

[¶15] “Well, what’s this now? What have you been up to now, I should like to know?” she asked sternly.

> Russian: — Это еще чтò? Чтò вы наделали, я вас спрашиваю, — сказала она строго.

[¶16] “I? What have I...?” stammered Pierre.

> Russian: — Я? чтò я? — сказал Пьер.

[¶17] “So it seems you’re a hero, eh? Come now, what was this duel about? What is it meant to prove? What? I ask you.” Pierre turned over heavily on the ottoman and opened his mouth, but could not reply.

> Russian: — Вот храбрец отыскался! Ну, отвечайте, чтò это за дуэль? Чтò вы хотели этим доказать! Чтò? Я вас спрашиваю. — Пьер тяжело повернулся на диване, открыл рот, но не мог ответить.

[¶18] “If you won’t answer, I’ll tell you...” Hélène went on. “You believe everything you’re told. You were told...” Hélène laughed, “that Dólokhov was my lover,” she said in French with her coarse plainness of speech, uttering the word amant as casually as any other word, “and you believed it! Well, what have you proved? What does this duel prove? That you’re a fool, que vous êtes un sot, but everybody knew that. What will be the result? That I shall be the laughingstock of all Moscow, that everyone will say that you, drunk and not knowing what you were about, challenged a man you are jealous of without cause.” Hélène raised her voice and became more and more excited, “A man who’s a better man than you in every way...”

> Russian: — Коли вы не отвечаете, то я вам скажу... — продолжала Элен. — Вы верите всему, чтò вам скажут. Вам сказали... — Элен засмеялась, — что Долохов мой любовник, — сказала она по-французски, с своею грубою точностью речи, выговаривая слово «любовник», как и всякое другое слово, — и вы поверили! Но чтò же вы этим доказали? Чтò вы доказали этою дуэлью? То, что вы дурак, que vous êtes un sot, так это все знали! К чему это поведет? К тому, чтоб я сделалась посмешищем всей Москвы; к тому, чтобы всякий сказал, что вы в пьяном виде, не помня себя, вызвали на дуэль человека, которого вы без основания ревнуете, — Элен всё более и более возвышала голос и одушевлялась, — который лучше вас во всех отношениях...

[¶19] “Hm... Hm...!” growled Pierre, frowning without looking at her, and not moving a muscle.

> Russian: — Гм... гм... — мычал Пьер, морщась, не глядя на нее и не шевелясь ни одним членом.

[¶20] “And how could you believe he was my lover? Why? Because I like his company? If you were cleverer and more agreeable, I should prefer yours.”

> Russian: — И почему вы могли поверить, что он мой любовник?... Почему? Потому что я люблю его общество? Ежели бы вы были умнее и приятнее, то я бы предпочитала ваше.

[¶21] “Don’t speak to me... I beg you,” muttered Pierre hoarsely.

> Russian: — Не говорите со мной... умоляю, — хрипло прошептал Пьер.

[¶22] “Why shouldn’t I speak? I can speak as I like, and I tell you plainly that there are not many wives with husbands such as you who would not have taken lovers (des amants), but I have not done so,” said she. Pierre wished to say something, looked at her with eyes whose strange expression she did not understand, and lay down again. He was suffering physically at that moment, there was a weight on his chest and he could not breathe. He knew that he must do something to put an end to this suffering, but what he wanted to do was too terrible.

> Russian: — Отчего мне не говорить! Я могу говорить и смело скажу, что редкая та жена, которая с таким мужем, как вы, не взяла бы себе любовников (des amants), а я этого не сделала, — сказала она. Пьер хотел что-то сказать, взглянул на нее странными глазами, которых выражения она не поняла, и опять лег. Он физически страдал в эту минуту: грудь его стесняло, и он не мог дышать. Он знал, что ему надо что-то сделать, чтобы прекратить это страдание, но то, чтò он хотел сделать, было слишком страшно.

[¶23] “We had better separate,” he muttered in a broken voice.

> Russian: — Нам лучше расстаться, — проговорил он прерывисто.

[¶24] “Separate? Very well, but only if you give me a fortune,” said Hélène. “Separate! That’s a thing to frighten me with!”

> Russian: — Расстаться, извольте, только ежели вы дадите мне состояние, — сказала Элен... — Расстаться, вот чем испугали!

[¶25] Pierre leaped up from the sofa and rushed staggering toward her.

> Russian: Пьер вскочил с дивана и шатаясь бросился к ней.

[¶26] “I’ll kill you!” he shouted, and seizing the marble top of a table with a strength he had never before felt, he made a step toward her brandishing the slab.

> Russian: — Я тебя убью! — закричал он, и схватив со стола мраморную доску, с неизвестною еще ему силой, сделал шаг к ней и замахнулся на нее.

[¶27] Hélène’s face became terrible, she shrieked and sprang aside. His father’s nature showed itself in Pierre. He felt the fascination and delight of frenzy. He flung down the slab, broke it, and swooping down on her with outstretched hands shouted, “Get out!” in such a terrible voice that the whole house heard it with horror. God knows what he would have done at that moment had Hélène not fled from the room.

> Russian: Лицо Элен сделалось страшно: она взвизгнула и отскочила от него. Порода отца сказалась в нем. Пьер почувствовал увлечение и прелесть бешенства. Он бросил доску, разбил ее и, с раскрытыми руками подступая к Элен, закричал: «Вон!!» таким страшным голосом, что во всем доме с ужасом услыхали этот крик. Бог знает, чтò бы сделал Пьер в эту минуту, ежели бы Элен не выбежала из комнаты.

[¶28] A week later Pierre gave his wife full power to control all his estates in Great Russia, which formed the larger part of his property, and left for Petersburg alone.

> Russian: Через неделю Пьер выдал жене доверенность на управление всеми великорусскими имениями, чтò составляло бòльшую половину его состояния, и один уехал в Петербург.

## 72. Book Four · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/72/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/72/#p-N

[¶0] Two months had elapsed since the news of the battle of Austerlitz and the loss of Prince Andrew had reached Bald Hills, and in spite of the letters sent through the embassy and all the searches made, his body had not been found nor was he on the list of prisoners. What was worst of all for his relations was the fact that there was still a possibility of his having been picked up on the battlefield by the people of the place and that he might now be lying, recovering or dying, alone among strangers and unable to send news of himself. The gazettes from which the old prince first heard of the defeat at Austerlitz stated, as usual very briefly and vaguely, that after brilliant engagements the Russians had had to retreat and had made their withdrawal in perfect order. The old prince understood from this official report that our army had been defeated. A week after the gazette report of the battle of Austerlitz came a letter from Kutúzov informing the prince of the fate that had befallen his son.

> Russian: Прошло два месяца после получения известий в Лысых Горах об Аустерлицком сражении и о погибели князя Андрея, и несмотря на все письма через посольство и на все розыски, тело его не было найдено, и его не было в числе пленных. Хуже всего для его родных было то, что оставалась всё-таки надежда на то, что он был поднят жителями на поле сражения, и может быть лежал выздоравливающий или умирающий где-нибудь один, среди чужих, и не в силах дать о себе вести. В газетах, из которых впервые узнал старый князь об Аустерлицком поражении, было написано, как и всегда, весьма кратко и неопределенно, о том, что русские после блестящих баталий должны были отретироваться и ретираду произвели в совершенном порядке. Старый князь понял из этого официального известия, что наши были разбиты. Через неделю после газеты, принесшей известие об Аустерлицкой битве, пришло письмо Кутузова, который извещал князя об участи, постигшей его сына.

[¶1] “Your son,” wrote Kutúzov, “fell before my eyes, a standard in his hand and at the head of a regiment—he fell as a hero, worthy of his father and his fatherland. To the great regret of myself and of the whole army it is still uncertain whether he is alive or not. I comfort myself and you with the hope that your son is alive, for otherwise he would have been mentioned among the officers found on the field of battle, a list of whom has been sent me under flag of truce.”

> Russian: «Ваш сын, в моих глазах, писал Кутузов, с знаменем в руках, впереди полка, пал героем, достойным своего отца и своего отечества. К общему сожалению моему и всей армии, до сих пор неизвестно — жив ли он, или нет. Себя и вас надеждой льщу, что сын ваш жив, ибо в противном случае в числе найденных на поле сражения офицеров, о коих список мне подан через парламентеров, и он бы поименован был».

[¶2] After receiving this news late in the evening, when he was alone in his study, the old prince went for his walk as usual next morning, but he was silent with his steward, the gardener, and the architect, and though he looked very grim he said nothing to anyone.

> Russian: Получив это известие поздно вечером, когда он был один в своем кабинете, старый князь, как и обыкновенно, на другой день пошел на свою утреннюю прогулку; но был молчалив с приказчиком, садовником и архитектором и, хотя и был гневен на вид, ничего никому не сказал.

[¶3] When Princess Mary went to him at the usual hour he was working at his lathe and, as usual, did not look round at her.

> Russian: Когда, в обычное время, княжна Марья вошла к нему, он стоял за станком и точил, но, как обыкновенно, не оглянулся на нее.

[¶4] “Ah, Princess Mary!” he said suddenly in an unnatural voice, throwing down his chisel. (The wheel continued to revolve by its own impetus, and Princess Mary long remembered the dying creak of that wheel, which merged in her memory with what followed.)

> Russian: — А! Княжна Марья! — вдруг сказал он неестественно и бросил стамеску. (Колесо еще вертелось от размаха. Княжна Марья долго помнила этот замирающий скрип колеса, который слился для нее с тем, чтò последовало.)

[¶5] She approached him, saw his face, and something gave way within her. Her eyes grew dim. By the expression of her father’s face, not sad, not crushed, but angry and working unnaturally, she saw that hanging over her and about to crush her was some terrible misfortune, the worst in life, one she had not yet experienced, irreparable and incomprehensible—the death of one she loved.

> Russian: Княжна Марья подвинулась к нему, увидала его лицо, и что-то вдруг опустилось в ней. Глаза ее перестали видеть ясно. Она по лицу отца, не грустному, не убитому, но злому и неестественно над собой работающему лицу, увидала, что вот, вот над ней повисло и задавит ее страшное несчастие, худшее в жизни, несчастие, еще не испытанное ею, несчастие непоправимое, непостижимое, смерть того, кого любишь.

[¶6] “Father! Andrew!”—said the ungraceful, awkward princess with such an indescribable charm of sorrow and self-forgetfulness that her father could not bear her look but turned away with a sob.

> Russian: — Mon père! André? — Сказала неграциозная, неловкая княжна с такою невыразимою прелестью печали и самозабвения, что отец не выдержал ее взгляда, и всхлипнув отвернулся.

[¶7] “Bad news! He’s not among the prisoners nor among the killed! Kutúzov writes...” and he screamed as piercingly as if he wished to drive the princess away by that scream... “Killed!”

> Russian: — Получил известие. В числе пленных нет, в числе убитых нет. Кутузов пишет, — крикнул он пронзительно, как будто желая прогнать княжну этим криком, — убит!

[¶8] The princess did not fall down or faint. She was already pale, but on hearing these words her face changed and something brightened in her beautiful, radiant eyes. It was as if joy—a supreme joy apart from the joys and sorrows of this world—overflowed the great grief within her. She forgot all fear of her father, went up to him, took his hand, and drawing him down put her arm round his thin, scraggy neck.

> Russian: Княжна не упала, с ней не сделалось дурноты. Она была уже бледна, но когда она услыхала эти слова, лицо ее изменилось, и что-то просияло в ее лучистых, прекрасных глазах. Как будто радость, высшая радость, независимая от печалей и радостей этого мира, разлилась сверх той сильной печали, которая была в ней. Она забыла весь страх к отцу, подошла к нему, взяла его за руку, потянула к себе и обняла за сухую, жилистую шею.

[¶9] “Father,” she said, “do not turn away from me, let us weep together.” “Scoundrels! Blackguards!” shrieked the old man, turning his face away from her. “Destroying the army, destroying the men! And why? Go, go and tell Lise.”

> Russian: — Mon père, — сказала она. — Не отвертывайтесь от меня, будемте плакать вместе. — Мерзавцы, подлецы! — закричал старик, отстраняя от нее лицо. — Губить армию, губить людей! За чтò? Поди, поди, скажи Лизе.

[¶10] The princess sank helplessly into an armchair beside her father and wept. She saw her brother now as he had been at the moment when he took leave of her and of Lise, his look tender yet proud. She saw him tender and amused as he was when he put on the little icon. “Did he believe? Had he repented of his unbelief? Was he now there? There in the realms of eternal peace and blessedness?” she thought.

> Russian: Княжна бессильно опустилась в кресло подле отца и заплакала. Она видела теперь брата в ту минуту, как он прощался с ней и с Лизой, с своим нежным и вместе высокомерным видом. Она видела его в ту минуту, как он нежно и насмешливо надевал образок на себя. «Верил ли он? Раскаялся ли он в своем неверии? Там ли он теперь? Там ли, в обители вечного спокойствия и блаженства?» думала она.

[¶11] “Father, tell me how it happened,” she asked through her tears. “Go! Go! Killed in battle, where the best of Russian men and Russia’s glory were led to destruction. Go, Princess Mary. Go and tell Lise. I will follow.”

> Russian: — Mon père, скажите мне, как это было? — спросила она сквозь слезы. — Иди, иди, убит в сражении, в котором повели убивать русских лучших людей и русскую славу. Идите, княжна Марья. Иди и скажи Лизе. Я приду.

[¶12] When Princess Mary returned from her father, the little princess sat working and looked up with that curious expression of inner, happy calm peculiar to pregnant women. It was evident that her eyes did not see Princess Mary but were looking within... into herself... at something joyful and mysterious taking place within her.

> Russian: Когда княжна Марья вернулась от отца, маленькая княгиня сидела за работой, и с тем особенным выражением внутреннего и счастливо-спокойного взгляда, свойственного только беременным женщинам, посмотрела на княжну Марью. Видно было, что глаза ее не видали княжны Марьи, а смотрели вглубь — в себя — во что-то счастливое и таинственное, совершающееся в ней.

[¶13] “Mary,” she said, moving away from the embroidery frame and lying back, “give me your hand.” She took her sister-in-law’s hand and held it below her waist.

> Russian: — Marie, — сказала она, отстраняясь от пялец и переваливаясь назад, — дай сюда твою руку. — Она взяла руку княжны и наложила ее себе на живот.

[¶14] Her eyes were smiling expectantly, her downy lip rose and remained lifted in childlike happiness.

> Russian: Глаза ее улыбались ожидая, губка с усиками поднялась, и детски-счастливо осталась поднятою.

[¶15] Princess Mary knelt down before her and hid her face in the folds of her sister-in-law’s dress.

> Russian: Княжна Марья стала на колени перед ней, и спрятала лицо в складках платья невестки.

[¶16] “There, there! Do you feel it? I feel so strange. And do you know, Mary, I am going to love him very much,” said Lise, looking with bright and happy eyes at her sister-in-law. Princess Mary could not lift her head, she was weeping.

> Russian: — Вот, вот — слышишь? Мне так странно. И знаешь, Мари, я очень буду любить его, — сказала Лиза, блестящими, счастливыми глазами глядя на золовку. Княжна Марья не могла поднять головы: она плакала.

[¶17] “What is the matter, Mary?”

> Russian: — Чтò с тобой, Маша?

[¶18] “Nothing... only I feel sad... sad about Andrew,” she said, wiping away her tears on her sister-in-law’s knee. Several times in the course of the morning Princess Mary began trying to prepare her sister-in-law, and every time began to cry. Unobservant as was the little princess, these tears, the cause of which she did not understand, agitated her. She said nothing but looked about uneasily as if in search of something. Before dinner the old prince, of whom she was always afraid, came into her room with a peculiarly restless and malign expression and went out again without saying a word. She looked at Princess Mary, then sat thinking for a while with that expression of attention to something within her that is only seen in pregnant women, and suddenly began to cry.

> Russian: — Ничего... так мне грустно стало... грустно об Андрее, сказала она, отирая слезы о колени невестки. Несколько раз, в продолжение утра, княжна Марья начинала приготавливать невестку, и всякий раз начинала плакать. Слезы эти, которых причины не понимала маленькая княгиня, встревожили ее, как ни мало она была наблюдательна. Она ничего не говорила, но беспокойно оглядывалась, отыскивая чего-то. Перед обедом в ее комнату вошел старый князь, которого она всегда боялась, теперь с особенно-неспокойным, злым лицом и, ни слова не сказав, вышел. Она посмотрела на княжну Марью, потом задумалась с тем выражением глаз устремленного внутрь себя внимания, которое бывает у беременных женщин, и вдруг заплакала.

[¶19] “Has anything come from Andrew?” she asked.

> Russian: — Получили от Андрея что-нибудь? — сказала она.

[¶20] “No, you know it’s too soon for news. But my father is anxious and I feel afraid.”

> Russian: — Нет, ты знаешь, что еще не могло притти известие, но mon père беспокоится, и мне страшно.

[¶21] “So there’s nothing?”

> Russian: — Так ничего?

[¶22] “Nothing,” answered Princess Mary, looking firmly with her radiant eyes at her sister-in-law. She had determined not to tell her and persuaded her father to hide the terrible news from her till after her confinement, which was expected within a few days. Princess Mary and the old prince each bore and hid their grief in their own way. The old prince would not cherish any hope: he made up his mind that Prince Andrew had been killed, and though he sent an official to Austria to seek for traces of his son, he ordered a monument from Moscow which he intended to erect in his own garden to his memory, and he told everybody that his son had been killed. He tried not to change his former way of life, but his strength failed him. He walked less, ate less, slept less, and became weaker every day. Princess Mary hoped. She prayed for her brother as living and was always awaiting news of his return.

> Russian: — Ничего, — сказала княжна Марья, лучистыми глазами твердо глядя на невестку. Она решилась не говорить ей и уговорила отца скрыть получение страшного известия от невестки до ее разрешения, которое должно было быть на-днях. Княжна Марья и старый князь, каждый по-своему, носили и скрывали свое горе. Старый князь не хотел надеяться: он решил, что князь Андрей убит, и не смотря на то, что он послал чиновника в Австрию розыскивать след сына, он заказал ему в Москве памятник, который намерен был поставить в своем саду, и всем говорил, что сын его убит. Он старался не изменяя вести прежний образ жизни, но силы изменяли ему: он меньше ходил, меньше ел, меньше спал, и с каждым днем делался слабее. Княжна Марья надеялась. Она молилась за брата, как за живого и каждую минуту ждала известия о его возвращении.

## 73. Book Four · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/73/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/73/#p-N

[¶0] “Dearest,” said the little princess after breakfast on the morning of the nineteenth March, and her downy little lip rose from old habit, but as sorrow was manifest in every smile, the sound of every word, and even every footstep in that house since the terrible news had come, so now the smile of the little princess—influenced by the general mood though without knowing its cause—was such as to remind one still more of the general sorrow.

> Russian: — Ma bonne amie, — сказала маленькая княгиня утром 19-го марта после завтрака, и губка ее с усиками поднялась по старой привычке; но как и во всех не только улыбках, но звуках речей, даже походках в этом доме со дня получения страшного известия была печаль, то и теперь улыбка маленькой княгини, поддавшейся общему настроению, хотя и не знавшей его причины, — была такая, что она еще более напоминала об общей печали.

[¶1] “Dearest, I’m afraid this morning’s fruschtique *—as Fóka the cook calls it—has disagreed with me.” * Frühstück: breakfast.

> Russian: — Ma bonne amie, je crains que le fruschtique (comme dit Фока — повар) de ce matin ne m’aie pas fait du mal.

[¶2] “What is the matter with you, my darling? You look pale. Oh, you are very pale!” said Princess Mary in alarm, running with her soft, ponderous steps up to her sister-in-law.

> Russian: — A чтò с тобой, моя душа? Ты бледна. Ах, ты очень бледна, — испуганно сказала княжна Марья, своими тяжелыми мягкими шагами подбегая к невестке.

[¶3] “Your excellency, should not Mary Bogdánovna be sent for?” said one of the maids who was present. (Mary Bogdánovna was a midwife from the neighboring town, who had been at Bald Hills for the last fortnight.)

> Russian: — Ваше сиятельство, не послать ли за Марьей Богдановной? — сказала одна из бывших тут горничных. (Марья Богдановна была акушерка из уездного города, жившая в Лысых Горах уже другую неделю.)

[¶4] “Oh yes,” assented Princess Mary, “perhaps that’s it. I’ll go. Courage, my angel.” She kissed Lise and was about to leave the room.

> Russian: — И в самом деле, — подхватила княжна Марья, — может быть, точно. Я пойду. Courage, mon ange! Она поцеловала Лизу и хотела выйти из комнаты.

[¶5] “Oh, no, no!” And besides the pallor and the physical suffering on the little princess’ face, an expression of childish fear of inevitable pain showed itself.

> Russian: — Ах, нет, нет! — И кроме бледности, на лице маленькой княгини выразился детский страх неотвратимого физического страдания.

[¶6] “No, it’s only indigestion?... Say it’s only indigestion, say so, Mary! Say...” And the little princess began to cry capriciously like a suffering child and to wring her little hands even with some affectation. Princess Mary ran out of the room to fetch Mary Bogdánovna.

> Russian: — Non, c’est l’estomac... dites que c’est l’estomac, dites, Marie, dites... — И княгиня заплакала детски-страдальчески, капризно и даже несколько притворно, ломая свои маленькие ручки. Княжна выбежала из комнаты за Марьей Богдановной.

[¶7] “Mon Dieu! Mon Dieu! Oh!” she heard as she left the room.

> Russian: — Oh! Mon Dieu! Mon Dieu! — слышала она сзади себя.

[¶8] The midwife was already on her way to meet her, rubbing her small, plump white hands with an air of calm importance.

> Russian: Потирая полные, небольшие, белые руки, ей навстречу, с значительно-спокойным лицом, уже шла акушерка.

[¶9] “Mary Bogdánovna, I think it’s beginning!” said Princess Mary looking at the midwife with wide-open eyes of alarm.

> Russian: — Марья Богдановна! Кажется началось, — сказала княжна Марья, испуганно-раскрытыми глазами глядя на бабушку.

[¶10] “Well, the Lord be thanked, Princess,” said Mary Bogdánovna, not hastening her steps. “You young ladies should not know anything about it.”

> Russian: — Ну, и слава Богу, княжна, — не прибавляя шага, сказала Марья Богдановна. — Вам девицам про это знать не следует.

[¶11] “But how is it the doctor from Moscow is not here yet?” said the princess. (In accordance with Lise’s and Prince Andrew’s wishes they had sent in good time to Moscow for a doctor and were expecting him at any moment.)

> Russian: — Но как же из Москвы доктор еще не приехал? — сказала княжна. (По желанию Лизы и князя Андрея к сроку было послано в Москву за акушером, и его ждали каждую минуту.)

[¶12] “No matter, Princess, don’t be alarmed,” said Mary Bogdánovna. “We’ll manage very well without a doctor.”

> Russian: — Ничего, княжна, не беспокойтесь, — сказала Марья Богдановна, — и без доктора всё хорошо будет.

[¶13] Five minutes later Princess Mary from her room heard something heavy being carried by. She looked out. The men servants were carrying the large leather sofa from Prince Andrew’s study into the bedroom. On their faces was a quiet and solemn look.

> Russian: Через пять минут княжна из своей комнаты услыхала, что несут что-то тяжелое. Она взглянула — официанты несли для чего-то в спальню кожаный диван, стоявший в кабинете князя Андрея. На лицах несших людей было что-то торжественное и тихое.

[¶14] Princess Mary sat alone in her room listening to the sounds in the house, now and then opening her door when someone passed and watching what was going on in the passage. Some women passing with quiet steps in and out of the bedroom glanced at the princess and turned away. She did not venture to ask any questions, and shut the door again, now sitting down in her easy chair, now taking her prayer book, now kneeling before the icon stand. To her surprise and distress she found that her prayers did not calm her excitement. Suddenly her door opened softly and her old nurse, Praskóvya Sávishna, who hardly ever came to that room as the old prince had forbidden it, appeared on the threshold with a shawl round her head.

> Russian: Княжна Марья сидела одна в своей комнате, прислушиваясь к звукам дома, изредка отворяя дверь, когда проходили мимо, и приглядываясь к тому, чтò происходило в коридоре. Несколько женщин тихими шагами проходили туда и оттуда, оглядывались на княжну и отворачивались от нее. Она не смела спрашивать, затворяла дверь, возвращалась к себе, и то садилась в свое кресло, то бралась за молитвенник, то становилась на колена пред киотом. К несчастию и удивлению своему, она чувствовала, что молитва не утишала ее волнения. Вдруг дверь ее комнаты тихо отворилась и на пороге ее показалась повязанная платком ее старая няня Прасковья Савишна, почти никогда, вследствие запрещения князя, не входившая к ней в комнату.

[¶15] “I’ve come to sit with you a bit, Másha,” said the nurse, “and here I’ve brought the prince’s wedding candles to light before his saint, my angel,” she said with a sigh.

> Russian: — С тобой, Машенька, пришла посидеть, — сказала няня, — да вот княжовы свечи венчальные перед угодником зажечь принесла, мой ангел, — сказала она вздохнув.

[¶16] “Oh, nurse, I’m so glad!”

> Russian: — Ах, как я рада, няня.

[¶17] “God is merciful, birdie.” The nurse lit the gilt candles before the icons and sat down by the door with her knitting. Princess Mary took a book and began reading. Only when footsteps or voices were heard did they look at one another, the princess anxious and inquiring, the nurse encouraging. Everyone in the house was dominated by the same feeling that Princess Mary experienced as she sat in her room. But owing to the superstition that the fewer the people who know of it the less a woman in travail suffers, everyone tried to pretend not to know; no one spoke of it, but apart from the ordinary staid and respectful good manners habitual in the prince’s household, a common anxiety, a softening of the heart, and a consciousness that something great and mysterious was being accomplished at that moment made itself felt.

> Russian: — Бог милостив, голубка. — Няня зажгла перед киотом обвитые золотом свечи и с чулком села у двери. Княжна Марья взяла книгу и стала читать. Только когда слышались шаги или голоса, княжна испуганно, вопросительно, а няня успокоительно смотрели друг на друга. Во всех концах дома было разлито и владело всеми то же чувство, которое испытывала княжна Марья, сидя в своей комнате. По поверью, что чем меньше людей знает о страданиях родильницы, тем меньше она страдает, все старались притвориться незнающими; никто не говорил об этом, но во всех людях, кроме обычной степенности и почтительности хороших манер, царствовавших в доме князя, видна была одна какая-то общая забота, смягченность сердца и сознание чего-то великого, непостижимого, совершающегося в ту минуту.

[¶18] There was no laughter in the maids’ large hall. In the men servants’ hall all sat waiting, silently and alert. In the outlying serfs’ quarters torches and candles were burning and no one slept. The old prince, stepping on his heels, paced up and down his study and sent Tíkhon to ask Mary Bogdánovna what news.—“Say only that ‘the prince told me to ask,’ and come and tell me her answer.”

> Russian: В большой девичьей не слышно было смеха. В официантской все люди сидели и молчали, на готове чего-то. На дворне жгли лучины и свечи и не спали. Старый князь, ступая на пятку, ходил по кабинету и послал Тихона к Марье Богдановне спросить: чтò? — Только скажи: князь приказал спросить чтò? и приди скажи, чтò она скажет.

[¶19] “Inform the prince that labor has begun,” said Mary Bogdánovna, giving the messenger a significant look. Tíkhon went and told the prince.

> Russian: — Доложи князю, что роды начались, — сказала Марья Богдановна, значительно посмотрев на посланного. Тихон пошел и доложил князю.

[¶20] “Very good!” said the prince closing the door behind him, and Tíkhon did not hear the slightest sound from the study after that. After a while he re-entered it as if to snuff the candles, and, seeing the prince was lying on the sofa, looked at him, noticed his perturbed face, shook his head, and going up to him silently kissed him on the shoulder and left the room without snuffing the candles or saying why he had entered. The most solemn mystery in the world continued its course. Evening passed, night came, and the feeling of suspense and softening of heart in the presence of the unfathomable did not lessen but increased. No one slept.

> Russian: — Хорошо, — сказал князь, затворяя за собою дверь, и Тихон не слыхал более ни малейшего звука в кабинете. Немного погодя, Тихон вошел в кабинет, как будто для того, чтобы поправить свечи. Увидав, что князь лежал на диване, Тихон посмотрел на князя, на его расстроенное лицо, покачал головой, молча приблизился к нему и, поцеловав его в плечо, вышел, не поправив свечей и не сказав, зачем он приходил. Таинство торжественнейшее в мире продолжало совершаться. Прошел вечер, наступила ночь. И чувство ожидания и смягчения сердечного перед непостижимым не падало, а возвышалось. Никто не спал.

[¶21] It was one of those March nights when winter seems to wish to resume its sway and scatters its last snows and storms with desperate fury. A relay of horses had been sent up the highroad to meet the German doctor from Moscow who was expected every moment, and men on horseback with lanterns were sent to the crossroads to guide him over the country road with its hollows and snow-covered pools of water.

> Russian: Была одна из тех мартовских ночей, когда зима как будто хочет взять свое и высыпает с отчаянною злобой свои последние снега и бураны. Навстречу немца-доктора из Москвы, которого ждали каждую минуту и за которым была выслана подстава на большую дорогу, к повороту на проселок, были высланы верховые с фонарями, чтобы проводить его по ухабам и зажорам.

[¶22] Princess Mary had long since put aside her book: she sat silent, her luminous eyes fixed on her nurse’s wrinkled face (every line of which she knew so well), on the lock of gray hair that escaped from under the kerchief, and the loose skin that hung under her chin.

> Russian: Княжна Марья уже давно оставила книгу: она сидела молча, устремив лучистые глаза на сморщенное, до малейших подробностей знакомое, лицо няни: на прядку седых волос, выбившуюся из под платка, на висящий мешочек кожи под подбородком.

[¶23] Nurse Sávishna, knitting in hand, was telling in low tones, scarcely hearing or understanding her own words, what she had told hundreds of times before: how the late princess had given birth to Princess Mary in Kishenëv with only a Moldavian peasant woman to help instead of a midwife.

> Russian: Няня-Савишна, с чулком в руках, тихим голосом рассказывала, сама не слыша и не понимая своих слов, сотни раз рассказанное о том, как покойница-княгиня в Кишиневе рожала княжну Марью, с крестьянскою бабой-молдаванкой, вместо бабушки.

[¶24] “God is merciful, doctors are never needed,” she said. Suddenly a gust of wind beat violently against the casement of the window, from which the double frame had been removed (by order of the prince, one window frame was removed in each room as soon as the larks returned), and, forcing open a loosely closed latch, set the damask curtain flapping and blew out the candle with its chill, snowy draft. Princess Mary shuddered; her nurse, putting down the stocking she was knitting, went to the window and leaning out tried to catch the open casement. The cold wind flapped the ends of her kerchief and her loose locks of gray hair.

> Russian: — Бог помилует, никогда дохтура не нужны, — говорила она. Вдруг порыв ветра налег на одну из выставленных рам комнаты (по воле князя всегда с жаворонками выставлялось по одной раме в каждой комнате) и, отбив плохо задвинутую задвижку, затрепал штофною гардиной, и пахнув холодом, снегом, задул свечу. Княжна Марья вздрогнула; няня, положив чулок, подошла к окну и высунувшись стала ловить откинутую раму. Холодный ветер трепал концами ее платка и седыми, выбившимися прядями волос.

[¶25] “Princess, my dear, there’s someone driving up the avenue!” she said, holding the casement and not closing it. “With lanterns. Most likely the doctor.” “Oh, my God! thank God!” said Princess Mary. “I must go and meet him, he does not know Russian.”

> Russian: — Княжна, матушка, едут по прешпекту кто-то! — сказала она, держа раму и не затворяя ее. — С фонарями, должно, дохтур... — Ах, Боже мой! Слава Богу! — сказала княжна Марья, — надо пойти встретить его: он не знает по-русски.

[¶26] Princess Mary threw a shawl over her head and ran to meet the newcomer. As she was crossing the anteroom she saw through the window a carriage with lanterns, standing at the entrance. She went out on the stairs. On a banister post stood a tallow candle which guttered in the draft. On the landing below, Philip, the footman, stood looking scared and holding another candle. Still lower, beyond the turn of the staircase, one could hear the footstep of someone in thick felt boots, and a voice that seemed familiar to Princess Mary was saying something.

> Russian: Княжна Марья накинула шаль и побежала навстречу ехавшим. Когда она проходила переднюю, она в окно видела, что какой-то экипаж и фонари стояли у подъезда. Она вышла на лестницу. На столбике перил стояла сальная свеча и текла от ветра. Официант Филипп, с испуганным лицом и с другою свечей в руке, стоял ниже, на первой площадке лестницы. Еще пониже, за поворотом, по лестнице, слышны были подвигавшиеся шаги в теплых сапогах. И какой-то знакомый, как показалось княжне Марье, голос, говорил что-то.

[¶27] “Thank God!” said the voice. “And Father?”

> Russian: — Слава Богу! — сказал голос. — А батюшка?

[¶28] “Gone to bed,” replied the voice of Demyán the house steward, who was downstairs.

> Russian: — Почивать легли, — отвечал голос дворецкого Демьяна, бывшего уже внизу.

[¶29] Then the voice said something more, Demyán replied, and the steps in the felt boots approached the unseen bend of the staircase more rapidly. “It’s Andrew!” thought Princess Mary. “No it can’t be, that would be too extraordinary,” and at the very moment she thought this, the face and figure of Prince Andrew, in a fur cloak the deep collar of which covered with snow, appeared on the landing where the footman stood with the candle. Yes, it was he, pale, thin, with a changed and strangely softened but agitated expression on his face. He came up the stairs and embraced his sister.

> Russian: Потом еще что-то сказал голос, что-то ответил Демьян, и шаги в теплых сапогах стали быстрее приближаться по невидному повороту лестницы. «Это Андрей! — подумала княжна Марья. Нет, это не может быть, это было бы слишком необыкновенно», подумала она, и в ту же минуту, как она думала это, на площадке, на которой стоял официант со свечой, показались лицо и фигура князя Андрея в шубе с воротником, обсыпанным снегом. Да, это был он, но бледный и худой, и с измененным, странно-смягченным, но тревожным выражением лица. Он вошел на лестницу и обнял сестру.

[¶30] “You did not get my letter?” he asked, and not waiting for a reply—which he would not have received, for the princess was unable to speak—he turned back, rapidly mounted the stairs again with the doctor who had entered the hall after him (they had met at the last post station), and again embraced his sister.

> Russian: — Вы не получили моего письма? — спросил он, и не дожидаясь ответа, которого бы он и не получил, потому что княжна не могла говорить, он вернулся, и с акушером, который вошел вслед за ним (он съехался с ним на последней станции), быстрыми шагами опять вошел на лестницу и опять обнял сестру.

[¶31] “What a strange fate, Másha darling!” And having taken off his cloak and felt boots, he went to the little princess’ apartment.

> Russian: — Какая судьба! — проговорил он, — Маша милая! — И, скинув шубу и сапоги, пошел на половину княгини.

## 74. Book Four · Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/74/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/74/#p-N

[¶0] The little princess lay supported by pillows, with a white cap on her head (the pains had just left her). Strands of her black hair lay round her inflamed and perspiring cheeks, her charming rosy mouth with its downy lip was open and she was smiling joyfully. Prince Andrew entered and paused facing her at the foot of the sofa on which she was lying. Her glittering eyes, filled with childlike fear and excitement, rested on him without changing their expression. “I love you all and have done no harm to anyone; why must I suffer so? Help me!” her look seemed to say. She saw her husband, but did not realize the significance of his appearance before her now. Prince Andrew went round the sofa and kissed her forehead.

> Russian: Маленькая княгиня лежала на подушках, в белом чепчике. (Страдания только что отпустили ее.) Черные волосы прядями вились у ее воспаленных, вспотевших щек; румяный, прелестный ротик с губкой, покрытою черными волосиками, был раскрыт, и она радостно улыбалась. Князь Андрей вошел в комнату и остановился перед ней, у изножья дивана, на котором она лежала. Блестящие глаза, смотревшие детски-испуганно и взволнованно, остановились на нем, не изменяя выражения. «Я вас всех люблю, я никому зла не делала, за чтò я страдаю? помогите мне», говорило ее выражение. Она видела мужа, но не понимала значения его появления теперь перед нею. Князь Андрей обошел диван и в лоб поцеловал ее.

[¶1] “My darling!” he said—a word he had never used to her before. “God is merciful....” She looked at him inquiringly and with childlike reproach.

> Russian: — Душенька моя, — сказал он: слово, которое никогда не говорил ей. — Бог милостив... — Она вопросительно, детски-укоризненно посмотрела на него.

[¶2] “I expected help from you and I get none, none from you either!” said her eyes. She was not surprised at his having come; she did not realize that he had come. His coming had nothing to do with her sufferings or with their relief. The pangs began again and Mary Bogdánovna advised Prince Andrew to leave the room.

> Russian: «Я от тебя ждала помощи, и ничего, ничего, и ты тоже!» сказали ее глаза. Она не удивилась, что он приехал; она не поняла того, что он приехал. Его приезд не имел никакого отношения до ее страданий и облегчения их. Муки вновь начались, и Марья Богдановна посоветовала князю Андрею выйти из комнаты.

[¶3] The doctor entered. Prince Andrew went out and, meeting Princess Mary, again joined her. They began talking in whispers, but their talk broke off at every moment. They waited and listened.

> Russian: Акушер вошел в комнату. Князь Андрей вышел и, встретив княжну Марью, опять подошел к ней. Они шопотом заговорили, но всякую минуту разговор замолкал. Они ждали и прислушивались.

[¶4] “Go, dear,” said Princess Mary. Prince Andrew went again to his wife and sat waiting in the room next to hers. A woman came from the bedroom with a frightened face and became confused when she saw Prince Andrew. He covered his face with his hands and remained so for some minutes. Piteous, helpless, animal moans came through the door. Prince Andrew got up, went to the door, and tried to open it. Someone was holding it shut.

> Russian: — Allez, mon ami, — сказала княжна Марья. Князь Андрей опять пошел к жене, и в соседней комнате сел дожидаясь. Какая-то женщина вышла из ее комнаты с испуганным лицом и смутилась, увидав князя Андрея. Он закрыл лицо руками и просидел так несколько минут. Жалкие, беспомощно-животные стоны слышались из-за двери. Князь Андрей встал, подошел к двери и хотел отворить ее. Дверь держал кто-то.

[¶5] “You can’t come in! You can’t!” said a terrified voice from within. He began pacing the room. The screaming ceased, and a few more seconds went by. Then suddenly a terrible shriek—it could not be hers, she could not scream like that—came from the bedroom. Prince Andrew ran to the door; the scream ceased and he heard the wail of an infant.

> Russian: — Нельзя, нельзя! — проговорил оттуда испуганный голос. — Он стал ходить по комнате. Крики замолкли, еще прошло несколько секунд. Вдруг страшный крик — не ее крик, она не могла так кричать, — раздался в соседней комнате. Князь Андрей подбежал к двери; крик замолк, послышался крик ребенка.

[¶6] “What have they taken a baby in there for?” thought Prince Andrew in the first second. “A baby? What baby...? Why is there a baby there? Or is the baby born?”

> Russian: «Зачем принесли туда ребенка? подумал в первую секунду князь Андрей. — Ребенок? Какой?.. Зачем там ребенок? Или это родился ребенок?»

[¶7] Then suddenly he realized the joyful significance of that wail; tears choked him, and leaning his elbows on the window sill he began to cry, sobbing like a child. The door opened. The doctor with his shirt sleeves tucked up, without a coat, pale and with a trembling jaw, came out of the room. Prince Andrew turned to him, but the doctor gave him a bewildered look and passed by without a word. A woman rushed out and seeing Prince Andrew stopped, hesitating on the threshold. He went into his wife’s room. She was lying dead, in the same position he had seen her in five minutes before and, despite the fixed eyes and the pallor of the cheeks, the same expression was on her charming childlike face with its upper lip covered with tiny black hair.

> Russian: Когда он вдруг понял всё радостное значение этого крика, слезы задушили его, и он, облокотившись обеими руками на подоконник, всхлипывая, заплакал, как плачут дети. Дверь отворилась. Доктор, с засученными рукавами рубашки, без сюртука, бледный и с трясущеюся челюстью, вышел из комнаты. Князь Андрей обратился к нему, но доктор растерянно взглянул на него и, ни слова не сказав, прошел мимо. Женщина выбежала и, увидав князя Андрея, замялась на пороге. Он вошел в комнату жены. Она мертвая лежала в том же положении, в котором он видел ее пять минут тому назад, и то же выражение, несмотря на остановившиеся глаза и на бледность щек, было на этом прелестном, детском личике с губкой, покрытою черными волосиками.

[¶8] “I love you all, and have done no harm to anyone; and what have you done to me?”—said her charming, pathetic, dead face. In a corner of the room something red and tiny gave a grunt and squealed in Mary Bogdánovna’s trembling white hands.

> Russian: «Я вас всех люблю и никому дурного не делала, и чтò вы со мной сделали?» говорило ее прелестное, жалкое, мертвое лицо. В углу комнаты хрюкнуло и пискнуло что-то маленькое, красное в белых трясущихся руках Марьи Богдановны.

[¶9] Two hours later Prince Andrew, stepping softly, went into his father’s room. The old man already knew everything. He was standing close to the door and as soon as it opened his rough old arms closed like a vise round his son’s neck, and without a word he began to sob like a child.

> Russian: Через два часа после этого князь Андрей тихими шагами вошел в кабинет к отцу. Старик всё уже знал. Он стоял у самой двери, и, как только она отворилась, старик молча старческими, жесткими руками, как тисками, обхватил шею сына и зарыдал как ребенок.

[¶10] Three days later the little princess was buried, and Prince Andrew went up the steps to where the coffin stood, to give her the farewell kiss. And there in the coffin was the same face, though with closed eyes. “Ah, what have you done to me?” it still seemed to say, and Prince Andrew felt that something gave way in his soul and that he was guilty of a sin he could neither remedy nor forget. He could not weep. The old man too came up and kissed the waxen little hands that lay quietly crossed one on the other on her breast, and to him, too, her face seemed to say: “Ah, what have you done to me, and why?” And at the sight the old man turned angrily away.

> Russian: Через три дня отпевали маленькую княгиню, и, прощаясь с нею, князь Андрей взошел на ступени гроба. И в гробу было то же лицо, хотя и с закрытыми глазами. «Ах, чтò вы со мной сделали?» всё говорило оно, и князь Андрей почувствовал, что в душе его оторвалось что-то, что он виноват в вине, которую ему не поправить и не забыть. Он не мог плакать. Старик тоже вошел и поцеловал ее восковую ручку, спокойно и высоко лежавшую на другой, и ему ее лицо сказало: «Ах, чтò и за чтò вы это со мной сделали?» И старик сердито отвернулся, увидав это лицо.

[¶11] Another five days passed, and then the young Prince Nicholas Andréevich was baptized. The wet nurse supported the coverlet with her chin, while the priest with a goose feather anointed the boy’s little red and wrinkled soles and palms.

> Russian: Еще через пять дней крестили молодого князя Николая Андреича. Мамушка подбородком придерживала пеленки, в то время, как гусиным перышком священник мазал сморщенные красные ладòнки и ступеньки мальчика.

[¶12] His grandfather, who was his godfather, trembling and afraid of dropping him, carried the infant round the battered tin font and handed him over to the godmother, Princess Mary. Prince Andrew sat in another room, faint with fear lest the baby should be drowned in the font, and awaited the termination of the ceremony. He looked up joyfully at the baby when the nurse brought it to him and nodded approval when she told him that the wax with the baby’s hair had not sunk in the font but had floated.

> Russian: Крестный отец-дед, боясь уронить, вздрагивая, носил младенца вокруг жестяной помятой купели и передавал его крестной матери, княжне Марье. Князь Андрей, замирая от страха, чтоб не утопили ребенка, сидел в другой комнате, ожидая окончания таинства. Он радостно взглянул на ребенка, когда ему вынесла его нянюшка, и одобрительно кивнул головой, когда нянюшка сообщила ему, что брошенный в купель вощечок с волосками не потонул, а поплыл по купели.

## 75. Book Four · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/75/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/75/#p-N

[¶0] Rostóv’s share in Dólokhov’s duel with Bezúkhov was hushed up by the efforts of the old count, and instead of being degraded to the ranks as he expected he was appointed an adjutant to the governor general of Moscow. As a result he could not go to the country with the rest of the family, but was kept all summer in Moscow by his new duties. Dólokhov recovered, and Rostóv became very friendly with him during his convalescence. Dólokhov lay ill at his mother’s who loved him passionately and tenderly, and old Mary Ivánovna, who had grown fond of Rostóv for his friendship to her Fédya, often talked to him about her son.

> Russian: Участие Ростова в дуэли Долохова с Безуховым было замято стараниями старого графа, и Ростов вместо того, чтобы быть разжалованным, как он ожидал, был определен адъютантом к московскому генерал-губернатору. Вследствие этого он не мог ехать в деревню со всем семейством, а оставался при своей новой должности всё лето в Москве. Долохов выздоровел, и Ростов особенно сдружился с ним в это время его выздоровления. Долохов больной лежал у матери, страстно и нежно любившей его. Старушка Марья Ивановна, полюбившая Ростова за его дружбу к Феде, часто говорила ему про своего сына.

[¶1] “Yes, Count,” she would say, “he is too noble and pure-souled for our present, depraved world. No one now loves virtue; it seems like a reproach to everyone. Now tell me, Count, was it right, was it honorable, of Bezúkhov? And Fédya, with his noble spirit, loved him and even now never says a word against him. Those pranks in Petersburg when they played some tricks on a policeman, didn’t they do it together? And there! Bezúkhov got off scotfree, while Fédya had to bear the whole burden on his shoulders. Fancy what he had to go through! It’s true he has been reinstated, but how could they fail to do that? I think there were not many such gallant sons of the fatherland out there as he. And now—this duel! Have these people no feeling, or honor? Knowing him to be an only son, to challenge him and shoot so straight! It’s well God had mercy on us. And what was it for? Who doesn’t have intrigues nowadays? Why, if he was so jealous, as I see things he should have shown it sooner, but he lets it go on for months. And then to call him out, reckoning on Fédya not fighting because he owed him money! What baseness! What meanness! I know you understand Fédya, my dear count; that, believe me, is why I am so fond of you. Few people do understand him. He is such a lofty, heavenly soul!”

> Russian: — Да, граф, он слишком благороден и чист душою, — говаривала она, — для нашего нынешнего, развращенного света. Добродетели никто не любит, она всем глаза колет. Ну, скажите, граф, справедливо это, честно это со стороны Безухова? А Федя по своему благородству любил его, и теперь никогда ничего дурного про него не говорит. В Петербурге эти шалости с квартальным, там что-то шутили, ведь они вместе делали? Что ж, Безухову ничего, а Федя всё на своих плечах перенес! Ведь чтò он перенес! Положим, возвратили, да ведь как же и не возвратить? Я думаю таких, как он, храбрецов и сынов отечества не много там было. Чтò ж теперь — эта дуэль? Есть ли чувство честь у этих людей! Зная, что он единственный сын, вызвать на дуэль и стрелять так прямо! Хорошо, что Бог помиловал нас. И за чтò же? Ну, кто же в наше время не имеет интриги? Что ж, коли он так ревнив? Я понимаю, ведь он прежде мог дать почувствовать, а то год ведь продолжалось. И чтò же, вызвал на дуэль, полагая, что Федя не будет драться, потому что он ему должен. Какая низость! Какая гадость! Я знаю, вы Федю поняли, мой милый граф, оттого-то я вас душой люблю, верьте мне. Его редкие понимают. Это такая высокая, небесная душа!

[¶2] Dólokhov himself during his convalescence spoke to Rostóv in a way no one would have expected of him.

> Russian: Сам Долохов часто во время своего выздоровления говорил Ростову такие слова, которых никак нельзя было ожидать от него.

[¶3] “I know people consider me a bad man!” he said. “Let them! I don’t care a straw about anyone but those I love; but those I love, I love so that I would give my life for them, and the others I’d throttle if they stood in my way. I have an adored, a priceless mother, and two or three friends—you among them—and as for the rest I only care about them in so far as they are harmful or useful. And most of them are harmful, especially the women. Yes, dear boy,” he continued, “I have met loving, noble, high-minded men, but I have not yet met any women—countesses or cooks—who were not venal. I have not yet met that divine purity and devotion I look for in women. If I found such a one I’d give my life for her! But those!...” and he made a gesture of contempt. “And believe me, if I still value my life it is only because I still hope to meet such a divine creature, who will regenerate, purify, and elevate me. But you don’t understand it.”

> Russian: — Меня считают злым человеком, я знаю, — говорил он, — и пускай. Я никого знать не хочу кроме тех, кого люблю; но кого я люблю, того люблю так, что жизнь отдам, а остальных передавлю всех, коли станут на дороге. У меня есть обожаемая, неоцененная мать, два-три друга, ты в том числе, а на остальных я обращаю внимание только на столько, на сколько они полезны или вредны. И все почти вредны, в особенности женщины. Да, душа моя, — продолжал он, — мужчин я встречал любящих, благородных, возвышенных; но женщин, кроме продажных тварей — графинь или кухарок, всё равно, — я не встречал еще. Я не встречал еще той небесной чистоты, преданности, которых я ищу в женщине. Ежели бы я нашел такую женщину, я бы жизнь отдал за нее. А эти!... — Он сделал презрительный жест. — И веришь ли мне, ежели я еще дорожу жизнью, то дорожу только потому, что надеюсь еще встретить такое небесное существо, которое бы возродило, очистило и возвысило меня. Но ты не понимаешь этого.

[¶4] “Oh, yes, I quite understand,” answered Rostóv, who was under his new friend’s influence.

> Russian: — Нет, я очень понимаю, — отвечал Ростов, находившийся под влиянием своего нового друга. —————

[¶5] In the autumn the Rostóvs returned to Moscow. Early in the winter Denísov also came back and stayed with them. The first half of the winter of 1806, which Nicholas Rostóv spent in Moscow, was one of the happiest, merriest times for him and the whole family. Nicholas brought many young men to his parents’ house. Véra was a handsome girl of twenty; Sónya a girl of sixteen with all the charm of an opening flower; Natásha, half grown up and half child, was now childishly amusing, now girlishly enchanting.

> Russian: Осенью семейство Ростовых вернулось в Москву. В начале зимы вернулся и Денисов и остановился у Ростовых. Это первое время зимы 1806 года, проведенное Николаем Ростовым в Москве, было одно из самых счастливых и веселых для него и для всего его семейства. Николай привлек с собой в дом родителей много молодых людей. Вера была двадцатилетняя, красивая девица; Соня шестнадцатилетняя девушка во всей прелести только что распустившегося цветка; Наташа полу-барышня, полу-девочка, то детски смешная, то девически обворожительная.

[¶6] At that time in the Rostóvs’ house there prevailed an amorous atmosphere characteristic of homes where there are very young and very charming girls. Every young man who came to the house—seeing those impressionable, smiling young faces (smiling probably at their own happiness), feeling the eager bustle around him, and hearing the fitful bursts of song and music and the inconsequent but friendly prattle of young girls ready for anything and full of hope—experienced the same feeling; sharing with the young folk of the Rostóvs’ household a readiness to fall in love and an expectation of happiness.

> Russian: В доме Ростовых завелась в это время какая-то особенная атмосфера любовности, как это бывает в доме, где очень милые и очень молодые девушки. Всякий молодой человек, приезжавший в дом Ростовых, глядя на эти молодые, восприимчивые, чему-то (вероятно своему счастию) улыбающиеся, девические лица, на эту оживленную беготню, слушая этот непоследовательный, но ласковый ко всем, на всё готовый, исполненный надежды лепет женской молодежи, слушая эти непоследовательные звуки, то пенья, то музыки, испытывал одно и то же чувство готовности к любви и ожидания счастья, которое испытывала и сама молодежь дома Ростовых.

[¶7] Among the young men introduced by Rostóv one of the first was Dólokhov, whom everyone in the house liked except Natásha. She almost quarreled with her brother about him. She insisted that he was a bad man, and that in the duel with Bezúkhov, Pierre was right and Dólokhov wrong, and further that he was disagreeable and unnatural.

> Russian: В числе молодых людей, введенных Ростовым, был одним из первых — Долохов, который понравился всем в доме, исключая Наташи. За Долохова она чуть не поссорилась с братом. Она настаивала на том, что он злой человек, что в дуэли с Безуховым Пьер был прав, а Долохов виноват, что он неприятен и неестествен.

[¶8] “There’s nothing for me to understand,” she cried out with resolute self-will, “he is wicked and heartless. There now, I like your Denísov though he is a rake and all that, still I like him; so you see I do understand. I don’t know how to put it... with this one everything is calculated, and I don’t like that. But Denísov...”

> Russian: — Нѐчего мне понимать! — с упорным своевольством кричала Наташа, — он злой и без чувств. Вот ведь я же люблю твоего Денисова, он и кутила, и всё, а я всё-таки его люблю, стало быть я понимаю. Не умею, как тебе сказать; у него всё назначено, а я этого не люблю. Денисова...

[¶9] “Oh, Denísov is quite different,” replied Nicholas, implying that even Denísov was nothing compared to Dólokhov—“you must understand what a soul there is in Dólokhov, you should see him with his mother. What a heart!”

> Russian: — Ну, Денисов другое дело, — отвечал Николай, давая чувствовать, что в сравнении с Долоховым даже и Денисов был ничто, — надо понимать, какая душа у этого Долохова, надо видеть его с матерью, это такое сердце!

[¶10] “Well, I don’t know about that, but I am uncomfortable with him. And do you know he has fallen in love with Sónya?”

> Russian: — Уж этого я не знаю, но с ним мне неловко. И ты знаешь ли, что он влюбился в Соню?

[¶11] “What nonsense...”

> Russian: — Какие глупости...

[¶12] “I’m certain of it; you’ll see.”

> Russian: — Я уверена, вот увидишь.

[¶13] Natásha’s prediction proved true. Dólokhov, who did not usually care for the society of ladies, began to come often to the house, and the question for whose sake he came (though no one spoke of it) was soon settled. He came because of Sónya. And Sónya, though she would never have dared to say so, knew it and blushed scarlet every time Dólokhov appeared.

> Russian: Предсказание Наташи сбывалось. Долохов, не любивший дамского общества, стал часто бывать в доме, и вопрос о том, для кого он ездит, скоро (хотя никто и не говорил про это) был решен так, что он ездит для Сони. И Соня, хотя никогда не посмела бы сказать этого, знала это и всякий раз, как кумач, краснела при появлении Долохова.

[¶14] Dólokhov often dined at the Rostóvs’, never missed a performance at which they were present, and went to Iogel’s balls for young people which the Rostóvs always attended. He was pointedly attentive to Sónya and looked at her in such a way that not only could she not bear his glances without coloring, but even the old countess and Natásha blushed when they saw his looks.

> Russian: Долохов часто обедал у Ростовых, никогда не пропускал спектакля, где они были, и бывал на балах adolescentes y Иогеля, где всегда бывали Ростовы. Он оказывал преимущественное внимание Соне и смотрел на нее такими глазами, что не только она без краски не могла выдержать этого взгляда, но и старая графиня и Наташа краснели, заметив этот взгляд.

[¶15] It was evident that this strange, strong man was under the irresistible influence of the dark, graceful girl who loved another.

> Russian: Видно было, что этот сильный, странный мужчина находился под неотразимым влиянием, производимым на него этою черненькою, грациозною, любящею другого девочкой.

[¶16] Rostóv noticed something new in Dólokhov’s relations with Sónya, but he did not explain to himself what these new relations were. “They’re always in love with someone,” he thought of Sónya and Natásha. But he was not as much at ease with Sónya and Dólokhov as before and was less frequently at home.

> Russian: Ростов замечал что-то новое между Долоховым и Соней; но он не определял себе, какие это были новые отношения. «Они там все влюблены в кого-то», думал он про Соню и Наташу. Но ему было не так, как прежде, ловко с Соней и Долоховым, и он реже стал бывать дома.

[¶17] In the autumn of 1806 everybody had again begun talking of the war with Napoleon with even greater warmth than the year before. Orders were given to raise recruits, ten men in every thousand for the regular army, and besides this, nine men in every thousand for the militia. Everywhere Bonaparte was anathematized and in Moscow nothing but the coming war was talked of. For the Rostóv family the whole interest of these preparations for war lay in the fact that Nicholas would not hear of remaining in Moscow, and only awaited the termination of Denísov’s furlough after Christmas to return with him to their regiment. His approaching departure did not prevent his amusing himself, but rather gave zest to his pleasures. He spent the greater part of his time away from home, at dinners, parties, and balls.

> Russian: С осени 1806 года опять всё заговорило о войне с Наполеоном, еще с бòльшим жаром, чем в прошлом году. Назначен был не только набор 10 рекрут, но и еще 9 ратников с тысячи. Повсюду проклинали анафемой Бонапартия, и в Москве только и толков было, чтò о предстоящей войне. Для семейства Ростовых весь интерес этих приготовлений к войне заключался только в том, что Николушка ни за чтò не соглашался оставаться в Москве и выжидал только конца отпуска Денисова, с тем, чтобы с ним вместе ехать в полк после праздников. Предстоящий отъезд не только не мешал ему веселиться, но еще поощрял его к этому. Большую часть времени он проводил вне дома, на обедах, вечерах и балах.

## 76. Book Four · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/76/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/76/#p-N

[¶0] On the third day after Christmas Nicholas dined at home, a thing he had rarely done of late. It was a grand farewell dinner, as he and Denísov were leaving to join their regiment after Epiphany. About twenty people were present, including Dólokhov and Denísov.

> Russian: На третий день Рождества, Николай обедал дома, что в последнее время редко случалось с ним. Это был официально-прощальный обед, так как он с Денисовым уезжал в полк после Крещенья. Обедало человек двадцать, в том числе Долохов и Денисов.

[¶1] Never had love been so much in the air, and never had the amorous atmosphere made itself so strongly felt in the Rostóvs’ house as at this holiday time. “Seize the moments of happiness, love and be loved! That is the only reality in the world, all else is folly. It is the one thing we are interested in here,” said the spirit of the place.

> Russian: Никогда в доме Ростовых любовный воздух, атмосфера влюбленности не давали себя чувствовать с такою силой, как в эти дни праздников. «Лови минуты счастия, заставляй себя любить, влюбляйся сам! Только это одно есть настоящее на свете — остальное всё вздор. И этим одним мы здесь только и заняты», — говорила эта атмосфера.

[¶2] Nicholas, having as usual exhausted two pairs of horses, without visiting all the places he meant to go to and where he had been invited, returned home just before dinner. As soon as he entered he noticed and felt the tension of the amorous air in the house, and also noticed a curious embarrassment among some of those present. Sónya, Dólokhov, and the old countess were especially disturbed, and to a lesser degree Natásha. Nicholas understood that something must have happened between Sónya and Dólokhov before dinner, and with the kindly sensitiveness natural to him was very gentle and wary with them both at dinner. On that same evening there was to be one of the balls that Iogel (the dancing master) gave for his pupils during the holidays.

> Russian: Николай, как и всегда, замучив две пары лошадей и то не успев побывать во всех местах, где ему надо было быть и куда его звали, приехал домой перед самым обедом. Как только он вошел, он заметил и почувствовал напряженность любовной атмосферы в доме, но кроме того он заметил странное замешательство, царствующее между некоторыми из членов общества. Особенно взволнованы были Соня; Долохов, старая графиня и немного Наташа. Николай понял, что что-то должно было случиться до обеда между Соней и Долоховым и с свойственною ему чуткостью сердца был очень нежен и осторожен, во время обеда, в обращении с ними обоими. В этот же вечер третьего дня праздников должен был быть один из тех балов у Иогеля (танцовального учителя), которые он давал по праздникам для всех своих учеников и учениц.

[¶3] “Nicholas, will you come to Iogel’s? Please do!” said Natásha. “He asked you, and Vasíli Dmítrich * is also going.” * Denísov.

> Russian: — Николинька, ты поедешь к Иогелю? Пожалуста, поезжай, — сказала ему Наташа, — он тебя особенно просил, и Василий Дмитрич (это был Денисов) едет.

[¶4] “Where would I not go at the countess’ command!” said Denísov, who at the Rostóvs’ had jocularly assumed the role of Natásha’s knight. “I’m even weady to dance the pas de châle.”

> Russian: — Куда я не поеду по приказанию графини! — сказал Денисов, шутливо поставивший себя в доме Ростовых на ногу рыцаря Наташи, — pas de châle готов танцовать.

[¶5] “If I have time,” answered Nicholas. “But I promised the Arkhárovs; they have a party.”

> Russian: — Коли успею! Я обещал Архаровым, у них вечер, — сказал Николай.

[¶6] “And you?” he asked Dólokhov, but as soon as he had asked the question he noticed that it should not have been put.

> Russian: — А ты?... — обратился он к Долохову. И только что спросил это, заметил, что этого не надо было спрашивать.

[¶7] “Perhaps,” coldly and angrily replied Dólokhov, glancing at Sónya, and, scowling, he gave Nicholas just such a look as he had given Pierre at the club dinner.

> Russian: — Да, может быть... — холодно и сердито отвечал Долохов, взглянув на Соню и, нахмурившись, точно таким взглядом, каким он на клубном обеде смотрел на Пьера, опять взглянул на Николая.

[¶8] “There is something up,” thought Nicholas, and he was further confirmed in this conclusion by the fact that Dólokhov left immediately after dinner. He called Natásha and asked her what was the matter.

> Russian: «Что-нибудь есть», подумал Николай и еще более утвердился в этом предположении тем, что Долохов тотчас же после обеда уехал. Он вызвал Наташу и спросил, чтò такое?

[¶9] “And I was looking for you,” said Natásha running out to him. “I told you, but you would not believe it,” she said triumphantly. “He has proposed to Sónya!”

> Russian: — А я тебя искала, — сказала Наташа, выбежав к нему. — Я говорила, ты всё не хотел верить, — торжествующе сказала она, — он сделал предложение Соне.

[¶10] Little as Nicholas had occupied himself with Sónya of late, something seemed to give way within him at this news. Dólokhov was a suitable and in some respects a brilliant match for the dowerless, orphan girl. From the point of view of the old countess and of society it was out of the question for her to refuse him. And therefore Nicholas’ first feeling on hearing the news was one of anger with Sónya.... He tried to say, “That’s capital; of course she’ll forget her childish promises and accept the offer,” but before he had time to say it Natásha began again. “And fancy! she refused him quite definitely!” adding, after a pause, “she told him she loved another.”

> Russian: Как ни мало занимался Николай Соней за это время, но что-то как бы оторвалось в нем, когда он услыхал это. Долохов был приличная и в некоторых отношениях блестящая партия для бесприданной сироты-Сони. С точки зрения старой графини и света нельзя было отказать ему. И потому первое чувство Николая, когда он услыхал это, было озлобление против Сони. Он приготавливался к тому, чтобы сказать: «И прекрасно, разумеется, надо забыть детские обещания и принять предложение»; но не успел он еще сказать этого... — Можешь себе представить! она отказала, совсем отказала! — заговорила Наташа. — Она сказала, что любит другого, — прибавила она, помолчав немного.

[¶11] “Yes, my Sónya could not have done otherwise!” thought Nicholas.

> Russian: «Да иначе и не могла поступить моя Соня!» подумал Николай.

[¶12] “Much as Mamma pressed her, she refused, and I know she won’t change once she has said...”

> Russian: — Сколько ее ни просила мама, она отказала, и я знаю, она не переменит, если чтò сказала...

[¶13] “And Mamma pressed her!” said Nicholas reproachfully.

> Russian: — А мама просила ее! — с упреком сказал Николай.

[¶14] “Yes,” said Natásha. “Do you know, Nicholas—don’t be angry—but I know you will not marry her. I know, heaven knows how, but I know for certain that you won’t marry her.”

> Russian: — Да, — сказала Наташа. — Знаешь, Николинька, не сердись; но я знаю, что ты на ней не женишься. Я знаю, Бог знает отчего, я знаю верно, ты не женишься.

[¶15] “Now you don’t know that at all!” said Nicholas. “But I must talk to her. What a darling Sónya is!” he added with a smile.

> Russian: — Ну, этого ты никак не знаешь, — сказал Николай; — но мне надо поговорить с ней. Чтò за прелесть, эта Соня! — прибавил он улыбаясь.

[¶16] “Ah, she is indeed a darling! I’ll send her to you.” And Natásha kissed her brother and ran away.

> Russian: — Это такая прелесть! Я тебе пришлю ее. — И Наташа, поцеловав брата, убежала.

[¶17] A minute later Sónya came in with a frightened, guilty, and scared look. Nicholas went up to her and kissed her hand. This was the first time since his return that they had talked alone and about their love.

> Russian: Через минуту вошла Соня, испуганная, растерянная и виноватая. Николай подошел к ней и поцеловал ее руку. Это был первый раз, что они в этот приезд говорили с глазу на глаз и о своей любви.

[¶18] “Sophie,” he began, timidly at first and then more and more boldly, “if you wish to refuse one who is not only a brilliant and advantageous match but a splendid, noble fellow... he is my friend...”

> Russian: — Sophie, — сказал он сначала робко, и потом всё смелее и смелее, — ежели вы хотите отказаться не только от блестящей, от выгодной партии; но он прекрасный, благородный человек... он мой друг...

[¶19] Sónya interrupted him.

> Russian: Соня перебила его.

[¶20] “I have already refused,” she said hurriedly.

> Russian: — Я уж отказалась, — сказала она поспешно.

[¶21] “If you are refusing for my sake, I am afraid that I...”

> Russian: — Ежели вы отказываетесь для меня, то я боюсь, что на мне...

[¶22] Sónya again interrupted. She gave him an imploring, frightened look.

> Russian: Соня опять перебила его. Она умоляющим, испуганным взглядом посмотрела на него.

[¶23] “Nicholas, don’t tell me that!” she said.

> Russian: — Nicolas, не говорите мне этого, — сказала она.

[¶24] “No, but I must. It may be arrogant of me, but still it is best to say it. If you refuse him on my account, I must tell you the whole truth. I love you, and I think I love you more than anyone else....”

> Russian: — Нет, я должен. Может быть это suffisance с моей стороны, но всё лучше сказать. Ежели вы откажетесь для меня, то я должен вам сказать всю правду. Я вас люблю, я думаю, больше всех...

[¶25] “That is enough for me,” said Sónya, blushing.

> Russian: — Мне и довольно, — вспыхнув, сказала Соня.

[¶26] “No, but I have been in love a thousand times and shall fall in love again, though for no one have I such a feeling of friendship, confidence, and love as I have for you. Then I am young. Mamma does not wish it. In a word, I make no promise. And I beg you to consider Dólokhov’s offer,” he said, articulating his friend’s name with difficulty.

> Russian: — Нет, но я тысячу раз влюблялся и буду влюбляться, хотя такого чувства дружбы, доверия, любви, я ни к кому не имею, как к вам. Потом я молод. Maman не хочет этого. Ну, просто, я ничего не обещаю. И я прошу вас подумать о предложении Долохова, — сказал он, с трудом выговаривая фамилию своего друга.

[¶27] “Don’t say that to me! I want nothing. I love you as a brother and always shall, and I want nothing more.”

> Russian: — Не говорите мне этого. Я ничего не хочу. Я люблю вас, как брата, и всегда буду любить, и больше мне ничего не надо.

[¶28] “You are an angel: I am not worthy of you, but I am afraid of misleading you.” And Nicholas again kissed her hand.

> Russian: — Вы ангел, я вас не стòю, но я только боюсь обмануть вас. — Николай еще раз поцеловал ее руку.

## 77. Book Four · Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/77/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/77/#p-N

[¶0] Iogel’s were the most enjoyable balls in Moscow. So said the mothers as they watched their young people executing their newly learned steps, and so said the youths and maidens themselves as they danced till they were ready to drop, and so said the grown-up young men and women who came to these balls with an air of condescension and found them most enjoyable. That year two marriages had come of these balls. The two pretty young Princesses Gorchakóv met suitors there and were married and so further increased the fame of these dances. What distinguished them from others was the absence of host or hostess and the presence of the good-natured Iogel, flying about like a feather and bowing according to the rules of his art, as he collected the tickets from all his visitors. There was the fact that only those came who wished to dance and amuse themselves as girls of thirteen and fourteen do who are wearing long dresses for the first time. With scarcely any exceptions they all were, or seemed to be, pretty—so rapturous were their smiles and so sparkling their eyes. Sometimes the best of the pupils, of whom Natásha, who was exceptionally graceful, was first, even danced the pas de châle, but at this last ball only the écossaise, the anglaise, and the mazurka, which was just coming into fashion, were danced. Iogel had taken a ballroom in Bezúkhov’s house, and the ball, as everyone said, was a great success. There were many pretty girls and the Rostóv girls were among the prettiest. They were both particularly happy and gay. That evening, proud of Dólokhov’s proposal, her refusal, and her explanation with Nicholas, Sónya twirled about before she left home so that the maid could hardly get her hair plaited, and she was transparently radiant with impulsive joy.

> Russian: У Иогеля были самые веселые балы в Москве. Это говорили матушки, глядя на своих adolescentes, выделывающих свои только что выученные пà; это говорили и сами adolescentes и adolescents, танцовавшие до упаду; это говорили взрослые девицы и молодые люди, приезжавшие на эти балы с мыслию снизойти до них и находя в них самое лучшее веселье. В этот же год на этих балах сделалось два брака. Две хорошенькие княжны Горчаковы нашли женихов и вышли замуж, и тем еще более пустили в славу эти балы. Особенного на этих балах было то, что не было хозяина и хозяйки: был, как пух летающий, по правилам искусства расшаркивающийся, добродушный Иогель, который принимал билетики за уроки от всех своих гостей; было то, что на эти балы еще езжали только те, кто хотел танцовать и веселиться, как хотят этого 13-ти и 14-ти-летние девочки, в первый раз надевающие длинные платья. Все, за редкими исключениями, были или казались хорошенькими: так восторженно они все улыбались и так разгорались их глазки. Иногда танцовывали даже pas de châle лучшие ученицы, из которых лучшая была Наташа, отличавшаяся своею грациозностью; но на этом, последнем бале танцовали только экосезы, англезы и только что входящую в моду мазурку. Зала была взята Иогелем в доме Безухова, и бал очень удался, как говорили все. Много было хорошеньких девочек, и Ростовы барышни были из лучших. Они обе были особенно счастливы и веселы. В этот вечер Соня, гордая предложением Долохова, своим отказом и объяснением с Николаем, кружилась еще дома, не давая девушке дочесать свои косы, и теперь насквозь светилась порывистою радостью.

[¶1] Natásha no less proud of her first long dress and of being at a real ball was even happier. They were both dressed in white muslin with pink ribbons.

> Russian: Наташа, не менее гордая тем, что она в первый раз была в длинном платье, на настоящем бале, была еще счастливее. Они были в белых, кисейных платьях с розовыми лентами.

[¶2] Natásha fell in love the very moment she entered the ballroom. She was not in love with anyone in particular, but with everyone. Whatever person she happened to look at she was in love with for that moment.

> Russian: Наташа сделалась влюблена с самой той минуты, как она вошла на бал. Она не была влюблена ни в кого в особенности, но влюблена была во всех. В того, на кого она смотрела в ту минуту, как она смотрела, в того она и была влюблена.

[¶3] “Oh, how delightful it is!” she kept saying, running up to Sónya.

> Russian: — Ах, как хорошо! — всё говорила она, подбегая к Соне.

[¶4] Nicholas and Denísov were walking up and down, looking with kindly patronage at the dancers.

> Russian: Николай с Денисовым ходили по залам, ласково и покровительственно оглядывая танцующих.

[¶5] “How sweet she is—she will be a weal beauty!” said Denísov.

> Russian: — Как она мила, красавица будет, — сказал Денисов.

[¶6] “Who?”

> Russian: — Кто?

[¶7] “Countess Natásha,” answered Denísov.

> Russian: — Графиня Наташа, — отвечал Денисов.

[¶8] “And how she dances! What gwace!” he said again after a pause.

> Russian: — И как она танцует, какая грация! — помолчав немного, опять сказал он.

[¶9] “Who are you talking about?”

> Russian: — Да про кого ты говоришь?

[¶10] “About your sister,” ejaculated Denísov testily.

> Russian: — Про сестру про твою, — сердито крикнул Денисов.

[¶11] Rostóv smiled.

> Russian: Ростов усмехнулся.

[¶12] “My dear count, you were one of my best pupils—you must dance,” said little Iogel coming up to Nicholas. “Look how many charming young ladies—” He turned with the same request to Denísov who was also a former pupil of his.

> Russian: — Mon cher comte; vous êtes l’un de mes meilleurs écoliers, il faut que vous dansiez, — сказал маленький Иогель, подходя к Николаю. — Voyez combien de jolies demoiselles. — Он с тою же просьбой обратился и к Денисову, тоже своему бывшему ученику.

[¶13] “No, my dear fellow, I’ll be a wallflower,” said Denísov. “Don’t you wecollect what bad use I made of your lessons?”

> Russian: — Non, mon cher, je ferai tapisserie, — сказал Денисов. — Разве вы не помните, как дурно я пользовался вашими уроками?...

[¶14] “Oh no!” said Iogel, hastening to reassure him. “You were only inattentive, but you had talent—oh yes, you had talent!”

> Russian: — О нет! — поспешно утешая его, сказал Иогель. — Вы только невнимательны были, а вы имели способности, да, вы имели способности.

[¶15] The band struck up the newly introduced mazurka. Nicholas could not refuse Iogel and asked Sónya to dance. Denísov sat down by the old ladies and, leaning on his saber and beating time with his foot, told them something funny and kept them amused, while he watched the young people dancing, Iogel with Natásha, his pride and his best pupil, were the first couple. Noiselessly, skillfully stepping with his little feet in low shoes, Iogel flew first across the hall with Natásha, who, though shy, went on carefully executing her steps. Denísov did not take his eyes off her and beat time with his saber in a way that clearly indicated that if he was not dancing it was because he would not and not because he could not. In the middle of a figure he beckoned to Rostóv who was passing:

> Russian: Заиграли вновь вводившуюся мазурку. Николай не мог отказать Иогелю и пригласил Соню. Денисов подсел к старушкам и облокотившись на саблю, притопывая такт, что-то весело рассказывал и смешил старых дам, поглядывая на танцующую молодежь. Иогель в первой паре танцовал с Наташей, своею гордостью и лучшею ученицей. Мягко, нежно перебирая своими ножками в башмачках, Иогель первым полетел по зале с робевшею, но старательно выделывающею пà Наташей. Денисов не спускал с нее глаз и пристукивал саблей такт, с таким видом, который ясно говорил, что он сам не танцует только от того, что не хочет, а не от того, что не может. В середине фигуры он подозвал к себе проходившего мимо Ростова.

[¶16] “This is not at all the thing,” he said. “What sort of Polish mazuwka is this? But she does dance splendidly.”

> Russian: — Это совсем не то, — сказал он. — Разве это польская мазурка? А отлично танцует.

[¶17] Knowing that Denísov had a reputation even in Poland for the masterly way in which he danced the mazurka, Nicholas ran up to Natásha:

> Russian: Зная, что Денисов и в Польше даже славился своим мастерством плясать польскую мазурку, Николай подбежал к Наташе:

[¶18] “Go and choose Denísov. He is a real dancer, a wonder!” he said.

> Russian: — Поди, выбери Денисова. Вот танцует! Чудо! — сказал он.

[¶19] When it came to Natásha’s turn to choose a partner, she rose and, tripping rapidly across in her little shoes trimmed with bows, ran timidly to the corner where Denísov sat. She saw that everybody was looking at her and waiting. Nicholas saw that Denísov was refusing though he smiled delightedly. He ran up to them.

> Russian: Когда пришел опять черед Наташе, она встала и быстро перебирая своими с бантиками башмачками, робея, одна пробежала через залу к углу, где сидел Денисов. Она видела, что все смотрят на нее и ждут. Николай видел, что Денисов и Наташа улыбаясь спорили, и что Денисов отказывался, но радостно улыбался. Он подбежал.

[¶20] “Please, Vasíli Dmítrich,” Natásha was saying, “do come!”

> Russian: — Пожалуста, Василий Дмитрич, — говорила Наташа, — пойдемте, пожалуста.

[¶21] “Oh no, let me off, Countess,” Denísov replied.

> Russian: — Да, чтò, увольте, графиня, — говорил Денисов.

[¶22] “Now then, Váska,” said Nicholas.

> Russian: — Ну, полно, Вася, — сказал Николай.

[¶23] “They coax me as if I were Váska the cat!” said Denísov jokingly.

> Russian: — Точно кота Ваську уговаривают, — шутя сказал Денисов.

[¶24] “I’ll sing for you a whole evening,” said Natásha.

> Russian: — Целый вечер вам буду петь, — сказала Наташа.

[¶25] “Oh, the faiwy! She can do anything with me!” said Denísov, and he unhooked his saber. He came out from behind the chairs, clasped his partner’s hand firmly, threw back his head, and advanced his foot, waiting for the beat. Only on horse back and in the mazurka was Denísov’s short stature not noticeable and he looked the fine fellow he felt himself to be. At the right beat of the music he looked sideways at his partner with a merry and triumphant air, suddenly stamped with one foot, bounded from the floor like a ball, and flew round the room taking his partner with him. He glided silently on one foot half across the room, and seeming not to notice the chairs was dashing straight at them, when suddenly, clinking his spurs and spreading out his legs, he stopped short on his heels, stood so a second, stamped on the spot clanking his spurs, whirled rapidly round, and, striking his left heel against his right, flew round again in a circle. Natásha guessed what he meant to do, and abandoning herself to him followed his lead hardly knowing how. First he spun her round, holding her now with his left, now with his right hand, then falling on one knee he twirled her round him, and again jumping up, dashed so impetuously forward that it seemed as if he would rush through the whole suite of rooms without drawing breath, and then he suddenly stopped and performed some new and unexpected steps. When at last, smartly whirling his partner round in front of her chair, he drew up with a click of his spurs and bowed to her, Natásha did not even make him a curtsy. She fixed her eyes on him in amazement, smiling as if she did not recognize him.

> Russian: — Волшебница всё со мной сделает! — сказал Денисов и отстегнул саблю. Он вышел из-за стульев, крепко взял за руку свою даму, приподнял голову и отставил ногу, ожидая такта. Только на коне и в мазурке не видно было маленького роста Денисова, и он представлялся тем самым молодцом, каким он сам себя чувствовал. Выждав такт, он с боку, победоносно и шутливо, взглянул на свою даму, неожиданно пристукнул одною ногой и, как мячик, упруго отскочил от пола и полетел вдоль по кругу, увлекая за собой свою даму. Он не слышно летел половину залы на одной ноге, и, казалось, не видел стоявших перед ним стульев и прямо несся на них; но вдруг, прищелкнув шпорами и расставив ноги, останавливался на каблуках, стоял так секунду, с грохотом шпор стучал на одном месте ногами, быстро вертелся и, левою ногой подщелкивая правую, опять летел по кругу. Наташа угадывала то, что он намерен был сделать, и, сама не зная как, следила за ним — отдаваясь ему. То он кружил ее, то на правой, то на левой руке, то падая на колена, обводил ее вокруг себя, и опять вскакивал и пускался вперед с такою стремительностью, как будто он намерен был, не переводя духа, перебежать через все комнаты; то вдруг опять останавливался и делал опять новое и неожиданное колено. Когда он, бойко закружив даму перед ее местом, щелкнул шпорой, кланяясь перед ней, Наташа даже не присела ему. Она с недоумением уставила на него глаза, улыбаясь, как будто не узнавая его.

[¶26] “What does this mean?” she brought out.

> Russian: — Чтò ж это такое? — проговорила она.

[¶27] Although Iogel did not acknowledge this to be the real mazurka, everyone was delighted with Denísov’s skill, he was asked again and again as a partner, and the old men began smilingly to talk about Poland and the good old days. Denísov, flushed after the mazurka and mopping himself with his handkerchief, sat down by Natásha and did not leave her for the rest of the evening.

> Russian: Несмотря на то, что Иогель не признавал эту мазурку настоящею, все были восхищены мастерством Денисова, беспрестанно стали выбирать его, и старики, улыбаясь, стали разговаривать про Польшу и про доброе старое время. Денисов, раскрасневшись от мазурки и отираясь платком, подсел к Наташе и весь бал не отходил от нее.

## 78. Book Four · Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/78/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/78/#p-N

[¶0] For two days after that Rostóv did not see Dólokhov at his own or at Dólokhov’s home: on the third day he received a note from him:

> Russian: Два дня после этого, Ростов не видел Долохова у своих и не заставал его дома; на третий день он получил от него записку.

[¶1] As I do not intend to be at your house again for reasons you know of, and am going to rejoin my regiment, I am giving a farewell supper tonight to my friends—come to the English Hotel. About ten o’clock Rostóv went to the English Hotel straight from the theater, where he had been with his family and Denísov. He was at once shown to the best room, which Dólokhov had taken for that evening. Some twenty men were gathered round a table at which Dólokhov sat between two candles. On the table was a pile of gold and paper money, and he was keeping the bank. Rostóv had not seen him since his proposal and Sónya’s refusal and felt uncomfortable at the thought of how they would meet.

> Russian: «Так как я в доме у вас бывать более не намерен по известным тебе причинам и еду в армию, то нынче вечером я даю моим приятелям прощальную пирушку — приезжай в английскую гостиницу». Ростов в 10-м часу, из театра, где он был вместе с своими и Денисовым, приехал в назначенный день в английскую гостиницу. Его тотчас же провели в лучшее помещение гостиницы, занятое на эту ночь Долоховым. Человек двадцать толпилось около стола, перед которым между двумя свечами сидел Долохов. На столе лежало золото и ассигнации, и Долохов метал банк. После предложения и отказа Сони, Николай еще не видался с ним и испытывал замешательство при мысли о том, как они свидятся.

[¶2] Dólokhov’s clear, cold glance met Rostóv as soon as he entered the door, as though he had long expected him.

> Russian: Светлый холодный взгляд Долохова встретил Ростова еще у двери, как будто он давно ждал его.

[¶3] “It’s a long time since we met,” he said. “Thanks for coming. I’ll just finish dealing, and then Ilyúshka will come with his chorus.”

> Russian: — Давно не видались, — сказал он, — спасибо, что приехал. Вот только домечу, и явится Илюшка с хором.

[¶4] “I called once or twice at your house,” said Rostóv, reddening.

> Russian: — Я к тебе заезжал, — сказал Ростов, краснея.

[¶5] Dólokhov made no reply.

> Russian: Долохов не отвечал ему.

[¶6] “You may punt,” he said.

> Russian: — Можешь поставить, — сказал он.

[¶7] Rostóv recalled at that moment a strange conversation he had once had with Dólokhov. “None but fools trust to luck in play,” Dólokhov had then said. “Or are you afraid to play with me?” Dólokhov now asked as if guessing Rostóv’s thought. Beneath his smile Rostóv saw in him the mood he had shown at the club dinner and at other times, when as if tired of everyday life he had felt a need to escape from it by some strange, and usually cruel, action.

> Russian: Ростов вспомнил в эту минуту странный разговор, который он имел раз с Долоховым. — «Играть на счастие могут только дураки», сказал тогда Долохов. — Или ты боишься со мной играть? — сказал теперь Долохов, как будто угадав мысль Ростова, и улыбнулся. Из за улыбки его Ростов увидал в нем то настроение духа, которое было у него во время обеда в клубе и вообще в те времена, когда, как бы соскучившись ежедневною жизнью, Долохов чувствовал необходимость каким-нибудь странным, большею частью жестоким, поступком выходить из нее.

[¶8] Rostóv felt ill at ease. He tried, but failed, to find some joke with which to reply to Dólokhov’s words. But before he had thought of anything, Dólokhov, looking straight in his face, said slowly and deliberately so that everyone could hear:

> Russian: Ростову стало неловко; он искал и не находил в уме своем шутки, которая ответила бы на слова Долохова. Но прежде, чем он успел это сделать, Долохов, глядя прямо в лицо Ростову, медленно и с расстановкой, так, что все могли слышать, сказал ему:

[¶9] “Do you remember we had a talk about cards... ‘He’s a fool who trusts to luck, one should make certain,’ and I want to try.”

> Russian: — А помнишь, мы говорили с тобой про игру... дурак, кто на счастье хочет играть; играть надо наверное, а я хочу попробовать.

[¶10] “To try his luck or the certainty?” Rostóv asked himself.

> Russian: «Попробовать на счастье, или наверное?» подумал Ростов.

[¶11] “Well, you’d better not play,” Dólokhov added, and springing a new pack of cards said: “Bank, gentlemen!”

> Russian: — Да и лучше не играй, — прибавил он, и треснув разорванною колодой, прибавил: — Банк, господа!

[¶12] Moving the money forward he prepared to deal. Rostóv sat down by his side and at first did not play. Dólokhov kept glancing at him.

> Russian: Придвинув вперед деньги, Долохов приготовился метать. Ростов сел подле него и сначала не играл. Долохов взглядывал на него.

[¶13] “Why don’t you play?” he asked. And strange to say Nicholas felt that he could not help taking up a card, putting a small stake on it, and beginning to play.

> Russian: — Чтò ж не играешь? — сказал Долохов. И странно, Николай почувствовал необходимость взять карту, поставить на нее незначительный куш и начать игру.

[¶14] “I have no money with me,” he said.

> Russian: — Со мною денег нет, — сказал Ростов.

[¶15] “I’ll trust you.”

> Russian: — Поверю!

[¶16] Rostóv staked five rubles on a card and lost, staked again, and again lost. Dólokhov “killed,” that is, beat, ten cards of Rostóv’s running.

> Russian: Ростов поставил 5 рублей на карту и проиграл, поставил еще и опять проиграл. Долохов убил, т. е. выиграл десять карт сряду у Ростова.

[¶17] “Gentlemen,” said Dólokhov after he had dealt for some time. “Please place your money on the cards or I may get muddled in the reckoning.”

> Russian: — Господа, — сказал он, прометав несколько времени, — прошу класть деньги на карты, а то я могу спутаться в счетах.

[¶18] One of the players said he hoped he might be trusted.

> Russian: Один из игроков сказал, что, он надеется, ему можно поверить.

[¶19] “Yes, you might, but I am afraid of getting the accounts mixed. So I ask you to put the money on your cards,” replied Dólokhov. “Don’t stint yourself, we’ll settle afterwards,” he added, turning to Rostóv.

> Russian: — Поверить можно, но боюсь спутаться; прошу класть деньги на карты, — отвечал Долохов. — Ты не стесняйся, мы с тобой сочтемся, — прибавил он Ростову.

[¶20] The game continued; a waiter kept handing round champagne.

> Russian: Игра продолжалась: лакей, не переставая, разносил шампанское.

[¶21] All Rostóv’s cards were beaten and he had eight hundred rubles scored up against him. He wrote “800 rubles” on a card, but while the waiter filled his glass he changed his mind and altered it to his usual stake of twenty rubles.

> Russian: Все карты Ростова бились, и на него было написано до 800 рублей. Он надписал было над одной картой 800 рублей, но в то время, как ему подавали шампанское, он раздумал и написал опять обыкновенный куш, двадцать рублей.

[¶22] “Leave it,” said Dólokhov, though he did not seem to be even looking at Rostóv, “you’ll win it back all the sooner. I lose to the others but win from you. Or are you afraid of me?” he asked again.

> Russian: — Оставь, — сказал Долохов, хотя он, казалось, и не смотрел на Ростова, — скорее отыграешься. Другим даю, а тебе бью. Иль ты меня боишься? — повторил он.

[¶23] Rostóv submitted. He let the eight hundred remain and laid down a seven of hearts with a torn corner, which he had picked up from the floor. He well remembered that seven afterwards. He laid down the seven of hearts, on which with a broken bit of chalk he had written “800 rubles” in clear upright figures; he emptied the glass of warm champagne that was handed him, smiled at Dólokhov’s words, and with a sinking heart, waiting for a seven to turn up, gazed at Dólokhov’s hands which held the pack. Much depended on Rostóv’s winning or losing on that seven of hearts. On the previous Sunday the old count had given his son two thousand rubles, and though he always disliked speaking of money difficulties had told Nicholas that this was all he could let him have till May, and asked him to be more economical this time. Nicholas had replied that it would be more than enough for him and that he gave his word of honor not to take anything more till the spring. Now only twelve hundred rubles was left of that money, so that this seven of hearts meant for him not only the loss of sixteen hundred rubles, but the necessity of going back on his word. With a sinking heart he watched Dólokhov’s hands and thought, “Now then, make haste and let me have this card and I’ll take my cap and drive home to supper with Denísov, Natásha, and Sónya, and will certainly never touch a card again.” At that moment his home life, jokes with Pétya, talks with Sónya, duets with Natásha, piquet with his father, and even his comfortable bed in the house on the Povarskáya rose before him with such vividness, clearness, and charm that it seemed as if it were all a lost and unappreciated bliss, long past. He could not conceive that a stupid chance, letting the seven be dealt to the right rather than to the left, might deprive him of all this happiness, newly appreciated and newly illumined, and plunge him into the depths of unknown and undefined misery. That could not be, yet he awaited with a sinking heart the movement of Dólokhov’s hands. Those broad, reddish hands, with hairy wrists visible from under the shirt cuffs, laid down the pack and took up a glass and a pipe that were handed him.

> Russian: Ростов повиновался, оставил написанные 800 и поставил семерку червей с оторванным уголком, которую он поднял с земли. Он хорошо ее после помнил. Он поставил семерку червей, надписав над ней отломанным мелком 800, круглыми, прямыми цифрами; выпил поданный стакан согревшегося шампанского, улыбнулся на слова Долохова, и с замиранием сердца ожидая семерки, стал смотреть на руки Долохова, державшего колоду. Выигрыш или проигрыш этой семерки червей означал многое для Ростова. В Воскресенье на прошлой неделе граф Илья Андреич дал своему сыну 2000 рублей, и он, никогда не любивший говорить о денежных затруднениях, сказал ему, что деньги эти были последние до мая, и что потому он просил сына быть на этот раз поэкономнее. Николай сказал, что ему и это слишком много, и что он дает честное слово не брать больше денег до весны. Теперь из этих денег оставалось 1200 рублей. Стало быть, семерка червей означала не только проигрыш 1600 рублей, но и необходимость изменения данному слову. Он с замиранием сердца смотрел на руки Долохова и думал: «Ну, скорей, дай мне эту карту, и я беру фуражку, уезжаю домой ужинать с Денисовым, Наташей и Соней, и уж верно никогда в руках моих не будет карты». В эту минуту домашняя жизнь его, — шуточки с Петей, разговоры с Соней, дуэты с Наташей, пикет с отцом и даже спокойная постель в Поварском доме, — с такою силою, ясностью и прелестью представилась ему, как будто всё это было давно прошедшее, потерянное и неоцененное счастье. Он не мог допустить, чтоб глупая случайность, заставив семерку лечь прежде на право, чем на лево, могла бы лишить его всего этого вновь понятого, вновь освещенного счастья и повергнуть его в пучину еще неиспытанного и неопределенного несчастия. Это не могло быть, но он всё-таки ожидал с замиранием движения рук Долохова. Ширококостые, красноватые руки эти с волосами, видневшимися из-под рубашки, положили колоду карт, и взялись за подаваемый стакан и трубку.

[¶24] “So you are not afraid to play with me?” repeated Dólokhov, and as if about to tell a good story he put down the cards, leaned back in his chair, and began deliberately with a smile:

> Russian: — Так ты не боишься со мной играть? — повторил Долохов, и, как будто для того, чтобы рассказать веселую историю, он положил карты, опрокинулся на спинку стула и медлительно с улыбкой стал рассказывать:

[¶25] “Yes, gentlemen, I’ve been told there’s a rumor going about Moscow that I’m a sharper, so I advise you to be careful.”

> Russian: — Да, господа, мне говорили, что в Москве распущен слух, будто я шулер, поэтому советую вам быть со мной осторожнее.

[¶26] “Come now, deal!” exclaimed Rostóv.

> Russian: — Ну, мечи же! — сказал Ростов.

[¶27] “Oh, those Moscow gossips!” said Dólokhov, and he took up the cards with a smile.

> Russian: — Ох, московские тетушки! — сказал Долохов и с улыбкой взялся за карты.

[¶28] “Aah!” Rostóv almost screamed lifting both hands to his head. The seven he needed was lying uppermost, the first card in the pack. He had lost more than he could pay.

> Russian: — Ааах! — чуть не крикнул Ростов, поднимая обе руки к волосам. Семерка, которая была нужна ему, уже лежала вверху, первою картой в колоде. Он проиграл больше того, что мог заплатить.

[¶29] “Still, don’t ruin yourself!” said Dólokhov with a side glance at Rostóv as he continued to deal.

> Russian: — Однако ты не зарывайся, — сказал Долохов, мельком взглянув на Ростова, и продолжая метать.

## 79. Book Four · Chapter XIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/79/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/79/#p-N

[¶0] An hour and a half later most of the players were but little interested in their own play.

> Russian: Через полтора часа времени большинство игроков уже шутя смотрели на свою собственную игру.

[¶1] The whole interest was concentrated on Rostóv. Instead of sixteen hundred rubles he had a long column of figures scored against him, which he had reckoned up to ten thousand, but that now, as he vaguely supposed, must have risen to fifteen thousand. In reality it already exceeded twenty thousand rubles. Dólokhov was no longer listening to stories or telling them, but followed every movement of Rostóv’s hands and occasionally ran his eyes over the score against him. He had decided to play until that score reached forty-three thousand. He had fixed on that number because forty-three was the sum of his and Sónya’s joint ages. Rostóv, leaning his head on both hands, sat at the table which was scrawled over with figures, wet with spilled wine, and littered with cards. One tormenting impression did not leave him: that those broad-boned reddish hands with hairy wrists visible from under the shirt sleeves, those hands which he loved and hated, held him in their power.

> Russian: Вся игра сосредоточилась на одном Ростове. Вместо тысячи шестисот рублей за ним была записана длинная колонна цифр, которую он считал до десятой тысячи, но которая теперь, как он смутно предполагал, возвысилась уже до пятнадцати тысяч. В сущности запись уже превышала двадцать тысяч рублей. Долохов уже не слушал и не рассказывал историй; он следил за каждым движением рук Ростова и бегло оглядывал изредка свою запись за ним. Он решил продолжать игру до тех пор, пока запись эта не возрастет до сорока трех тысяч. Число это было им выбрано потому, что сорок три составляло сумму сложенных его годов с годами Сони. Ростов, опершись головою на обе руки, сидел перед исписанным, залитым вином, заваленным картами столом. Одно мучительное впечатление не оставляло его: эти ширококостые, красноватые руки с волосами, видневшимися из под рубашки, эти руки, которые он любил и ненавидел, держали его в своей власти.

[¶2] “Six hundred rubles, ace, a corner, a nine... winning it back’s impossible... Oh, how pleasant it was at home!... The knave, double or quits... it can’t be!... And why is he doing this to me?” Rostóv pondered. Sometimes he staked a large sum, but Dólokhov refused to accept it and fixed the stake himself. Nicholas submitted to him, and at one moment prayed to God as he had done on the battlefield at the bridge over the Enns, and then guessed that the card that came first to hand from the crumpled heap under the table would save him, now counted the cords on his coat and took a card with that number and tried staking the total of his losses on it, then he looked round for aid from the other players, or peered at the now cold face of Dólokhov and tried to read what was passing in his mind.

> Russian: «Шестьсот рублей, туз, угол, девятка... отыграться невозможно!... И как бы весело было дома... Валет на пé... это не может быть!... И зачем же он это делает со мной?...» думал и вспоминал Ростов. Иногда он ставил большую карту; но Долохов отказывался бить её, и сам назначал куш. Николай покорялся ему, и то молился Богу, как он молился на поле сражения на Амштетенском мосту; то загадывал, что та карта, которая первая попадется ему в руку из кучи изогнутых карт под столом, та спасет его; то рассчитывал, сколько было шнурков на его куртке и с столькими же очками карту пытался ставить на весь проигрыш, то за помощью оглядывался на других играющих, то вглядывался в холодное теперь лицо Долохова, и старался проникнуть, чтò в нем делалось.

[¶3] “He knows of course what this loss means to me. He can’t want my ruin. Wasn’t he my friend? Wasn’t I fond of him? But it’s not his fault. What’s he to do if he has such luck?... And it’s not my fault either,” he thought to himself, “I have done nothing wrong. Have I killed anyone, or insulted or wished harm to anyone? Why such a terrible misfortune? And when did it begin? Such a little while ago I came to this table with the thought of winning a hundred rubles to buy that casket for Mamma’s name day and then going home. I was so happy, so free, so lighthearted! And I did not realize how happy I was! When did that end and when did this new, terrible state of things begin? What marked the change? I sat all the time in this same place at this table, chose and placed cards, and watched those broad-boned agile hands in the same way. When did it happen and what has happened? I am well and strong and still the same and in the same place. No, it can’t be! Surely it will all end in nothing!”

> Russian: «Ведь он знает, чтò значит для меня этот проигрыш. Не может же он желать моей погибели? Ведь он друг был мне. Ведь я его любил... Но и он не виноват; чтò ж ему делать, когда ему везет счастие? И я не виноват, говорил он сам себе. Я ничего не сделал дурного. Разве я убил кого-нибудь, оскорбил, пожелал зла? За чтò же такое ужасное несчастие? И когда оно началось? Еще так недавно я подходил к этому столу с мыслью выиграть сто рублей, купить мамá к именинам эту шкатулку и ехать домой. Я так был счастлив, так свободен, весел! И я не понимал тогда, как я был счастлив! Когда же это кончилось, и когда началось это новое, ужасное состояние? Чем ознаменовалась эта перемена? Я всё так же сидел на этом месте, у этого стола, и так же выбирал и выдвигал карты, и смотрел на эти ширококостые, ловкие руки. Когда же это совершилось, и чтò такое совершилось? Я здоров, силен и всё тот же, и всё на том же месте. Нет, это не может быть! Верно всё это ничем не кончится».

[¶4] He was flushed and bathed in perspiration, though the room was not hot. His face was terrible and piteous to see, especially from its helpless efforts to seem calm.

> Russian: Он был красен, весь в поту, несмотря на то, что в комнате не было жарко. И лицо его было страшно и жалко, особенно по бессильному желанию казаться спокойным.

[¶5] The score against him reached the fateful sum of forty-three thousand. Rostóv had just prepared a card, by bending the corner of which he meant to double the three thousand just put down to his score, when Dólokhov, slamming down the pack of cards, put it aside and began rapidly adding up the total of Rostóv’s debt, breaking the chalk as he marked the figures in his clear, bold hand.

> Russian: Запись дошла до рокового числа сорока трех тысяч. Ростов приготовил карту, которая должна была итти углом от трех тысяч рублей, только что данных ему, когда Долохов стукнул колодой, отложил ее и, взяв мел, начал быстро своим четким, крепким почерком, ломая мелок, подводить итог записи Ростова.

[¶6] “Supper, it’s time for supper! And here are the gypsies!” Some swarthy men and women were really entering from the cold outside and saying something in their gypsy accents. Nicholas understood that it was all over; but he said in an indifferent tone:

> Russian: — Ужинать, ужинать пора! Вот и цыгане! — Действительно с своим цыганским акцентом уж входили с холода и говорили что-то какие-то черные мужчины и женщины. Николай понимал, что всё было кончено; но он равнодушным голосом сказал:

[¶7] “Well, won’t you go on? I had a splendid card all ready,” as if it were the fun of the game which interested him most. “It’s all up! I’m lost!” thought he. “Now a bullet through my brain—that’s all that’s left me!” And at the same time he said in a cheerful voice:

> Russian: — Чтò же, не будешь еще? А у меня славная карточка приготовлена. — Как будто более всего его интересовало веселье самой игры. «Всё кончено, я пропал! — думал он. — Теперь пуля в лоб — одно остается», и вместе с тем он сказал веселым голосом:

[¶8] “Come now, just this one more little card!”

> Russian: — Ну, еще одну карточку.

[¶9] “All right!” said Dólokhov, having finished the addition. “All right! Twenty-one rubles,” he said, pointing to the figure twenty-one by which the total exceeded the round sum of forty-three thousand; and taking up a pack he prepared to deal. Rostóv submissively unbent the corner of his card and, instead of the six thousand he had intended, carefully wrote twenty-one.

> Russian: — Хорошо, — отвечал Долохов, окончив итог, — хорошо! 21 рубль идет, — сказал он, указывая на цифру 21, рознившую ровный счет 43 тысяч, и взяв колоду, приготовился метать. Ростов покорно отогнул угол и вместо приготовленных 6000 старательно написал 21.

[¶10] “It’s all the same to me,” he said. “I only want to see whether you will let me win this ten, or beat it.”

> Russian: — Это мне всё равно, — сказал он, — мне только интересно знать убьешь ты, или дашь мне эту десятку.

[¶11] Dólokhov began to deal seriously. Oh, how Rostóv detested at that moment those hands with their short reddish fingers and hairy wrists, which held him in their power.... The ten fell to him.

> Russian: Долохов серьезно стал метать. О, как ненавидел Ростов в эту минуту эти руки, красноватые с короткими пальцами и с волосами, видневшимися из под рубашки, имевшие его в своей власти... Десятка была дана.

[¶12] “You owe forty-three thousand, Count,” said Dólokhov, and stretching himself he rose from the table. “One does get tired sitting so long,” he added.

> Russian: — За вами 43 тысячи, граф, — сказал Долохов и потягиваясь встал из за стола. — А устаешь однако так долго сидеть, — сказал он.

[¶13] “Yes, I’m tired too,” said Rostóv.

> Russian: — Да, и я тоже устал, — сказал Ростов.

[¶14] Dólokhov cut him short, as if to remind him that it was not for him to jest.

> Russian: Долохов, как будто напоминая ему, что ему неприлично было шутить, перебил его:

[¶15] “When am I to receive the money, Count?”

> Russian: — Когда прикажете получить деньги, граф?

[¶16] Rostóv, flushing, drew Dólokhov into the next room.

> Russian: Ростов вспыхнув, вызвал Долохова в другую комнату.

[¶17] “I cannot pay it all immediately. Will you take an I.O.U.?” he said.

> Russian: — Я не могу вдруг заплатить всё, ты возьмешь вексель, — сказал он.

[¶18] “I say, Rostóv,” said Dólokhov clearly, smiling and looking Nicholas straight in the eyes, “you know the saying, ‘Lucky in love, unlucky at cards.’ Your cousin is in love with you, I know.”

> Russian: — Послушай, Ростов, — сказал Долохов, ясно улыбаясь и глядя в глаза Николаю, — ты знаешь поговорку: «Счастлив в любви, несчастлив в картах». Кузина твоя влюблена в тебя. Я знаю.

[¶19] “Oh, it’s terrible to feel oneself so in this man’s power,” thought Rostóv. He knew what a shock he would inflict on his father and mother by the news of this loss, he knew what a relief it would be to escape it all, and felt that Dólokhov knew that he could save him from all this shame and sorrow, but wanted now to play with him as a cat does with a mouse.

> Russian: «О! это ужасно чувствовать себя так во власти этого человека», — — думал Ростов. Ростов понимал, какой удар он нанесет отцу, матери объявлением этого проигрыша; он понимал, какое бы было счастье избавиться от всего этого, и понимал, что Долохов знает, что может избавить его от этого стыда и горя, и теперь хочет еще играть с ним, как кошка с мышью.

[¶20] “Your cousin...” Dólokhov started to say, but Nicholas interrupted him.

> Russian: — Твоя кузина... — хотел сказать Долохов; но Николай перебил его.

[¶21] “My cousin has nothing to do with this and it’s not necessary to mention her!” he exclaimed fiercely.

> Russian: — Моя кузина тут ни при чем, и о ней говорить нечего! — крикнул он с бешенством.

[¶22] “Then when am I to have it?”

> Russian: — Так когда получить? — спросил Долохов.

[¶23] “Tomorrow,” replied Rostóv and left the room.

> Russian: — Завтра, — сказал Ростов, и вышел из комнаты.

## 80. Book Four · Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/80/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/80/#p-N

[¶0] To say “tomorrow” and keep up a dignified tone was not difficult, but to go home alone, see his sisters, brother, mother, and father, confess and ask for money he had no right to after giving his word of honor, was terrible.

> Russian: Сказать «завтра» и выдержать тон приличия было не трудно, но приехать одному домой, увидать сестер, брата, мать, отца, признаваться и просить денег, на которые не имеешь права после данного честного слова, было ужасно.

[¶1] At home, they had not yet gone to bed. The young people, after returning from the theater, had had supper and were grouped round the clavichord. As soon as Nicholas entered, he was enfolded in that poetic atmosphere of love which pervaded the Rostóv household that winter and, now after Dólokhov’s proposal and Iogel’s ball, seemed to have grown thicker round Sónya and Natásha as the air does before a thunderstorm. Sónya and Natásha, in the light-blue dresses they had worn at the theater, looking pretty and conscious of it, were standing by the clavichord, happy and smiling. Véra was playing chess with Shinshín in the drawing room. The old countess, waiting for the return of her husband and son, sat playing patience with the old gentlewoman who lived in their house. Denísov, with sparkling eyes and ruffled hair, sat at the clavichord striking chords with his short fingers, his legs thrown back and his eyes rolling as he sang, with his small, husky, but true voice, some verses called “Enchantress,” which he had composed, and to which he was trying to fit music:

> Russian: Дома еще не спали. Молодежь дома Ростовых, воротившись из театра, поужинав, сидела у клавикорд. Как только Николай вошел в залу, его охватила та любовная, поэтическая атмосфера, которая царствовала в эту зиму в их доме и которая теперь, после предложения Долохова и бала Иогеля, казалось, еще более сгустилась, как воздух перед грозой, над Соней и Наташей. Соня и Наташа в голубых платьях, в которых они были в театре, хорошенькие и знающие это, счастливые, улыбаясь, стояли у клавикорд. Вера с Шиншиным играла в шахматы в гостиной. Старая графиня, ожидая сына и мужа, раскладывала пасьянс с старушкой-дворянкой, жившей у них в доме. Денисов с блестящими глазами и взъерошенными волосами сидел, откинув ножку назад, у клавикорд, и хлопая по ним своими коротенькими пальцами, брал аккорды, и закатывая глаза, своим маленьким, хриплым, но верным голосом, пел сочиненное им стихотворение «Волшебница», к которому он пытался найти музыку.

[¶2] Enchantress, say, to my forsaken lyre What magic power is this recalls me still? What spark has set my inmost soul on fire, What is this bliss that makes my fingers thrill?

> Russian: Волшебница, скажи, какая сила Влечет меня к покинутым струнам; Какой огонь ты в сердце заронила, Какой восторг разлился по перстам!

[¶3] He was singing in passionate tones, gazing with his sparkling black-agate eyes at the frightened and happy Natásha.

> Russian: Пел он страстным голосом, блестя на испуганную и счастливую Наташу своими агатовыми, черными глазами.

[¶4] “Splendid! Excellent!” exclaimed Natásha. “Another verse,” she said, without noticing Nicholas.

> Russian: — Прекрасно! отлично! — кричала Наташа. — Еще другой куплет, — говорила она, не замечая Николая.

[¶5] “Everything’s still the same with them,” thought Nicholas, glancing into the drawing room, where he saw Véra and his mother with the old lady.

> Russian: «У них всё то же» — подумал Николай, заглядывая в гостиную, где он увидал Веру и мать со старушкой.

[¶6] “Ah, and here’s Nicholas!” cried Natásha, running up to him.

> Russian: — А! вот и Николинька! — Наташа подбежала к нему.

[¶7] “Is Papa at home?” he asked.

> Russian: — Папенька дома? — спросил он.

[¶8] “I am so glad you’ve come!” said Natásha, without answering him. “We are enjoying ourselves! Vasíli Dmítrich is staying a day longer for my sake! Did you know?”

> Russian: — Как я рада, что ты приехал! — не отвечая, сказала Наташа, — нам так весело. Василий Дмитрич остался для меня еще день, ты знаешь?

[¶9] “No, Papa is not back yet,” said Sónya.

> Russian: — Нет, еще не приезжал папа, — сказала Соня.

[¶10] “Nicholas, have you come? Come here, dear!” called the old countess from the drawing room. Nicholas went to her, kissed her hand, and sitting down silently at her table began to watch her hands arranging the cards. From the dancing room, they still heard the laughter and merry voices trying to persuade Natásha to sing. “All wight! All wight!” shouted Denísov. “It’s no good making excuses now! It’s your turn to sing the ba’cawolla—I entweat you!”

> Russian: — Коко, ты приехал, поди ко мне, дружок, — сказал голос графини из гостиной. Николай подошел к матери, поцеловал ее руку и, молча подсев к ее столу, стал смотреть на ее руки, раскладывавшие карты. Из залы всё слышались смех и веселые голоса, уговаривавшие Наташу. — Ну, хорошо, хорошо, — закричал Денисов, — теперь нечего отговариваться, за вами barcarolla, умоляю вас.

[¶11] The countess glanced at her silent son.

> Russian: Графиня оглянулась на молчаливого сына.

[¶12] “What is the matter?” she asked.

> Russian: — Чтò с тобой? — спросила мать у Николая.

[¶13] “Oh, nothing,” said he, as if weary of being continually asked the same question. “Will Papa be back soon?”

> Russian: — Ах, ничего, — сказал он, как будто ему уже надоел этот всё один и тот же вопрос. — Папенька скоро приедет?

[¶14] “I expect so.”

> Russian: — Я думаю.

[¶15] “Everything’s the same with them. They know nothing about it! Where am I to go?” thought Nicholas, and went again into the dancing room where the clavichord stood.

> Russian: «У них всё то же. Они ничего не знают! Куда мне деваться?», подумал Николай и пошел опять в залу, где стояли клавикорды.

[¶16] Sónya was sitting at the clavichord, playing the prelude to Denísov’s favorite barcarolle. Natásha was preparing to sing. Denísov was looking at her with enraptured eyes.

> Russian: Соня сидела за клавикордами и играла прелюдию той баркароллы, которую особенно любил Денисов. Наташа собиралась петь. Денисов восторженными глазами смотрел на нее.

[¶17] Nicholas began pacing up and down the room.

> Russian: Николай стал ходить взад и вперед по комнате.

[¶18] “Why do they want to make her sing? How can she sing? There’s nothing to be happy about!” thought he.

> Russian: «И вот охота заставлять ее петь! — Чтò она может петь? И ничего тут нет веселого», думал Николай.

[¶19] Sónya struck the first chord of the prelude.

> Russian: Соня взяла первый аккорд прелюдии.

[¶20] “My God, I’m a ruined and dishonored man! A bullet through my brain is the only thing left me—not singing!” his thoughts ran on. “Go away? But where to? It’s one—let them sing!”

> Russian: «Боже мой, я погибший, я бесчестный человек. Пулю в лоб, одно, чтò остается, а не петь, подумал он. Уйти? но куда же? всё равно, пускай поют!»

[¶21] He continued to pace the room, looking gloomily at Denísov and the girls and avoiding their eyes.

> Russian: Николай мрачно, продолжая ходить по комнате, взглядывал на Денисова и девочек, избегая их взглядов.

[¶22] “Nikólenka, what is the matter?” Sónya’s eyes fixed on him seemed to ask. She noticed at once that something had happened to him.

> Russian: «Николинька, чтò с вами?» — спросил взгляд Сони, устремленный на него. Она тотчас увидала, что что-нибудь случилось с ним.

[¶23] Nicholas turned away from her. Natásha too, with her quick instinct, had instantly noticed her brother’s condition. But, though she noticed it, she was herself in such high spirits at that moment, so far from sorrow, sadness, or self-reproach, that she purposely deceived herself as young people often do. “No, I am too happy now to spoil my enjoyment by sympathy with anyone’s sorrow,” she felt, and she said to herself: “No, I must be mistaken, he must be feeling happy, just as I am.”

> Russian: Николай отвернулся от нее. Наташа с своею чуткостью тоже мгновенно заметила состояние своего брата. Она заметила его, но ей самой так было весело в ту минуту, так далека она была от горя, грусти, упреков, что она (как это часто бывает с молодыми людьми) нарочно обманула себя. «Нет, мне слишком весело теперь, чтобы портить свое веселье сочувствием чужому горю», почувствовала она, и сказала себе: «Нет, я верно ошибаюсь, он должен быть весел так же, как и я».

[¶24] “Now, Sónya!” she said, going to the very middle of the room, where she considered the resonance was best. Having lifted her head and let her arms droop lifelessly, as ballet dancers do, Natásha, rising energetically from her heels to her toes, stepped to the middle of the room and stood still.

> Russian: — Ну, Соня, — сказала она и вышла на самую середину залы, где по ее мнению лучше всего был резонанс. Приподняв голову, опустив безжизненно-повисшие руки, как это делают танцовщицы, Наташа, энергическим движением переступая с каблучка на цыпочку, прошлась по середине комнаты и остановилась.

[¶25] “Yes, that’s me!” she seemed to say, answering the rapt gaze with which Denísov followed her.

> Russian: «Вот она я!» как будто говорила она, отвечая на восторженный взгляд Денисова, следившего за ней.

[¶26] “And what is she so pleased about?” thought Nicholas, looking at his sister. “Why isn’t she dull and ashamed?” Natásha took the first note, her throat swelled, her chest rose, her eyes became serious. At that moment she was oblivious of her surroundings, and from her smiling lips flowed sounds which anyone may produce at the same intervals and hold for the same time, but which leave you cold a thousand times and the thousand and first time thrill you and make you weep.

> Russian: «И чему она радуется! — подумал Николай, глядя на сестру. И как ей не скучно и не совестно!» Наташа взяла первую ноту, горло ее расширилось, грудь выпрямилась, глаза приняли серьезное выражение. Она не думала ни о ком, ни о чем в эту минуту, и из в улыбку сложенного рта полились звуки, те звуки, которые может производить в те же промежутки времени и в те же интервалы всякий, но которые тысячу раз оставляют вас холодным, в тысячу первый раз заставляют вас содрогаться и плакать.

[¶27] Natásha, that winter, had for the first time begun to sing seriously, mainly because Denísov so delighted in her singing. She no longer sang as a child, there was no longer in her singing that comical, childish, painstaking effect that had been in it before; but she did not yet sing well, as all the connoisseurs who heard her said: “It is not trained, but it is a beautiful voice that must be trained.” Only they generally said this some time after she had finished singing. While that untrained voice, with its incorrect breathing and labored transitions, was sounding, even the connoisseurs said nothing, but only delighted in it and wished to hear it again. In her voice there was a virginal freshness, an unconsciousness of her own powers, and an as yet untrained velvety softness, which so mingled with her lack of art in singing that it seemed as if nothing in that voice could be altered without spoiling it.

> Russian: Наташа в эту зиму в первый раз начала серьезно петь и в особенности оттого, что Денисов восторгался ее пением. Она пела теперь не по-детски, уж не было в ее пеньи этой комической, ребяческой старательности, которая была в ней прежде; но она пела еще не хорошо, как говорили все знатоки-судьи, которые ее слушали. «Не обработан, но прекрасный голос, надо обработать», говорили все. Но говорили это обыкновенно уже гораздо после того, как замолкал ее голос. В то же время, когда звучал этот необработанный голос с неправильными придыханиями и с усилиями переходов, даже знатоки-судьи ничего не говорили, и только наслаждались этим необработанным голосом и только желали еще раз услыхать его. В голосе ее была та девственная нетронутость, то незнание своих сил и та необработанная еще бархатность, которые так соединялись с недостатками искусства пения, что, казалось, нельзя было ничего изменить в этом голосе, не испортив его.

[¶28] “What is this?” thought Nicholas, listening to her with widely opened eyes. “What has happened to her? How she is singing today!” And suddenly the whole world centered for him on anticipation of the next note, the next phrase, and everything in the world was divided into three beats: “Oh mio crudele affetto.”... One, two, three... one, two, three... One... “Oh mio crudele affetto.”... One, two, three... One. “Oh, this senseless life of ours!” thought Nicholas. “All this misery, and money, and Dólokhov, and anger, and honor—it’s all nonsense... but this is real.... Now then, Natásha, now then, dearest! Now then, darling! How will she take that si? She’s taken it! Thank God!” And without noticing that he was singing, to strengthen the si he sung a second, a third below the high note. “Ah, God! How fine! Did I really take it? How fortunate!” he thought.

> Russian: «Чтò ж это такое? — подумал Николай, услыхав ее голос и широко раскрывая глаза. — Чтò с ней сделалось? Как она поет нынче?» — подумал он. И вдруг весь мир для него сосредоточился в ожидании следующей ноты, следующей фразы, и всё в мире сделалось разделенным на три темпа: «Oh mio crudele affetto... Раз, два, три... раз, два... три... раз... Oh mio crudele affetto... Раз, два, три... раз. Эх, жизнь наша дурацкая! — думал Николай. Всё это, и несчастье, и деньги, и Долохов, и злоба, и честь — всё это вздор... а вот оно настоящее... Ну, Наташа, ну, голубчик! ну матушка!... как она этот si возьмет? взяла! слава Богу!» — и он, сам не замечая того, что он поет, чтобы усилить этот si, взял втору в терцию высокой ноты. «Боже мой! как хорошо! Неужели это я взял? как счастливо!» подумал он.

[¶29] Oh, how that chord vibrated, and how moved was something that was finest in Rostóv’s soul! And this something was apart from everything else in the world and above everything in the world. “What were losses, and Dólokhov, and words of honor?... All nonsense! One might kill and rob and yet be happy....”

> Russian: О, как задрожала эта терция, и как тронулось что-то лучшее, чтò было в душе Ростова. И это что-то было независимо от всего в мире, и выше всего в мире. Какие тут проигрыши, и Долоховы, и честное слово!... Всё вздор! Можно зарезать, украсть и всё-таки быть счастливым...

## 81. Book Four · Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/81/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/81/#p-N

[¶0] It was long since Rostóv had felt such enjoyment from music as he did that day. But no sooner had Natásha finished her barcarolle than reality again presented itself. He got up without saying a word and went downstairs to his own room. A quarter of an hour later the old count came in from his club, cheerful and contented. Nicholas, hearing him drive up, went to meet him.

> Russian: Давно уже Ростов не испытывал такого наслаждения от музыки, как в этот день. Но как только Наташа кончила свою баркароллу, действительность опять вспомнилась ему. Он, ничего не сказав, вышел и пошел вниз в свою комнату. Через четверть часа старый граф, веселый и довольный, приехал из клуба. Николай, услыхав его приезд, пошел к нему.

[¶1] “Well—had a good time?” said the old count, smiling gaily and proudly at his son. Nicholas tried to say “Yes,” but could not: and he nearly burst into sobs. The count was lighting his pipe and did not notice his son’s condition.

> Russian: — Ну чтò, повеселился? — сказал Илья Андреич, радостно и гордо улыбаясь на своего сына. Николай хотел сказать, что «да», но не мог: он чуть было не зарыдал. Граф раскуривал трубку и не заметил состояния сына.

[¶2] “Ah, it can’t be avoided!” thought Nicholas, for the first and last time. And suddenly, in the most casual tone, which made him feel ashamed of himself, he said, as if merely asking his father to let him have the carriage to drive to town:

> Russian: «Эх, неизбежно!» — подумал Николай в первый и последний раз. И вдруг самым небрежным тоном, таким, что он сам себе гадок казался, как будто он просил экипажа съездить в город, он сказал отцу.

[¶3] “Papa, I have come on a matter of business. I was nearly forgetting. I need some money.”

> Russian: — Папа, а я к вам за делом пришел. Я было и забыл. Мне денег нужно.

[¶4] “Dear me!” said his father, who was in a specially good humor. “I told you it would not be enough. How much?”

> Russian: — Вот как, — сказал отец, находившийся в особенно веселом духе. — Я тебе говорил, что не достанет. Много ли?

[¶5] “Very much,” said Nicholas flushing, and with a stupid careless smile, for which he was long unable to forgive himself, “I have lost a little, I mean a good deal, a great deal—forty three thousand.”

> Russian: — Очень много, — краснея и с глупою, небрежною улыбкой, которую он долго потом не мог себе простить, сказал Николай. — Я немного проиграл, т. е. много даже, очень много, 43 тысячи.

[¶6] “What! To whom?... Nonsense!” cried the count, suddenly reddening with an apoplectic flush over neck and nape as old people do.

> Russian: — Чтò? Кому?... Шутишь! — крикнул граф, вдруг апоплексически краснея шеей и затылком, как краснеют старые люди.

[¶7] “I promised to pay tomorrow,” said Nicholas.

> Russian: — Я обещал заплатить завтра, — сказал Николай.

[¶8] “Well!...” said the old count, spreading out his arms and sinking helplessly on the sofa.

> Russian: — Ну!... — сказал старый граф, разводя руками и бессильно опустился на диван.

[¶9] “It can’t be helped! It happens to everyone!” said the son, with a bold, free, and easy tone, while in his soul he regarded himself as a worthless scoundrel whose whole life could not atone for his crime. He longed to kiss his father’s hands and kneel to beg his forgiveness, but said, in a careless and even rude voice, that it happens to everyone!

> Russian: — Чтò же делать! С кем это не случалось, — сказал сын развязным, смелым тоном, тогда как в душе своей он считал себя негодяем, подлецом, который целою жизнью не мог искупить своего преступления. Ему хотелось бы целовать руки своего отца, на коленях просить его прощения, а он небрежным и даже грубым тоном говорил, что это со всяким случается.

[¶10] The old count cast down his eyes on hearing his son’s words and began bustlingly searching for something.

> Russian: Граф Илья Андреич опустил глаза, услыхав эти слова сына и заторопился, отыскивая что-то.

[¶11] “Yes, yes,” he muttered, “it will be difficult, I fear, difficult to raise... happens to everybody! Yes, who has not done it?” And with a furtive glance at his son’s face, the count went out of the room.... Nicholas had been prepared for resistance, but had not at all expected this.

> Russian: — Да, да, — проговорил он, — трудно, я боюсь, трудно достать... с кем не бывало! да, с кем не бывало... — И граф мельком взглянул в лицо сыну и пошел вон из комнаты... Николай готовился на отпор, но никак не ожидал этого.

[¶12] “Papa! Pa-pa!” he called after him, sobbing, “forgive me!” And seizing his father’s hand, he pressed it to his lips and burst into tears.

> Russian: — Папенька! па...пенька! — закричал он ему вслед, рыдая, простите меня! — И, схватив руку отца, он прижался к ней губами и заплакал.

[¶13] While father and son were having their explanation, the mother and daughter were having one not less important. Natásha came running to her mother, quite excited.

> Russian: —————— В то время, как отец объяснялся с сыном, у матери с дочерью происходило не менее важное объяснение. Наташа взволнованная прибежала к матери.

[¶14] “Mamma!... Mamma!... He has made me...”

> Russian: — Мама!... Мама!... он мне сделал...

[¶15] “Made what?”

> Russian: — Чтò сделал?

[¶16] “Made, made me an offer, Mamma! Mamma!” she exclaimed.

> Russian: — Сделал, сделал предложение. Мама! Мама! — кричала она.

[¶17] The countess did not believe her ears. Denísov had proposed. To whom? To this chit of a girl, Natásha, who not so long ago was playing with dolls and who was still having lessons.

> Russian: Графиня не верила своим ушам. Денисов сделал предложение. Кому? Этой крошечной девочке Наташе, которая еще недавно играла в куклы и теперь еще брала уроки.

[¶18] “Don’t, Natásha! What nonsense!” she said, hoping it was a joke.

> Russian: — Наташа, полно, глупости! — сказала она, еще надеясь, что это была шутка.

[¶19] “Nonsense, indeed! I am telling you the fact,” said Natásha indignantly. “I come to ask you what to do, and you call it ‘nonsense!’”

> Russian: — Ну вот, глупости! — Я вам дело говорю, — сердито сказала Наташа. — Я пришла спросить, чтò делать, а вы мне говорите: «глупости»...

[¶20] The countess shrugged her shoulders.

> Russian: Графиня пожала плечами.

[¶21] “If it is true that Monsieur Denísov has made you a proposal, tell him he is a fool, that’s all!”

> Russian: — Ежели правда, что мосьё Денисов сделал тебе предложение, то скажи ему, что он дурак, вот и всё.

[¶22] “No, he’s not a fool!” replied Natásha indignantly and seriously.

> Russian: — Нет, он не дурак, — обиженно и серьезно сказала Наташа.

[¶23] “Well then, what do you want? You’re all in love nowadays. Well, if you are in love, marry him!” said the countess, with a laugh of annoyance. “Good luck to you!”

> Russian: — Ну, так чтò ж ты хочешь? Вы нынче ведь все влюблены. Ну, влюблена, так выходи за него замуж, — сердито смеясь, проговорила графиня, — с Богом!

[¶24] “No, Mamma, I’m not in love with him, I suppose I’m not in love with him.”

> Russian: — Нет, мама, я не влюблена в него, должно быть не влюблена в него.

[¶25] “Well then, tell him so.”

> Russian: — Ну, так так и скажи ему.

[¶26] “Mamma, are you cross? Don’t be cross, dear! Is it my fault?”

> Russian: — Мама, вы сердитесь? Вы не сердитесь, голубушка, ну в чем же я виновата?

[¶27] “No, but what is it, my dear? Do you want me to go and tell him?” said the countess smiling.

> Russian: — Нет, да чтò же, мой друг? Хочешь, я пойду скажу ему, — сказала графиня, улыбаясь.

[¶28] “No, I will do it myself, only tell me what to say. It’s all very well for you,” said Natásha, with a responsive smile. “You should have seen how he said it! I know he did not mean to say it, but it came out accidently.”

> Russian: — Нет, я сама, только научите. Вам всё легко, — прибавила она, отвечая на ее улыбку. — А коли бы видели вы, как он мне это сказал! Ведь я знаю, что он не хотел этого сказать, да уж нечаянно сказал.

[¶29] “Well, all the same, you must refuse him.”

> Russian: — Ну, всё-таки надо отказать.

[¶30] “No, I mustn’t. I am so sorry for him! He’s so nice.”

> Russian: — Нет, не надо. Мне так его жалко! Он такой милый.

[¶31] “Well then, accept his offer. It’s high time for you to be married,” answered the countess sharply and sarcastically.

> Russian: — Ну, так прими предложение. И то пора замуж итти, — сердито и насмешливо сказала мать.

[¶32] “No, Mamma, but I’m so sorry for him. I don’t know how I’m to say it.”

> Russian: — Нет, мама, мне так жалко его. Я не знаю, как я скажу.

[¶33] “And there’s nothing for you to say. I shall speak to him myself,” said the countess, indignant that they should have dared to treat this little Natásha as grown up.

> Russian: — Да тебе и нечего говорить, я сама скажу, — сказала графиня, возмущенная тем, что осмелились смотреть, как на большую, на эту маленькую Наташу.

[¶34] “No, not on any account! I will tell him myself, and you’ll listen at the door,” and Natásha ran across the drawing room to the dancing hall, where Denísov was sitting on the same chair by the clavichord with his face in his hands. He jumped up at the sound of her light step.

> Russian: — Нет, ни за чтò, я сама, а вы слушайте у двери, — и Наташа побежала через гостиную в залу, где на том же стуле, у клавикорд, закрыв лицо руками, сидел Денисов. Он вскочил на звук ее легких шагов.

[¶35] “Nataly,” he said, moving with rapid steps toward her, “decide my fate. It is in your hands.”

> Russian: — Натали, — сказал он, быстрыми шагами подходя к ней, — решайте мою судьбу. Она в ваших руках!

[¶36] “Vasíli Dmítrich, I’m so sorry for you!... No, but you are so nice... but it won’t do...not that... but as a friend, I shall always love you.”

> Russian: — Василий Дмитрич, мне вас так жалко!... Нет, но вы такой славный... но не надо... это... а так я вас всегда буду любить.

[¶37] Denísov bent over her hand and she heard strange sounds she did not understand. She kissed his rough curly black head. At this instant, they heard the quick rustle of the countess’ dress. She came up to them.

> Russian: Денисов нагнулся над ее рукою, и она услыхала странные, непонятные для нее звуки. Она поцеловала его в черную, спутанную, курчавую голову. В это время послышался поспешный шум платья графини. Она подошла к ним.

[¶38] “Vasíli Dmítrich, I thank you for the honor,” she said, with an embarrassed voice, though it sounded severe to Denísov—“but my daughter is so young, and I thought that, as my son’s friend, you would have addressed yourself first to me. In that case you would not have obliged me to give this refusal.”

> Russian: — Василий Дмитрич, я благодарю вас за честь, — сказала графиня смущенным голосом, но который казался строгим Денисову, — но моя дочь так молода, и я думала, что вы, как друг моего сына, обратитесь прежде ко мне. В таком случае вы не поставили бы меня в необходимость отказа.

[¶39] “Countess...” said Denísov, with downcast eyes and a guilty face. He tried to say more, but faltered.

> Russian: — Графиня... — сказал Денисов с опущенными глазами и виноватым видом, хотел сказать что-то еще и запнулся.

[¶40] Natásha could not remain calm, seeing him in such a plight. She began to sob aloud.

> Russian: Наташа не могла спокойно видеть его таким жалким. Она начала громко всхлипывать.

[¶41] “Countess, I have done w’ong,” Denísov went on in an unsteady voice, “but believe me, I so adore your daughter and all your family that I would give my life twice over...” He looked at the countess, and seeing her severe face said: “Well, good-by, Countess,” and kissing her hand, he left the room with quick resolute strides, without looking at Natásha.

> Russian: — Графиня, я виноват перед вами, — продолжал Денисов прерывающимся голосом, — но знайте, что я так боготворю вашу дочь и всё ваше семейство, что две жизни отдам... — Он посмотрел на графиню и, заметив ее строгое лицо... — Ну прощайте, графиня, — сказал он, поцеловав ее руку и, не взглянув на Наташу, быстрыми, решительными шагами вышел из комнаты.

[¶42] Next day Rostóv saw Denísov off. He did not wish to stay another day in Moscow. All Denísov’s Moscow friends gave him a farewell entertainment at the gypsies’, with the result that he had no recollection of how he was put in the sleigh or of the first three stages of his journey.

> Russian: —————— На другой день Ростов проводил Денисова, который не хотел более ни одного дня оставаться в Москве. Денисова провожали у цыган все его московские приятели, и он не помнил, как его уложили в сани и как везли первые три станции.

[¶43] After Denísov’s departure, Rostóv spent another fortnight in Moscow, without going out of the house, waiting for the money his father could not at once raise, and he spent most of his time in the girls’ room.

> Russian: После отъезда Денисова, Ростов, дожидаясь денег, которые не вдруг мог собрать старый граф, провел еще две недели в Москве, не выезжая из дому, и преимущественно в комнате барышень.

[¶44] Sónya was more tender and devoted to him than ever. It was as if she wanted to show him that his losses were an achievement that made her love him all the more, but Nicholas now considered himself unworthy of her.

> Russian: Соня была к нему нежнее и преданнее чем прежде. Она, казалось, хотела показать ему, что его проигрыш был подвиг, за который она теперь еще больше любит его; но Николай теперь считал себя недостойным ее.

[¶45] He filled the girls’ albums with verses and music, and having at last sent Dólokhov the whole forty-three thousand rubles and received his receipt, he left at the end of November, without taking leave of any of his acquaintances, to overtake his regiment which was already in Poland.

> Russian: Он исписал альбомы девочек стихами и нотами, и не простившись ни с кем из своих знакомых, отослав наконец все 43 тысячи и получив росписку Долохова, уехал в конце ноября догонять полк, который уже был в Польше.

## 82. Book Five · Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/82/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/82/#p-N

### Book Five: 1806–07 · Том второй, часть вторая

[¶1] After his interview with his wife Pierre left for Petersburg. At the Torzhók post station, either there were no horses or the postmaster would not supply them. Pierre was obliged to wait. Without undressing, he lay down on the leather sofa in front of a round table, put his big feet in their overboots on the table, and began to reflect. “Will you have the portmanteaus brought in? And a bed got ready, and tea?” asked his valet. Pierre gave no answer, for he neither heard nor saw anything. He had begun to think of the last station and was still pondering on the same question—one so important that he took no notice of what went on around him. Not only was he indifferent as to whether he got to Petersburg earlier or later, or whether he secured accommodation at this station, but compared to the thoughts that now occupied him it was a matter of indifference whether he remained there for a few hours or for the rest of his life. The postmaster, his wife, the valet, and a peasant woman selling Torzhók embroidery came into the room offering their services. Without changing his careless attitude, Pierre looked at them over his spectacles unable to understand what they wanted or how they could go on living without having solved the problems that so absorbed him. He had been engrossed by the same thoughts ever since the day he returned from Sokólniki after the duel and had spent that first agonizing, sleepless night. But now, in the solitude of the journey, they seized him with special force. No matter what he thought about, he always returned to these same questions which he could not solve and yet could not cease to ask himself. It was as if the thread of the chief screw which held his life together were stripped, so that the screw could not get in or out, but went on turning uselessly in the same place.

> Russian: — Имею удовольствие говорить с графом Безуховым, ежели я не ошибаюсь, — сказал проезжающий неторопливо и громко. Пьер молча, вопросительно смотрел через очки на своего собеседника.

[¶2] The postmaster came in and began obsequiously to beg his excellency to wait only two hours, when, come what might, he would let his excellency have the courier horses. It was plain that he was lying and only wanted to get more money from the traveler. “Is this good or bad?” Pierre asked himself. “It is good for me, bad for another traveler, and for himself it’s unavoidable, because he needs money for food; the man said an officer had once given him a thrashing for letting a private traveler have the courier horses. But the officer thrashed him because he had to get on as quickly as possible. And I,” continued Pierre, “shot Dólokhov because I considered myself injured, and Louis XVI was executed because they considered him a criminal, and a year later they executed those who executed him—also for some reason. What is bad? What is good? What should one love and what hate? What does one live for? And what am I? What is life, and what is death? What power governs all?” There was no answer to any of these questions, except one, and that not a logical answer and not at all a reply to them. The answer was: “You’ll die and all will end. You’ll die and know all, or cease asking.” But dying was also dreadful. The Torzhók peddler woman, in a whining voice, went on offering her wares, especially a pair of goatskin slippers. “I have hundreds of rubles I don’t know what to do with, and she stands in her tattered cloak looking timidly at me,” he thought. “And what does she want the money for? As if that money could add a hair’s breadth to happiness or peace of mind. Can anything in the world make her or me less a prey to evil and death?—death which ends all and must come today or tomorrow—at any rate, in an instant as compared with eternity.” And again he twisted the screw with the stripped thread, and again it turned uselessly in the same place.

> Russian: — Я слышал про вас, — продолжал проезжающий, — и про постигшее вас, государь мой, несчастье. — Он как бы подчеркнул последнее слово, как будто он сказал: «да, несчастье, как вы ни называйте, я знаю, что то, чтò случилось с вами в Москве, было несчастье». — Весьма сожалею о том, государь мой.

[¶3] His servant handed him a half-cut novel, in the form of letters, by Madame de Souza. He began reading about the sufferings and virtuous struggles of a certain Emilie de Mansfeld. “And why did she resist her seducer when she loved him?” he thought. “God could not have put into her heart an impulse that was against His will. My wife—as she once was—did not struggle, and perhaps she was right. Nothing has been found out, nothing discovered,” Pierre again said to himself. “All we can know is that we know nothing. And that’s the height of human wisdom.” Everything within and around him seemed confused, senseless, and repellent. Yet in this very repugnance to all his circumstances Pierre found a kind of tantalizing satisfaction. “I make bold to ask your excellency to move a little for this gentleman,” said the postmaster, entering the room followed by another traveler, also detained for lack of horses. The newcomer was a short, large-boned, yellow-faced, wrinkled old man, with gray bushy eyebrows overhanging bright eyes of an indefinite grayish color. Pierre took his feet off the table, stood up, and lay down on a bed that had been got ready for him, glancing now and then at the newcomer, who, with a gloomy and tired face, was wearily taking off his wraps with the aid of his servant, and not looking at Pierre. With a pair of felt boots on his thin bony legs, and keeping on a worn, nankeen-covered, sheepskin coat, the traveler sat down on the sofa, leaned back his big head with its broad temples and close-cropped hair, and looked at Bezúkhov. The stern, shrewd, and penetrating expression of that look struck Pierre. He felt a wish to speak to the stranger, but by the time he had made up his mind to ask him a question about the roads, the traveler had closed his eyes. His shriveled old hands were folded and on the finger of one of them Pierre noticed a large cast iron ring with a seal representing a death’s head. The stranger sat without stirring, either resting or, as it seemed to Pierre, sunk in profound and calm meditation. His servant was also a yellow, wrinkled old man, without beard or mustache, evidently not because he was shaven but because they had never grown. This active old servant was unpacking the traveler’s canteen and preparing tea. He brought in a boiling samovar. When everything was ready, the stranger opened his eyes, moved to the table, filled a tumbler with tea for himself and one for the beardless old man to whom he passed it. Pierre began to feel a sense of uneasiness, and the need, even the inevitability, of entering into conversation with this stranger. The servant brought back his tumbler turned upside down, * with an unfinished bit of nibbled sugar, and asked if anything more would be wanted.

> Russian: Пьер покраснел и, поспешно спустив ноги с постели, нагнулся к старику, неестественно и робко улыбаясь. — Я не из любопытства упомянул вам об этом, государь мой, но по более важным причинам. — Он помолчал, не выпуская Пьера из своего взгляда, и подвинулся на диване, приглашая этим жестом Пьера сесть подле себя. Пьеру неприятно было вступать в разговор с этим стариком, но он, невольно покоряясь ему, подошел и сел подле него.

[¶4] * To indicate he did not want more tea. “No. Give me the book,” said the stranger. The servant handed him a book which Pierre took to be a devotional work, and the traveler became absorbed in it. Pierre looked at him. All at once the stranger closed the book, putting in a marker, and again, leaning with his arms on the back of the sofa, sat in his former position with his eyes shut. Pierre looked at him and had not time to turn away when the old man, opening his eyes, fixed his steady and severe gaze straight on Pierre’s face. Pierre felt confused and wished to avoid that look, but the bright old eyes attracted him irresistibly. “I have the pleasure of addressing Count Bezúkhov, if I am not mistaken,” said the stranger in a deliberate and loud voice. Pierre looked silently and inquiringly at him over his spectacles. “I have heard of you, my dear sir,” continued the stranger, “and of your misfortune.” He seemed to emphasize the last word, as if to say—“Yes, misfortune! Call it what you please, I know that what happened to you in Moscow was a misfortune.”—“I regret it very much, my dear sir.” Pierre flushed and, hurriedly putting his legs down from the bed, bent forward toward the old man with a forced and timid smile. “I have not referred to this out of curiosity, my dear sir, but for greater reasons.”

> Russian: — Вы несчастливы, государь мой, — продолжал он. — Вы молоды, я стар. Я бы желал по мере моих сил помочь вам.

[¶5] He paused, his gaze still on Pierre, and moved aside on the sofa by way of inviting the other to take a seat beside him. Pierre felt reluctant to enter into conversation with this old man, but, submitting to him involuntarily, came up and sat down beside him. “You are unhappy, my dear sir,” the stranger continued. “You are young and I am old. I should like to help you as far as lies in my power.” “Oh, yes!” said Pierre, with a forced smile. “I am very grateful to you. Where are you traveling from?” The stranger’s face was not genial, it was even cold and severe, but in spite of this, both the face and words of his new acquaintance were irresistibly attractive to Pierre.

> Russian: — Ах, да, — с неестественною улыбкой сказал Пьер. — Очень вам благодарен... Вы откуда изволите проезжать? — Лицо проезжающего было не ласково, даже холодно и строго, но несмотря на то, и речь и лицо нового знакомца неотразимо-привлекательно действовали на Пьера.

[¶6] “But if for any reason you don’t feel inclined to talk to me,” said the old man, “say so, my dear sir.” And he suddenly smiled, in an unexpected and tenderly paternal way.

> Russian: — Но если по каким-либо причинам вам неприятен разговор со мною, — сказал старик, — то вы так и скажите, государь мой. — И он вдруг улыбнулся неожиданно, отечески-нежною улыбкой.

[¶7] “Oh no, not at all! On the contrary, I am very glad to make your acquaintance,” said Pierre. And again, glancing at the stranger’s hands, he looked more closely at the ring, with its skull—a Masonic sign.

> Russian: — Ах нет, совсем нет, напротив, я очень рад познакомиться с вами, — сказал Пьер, и, взглянув еще раз на руки нового знакомца, ближе рассмотрел перстень. Он увидал на нем Адамову голову, знак масонства.

[¶8] “Allow me to ask,” he said, “are you a Mason?”

> Russian: — Позвольте мне спросить, — сказал он, — вы масон?

[¶9] “Yes, I belong to the Brotherhood of the Freemasons,” said the stranger, looking deeper and deeper into Pierre’s eyes. “And in their name and my own I hold out a brotherly hand to you.”

> Russian: — Да, я принадлежу к братству свободных каменьщиков, сказал проезжий, все глубже и глубже вглядываясь в глаза Пьеру. — И от себя и от их имени протягиваю вам братскую руку.

[¶10] “I am afraid,” said Pierre, smiling, and wavering between the confidence the personality of the Freemason inspired in him and his own habit of ridiculing the Masonic beliefs—“I am afraid I am very far from understanding—how am I to put it?—I am afraid my way of looking at the world is so opposed to yours that we shall not understand one another.”

> Russian: — Я боюсь, — сказал Пьер, улыбаясь и колеблясь между доверием, внушаемым ему личностью масона, и привычкой насмешки над верованиями масонов, — я боюсь, что я очень далек от пониманья, как это сказать, я боюсь, что мой образ мыслей насчет всего мироздания так противоположен вашему, что мы не поймем друг друга.

[¶11] “I know your outlook,” said the Mason, “and the view of life you mention, and which you think is the result of your own mental efforts, is the one held by the majority of people, and is the invariable fruit of pride, indolence, and ignorance. Forgive me, my dear sir, but if I had not known it I should not have addressed you. Your view of life is a regrettable delusion.”

> Russian: — Мне известен ваш образ мыслей, — сказал масон, — и тот ваш образ мыслей, о котором вы говорите, и который вам кажется произведением вашего мысленного труда, есть образ мыслей большинства людей, есть однообразный плод гордости, лени и невежества. Извините меня, государь мой, ежели бы я не знал его, я бы не заговорил с вами. Ваш образ мыслей есть печальное заблужденье.

[¶12] “Just as I may suppose you to be deluded,” said Pierre, with a faint smile.

> Russian: — Точно так же, как я могу предполагать, что и вы находитесь в заблуждении, — сказал Пьер, слабо улыбаясь.

[¶13] “I should never dare to say that I know the truth,” said the Mason, whose words struck Pierre more and more by their precision and firmness. “No one can attain to truth by himself. Only by laying stone on stone with the cooperation of all, by the millions of generations from our forefather Adam to our own times, is that temple reared which is to be a worthy dwelling place of the Great God,” he added, and closed his eyes.

> Russian: — Я никогда не посмею сказать, что я знаю истину, — сказал масон, всё более и более поражая Пьера своею определенностью и твердостью речи. — Никто один не может достигнуть до истины; только камень за камнем, с участием всех, миллионами поколений, от праотца Адама и до нашего времени, воздвигается тот храм, который должен быть достойным жилищем Великого Бога, — сказал масон и закрыл глаза.

[¶14] “I ought to tell you that I do not believe... do not believe in God,” said Pierre, regretfully and with an effort, feeling it essential to speak the whole truth.

> Russian: — Я должен вам сказать, я не верю, не... верю в Бога, — с сожалением и усилием сказал Пьер, чувствуя необходимость высказать всю правду.

[¶15] The Mason looked intently at Pierre and smiled as a rich man with millions in hand might smile at a poor fellow who told him that he, poor man, had not the five rubles that would make him happy.

> Russian: Масон внимательно посмотрел на Пьера и улыбнулся, как улыбнулся бы богач, державший в руках миллионы, бедняку, который бы сказал ему, что нет у него, у бедняка, пяти рублей, могущих сделать его счастие.

[¶16] “Yes, you do not know Him, my dear sir,” said the Mason. “You cannot know Him. You do not know Him and that is why you are unhappy.”

> Russian: — Да, вы не знаете Его, государь мой, — сказал масон. — Вы не можете знать Его. Вы не знаете Его, оттого вы и несчастны.

[¶17] “Yes, yes, I am unhappy,” assented Pierre. “But what am I to do?”

> Russian: — Да, да, я несчастен, — подтвердил Пьер; — но чтò ж мне делать?

[¶18] “You know Him not, my dear sir, and so you are very unhappy. You do not know Him, but He is here, He is in me, He is in my words, He is in thee, and even in those blasphemous words thou hast just uttered!” pronounced the Mason in a stern and tremulous voice.

> Russian: — Вы не знаете Его, государь мой, и оттого вы очень несчастны. Вы не знаете Его, а Он здесь, Он во мне, Он в моих словах, Он в тебе, и даже в тех кощунствующих речах, которые ты произнес сейчас, — строгим дрожащим голосом сказал масон.

[¶19] He paused and sighed, evidently trying to calm himself.

> Russian: Он помолчал и вздохнул, видимо стараясь успокоиться.

[¶20] “If He were not,” he said quietly, “you and I would not be speaking of Him, my dear sir. Of what, of whom, are we speaking? Whom hast thou denied?” he suddenly asked with exulting austerity and authority in his voice. “Who invented Him, if He did not exist? Whence came thy conception of the existence of such an incomprehensible Being? didst thou, and why did the whole world, conceive the idea of the existence of such an incomprehensible Being, a Being all-powerful, eternal, and infinite in all His attributes?...” He stopped and remained silent for a long time.

> Russian: — Ежели бы Его не было, — сказал он тихо, — мы бы с вами не говорили о Нем, государь мой. О чем, о ком мы говорили? Кого ты отрицал? — вдруг сказал он с восторженною строгостью и властью в голосе. — Кто Его выдумал, ежели Его нет? Почему явилось в тебе предположение, что есть такое непонятное существо? Почему ты и весь мир предположили существование такого непостижимого существа, существа всемогущего, вечного и бесконечного во всех своих свойствах?... — Он остановился и долго молчал.

[¶21] Pierre could not and did not wish to break this silence.

> Russian: Пьер не мог и не хотел прерывать этого молчания.

[¶22] “He exists, but to understand Him is hard,” the Mason began again, looking not at Pierre but straight before him, and turning the leaves of his book with his old hands which from excitement he could not keep still. “If it were a man whose existence thou didst doubt I could bring him to thee, could take him by the hand and show him to thee. But how can I, an insignificant mortal, show His omnipotence, His infinity, and all His mercy to one who is blind, or who shuts his eyes that he may not see or understand Him and may not see or understand his own vileness and sinfulness?” He paused again. “Who art thou? Thou dreamest that thou art wise because thou couldst utter those blasphemous words,” he went on, with a somber and scornful smile. “And thou art more foolish and unreasonable than a little child, who, playing with the parts of a skillfully made watch, dares to say that, as he does not understand its use, he does not believe in the master who made it. To know Him is hard.... For ages, from our forefather Adam to our own day, we labor to attain that knowledge and are still infinitely far from our aim; but in our lack of understanding we see only our weakness and His greatness....”

> Russian: — Он есть, но понять Его трудно, — заговорил опять масон. глядя не на лицо Пьера, а перед собою, своими старческими руками, которые от внутреннего волнения не могли оставаться спокойными, перебирая листы книги. — Ежели бы это был человек, в существовании которого бы ты сомневался, я бы привел к тебе этого человека, взял бы его за руку и показал тебе. Но как я, ничтожный смертный, покажу всё всемогущество, всю вечность, всю благость Его тому, кто слеп, или тому, кто закрывает глаза, чтобы не видать, не понимать Его, и не увидать, и не понять всю свою мерзость и порочность? — Он помолчал. — Кто ты? Чтò ты? Ты мечтаешь о себе, что ты мудрец, потому что ты мог произнести эти кощунственные слова, — сказал он с мрачною и презрительною усмешкой, — а ты глупее и безумнее малого ребенка, который бы, играя частями искусно сделанных часов, осмелился бы говорить, что, потому что он не понимает назначения этих часов, он и не верит в мастера, который их сделал. Познать Его трудно. Мы веками, от праотца Адама и до наших дней, работаем для этого познания и на бесконечность далеки от достижения нашей цели; но в непонимании Его мы видим только нашу слабость и Его величие... —

[¶23] Pierre listened with swelling heart, gazing into the Mason’s face with shining eyes, not interrupting or questioning him, but believing with his whole soul what the stranger said. Whether he accepted the wise reasoning contained in the Mason’s words, or believed as a child believes, in the speaker’s tone of conviction and earnestness, or the tremor of the speaker’s voice—which sometimes almost broke—or those brilliant aged eyes grown old in this conviction, or the calm firmness and certainty of his vocation, which radiated from his whole being (and which struck Pierre especially by contrast with his own dejection and hopelessness)—at any rate, Pierre longed with his whole soul to believe and he did believe, and felt a joyful sense of comfort, regeneration, and return to life.

> Russian: Пьер, с замиранием сердца, блестящими глазами глядя в лицо масона, слушал его, не перебивал, не спрашивал его, а всею душой верил тому, чтò говорил ему этот чужой человек. Верил ли он тем разумным доводам, которые были в речи масона, или верил, как верят дети интонациям, убежденности и сердечности, которые были в речи масона, дрожанию голоса, которое иногда почти прерывало масона, или этим блестящим, старческим глазам, состарившимся на том же убеждении, или тому спокойствию, твердости и знанию своего назначения, которые светились из всего существа масона, и которые особенно сильно поражали его в сравнении с своею опущенностью и безнадежностью; — но он всею душой желал верить, и верил, и испытывал радостное чувство успокоения, обновления и возвращения к жизни.

[¶24] “He is not to be apprehended by reason, but by life,” said the Mason.

> Russian: — Он не постигается умом, а постигается жизнью, — скaзал масон.

[¶25] “I do not understand,” said Pierre, feeling with dismay doubts reawakening. He was afraid of any want of clearness, any weakness, in the Mason’s arguments; he dreaded not to be able to believe in him. “I don’t understand,” he said, “how it is that the mind of man cannot attain the knowledge of which you speak.”

> Russian: — Я не понимаю, — сказал Пьер, со страхом чувствуя поднимающееся в себе сомнение. Он боялся неясности и слабости доводов своего собеседника, он боялся не верить ему. — Я не понимаю, — сказал он, — каким образом ум человеческий не может постигнуть того знания, о котором вы говорите.

[¶26] The Mason smiled with his gentle fatherly smile.

> Russian: Масон улыбнулся своею кроткою отеческою улыбкой.

[¶27] “The highest wisdom and truth are like the purest liquid we may wish to imbibe,” he said. “Can I receive that pure liquid into an impure vessel and judge of its purity? Only by the inner purification of myself can I retain in some degree of purity the liquid I receive.”

> Russian: — Высшая мудрость и истина есть как бы чистейшая влага, которую мы хотим воспринять в себя, — сказал он. — Могу ли я в нечистый сосуд воспринять эту чистую влагу и судить о чистоте ее? Только внутренним очищением самого себя я могу до известной чистоты довести воспринимаемую влагу.

[¶28] “Yes, yes, that is so,” said Pierre joyfully.

> Russian: — Да, да, это так! — радостно сказал Пьер.

[¶29] “The highest wisdom is not founded on reason alone, not on those worldly sciences of physics, history, chemistry, and the like, into which intellectual knowledge is divided. The highest wisdom is one. The highest wisdom has but one science—the science of the whole—the science explaining the whole creation and man’s place in it. To receive that science it is necessary to purify and renew one’s inner self, and so before one can know, it is necessary to believe and to perfect one’s self. And to attain this end, we have the light called conscience that God has implanted in our souls.”

> Russian: — Высшая мудрость основана не на одном разуме, не на тех светских науках физики, истории, химии и т. д., на которые распадается знание умственное. Высшая мудрость одна. Высшая мудрость имеет одну науку — науку всего, науку объясняющую всё мироздание и занимаемое в нем место человека. Для того чтобы вместить в себя эту науку, необходимо очистить и обновить своего внутреннего человека, и потому прежде, чем знать, нужно верить и совершенствоваться. И для достижения этих целей в душе нашей вложен свет Божий, называемый совестью.

[¶30] “Yes, yes,” assented Pierre.

> Russian: — Да, да, — подтверждал Пьер.

[¶31] “Look then at thy inner self with the eyes of the spirit, and ask thyself whether thou art content with thyself. What hast thou attained relying on reason only? What art thou? You are young, you are rich, you are clever, you are well educated. And what have you done with all these good gifts? Are you content with yourself and with your life?”

> Russian: — Погляди духовными глазами на своего внутреннего человека и спроси у самого себя, доволен ли ты собой. Чего ты достиг, руководясь одним умом? Чтò ты такое? Вы молоды, вы богаты, вы умны, образованы, государь мой. Чтò вы сделали из всех этих благ, данных вам? Довольны ли собой и своею жизнью?

[¶32] “No, I hate my life,” Pierre muttered, wincing.

> Russian: — Нет, я ненавижу свою жизнь, — сморщась проговорил Пьер.

[¶33] “Thou hatest it. Then change it, purify thyself; and as thou art purified, thou wilt gain wisdom. Look at your life, my dear sir. How have you spent it? In riotous orgies and debauchery, receiving everything from society and giving nothing in return. You have become the possessor of wealth. How have you used it? What have you done for your neighbor? Have you ever thought of your tens of thousands of slaves? Have you helped them physically and morally? No! You have profited by their toil to lead a profligate life. That is what you have done. Have you chosen a post in which you might be of service to your neighbor? No! You have spent your life in idleness. Then you married, my dear sir—took on yourself responsibility for the guidance of a young woman; and what have you done? You have not helped her to find the way of truth, my dear sir, but have thrust her into an abyss of deceit and misery. A man offended you and you shot him, and you say you do not know God and hate your life. There is nothing strange in that, my dear sir!”

> Russian: — Ты ненавидишь, так измени ее, очисти себя, и по мере очищения ты будешь познавать мудрость. Посмотрите на свою жизнь, государь мой. Как вы проводили ее? В буйных оргиях и разврате, всё получая от общества и ничего не отдавая ему. Вы получили богатство. Как вы употребили его? Чтò вы сделали для ближнего своего? Подумали ли вы о десятках тысяч ваших рабов, помогли ли вы им физически и нравственно? Нет. Вы пользовались их трудами, чтобы вести распутную жизнь. Вот чтò вы сделали. Избрали ли вы место служения, где бы вы приносили пользу своему ближнему? Нет. Вы в праздности проводили свою жизнь. Потом вы женились, государь мой, взяли на себя ответственность в руководстве молодой женщины, и чтò же вы сделали? Вы не помогли ей, государь мой, найти путь истины, а ввергли ее в пучину лжи и несчастья. Человек оскорбил вас, и вы убили его, и вы говорите, что вы не знаете Бога, и что вы ненавидите свою жизнь. Тут нет ничего мудреного, государь мой!

[¶34] After these words, the Mason, as if tired by his long discourse, again leaned his arms on the back of the sofa and closed his eyes. Pierre looked at that aged, stern, motionless, almost lifeless face and moved his lips without uttering a sound. He wished to say, “Yes, a vile, idle, vicious life!” but dared not break the silence.

> Russian: После этих слов, масон, как бы устав от продолжительного разговора, опять облокотился на спинку дивана и закрыл глаза. Пьер смотрел на это строгое, неподвижное, старческое, почти мертвое лицо, и беззвучно шевелил губами. Он хотел сказать: да, мерзкая, праздная, развратная жизнь, — и не смел прерывать молчание.

[¶35] The Mason cleared his throat huskily, as old men do, and called his servant.

> Russian: Масон хрипло, старчески прокашлялся и кликнул слугу.

[¶36] “How about the horses?” he asked, without looking at Pierre.

> Russian: — Чтò лошади? — спросил он, не глядя на Пьера.

[¶37] “The exchange horses have just come,” answered the servant. “Will you not rest here?”

> Russian: — Привели сдаточных, — отвечал слуга. — Отдыхать не будете?

[¶38] “No, tell them to harness.”

> Russian: — Нет, вели закладывать.

[¶39] “Can he really be going away leaving me alone without having told me all, and without promising to help me?” thought Pierre, rising with downcast head; and he began to pace the room, glancing occasionally at the Mason. “Yes, I never thought of it, but I have led a contemptible and profligate life, though I did not like it and did not want to,” thought Pierre. “But this man knows the truth and, if he wished to, could disclose it to me.” Pierre wished to say this to the Mason, but did not dare to. The traveler, having packed his things with his practiced hands, began fastening his coat. When he had finished, he turned to Bezúkhov, and said in a tone of indifferent politeness:

> Russian: «Неужели же он уедет и оставит меня одного, не договорив всего и не обещав мне помощи?», думал Пьер, вставая и опустив голову, изредка взглядывая на масона, и начиная ходить по комнате. «Да, я не думал этого, но я вел презренную, развратную жизнь, но я не любил ее, и не хотел этого, думал Пьер, — а этот человек знает истину, и ежели бы он захотел, он мог бы открыть мне её». Пьер хотел и не смел сказать этого масону. Проезжающий, привычными, старческими руками уложив свои вещи, застегивал свой тулупчик. Окончив эти дела, он обратился к Безухову и равнодушно, учтивым тоном, сказал ему:

[¶40] “Where are you going to now, my dear sir?”

> Russian: — Вы куда теперь изволите ехать, государь мой?

[¶41] “I?... I’m going to Petersburg,” answered Pierre, in a childlike, hesitating voice. “I thank you. I agree with all you have said. But do not suppose me to be so bad. With my whole soul I wish to be what you would have me be, but I have never had help from anyone.... But it is I, above all, who am to blame for everything. Help me, teach me, and perhaps I may...” Pierre could not go on. He gulped and turned away.

> Russian: — Я?... Я в Петербург, — отвечал Пьер детским, нерешительным голосом. — Я благодарю вас. Я во всем согласен с вами. Но вы не думайте, чтоб я был так дурен. Я всею душой желал быть тем, чем вы хотели бы, чтоб я был; но я ни в ком никогда не находил помощи... Впрочем, я сам прежде всего виноват во всем. Помогите мне, научите меня и, может быть, я буду... — Пьер не мог говорить дальше; он засопел носом и отвернулся.

[¶42] The Mason remained silent for a long time, evidently considering.

> Russian: Масон долго молчал, видимо что-то обдумывая.

[¶43] “Help comes from God alone,” he said, “but such measure of help as our Order can bestow it will render you, my dear sir. You are going to Petersburg. Hand this to Count Willarski” (he took out his notebook and wrote a few words on a large sheet of paper folded in four). “Allow me to give you a piece of advice. When you reach the capital, first of all devote some time to solitude and self-examination and do not resume your former way of life. And now I wish you a good journey, my dear sir,” he added, seeing that his servant had entered... “and success.”

> Russian: — Помощь дается токмо от Бога, — сказал он, — но ту меру помощи, которую во власти подать наш орден, он подаст вам, государь мой. Вы едете в Петербург, передайте это графу Вилларскому (он достал бумажник и на сложенном вчетверо большом листе бумаги написал несколько слов). Один совет позвольте подать вам. Приехав в столицу, посвятите первое время уединению, обсуждению самого себя, и не вступайте на прежние пути жизни. Затем желаю вам счастливого пути, государь мой, — сказал он, заметив, что слуга его вошел в комнату, — и успеха...

[¶44] The traveler was Joseph Alexéevich Bazdéev, as Pierre saw from the postmaster’s book. Bazdéev had been one of the best-known Freemasons and Martinists, even in Novíkov’s time. For a long while after he had gone, Pierre did not go to bed or order horses but paced up and down the room, pondering over his vicious past, and with a rapturous sense of beginning anew pictured to himself the blissful, irreproachable, virtuous future that seemed to him so easy. It seemed to him that he had been vicious only because he had somehow forgotten how good it is to be virtuous. Not a trace of his former doubts remained in his soul. He firmly believed in the possibility of the brotherhood of men united in the aim of supporting one another in the path of virtue, and that is how Freemasonry presented itself to him.

> Russian: Проезжающий был Осип Алексеевич Баздеев, как узнал Пьер по книге смотрителя. Баздеев был одним из известнейших масонов и мартинистов еще Новиковского времени. Долго после его отъезда Пьер, не ложась спать и не спрашивая лошадей, ходил по станционной комнате, обдумывая свое порочное прошедшее и с восторгом обновления представляя себе свое блаженное, безупречное и добродетельное будущее, которое казалось ему так легко. Он был, как ему казалось, порочным только потому, что он как-то случайно запамятовал, как хорошо быть добродетельным. В душе его не оставалось ни следа прежних сомнений. Он твердо верил в возможность братства людей, соединенных с целью поддерживать друг друга на пути добродетели, и таким представлялось ему масонство.

## 83. Book Five · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/83/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/83/#p-N

[¶0] On reaching Petersburg Pierre did not let anyone know of his arrival, he went nowhere and spent whole days in reading Thomas à Kempis, whose book had been sent him by someone unknown. One thing he continually realized as he read that book: the joy, hitherto unknown to him, of believing in the possibility of attaining perfection, and in the possibility of active brotherly love among men, which Joseph Alexéevich had revealed to him. A week after his arrival, the young Polish count, Willarski, whom Pierre had known slightly in Petersburg society, came into his room one evening in the official and ceremonious manner in which Dólokhov’s second had called on him, and, having closed the door behind him and satisfied himself that there was nobody else in the room, addressed Pierre.

> Russian: Приехав в Петербург, Пьер никого не известил о своем приезде, никуда не выезжал, и стал целые дни проводить за чтением Фомы Кемпийского, книги, которая неизвестно кем была доставлена ему. Одно и всё одно понимал Пьер, читая эту книгу; он понимал неизведанное еще им наслаждение верить в возможность достижения совершенства и в возможность братской и деятельной любви между людьми, открытую ему Осипом Алексеевичем. Через неделю после его приезда молодой польский граф Вилларский, которого Пьер поверхностно знал по петербургскому свету, вошел вечером в его комнату с тем официальным и торжественным видом, с которым входил к нему секундант Долохова и, затворив за собой дверь и убедившись, что в комнате никого кроме Пьера не было, обратился к нему:

[¶1] “I have come to you with a message and an offer, Count,” he said without sitting down. “A person of very high standing in our Brotherhood has made application for you to be received into our Order before the usual term and has proposed to me to be your sponsor. I consider it a sacred duty to fulfill that person’s wishes. Do you wish to enter the Brotherhood of Freemasons under my sponsorship?”

> Russian: — Я приехал к вам с поручением и предложением, граф, — сказал он ему, не садясь. — Особа, очень высоко поставленная в нашем братстве, ходатайствовала о том, чтобы вы были приняты в братство ранее срока, и предложила мне быть вашим поручителем. Я за священный долг почитаю исполнение воли этого лица. Желаете ли вы вступить за моим поручительством в братство свободных каменьщиков?

[¶2] The cold, austere tone of this man, whom he had almost always before met at balls, amiably smiling in the society of the most brilliant women, surprised Pierre.

> Russian: Холодный и строгий тон человека, которого Пьер видел почти всегда на балах с любезною улыбкою, в обществе самых блестящих женщин, поразил Пьера.

[¶3] “Yes, I do wish it,” said he.

> Russian: — Да, я желаю, — сказал Пьер.

[¶4] Willarski bowed his head.

> Russian: Вилларский наклонил голову.

[¶5] “One more question, Count,” he said, “which I beg you to answer in all sincerity—not as a future Mason but as an honest man: have you renounced your former convictions—do you believe in God?”

> Russian: — Еще один вопрос, граф, — сказал он, — на который я вас не как будущего масона, но как честного человека (galant homme) прошу со всею искренностью отвечать мне: отреклись ли вы от своих прежних убеждений, верите ли вы в Бога?

[¶6] Pierre considered.

> Russian: Пьер задумался.

[¶7] “Yes... yes, I believe in God,” he said.

> Russian: — Да... да, я верю в Бога, — сказал он.

[¶8] “In that case...” began Willarski, but Pierre interrupted him. “Yes, I do believe in God,” he repeated.

> Russian: — В таком случае... — начал Вилларский, но Пьер перебил его. — Да, я верю в Бога, — сказал он еще раз.

[¶9] “In that case we can go,” said Willarski. “My carriage is at your service.”

> Russian: — В таком случае мы можем ехать, — сказал Вилларский. — Карета моя к вашим услугам.

[¶10] Willarski was silent throughout the drive. To Pierre’s inquiries as to what he must do and how he should answer, Willarski only replied that brothers more worthy than he would test him and that Pierre had only to tell the truth.

> Russian: Всю дорогу Вилларский молчал. На вопросы Пьера, чтò ему нужно делать и как отвечать, Вилларский сказал только, что братья, более его достойные, испытают его, и что Пьеру больше ничего не нужно, как говорить правду.

[¶11] Having entered the courtyard of a large house where the Lodge had its headquarters, and having ascended a dark staircase, they entered a small well-lit anteroom where they took off their cloaks without the aid of a servant. From there they passed into another room. A man in strange attire appeared at the door. Willarski, stepping toward him, said something to him in French in an undertone and then went up to a small wardrobe in which Pierre noticed garments such as he had never seen before. Having taken a kerchief from the cupboard, Willarski bound Pierre’s eyes with it and tied it in a knot behind, catching some hairs painfully in the knot. Then he drew his face down, kissed him, and taking him by the hand led him forward. The hairs tied in the knot hurt Pierre and there were lines of pain on his face and a shamefaced smile. His huge figure, with arms hanging down and with a puckered, though smiling face, moved after Willarski with uncertain, timid steps.

> Russian: Въехав в ворота большого дома, где было помещение ложи, и пройдя по темной лестнице, они вошли в освещенную, небольшую прихожую, где без помощи прислуги, сняли шубы. Из передней они прошли в другую комнату. Какой-то человек в странном одеянии показался у двери. Вилларский, выйдя к нему навстречу, что-то тихо сказал ему по-французски и подошел к небольшому шкафу, в котором Пьер заметил невиданные им одеянии. Взяв из шкафа платок, Вилларский наложил его на глаза Пьеру и завязал узлом сзади, больно захватив в узел его волоса. Потом он пригнул его к себе, поцеловал и, взяв за руку, повел куда-то. Пьеру было больно от притянутых узлом волос, он морщился от боли и улыбался от стыда чего-то. Огромная фигура его с опущенными руками, с сморщенною и улыбающеюся физиономией, неверными робкими шагами подвигалась за Вилларским.

[¶12] Having led him about ten paces, Willarski stopped.

> Russian: Проведя его шагов десять, Вилларский остановился.

[¶13] “Whatever happens to you,” he said, “you must bear it all manfully if you have firmly resolved to join our Brotherhood.” (Pierre nodded affirmatively.) “When you hear a knock at the door, you will uncover your eyes,” added Willarski. “I wish you courage and success,” and, pressing Pierre’s hand, he went out.

> Russian: — Чтò бы ни случилось с вами, — сказал он, — вы должны с мужеством переносить всё, ежели вы твердо решились вступить в наше братство. (Пьер утвердительно отвечал наклонением головы.) Когда вы услышите стук в двери, вы развяжите себе глаза, — прибавил Вилларский; — желаю вам мужества и успеха, и, пожав руку Пьеру, Вилларский вышел.

[¶14] Left alone, Pierre went on smiling in the same way. Once or twice he shrugged his shoulders and raised his hand to the kerchief, as if wishing to take it off, but let it drop again. The five minutes spent with his eyes bandaged seemed to him an hour. His arms felt numb, his legs almost gave way, it seemed to him that he was tired out. He experienced a variety of most complex sensations. He felt afraid of what would happen to him and still more afraid of showing his fear. He felt curious to know what was going to happen and what would be revealed to him; but most of all, he felt joyful that the moment had come when he would at last start on that path of regeneration and on the actively virtuous life of which he had been dreaming since he met Joseph Alexéevich. Loud knocks were heard at the door. Pierre took the bandage off his eyes and glanced around him. The room was in black darkness, only a small lamp was burning inside something white. Pierre went nearer and saw that the lamp stood on a black table on which lay an open book. The book was the Gospel, and the white thing with the lamp inside was a human skull with its cavities and teeth. After reading the first words of the Gospel: “In the beginning was the Word and the Word was with God,” Pierre went round the table and saw a large open box filled with something. It was a coffin with bones inside. He was not at all surprised by what he saw. Hoping to enter on an entirely new life quite unlike the old one, he expected everything to be unusual, even more unusual than what he was seeing. A skull, a coffin, the Gospel—it seemed to him that he had expected all this and even more. Trying to stimulate his emotions he looked around. “God, death, love, the brotherhood of man,” he kept saying to himself, associating these words with vague yet joyful ideas. The door opened and someone came in.

> Russian: Оставшись один, Пьер продолжал всё так же улыбаться. Раза два он пожимал плечами, подносил руку к платку, как бы желая снять его, и опять опускал ее. Пять минут, которые он пробыл с связанными глазами, показались ему часом. Руки его отекли, ноги подкашивались; ему казалось, что он устал. Он испытывал самые сложные и разнообразные чувства. Ему было и страшно того, чтò с ним случится, и еще более страшно того, как бы ему не выказать страха. Ему было любопытно узнать, чтò будет с ним, чтò откроется ему; но более всего ему было радостно, что наступила минута, когда он наконец вступит на тот путь обновления и деятельно-добродетельной жизни, о котором он мечтал со времени своей встречи с Осипом Алексеевичем. В дверь послышались сильные удары. Пьер снял повязку и оглянулся вокруг себя. В комнате было черно-темно: только в одном месте горела лампада, в чем-то белом. Пьер подошел ближе и увидал, что лампада стояла на черном столе, на котором лежала одна раскрытая книга. Книга была Евангелие; то белое, в чем горела лампада, был человечий череп с своими дырами и зубами. Прочтя первые слова Евангелия: «В начале бе слово и слово бе к Богу», Пьер обошел стол и увидал большой, наполненный чем-то и открытый ящик. Это был гроб с костями. Его нисколько не удивило то, чтò он увидал. Надеясь вступить в совершенно новую жизнь, совершенно отличную от прежней, он ожидал всего необыкновенного, еще более необыкновенного чем то, чтò он видел. Череп, гроб, Евангелие — ему казалось, что он ожидал всего этого, ожидал еще большего. Стараясь вызвать в себе чувство умиленья, он смотрел вокруг себя. — «Бог, смерть, любовь, братство людей», — говорил он себе, связывая о этими словами смутные, но радостные представления чего-то. Дверь отворилась и кто-то вошел.

[¶15] By the dim light, to which Pierre had already become accustomed, he saw a rather short man. Having evidently come from the light into the darkness, the man paused, then moved with cautious steps toward the table and placed on it his small leather-gloved hands.

> Russian: При слабом свете, к которому однако уже успел Пьер приглядеться, вошел невысокий человек. Видимо с света войдя в темноту, человек этот остановился; потом осторожными шагами он подвинулся к столу и положил на него небольшие, закрытые кожаными перчатками, руки.

[¶16] This short man had on a white leather apron which covered his chest and part of his legs; he had on a kind of necklace above which rose a high white ruffle, outlining his rather long face which was lit up from below.

> Russian: Невысокий человек этот был одет в белый, кожаный фартук, прикрывавший его грудь и часть ног, на шее было надето что-то вроде ожерелья, и из-за ожерелья выступал высокий, белый жабо, окаймлявший его продолговатое лицо, освещенное снизу.

[¶17] “For what have you come hither?” asked the newcomer, turning in Pierre’s direction at a slight rustle made by the latter. “Why have you, who do not believe in the truth of the light and who have not seen the light, come here? What do you seek from us? Wisdom, virtue, enlightenment?”

> Russian: — Для чего вы пришли сюда? — спросил вошедший, по шороху, сделанному Пьером, обращаясь в его сторону. — Для чего вы, неверующий в истины света и не видящий света, для чего вы пришли сюда, чего хотите вы от нас? Премудрости, добродетели, просвещения?

[¶18] At the moment the door opened and the stranger came in, Pierre felt a sense of awe and veneration such as he had experienced in his boyhood at confession; he felt himself in the presence of one socially a complete stranger, yet nearer to him through the brotherhood of man. With bated breath and beating heart he moved toward the Rhetor (by which name the brother who prepared a seeker for entrance into the Brotherhood was known). Drawing nearer, he recognized in the Rhetor a man he knew, Smolyanínov, and it mortified him to think that the newcomer was an acquaintance—he wished him simply a brother and a virtuous instructor. For a long time he could not utter a word, so that the Rhetor had to repeat his question.

> Russian: В ту минуту, как дверь отворилась и вошел неизвестный человек, Пьер испытал чувство страха и благоговения, подобное тому, которое он в детстве испытывал на исповеди: он почувствовал себя с глазу на глаз с совершенно чужим по условиям жизни и с близким, по братству людей, человеком. Пьер с захватывающим дыханье биением сердца подвинулся к ритору (так назывался в масонстве брат, приготовляющий ищущего к вступлению в братство). Пьер, подойдя ближе, узнал в риторе знакомого человека, Смольянинова, но ему оскорбительно было думать, что вошедший был знакомый человек: вошедший был только брат и добродетельный наставник. Пьер долго не мог выговорить слова, так что ритор должен был повторить свой вопрос.

[¶19] “Yes... I... I... desire regeneration,” Pierre uttered with difficulty.

> Russian: — Да, я... я... хочу обновления, — с трудом выговорил Пьер.

[¶20] “Very well,” said Smolyanínov, and went on at once: “Have you any idea of the means by which our holy Order will help you to reach your aim?” said he quietly and quickly.

> Russian: — Хорошо, — сказал Смольянинов, и тотчас же продолжал: — Имеете ли вы понятие о средствах, которыми наш святой орден поможет вам в достижении вашей цели?... — сказал ритор спокойно и быстро.

[¶21] “I... hope... for guidance... help... in regeneration,” said Pierre, with a trembling voice and some difficulty in utterance due to his excitement and to being unaccustomed to speak of abstract matters in Russian.

> Russian: — Я... надеюсь... руководства... помощи... в обновлении, — сказал Пьер с дрожанием голоса и с затруднением в речи, происходящим и от волнения, и от непривычки говорить по-русски об отвлеченных предметах.

[¶22] “What is your conception of Freemasonry?”

> Russian: — Какое понятие вы имеете о франк-масонстве?

[¶23] “I imagine that Freemasonry is the fraternity and equality of men who have virtuous aims,” said Pierre, feeling ashamed of the inadequacy of his words for the solemnity of the moment, as he spoke. “I imagine...”

> Russian: — Я подразумеваю, что франк-масонство есть fraternité и равенство людей с добродетельными целями, — сказал Пьер, стыдясь по мере того, как он говорил, несоответственности своих слов с торжественностью минуты. — Я подразумеваю...

[¶24] “Good!” said the Rhetor quickly, apparently satisfied with this answer. “Have you sought for means of attaining your aim in religion?”

> Russian: — Хорошо, — сказал ритор поспешно, видимо вполне удовлетворенный этим ответом. — Искали ли вы средств к достижению своей цели в религии?

[¶25] “No, I considered it erroneous and did not follow it,” said Pierre, so softly that the Rhetor did not hear him and asked him what he was saying. “I have been an atheist,” answered Pierre.

> Russian: — Нет, я считал ее несправедливою, и не следовал ей, — сказал Пьер так тихо, что ритор не расслышал его и спросил, чтò он говорит. — Я был атеистом, — отвечал Пьер.

[¶26] “You are seeking for truth in order to follow its laws in your life, therefore you seek wisdom and virtue. Is that not so?” said the Rhetor, after a moment’s pause.

> Russian: — Вы ищете истины для того, чтобы следовать в жизни ее законам; следовательно, вы ищете премудрости и добродетели, не так ли? — сказал ритор после минутного молчания.

[¶27] “Yes, yes,” assented Pierre.

> Russian: — Да, да, — подтвердил Пьер.

[¶28] The Rhetor cleared his throat, crossed his gloved hands on his breast, and began to speak.

> Russian: Ритор прокашлялся, сложил на груди руки в перчатках и начал говорить:

[¶29] “Now I must disclose to you the chief aim of our Order,” he said, “and if this aim coincides with yours, you may enter our Brotherhood with profit. The first and chief object of our Order, the foundation on which it rests and which no human power can destroy, is the preservation and handing on to posterity of a certain important mystery... which has come down to us from the remotest ages, even from the first man—a mystery on which perhaps the fate of mankind depends. But since this mystery is of such a nature that nobody can know or use it unless he be prepared by long and diligent self-purification, not everyone can hope to attain it quickly. Hence we have a secondary aim, that of preparing our members as much as possible to reform their hearts, to purify and enlighten their minds, by means handed on to us by tradition from those who have striven to attain this mystery, and thereby to render them capable of receiving it. “By purifying and regenerating our members we try, thirdly, to improve the whole human race, offering it in our members an example of piety and virtue, and thereby try with all our might to combat the evil which sways the world. Think this over and I will come to you again.”

> Russian: — Теперь я должен открыть вам главную цель нашего ордена, — сказал он, — и ежели цель эта совпадает с вашею, то вы с пользою вступите в наше братство. Первая главнейшая цель и купно основание нашего ордена, на котором он утвержден, и которого никакая сила человеческая не может низвергнуть, есть сохранение и предание потомству некоего важного таинства... от самых древнейших веков и даже от первого человека до нас дошедшего, от которого таинства, может быть, зависит судьба рода человеческого. Но так как сие таинство такого свойства, что никто не может его знать и им пользоваться, если долговременным и прилежным очищением самого себя не приуготовлен, то не всяк может надеяться скоро обрести его. Поэтому мы имеем вторую цель, которая состоит в том, чтобы приуготовлять наших членов, сколько возможно, исправлять их сердце, очищать и просвещать их разум теми средствами, которые нам преданием открыты от мужей, потрудившихся в искании сего таинства, и тем учинять их способными к восприятию оного. Очищая и исправляя наших членов, мы стараемся в-третьих исправлять и весь человеческий род, предлагая ему в членах наших пример благочестия и добродетели, и тем стараемся всеми силами противоборствовать злу, царствующему в мире. Подумайте об этом, и я опять приду к вам, — сказал он и вышел из комнаты.

[¶30] “To combat the evil which sways the world...” Pierre repeated, and a mental image of his future activity in this direction rose in his mind. He imagined men such as he had himself been a fortnight ago, and he addressed an edifying exhortation to them. He imagined to himself vicious and unfortunate people whom he would assist by word and deed, imagined oppressors whose victims he would rescue. Of the three objects mentioned by the Rhetor, this last, that of improving mankind, especially appealed to Pierre. The important mystery mentioned by the Rhetor, though it aroused his curiosity, did not seem to him essential, and the second aim, that of purifying and regenerating himself, did not much interest him because at that moment he felt with delight that he was already perfectly cured of his former faults and was ready for all that was good.

> Russian: — Противуборствовать злу, царствующему в мире... — повторил Пьер, и ему представилась его будущая деятельность на этом поприще. Ему представлялись такие же люди, каким он был сам две недели тому назад, и он мысленно обращал к ним поучительно-наставническую речь. Он представлял себе порочных и несчастных людей, которым он помогал словом и делом; представлял себе угнетателей, от которых он спасал их жертвы. Из трех поименованных ритором целей, эта последняя — исправление рода человеческого, особенно близка была Пьеру. Некое важное таинство, о котором упомянул ритор, хотя и подстрекало его любопытство, не представлялось ему существенным; а вторая цель, очищение и исправление себя, мало занимала его, потому что он в эту минуту с наслаждением чувствовал себя уже вполне исправленным от прежних пороков и готовым только на одно доброе.

[¶31] Half an hour later, the Rhetor returned to inform the seeker of the seven virtues, corresponding to the seven steps of Solomon’s temple, which every Freemason should cultivate in himself. These virtues were: 1. Discretion, the keeping of the secrets of the Order. 2. Obedience to those of higher ranks in the Order. 3. Morality. 4. Love of mankind. 5. Courage. 6. Generosity. 7. The love of death. “In the seventh place, try, by the frequent thought of death,” the Rhetor said, “to bring yourself to regard it not as a dreaded foe, but as a friend that frees the soul grown weary in the labors of virtue from this distressful life, and leads it to its place of recompense and peace.”

> Russian: Через полчаса вернулся ритор передать ищущему те семь добродетелей, соответствующие семи ступеням храма Соломона, которые должен был воспитывать в себе каждый масон. Добродетели эти были: 1) скромность, соблюдение тайны ордена, 2) повиновение высшим чинам ордена, 3) добронравие, 4) любовь к человечеству, 5) мужество, 6) щедрость и 7) любовь к смерти. — В седьмых старайтесь, — сказал ритор, — частым помышлением о смерти довести себя до того, чтобы она не казалась вам более страшным врагом, но другом... который освобождает от бедственной сей жизни в трудах добродетели томившуюся душу, для введения ее в место награды и успокоения.

[¶32] “Yes, that must be so,” thought Pierre, when after these words the Rhetor went away, leaving him to solitary meditation. “It must be so, but I am still so weak that I love my life, the meaning of which is only now gradually opening before me.” But five of the other virtues which Pierre recalled, counting them on his fingers, he felt already in his soul: courage, generosity, morality, love of mankind, and especially obedience—which did not even seem to him a virtue, but a joy. (He now felt so glad to be free from his own lawlessness and to submit his will to those who knew the indubitable truth.) He forgot what the seventh virtue was and could not recall it.

> Russian: «Да, это должно быть так», — думал Пьер, когда после этих слов ритор снова ушел от него, оставляя его уединенному размышлению. «Это должно быть так, но я еще так слаб, что люблю свою жизнь, которой смысл только теперь по немногу открывается мне». Но остальные пять добродетелей, которые перебирая по пальцам вспомнил Пьер, он чувствовал в душе своей: и мужество, и щедрость, и добронравие, и любовь к человечеству, и в особенности повиновение, которое даже не представлялось ему добродетелью, а счастьем. (Ему так радостно было теперь избавиться от своего произвола и подчинить свою волю тому и тем, которые знали несомненную истину.) Седьмую добродетель Пьер забыл и никак не мог вспомнить ее.

[¶33] The third time the Rhetor came back more quickly and asked Pierre whether he was still firm in his intention and determined to submit to all that would be required of him.

> Russian: В третий раз ритор вернулся скорее и спросил Пьера, всё ли он тверд в своем намерении, и решается ли подвергнуть себя всему, чтò от него потребуется.

[¶34] “I am ready for everything,” said Pierre.

> Russian: — Я готов на всё, — сказал Пьер.

[¶35] “I must also inform you,” said the Rhetor, “that our Order delivers its teaching not in words only but also by other means, which may perhaps have a stronger effect on the sincere seeker after wisdom and virtue than mere words. This chamber with what you see therein should already have suggested to your heart, if it is sincere, more than words could do. You will perhaps also see in your further initiation a like method of enlightenment. Our Order imitates the ancient societies that explained their teaching by hieroglyphics. A hieroglyph,” said the Rhetor, “is an emblem of something not cognizable by the senses but which possesses qualities resembling those of the symbol.”

> Russian: — Еще должен вам сообщить, — сказал ритор, — что орден наш учение свое преподает не словами токмо, но иными средствами, которые на истинного искателя мудрости и добродетели действуют, может быть, сильнее, нежели словесные токмо объяснения. Сия храмина убранством своим, которое вы видите, уже должна была изъяснить вашему сердцу, ежели оно искренно, более нежели слова; вы увидите, может быть, и при дальнейшем вашем принятии подобный образ изъяснения. Орден наш подражает древним обществам, которые открывали свое учение иероглифами. Иероглиф, — говорил ритор, — есть наименование какой-нибудь неподверженной чувствам вещи, которая содержит в себе качества, подобные изобразуемой.

[¶36] Pierre knew very well what a hieroglyph was, but dared not speak. He listened to the Rhetor in silence, feeling from all he said that his ordeal was about to begin.

> Russian: Пьер знал очень хорошо, что такое иероглиф, но не смел говорить. Он молча слушал ритора, по всему чувствуя, что тотчас начнутся испытанья.

[¶37] “If you are resolved, I must begin your initiation,” said the Rhetor coming closer to Pierre. “In token of generosity I ask you to give me all your valuables.”

> Russian: — Ежели вы тверды, то я должен приступить к введению вас, — сказал ритор, ближе подходя к Пьеру. — В знак щедрости прошу вас отдать мне все драгоценные вещи.

[¶38] “But I have nothing here,” replied Pierre, supposing that he was asked to give up all he possessed.

> Russian: — Но я с собою ничего не имею, — сказал Пьер, полагавший, что от него требуют выдачи всего, чтò он имеет.

[¶39] “What you have with you: watch, money, rings....”

> Russian: — То, чтò на вас есть: часы, деньги, кольца...

[¶40] Pierre quickly took out his purse and watch, but could not manage for some time to get the wedding ring off his fat finger. When that had been done, the Rhetor said:

> Russian: Пьер поспешно достал кошелек, часы, и долго не мог снять с жирного пальца обручальное кольцо. Когда это было сделано, масон сказал:

[¶41] “In token of obedience, I ask you to undress.” Pierre took off his coat, waistcoat, and left boot according to the Rhetor’s instructions. The Mason drew the shirt back from Pierre’s left breast, and stooping down pulled up the left leg of his trousers to above the knee. Pierre hurriedly began taking off his right boot also and was going to tuck up the other trouser leg to save this stranger the trouble, but the Mason told him that was not necessary and gave him a slipper for his left foot. With a childlike smile of embarrassment, doubt, and self-derision, which appeared on his face against his will, Pierre stood with his arms hanging down and legs apart, before his brother Rhetor, and awaited his further commands.

> Russian: — В знак повиновенья прошу вас раздеться. — Пьер снял фрак, жилет и левый сапог по указанию ритора. Масон открыл рубашку на его левой груди, и, нагнувшись, поднял его штанину на левой ноге выше колена. Пьер поспешно хотел снять и правый сапог и засучить панталоны, чтоб избавить от этого труда незнакомого ему человека, но масон сказал ему, что этого не нужно, — и подал ему туфлю на левую ногу. С детскою улыбкой стыдливости, сомнения и насмешки над самим собою, которая против его воли выступала на лицо, Пьер стоял, опустив руки и расставив ноги, перед братом-ритором, ожидая его новых приказаний.

[¶42] “And now, in token of candor, I ask you to reveal to me your chief passion,” said the latter.

> Russian: — И наконец, в знак чистосердечия, я прошу вас открыть мне главное ваше пристрастие, — сказал он.

[¶43] “My passion! I have had so many,” replied Pierre.

> Russian: — Мое пристрастие! У меня их было так много, — сказал Пьер.

[¶44] “That passion which more than all others caused you to waver on the path of virtue,” said the Mason.

> Russian: — То пристрастие, которое более всех других заставляло вас колебаться на пути добродетели, — сказал масон.

[¶45] Pierre paused, seeking a reply.

> Russian: Пьер помолчал, отыскивая.

[¶46] “Wine? Gluttony? Idleness? Laziness? Irritability? Anger? Women?” He went over his vices in his mind, not knowing to which of them to give the pre-eminence.

> Russian: «Вино? Объедение? Праздность? Леность? Горячность? Злоба? Женщины?» Перебирал он свои пороки, мысленно взвешивая их и не зная которому отдать преимущество.

[¶47] “Women,” he said in a low, scarcely audible voice. The Mason did not move and for a long time said nothing after this answer. At last he moved up to Pierre and, taking the kerchief that lay on the table, again bound his eyes.

> Russian: — Женщины, — сказал тихим, чуть слышным голосом Пьер. Масон не шевелился и не говорил долго после этого ответа. Наконец он подвинулся к Пьеру, взял лежавший на столе платок и опять завязал ему глаза.

[¶48] “For the last time I say to you—turn all your attention upon yourself, put a bridle on your senses, and seek blessedness, not in passion but in your own heart. The source of blessedness is not without us but within....”

> Russian: — Последний раз говорю вам: обратите всё ваше внимание на самого себя, наложите цепи на свои чувства и ищите блаженства не в страстях, а в своем сердце. Источник блаженства не вне, а внутри нас...

[¶49] Pierre had already long been feeling in himself that refreshing source of blessedness which now flooded his heart with glad emotion.

> Russian: Пьер уже чувствовал в себе этот освежающий источник блаженства, теперь радостию и умилением переполнявший его душу.

## 84. Book Five · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/84/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/84/#p-N

[¶0] Soon after this there came into the dark chamber to fetch Pierre, not the Rhetor but Pierre’s sponsor, Willarski, whom he recognized by his voice. To fresh questions as to the firmness of his resolution Pierre replied: “Yes, yes, I agree,” and with a beaming, childlike smile, his fat chest uncovered, stepping unevenly and timidly in one slippered and one booted foot, he advanced, while Willarski held a sword to his bare chest. He was conducted from that room along passages that turned backwards and forwards and was at last brought to the doors of the Lodge. Willarski coughed, he was answered by the Masonic knock with mallets, the doors opened before them. A bass voice (Pierre was still blindfolded) questioned him as to who he was, when and where he was born, and so on. Then he was again led somewhere still blindfolded, and as they went along he was told allegories of the toils of his pilgrimage, of holy friendship, of the Eternal Architect of the universe, and of the courage with which he should endure toils and dangers. During these wanderings, Pierre noticed that he was spoken of now as the “Seeker,” now as the “Sufferer,” and now as the “Postulant,” to the accompaniment of various knockings with mallets and swords. As he was being led up to some object he noticed a hesitation and uncertainty among his conductors. He heard those around him disputing in whispers and one of them insisting that he should be led along a certain carpet. After that they took his right hand, placed it on something, and told him to hold a pair of compasses to his left breast with the other hand and to repeat after someone who read aloud an oath of fidelity to the laws of the Order. The candles were then extinguished and some spirit lighted, as Pierre knew by the smell, and he was told that he would now see the lesser light. The bandage was taken off his eyes and, by the faint light of the burning spirit, Pierre, as in a dream, saw several men standing before him, wearing aprons like the Rhetor’s and holding swords in their hands pointed at his breast. Among them stood a man whose white shirt was stained with blood. On seeing this, Pierre moved forward with his breast toward the swords, meaning them to pierce it. But the swords were drawn back from him and he was at once blindfolded again.

> Russian: Скоро после этого в темную храмину пришел за Пьером уже не прежний ритор, а поручитель Вилларский, которого он узнал по голосу. На новые вопросы о твердости его намерения, Пьер отвечал: — Да, да, согласен, — и с сияющею детскою улыбкой, с открытою, жирною грудью, неровно и робко шагая одною разутою и одною обутою ногой, пошел вперед с приставленною Вилларским к его обнаженной груди шпагой. Из комнаты его повели по коридорам, поворачивая взад и вперед, и наконец привели к дверям ложи. Вилларский кашлянул, ему ответили масонскими стуками молотков, дверь отворилась перед ними. Чей-то басистый голос (глаза Пьера всё были завязаны) сделал ему вопросы о том, кто он, где, когда родился? и т. п. Потом его опять повели куда-то, не развязывая ему глаз, и во время ходьбы его говорили ему аллегории о трудах его путешествия, о священной дружбе, о предвечном Строителе мира, о мужестве, с которым он должен переносить труды и опасности. Во время этого путешествия Пьер заметил, что его называли то ищущим, то страждущим, то требующим, и различно стучали при этом молотками и шпагами. В то время как его подводили к какому-то предмету, он заметил, что произошло замешательство и смятение между его руководителями. Он слышал, как шопотом заспорили между собой окружающие люди и как один настаивал на том, чтоб он был проведен по какому-то ковру. После этого взяли его правую руку, положили на что-то, а левою велели ему приставить циркуль к левой груди, и заставили его, повторяя слова, которые читал другой, прочесть клятву верности законам ордена. Потом потушили свечи, зажгли спирт, как это слышал по запаху Пьер, и сказали, что он увидит малый свет. С него сняли повязку, и Пьер как во сне увидал, в слабом свете спиртового огня, несколько людей, которые в таких же фартуках, как и ритор, стояли против него и держали шпаги, направленные в его грудь. Между ними стоял человек в белой окровавленной рубашке. Увидав это, Пьер грудью надвинулся вперед на шпаги, желая, чтобы они вонзились и него. Но шпаги отстранились от него и ему тотчас же опять надели повязку.

[¶1] “Now thou hast seen the lesser light,” uttered a voice. Then the candles were relit and he was told that he would see the full light; the bandage was again removed and more than ten voices said together: “Sic transit gloria mundi.”

> Russian: — Теперь ты видел малый свет, — сказал ему чей-то голос. Потом опять зажгли свечи, сказали, что ему надо видеть полный свет, и опять сняли повязку и более десяти голосов вдруг сказали: sic transit gloria mundi.

[¶2] Pierre gradually began to recover himself and looked about at the room and at the people in it. Round a long table covered with black sat some twelve men in garments like those he had already seen. Some of them Pierre had met in Petersburg society. In the President’s chair sat a young man he did not know, with a peculiar cross hanging from his neck. On his right sat the Italian abbé whom Pierre had met at Anna Pávlovna’s two years before. There were also present a very distinguished dignitary and a Swiss who had formerly been tutor at the Kurágins’. All maintained a solemn silence, listening to the words of the President, who held a mallet in his hand. Let into the wall was a star-shaped light. At one side of the table was a small carpet with various figures worked upon it, at the other was something resembling an altar on which lay a Testament and a skull. Round it stood seven large candlesticks like those used in churches. Two of the brothers led Pierre up to the altar, placed his feet at right angles, and bade him lie down, saying that he must prostrate himself at the Gates of the Temple.

> Russian: Пьер понемногу стал приходить в себя и оглядывать комнату, где он был, и находившихся в ней людей. Вокруг длинного стола, покрытого черным, сидело человек двенадцать, всё в тех же одеяниях, как и те, которых он прежде видел. Некоторых Пьер знал по петербургскому обществу. На председательском месте сидел незнакомый молодой человек, в особом кресте на шее. По правую руку сидел итальянец-аббат, которого Пьер видел два года тому назад у Анны Павловны. Еще был тут один весьма важный сановник и один швейцарец-гувернер, живший прежде у Курагиных. Все торжественно молчали, слушая слова председателя, державшего в руке молоток. В стене была вделана горящая звезда; с одной стороны стола был небольшой ковер с различными изображениями, с другой было что-то в роде алтаря с Евангелием и черепом. Кругом стола было семь больших, в роде церковных, подсвечников. Двое из братьев подвели Пьера к алтарю, поставили ему ноги в прямоугольное положение и приказали ему лечь, говоря, что он повергается к вратам храма.

[¶3] “He must first receive the trowel,” whispered one of the brothers.

> Russian: — Он прежде должен получить лопату, — сказал шопотом один из братьев.

[¶4] “Oh, hush, please!” said another.

> Russian: — Ах! полноте пожалуста, — сказал другой.

[¶5] Pierre, perplexed, looked round with his shortsighted eyes without obeying, and suddenly doubts arose in his mind. “Where am I? What am I doing? Aren’t they laughing at me? Shan’t I be ashamed to remember this?” But these doubts only lasted a moment. Pierre glanced at the serious faces of those around, remembered all he had already gone through, and realized that he could not stop halfway. He was aghast at his hesitation and, trying to arouse his former devotional feeling, prostrated himself before the Gates of the Temple. And really, the feeling of devotion returned to him even more strongly than before. When he had lain there some time, he was told to get up, and a white leather apron, such as the others wore, was put on him: he was given a trowel and three pairs of gloves, and then the Grand Master addressed him. He told him that he should try to do nothing to stain the whiteness of that apron, which symbolized strength and purity; then of the unexplained trowel, he told him to toil with it to cleanse his own heart from vice, and indulgently to smooth with it the heart of his neighbor. As to the first pair of gloves, a man’s, he said that Pierre could not know their meaning but must keep them. The second pair of man’s gloves he was to wear at the meetings, and finally of the third, a pair of women’s gloves, he said: “Dear brother, these woman’s gloves are intended for you too. Give them to the woman whom you shall honor most of all. This gift will be a pledge of your purity of heart to her whom you select to be your worthy helpmeet in Masonry.” And after a pause, he added: “But beware, dear brother, that these gloves do not deck hands that are unclean.” While the Grand Master said these last words it seemed to Pierre that he grew embarrassed. Pierre himself grew still more confused, blushed like a child till tears came to his eyes, began looking about him uneasily, and an awkward pause followed.

> Russian: Пьер, растерянными, близорукими глазами, не повинуясь, оглянулся вокруг себя, и вдруг на него нашло сомнение. «Где я? Чтò я делаю? Не смеются ли надо мной? Не будет ли мне стыдно вспоминать это?» Но сомнение это продолжалось только одно мгновение. Пьер оглянулся на серьезные лица окружавших его людей, вспомнил всё, чтò он уже прошел, и понял, что нельзя остановиться на половине дороги. Он ужаснулся своему сомнению и, стараясь вызвать в себе прежнее чувство умиления, повергся к вратам храма. И действительно чувство умиления, еще сильнейшего, чем прежде, нашло на него. Когда он пролежал несколько времени, ему велели встать, и надели на него такой же белый кожаный фартук, какие были на других, дали ему в руки лопату и три пары перчаток, и тогда великий мастер обратился к нему. Он сказал ему, чтобы он старался ничем не запятнать белизну этого фартука, представляющего крепость и непорочность; потом о невыясненной лопате сказал, чтоб он трудился ею очищать свое сердце от пороков и снисходительно заглаживать ею сердце ближнего. Потом про первые перчатки мужские сказал, что значения их он не может знать, но должен хранить их, про другие перчатки мужские сказал, что он должен надевать их в собраниях и наконец про третьи женские перчатки сказал: — Любезный брат, и сии женские перчатки вам определены суть. Отдайте их той женщине, которую вы будете почитать больше всех. Сим даром уверите в непорочности сердца вашего ту, которую изберете вы себе в достойную каменьщицу. — Помолчав несколько времени, прибавил: — Но соблюди, любезный брат, да не украшают перчатки сии рук нечистых. — В то время как великий мастер произносил эти последние слова, Пьеру показалось, что председатель смутился. Пьер смутился еще больше, покраснел до слез, как краснеют дети, беспокойно стал оглядываться и произошло неловкое молчание.

[¶6] This silence was broken by one of the brethren, who led Pierre up to the rug and began reading to him from a manuscript book an explanation of all the figures on it: the sun, the moon, a hammer, a plumb line, a trowel, a rough stone and a squared stone, a pillar, three windows, and so on. Then a place was assigned to Pierre, he was shown the signs of the Lodge, told the password, and at last was permitted to sit down. The Grand Master began reading the statutes. They were very long, and Pierre, from joy, agitation, and embarrassment, was not in a state to understand what was being read. He managed to follow only the last words of the statutes and these remained in his mind.

> Russian: Молчание это было прервано одним из братьев, который, подведя Пьера к ковру, начал из тетради читать ему объяснение всех изображенных на нем фигур: солнца, луны, молотка, отвеса, лопаты, дикого и кубического камня, столба, трех окон и т. д. Потом Пьеру назначили его место, показали ему знаки ложи, сказали входное слово и наконец позволили сесть. Великий мастер начал читать устав. Устав был очень длинен, и Пьер от радости, волнения и стыда не был в состоянии понимать того, чтò читали. Он вслушался только в последние слова устава, которые запомнились ему.

[¶7] “In our temples we recognize no other distinctions,” read the Grand Master, “but those between virtue and vice. Beware of making any distinctions which may infringe equality. Fly to a brother’s aid whoever he may be, exhort him who goeth astray, raise him that falleth, never bear malice or enmity toward thy brother. Be kindly and courteous. Kindle in all hearts the flame of virtue. Share thy happiness with thy neighbor, and may envy never dim the purity of that bliss. Forgive thy enemy, do not avenge thyself except by doing him good. Thus fulfilling the highest law thou shalt regain traces of the ancient dignity which thou hast lost.”

> Russian: «В наших храмах мы не знаем других степеней, — читал «великий мастер, — кроме тех, которые находятся между до«бродетелью и пороком. Берегись делать какое-нибудь разли«чие, могущее нарушить равенство. Лети на помощь к брату, «кто бы он ни был, настави заблуждающегося, подними упа«дающего и не питай никогда злобы или вражды на брата. «Будь ласков и приветлив. Возбуждай во всех сердцах огнь «добродетели. Дели счастие с ближним твоим, и да не возмутит «никогда зависть чистого сего наслаждения. «Прощай врагу твоему, не мсти ему, разве только деланием «ему добра. Исполнив таким образом высший закон, ты обрящешь «следы древнего, утраченного тобой величества», кончил он и привстав обнял Пьера и поцеловал его.

[¶8] He finished and, getting up, embraced and kissed Pierre, who, with tears of joy in his eyes, looked round him, not knowing how to answer the congratulations and greetings from acquaintances that met him on all sides. He acknowledged no acquaintances but saw in all these men only brothers, and burned with impatience to set to work with them.

> Russian: Пьер, со слезами радости на глазах, смотрел вокруг себя, не зная, чтò отвечать на поздравления и возобновления знакомств, с которыми окружили его. Он не признавал никаких знакомств; во всех людях этих он видел только братьев, с которыми сгорал нетерпением приняться за дело.

[¶9] The Grand Master rapped with his mallet. All the Masons sat down in their places, and one of them read an exhortation on the necessity of humility.

> Russian: Великий мастер стукнул молотком, все сели по местам, и один прочел поучение о необходимости смирения.

[¶10] The Grand Master proposed that the last duty should be performed, and the distinguished dignitary who bore the title of “Collector of Alms” went round to all the brothers. Pierre would have liked to subscribe all he had, but fearing that it might look like pride subscribed the same amount as the others.

> Russian: Великий мастер предложил исполнить последнюю обязанность, и важный сановник, который носил звание собирателя милостыни, стал обходить братьев. Пьеру хотелось записать в лист милостыни все деньги, которые у него были, но он боялся этим выказать гордость, и записал столько же, сколько записывали другие.

[¶11] The meeting was at an end, and on reaching home Pierre felt as if he had returned from a long journey on which he had spent dozens of years, had become completely changed, and had quite left behind his former habits and way of life.

> Russian: Заседание было кончено, и по возвращении домой, Пьеру казалось, что он приехал из какого-то дальнего путешествия, где он провел десятки лет, совершенно изменился и отстал от прежнего порядка и привычек жизни.

## 85. Book Five · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/85/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/85/#p-N

[¶0] The day after he had been received into the Lodge, Pierre was sitting at home reading a book and trying to fathom the significance of the Square, one side of which symbolized God, another moral things, a third physical things, and the fourth a combination of these. Now and then his attention wandered from the book and the Square and he formed in imagination a new plan of life. On the previous evening at the Lodge, he had heard that a rumor of his duel had reached the Emperor and that it would be wiser for him to leave Petersburg. Pierre proposed going to his estates in the south and there attending to the welfare of his serfs. He was joyfully planning this new life, when Prince Vasíli suddenly entered the room.

> Russian: На другой день после приема в ложу, Пьер сидел дома, читая книгу и стараясь вникнуть в значение квадрата, изображавшего одной своею стороною Бога, другою нравственное, третьею физическое и четвертою смешанное. Изредка он отрывался от книги и квадрата и в воображении своем составлял себе новый план жизни. Вчера в ложе ему сказали, что до сведения государя дошел слух о дуэли, и что Пьеру благоразумнее бы было удалиться из Петербурга. Пьер предполагал ехать в свои южные имения и заняться там своими крестьянами. Он радостно обдумывал эту новую жизнь, когда неожиданно в комнату вошел князь Василий.

[¶1] “My dear fellow, what have you been up to in Moscow? Why have you quarreled with Hélène, mon cher? You are under a delusion,” said Prince Vasíli, as he entered. “I know all about it, and I can tell you positively that Hélène is as innocent before you as Christ was before the Jews.”

> Russian: — Мой друг, чтò ты наделал в Москве? За чтò ты поссорился с Лёлей, mon cher? Ты в заблуждении, — сказал князь Василий, входя в комнату. — Я всё узнал, я могу тебе сказать верно, что Элен невинна перед тобой, как Христос перед жидами.

[¶2] Pierre was about to reply, but Prince Vasíli interrupted him.

> Russian: Пьер хотел отвечать, но он перебил его. —

[¶3] “And why didn’t you simply come straight to me as to a friend? I know all about it and understand it all,” he said. “You behaved as becomes a man who values his honor, perhaps too hastily, but we won’t go into that. But consider the position in which you are placing her and me in the eyes of society, and even of the court,” he added, lowering his voice. “She is living in Moscow and you are here. Remember, dear boy,” and he drew Pierre’s arm downwards, “it is simply a misunderstanding. I expect you feel it so yourself. Let us write her a letter at once, and she’ll come here and all will be explained, or else, my dear boy, let me tell you it’s quite likely you’ll have to suffer for it.”

> Russian: — И зачем ты не обратился прямо и просто ко мне, как к другу? Я всё знаю, я всё понимаю, — сказал он, — ты вел себя, как прилично человеку, дорожащему своею честью; может быть слишком поспешно, но об этом мы не будем судить. Одно ты помни, в какое положение ты ставишь ее и меня в глазах всего общества и даже двора, — прибавил он, понизив голос. — Она живет в Москве, ты здесь. Помни, мой милый, — он потянул его вниз за руку, — здесь одно недоразуменье; ты сам, я думаю, чувствуешь. Напиши сейчас со мною письмо, и она приедет сюда, всё объяснится, а то я тебе скажу, ты очень легко можешь пострадать, мой милый.

[¶4] Prince Vasíli gave Pierre a significant look.

> Russian: Князь Василий внушительно взглянул на Пьера.

[¶5] “I know from reliable sources that the Dowager Empress is taking a keen interest in the whole affair. You know she is very gracious to Hélène.”

> Russian: — Мне из хороших источников известно, что вдовствующая императрица принимает живой интерес во всем этом деле. Ты знаешь, она очень милостива к Элен.

[¶6] Pierre tried several times to speak, but, on one hand, Prince Vasíli did not let him and, on the other, Pierre himself feared to begin to speak in the tone of decided refusal and disagreement in which he had firmly resolved to answer his father-in-law. Moreover, the words of the Masonic statutes, “be kindly and courteous,” recurred to him. He blinked, went red, got up and sat down again, struggling with himself to do what was for him the most difficult thing in life—to say an unpleasant thing to a man’s face, to say what the other, whoever he might be, did not expect. He was so used to submitting to Prince Vasíli’s tone of careless self-assurance that he felt he would be unable to withstand it now, but he also felt that on what he said now his future depended—whether he would follow the same old road, or that new path so attractively shown him by the Masons, on which he firmly believed he would be reborn to a new life.

> Russian: Несколько раз Пьер собирался говорить, но с одной стороны князь Василий не допускал его до этого, с другой стороны сам Пьер боялся начать говорить в том тоне решительного отказа и несогласия, в котором он твердо решился отвечать своему тестю. Кроме того слова масонского устава: «буди ласков и приветлив» вспоминались ему. Он морщился, краснел, вставал и опускался, работая над собою в самом трудном для него в жизни деле — сказать неприятное в глаза человеку, сказать не то, чего ожидал этот человек, кто бы он ни был. Он так привык повиноваться этому тону небрежной самоуверенности князя Василия, что и теперь он чувствовал, что не в силах будет противостоять ей; но он чувствовал, что от того, чтò он скажет сейчас, будет зависеть вся дальнейшая судьба его: пойдет ли он по старой, прежней дороге, или по той новой, которая так привлекательно была указана ему масонами, и на которой он твердо верил, что найдет возрождение к новой жизни.

[¶7] “Now, dear boy,” said Prince Vasíli playfully, “say ‘yes,’ and I’ll write to her myself, and we will kill the fatted calf.” But before Prince Vasíli had finished his playful speech, Pierre, without looking at him, and with a kind of fury that made him like his father, muttered in a whisper:

> Russian: — Ну, мой милый, — шутливо сказал князь Василий, — скажи же мне: «да», и я от себя напишу ей, и мы убьем жирного тельца. — Но князь Василий не успел договорить своей шутки, как Пьер с бешенством в лице, которое напоминало его отца, не глядя в глаза собеседнику, проговорил шопотом:

[¶8] “Prince, I did not ask you here. Go, please go!” And he jumped up and opened the door for him. “Go!” he repeated, amazed at himself and glad to see the look of confusion and fear that showed itself on Prince Vasíli’s face.

> Russian: — Князь, я вас не звал к себе, идите, пожалуста, идите! — Он вскочил и отворил ему дверь. — Идите же, — повторил он, сам себе не веря и радуясь выражению смущенности и страха, показавшемуся на лице князя Василия.

[¶9] “What’s the matter with you? Are you ill?”

> Russian: — Чтò с тобой? Ты болен?

[¶10] “Go!” the quivering voice repeated. And Prince Vasíli had to go without receiving any explanation.

> Russian: — Идите! — еще раз проговорил дрожащий голос. И князь Василий должен был уехать, не получив никакого объяснения.

[¶11] A week later, Pierre, having taken leave of his new friends, the Masons, and leaving large sums of money with them for alms, went away to his estates. His new brethren gave him letters to the Kiev and Odessa Masons and promised to write to him and guide him in his new activity.

> Russian: Через неделю Пьер, простившись с новыми друзьями масонами и оставив им большие суммы на милостыни, уехал в свои именья. Его новые братья дали ему письма в Киев и Одессу, к тамошним масонам, и обещали писать ему и руководить его в его новой деятельности.

## 86. Book Five · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/86/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/86/#p-N

[¶0] The duel between Pierre and Dólokhov was hushed up and, in spite of the Emperor’s severity regarding duels at that time, neither the principals nor their seconds suffered for it. But the story of the duel, confirmed by Pierre’s rupture with his wife, was the talk of society. Pierre who had been regarded with patronizing condescension when he was an illegitimate son, and petted and extolled when he was the best match in Russia, had sunk greatly in the esteem of society after his marriage—when the marriageable daughters and their mothers had nothing to hope from him—especially as he did not know how, and did not wish, to court society’s favor. Now he alone was blamed for what had happened, he was said to be insanely jealous and subject like his father to fits of bloodthirsty rage. And when after Pierre’s departure Hélène returned to Petersburg, she was received by all her acquaintances not only cordially, but even with a shade of deference due to her misfortune. When conversation turned on her husband Hélène assumed a dignified expression, which with characteristic tact she had acquired though she did not understand its significance. This expression suggested that she had resolved to endure her troubles uncomplainingly and that her husband was a cross laid upon her by God. Prince Vasíli expressed his opinion more openly. He shrugged his shoulders when Pierre was mentioned and, pointing to his forehead, remarked:

> Russian: Дело Пьера с Долоховым было замято, и, несмотря на тогдашнюю строгость государя в отношении дуэлей, ни оба противника, ни их секунданты не пострадали. Но история дуэли, подтвержденная разрывом Пьера с женой, разгласилась в обществе. Пьер, на которого смотрели снисходительно, покровительственно, когда он был незаконным сыном, которого ласкали и прославляли, когда он был лучшим женихом Российской империи, после своей женитьбы, когда невестам и матерям нечего было ожидать от него, сильно потерял во мнении общества, тем более, что он не умел и не желал заискивать общественного благоволения. Теперь его одного обвиняли в происшедшем, говорили, что он бестолковый ревнивец, подверженный таким же припадкам кровожадного бешенства, как и его отец. И когда, после отъезда Пьера, Элен вернулась в Петербург, она была не только радушно, но с оттенком почтительности, относившейся к ее несчастию, принята всеми своими знакомыми. Когда разговор заходил о ее муже, Элен принимала достойное выражение, которое она — хотя и не понимая его значения — по свойственному ей такту, усвоила себе. Выражение это говорило, что она решилась, не жалуясь, переносить свое несчастие, и что ее муж есть крест, посланный ей от Бога. Князь Василий откровеннее высказывал свое мнение. Он пожимал плечами, когда разговор заходил о Пьере, и, указывая на лоб, говорил:

[¶1] “A bit touched—I always said so.”

> Russian: — Un cerveau fêlé — je le disais toujours.

[¶2] “I said from the first,” declared Anna Pávlovna referring to Pierre, “I said at the time and before anyone else” (she insisted on her priority) “that that senseless young man was spoiled by the depraved ideas of these days. I said so even at the time when everybody was in raptures about him, when he had just returned from abroad, and when, if you remember, he posed as a sort of Marat at one of my soirees. And how has it ended? I was against this marriage even then and foretold all that has happened.”

> Russian: — Я вперед сказала, — говорила Анна Павловна о Пьере, — я тогда же сейчас сказала, и прежде всех (она настаивала на своем первенстве), что это безумный молодой человек, испорченный развратными идеями века. Я тогда еще сказала это, когда все восхищались им и он только что приехал из-за границы, и помните, у меня как-то вечером представлял из себя какого-то Марата. Чем же кончилось? Я тогда еще не желала этой свадьбы и предсказала всё, чтò случится.

[¶3] Anna Pávlovna continued to give on free evenings the same kind of soirees as before—such as she alone had the gift of arranging—at which was to be found “the cream of really good society, the bloom of the intellectual essence of Petersburg,” as she herself put it. Besides this refined selection of society Anna Pávlovna’s receptions were also distinguished by the fact that she always presented some new and interesting person to the visitors and that nowhere else was the state of the political thermometer of legitimate Petersburg court society so dearly and distinctly indicated.

> Russian: Анна Павловна по прежнему давала у себя в свободные дни такие вечера, как и прежде, и такие, какие она одна имела дар устраивать, вечера, на которых собиралась, во-первых, 1а crême de la véritable bonne société, la fine fleur de l’essence intellectuelle de la société de Pétersbourg, как говорила сама Анна Павловна. Кроме этого утонченного выбора общества, вечера Анны Павловны отличались еще тем, что всякий раз на своем вечере Анна Павловна подавала своему обществу какое-нибудь новое, интересное лицо, и что нигде, как на этих вечерах, не высказывался так очевидно и твердо градус политического термометра, на котором стояло настроение придворного легитимистского петербургского общества.

[¶4] Toward the end of 1806, when all the sad details of Napoleon’s destruction of the Prussian army at Jena and Auerstädt and the surrender of most of the Prussian fortresses had been received, when our troops had already entered Prussia and our second war with Napoleon was beginning, Anna Pávlovna gave one of her soirees. The “cream of really good society” consisted of the fascinating Hélène, forsaken by her husband, Mortemart, the delightful Prince Hippolyte who had just returned from Vienna, two diplomatists, the old aunt, a young man referred to in that drawing room as “a man of great merit” (un homme de beaucoup de mérite), a newly appointed maid of honor and her mother, and several other less noteworthy persons.

> Russian: В конце 1806 года, когда получены были уже все печальные подробности об уничтожении Наполеоном прусской армии под Иеной и Ауерштетом и о сдаче большей части прусских крепостей, когда войска наши уж вступили в Пруссию, и началась наша вторая война с Наполеоном, Анна Павловна собрала у себя вечер. La crême de la véritable bonne société состояла из обворожительной и несчастной, покинутой мужем, Элен, из Mortemart’a, обворожительного князя Ипполита, только что приехавшего из Вены, двух дипломатов, тетушки, одного молодого человека, пользовавшегося в гостиной наименованием просто d’un homme de beaucoup de mérite, одной вновь пожалованной фрейлины с матерью и некоторых других менее заметных особ.

[¶5] The novelty Anna Pávlovna was setting before her guests that evening was Borís Drubetskóy, who had just arrived as a special messenger from the Prussian army and was aide-de-camp to a very important personage.

> Russian: Лицо, которым как новинкой угащивала в этот вечер Анна Павловна своих гостей, был Борис Друбецкой, только что приехавший курьером из прусской армии и находившийся адъютантом у очень важного лица.

[¶6] The temperature shown by the political thermometer to the company that evening was this: “Whatever the European sovereigns and commanders may do to countenance Bonaparte, and to cause me, and us in general, annoyance and mortification, our opinion of Bonaparte cannot alter. We shall not cease to express our sincere views on that subject, and can only say to the King of Prussia and others: ‘So much the worse for you. Tu l’as voulu, George Dandin,’ that’s all we have to say about it!” When Borís, who was to be served up to the guests, entered the drawing room, almost all the company had assembled, and the conversation, guided by Anna Pávlovna, was about our diplomatic relations with Austria and the hope of an alliance with her.

> Russian: Градус политического термометра, указанный на этом вечере обществу, был следующий: сколько бы все европейские государи и полководцы ни старались потворствовать Бонапартию, для того чтобы сделать мне и вообще нам эти неприятности и огорчения, мнение наше на счет Бонапартия не может измениться. Мы не перестанем высказывать свой непритворный на этот счет образ мыслей, и можем сказать только прусскому королю и другим: «тем хуже для вас. Tu l’as voulu, George Dandin, вот всё, чтò мы можем сказать». Вот чтò указывал политический термометр на вечере Анны Павловны. Когда Борис, который должен был быть поднесен гостям, вошел в гостиную, уже почти всё общество было в сборе, и разговор, руководимый Анной Павловной, шел о наших дипломатических сношениях с Австрией и о надежде на союз с нею.

[¶7] Borís, grown more manly and looking fresh, rosy and self-possessed, entered the drawing room elegantly dressed in the uniform of an aide-de-camp and was duly conducted to pay his respects to the aunt and then brought back to the general circle.

> Russian: Борис в щегольском, адъютантском мундире, возмужавший, свежий и румяный, свободно вошел в гостиную и был отведен, как следовало, для приветствия к тетушке и снова присоединен к общему кружку.

[¶8] Anna Pávlovna gave him her shriveled hand to kiss and introduced him to several persons whom he did not know, giving him a whispered description of each.

> Russian: Анна Павловна дала поцеловать ему свою сухую руку, познакомила его с некоторыми незнакомыми ему лицами и каждого шопотом определила ему.

[¶9] “Prince Hippolyte Kurágin—charming young fellow; M. Kronq,—chargé d’affaires from Copenhagen—a profound intellect,” and simply, “Mr. Shítov—a man of great merit”—this of the man usually so described.

> Russian: — Le Prince Hyppolite Kouraguine — charmant jeune homme. M-r Kroug chargé d’affaires de Kopenhague — un esprit profond, и просто: M-r Shittoff un homme de beaucoup de mérite про того, который носил это наименование.

[¶10] Thanks to Anna Mikháylovna’s efforts, his own tastes, and the peculiarities of his reserved nature, Borís had managed during his service to place himself very advantageously. He was aide-de-camp to a very important personage, had been sent on a very important mission to Prussia, and had just returned from there as a special messenger. He had become thoroughly conversant with that unwritten code with which he had been so pleased at Olmütz and according to which an ensign might rank incomparably higher than a general, and according to which what was needed for success in the service was not effort or work, or courage, or perseverance, but only the knowledge of how to get on with those who can grant rewards, and he was himself often surprised at the rapidity of his success and at the inability of others to understand these things. In consequence of this discovery his whole manner of life, all his relations with old friends, all his plans for his future, were completely altered. He was not rich, but would spend his last groat to be better dressed than others, and would rather deprive himself of many pleasures than allow himself to be seen in a shabby equipage or appear in the streets of Petersburg in an old uniform. He made friends with and sought the acquaintance of only those above him in position and who could therefore be of use to him. He liked Petersburg and despised Moscow. The remembrance of the Rostóvs’ house and of his childish love for Natásha was unpleasant to him and he had not once been to see the Rostóvs since the day of his departure for the army. To be in Anna Pávlovna’s drawing room he considered an important step up in the service, and he at once understood his role, letting his hostess make use of whatever interest he had to offer. He himself carefully scanned each face, appraising the possibilities of establishing intimacy with each of those present, and the advantages that might accrue. He took the seat indicated to him beside the fair Hélène and listened to the general conversation.

> Russian: Борис за это время своей службы, благодаря заботам Анны Михайловны, собственным вкусам и свойствам своего сдержанного характера, успел поставить себя в самое выгодное положение по службе. Он находился адъютантом при весьма важном лице, имел весьма важное поручение в Пруссию и только что возвратился оттуда курьером. Он вполне усвоил себе ту понравившуюся ему в Ольмюце неписанную субординацию, по которой прапорщик мог стоять без сравнения выше генерала, и по которой, для успеха на службе, были нужны не усилия, не труды, не храбрость, не постоянство, а нужно было только уменье обращаться с теми, которые вознаграждают за службу, — и он часто сам удивлялся своим быстрым успехам и тому, как другие могли не понимать этого. Вследствие этого открытия его, весь образ жизни его, все отношения с прежними знакомыми, все его планы на будущее — совершенно изменились. Он был не богат, но последние свои деньги он употреблял на то, чтобы быть одетым лучше других; он скорее лишил бы себя многих удовольствий, чем позволил бы себе ехать в дурном экипаже или показаться в старом мундире на улицах Петербурга. Сближался он и искал знакомств только с людьми, которые были выше его, и потому могли быть ему полезны. Он любил Петербург и презирал Москву. Воспоминание о доме Ростовых и о его детской любви к Наташе — было ему неприятно, и он с самого отъезда в армию ни разу не был у Ростовых. В гостиной Анны Павловны, в которой присутствовать он считал за важное повышение по службе, он теперь тотчас же понял свою роль и предоставил Анне Павловне воспользоваться тем интересом, который в нем заключался, внимательно наблюдая каждое лицо и оценивая выгоды и возможности сближения с каждым из них. Он сел на указанное ему место возле красивой Элен, и вслушивался в общий разговор.

[¶11] “Vienna considers the bases of the proposed treaty so unattainable that not even a continuity of most brilliant successes would secure them, and she doubts the means we have of gaining them. That is the actual phrase used by the Vienna cabinet,” said the Danish chargé d’affaires.

> Russian: — «Vienne trouve les bases du traité proposé tellement hors d’atteinte, qu’on ne saurait y parvenir même par une continuité de succès les plus brillants, et elle mêt en doute les moyens qui pourraient nous les procurer». C’est la phrase authentique du cabinet de Vienne, — говорил датский chargé d’affaires.

[¶12] “The doubt is flattering,” said “the man of profound intellect,” with a subtle smile.

> Russian: — C’est le doute qui est flatteur! — сказал l’homme à l’esprit profond, с тонкою улыбкой.

[¶13] “We must distinguish between the Vienna cabinet and the Emperor of Austria,” said Mortemart. “The Emperor of Austria can never have thought of such a thing, it is only the cabinet that says it.”

> Russian: — Il faut distinguer entre le cabinet de Vienne et l’Empereur d’Autriche, — сказал Mortemart. — L’Empereur d’Autriche n’a jamais pu penser à une chose pareille, ce n’est que le cabinet qui le dit.

[¶14] “Ah, my dear vicomte,” put in Anna Pávlovna, “L’Urope” (for some reason she called it Urope as if that were a specially refined French pronunciation which she could allow herself when conversing with a Frenchman), “L’Urope ne sera jamais notre alliée sincère.” * * “Europe will never be our sincere ally.”

> Russian: — Eh, mon cher vicomte, — вмешалась Анна Павловна, — l’Urope (она почему то выговаривала l’Urope, как особенную тонкость французского языка, которую она могла себе позволить, говоря с французом) l’Urope ne sera jamais notre alliée sincère.

[¶15] After that Anna Pávlovna led up to the courage and firmness of the King of Prussia, in order to draw Borís into the conversation.

> Russian: Вслед за этим Анна Павловна навела разговор на мужество и твердость прусского короля с тем, чтобы ввести в дело Бориса.

[¶16] Borís listened attentively to each of the speakers, awaiting his turn, but managed meanwhile to look round repeatedly at his neighbor, the beautiful Hélène, whose eyes several times met those of the handsome young aide-de-camp with a smile.

> Russian: Борис внимательно слушал того, кто говорит, ожидая своего череда, но вместе с тем успевал несколько раз оглядываться на свою соседку, красавицу Элен, которая с улыбкой несколько раз встретилась глазами с красивым молодым адъютантом.

[¶17] Speaking of the position of Prussia, Anna Pávlovna very naturally asked Borís to tell them about his journey to Glogau and in what state he found the Prussian army. Borís, speaking with deliberation, told them in pure, correct French many interesting details about the armies and the court, carefully abstaining from expressing an opinion of his own about the facts he was recounting. For some time he engrossed the general attention, and Anna Pávlovna felt that the novelty she had served up was received with pleasure by all her visitors. The greatest attention of all to Borís’ narrative was shown by Hélène. She asked him several questions about his journey and seemed greatly interested in the state of the Prussian army. As soon as he had finished she turned to him with her usual smile.

> Russian: Весьма естественно, говоря о положении Пруссии, Анна Павловна попросила Бориса рассказать свое путешествие в Глогау и положение, в котором он нашел прусское войско. Борис, не торопясь, чистым и правильным французским языком, рассказал весьма много интересных подробностей о войсках, о дворе, во всё время своего рассказа старательно избегая заявления своего мнения насчет тех фактов, которые он передавал. На несколько времени Борис завладел общим вниманием, и Анна Павловна чувствовала, что ее угощенье новинкой было принято с удовольствием всеми гостями. Более вcех внимания к рассказу Бориса выказала Элен. Она несколько раз спрашивала его о некоторых подробностях его поездки и, казалось, весьма была заинтересована положением прусской армии. Как только он кончил, она с своею обычною улыбкой обратилась к нему:

[¶18] “You absolutely must come and see me,” she said in a tone that implied that, for certain considerations he could not know of, this was absolutely necessary. “On Tuesday between eight and nine. It will give me great pleasure.”

> Russian: — Il faut absolument que vous veniez me voir, — сказала она ему таким тоном, как будто по некоторым соображениям, которые он не мог знать, это было совершенно необходимо. — Mardi entre les 8 et 9 heures. Vous me ferez grand plaisir.

[¶19] Borís promised to fulfill her wish and was about to begin a conversation with her, when Anna Pávlovna called him away on the pretext that her aunt wished to hear him.

> Russian: Борис обещал исполнить ее желание и хотел вступить с ней в разговор, когда Анна Павловна отозвала его под предлогом тетушки, которая желала его слышать.

[¶20] “You know her husband, of course?” said Anna Pávlovna, closing her eyes and indicating Hélène with a sorrowful gesture. “Ah, she is such an unfortunate and charming woman! Don’t mention him before her—please don’t! It is too painful for her!”

> Russian: — Вы ведь знаете ее мужа? — сказала Анна Павловна, закрыв глаза и грустным жестом указывая на Элен. — Ах, это такая несчастная и прелестная женщина! Не говорите при ней о нем, пожалуста не говорите. Ей слишком тяжело!

## 87. Book Five · Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/87/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/87/#p-N

[¶0] When Borís and Anna Pávlovna returned to the others Prince Hippolyte had the ear of the company. Bending forward in his armchair he said: “Le Roi de Prusse!” and having said this laughed. Everyone turned toward him. “Le Roi de Prusse?” Hippolyte said interrogatively, again laughing, and then calmly and seriously sat back in his chair. Anna Pávlovna waited for him to go on, but as he seemed quite decided to say no more she began to tell of how at Potsdam the impious Bonaparte had stolen the sword of Frederick the Great.

> Russian: Когда Борис и Анна Павловна вернулись к общему кружку, разговором в нем завладел князь Ипполит. Он, выдвинувшись вперед на кресле, сказал: — Le Roi de Prusse! — и сказав это, засмеялся. Все обратились к нему: — Le Roi de Prusse? — спросил Ипполит, опять засмеялся и опять спокойно и серьезно уселся в глубине своего кресла. Анна Павловна подождала его немного, но так как Ипполит решительно, казалось, не хотел больше говорить, она начала речь о том, как безбожный Бонапарт похитил в Потсдаме шпагу Фридриха Великого.

[¶1] “It is the sword of Frederick the Great which I...” she began, but Hippolyte interrupted her with the words: “Le Roi de Prusse...” and again, as soon as all turned toward him, excused himself and said no more. Anna Pávlovna frowned. Mortemart, Hippolyte’s friend, addressed him firmly.

> Russian: — C’est l’épée de Frédéric le Grand, que je... — начала было она, но Ипполит перебил ее словами: — Le Roi de Prusse... — и опять, как только к нему обратились, извинился и замолчал. Анна Павловна поморщилась. Mortemart, приятель Ипполита, решительно обратился к нему:

[¶2] “Come now, what about your Roi de Prusse?”

> Russian: — Voyons à qui en avez vous avec votre Roi de Prusse?

[¶3] Hippolyte laughed as if ashamed of laughing.

> Russian: Ипполит засмеялся, как будто ему стыдно было своего смеха.

[¶4] “Oh, it’s nothing. I only wished to say...” (he wanted to repeat a joke he had heard in Vienna and which he had been trying all that evening to get in) “I only wished to say that we are wrong to fight pour le Roi de Prusse!”

> Russian: — Non, ce n’est rien, je voulais dire seulement... (Он намерен был повторить шутку, которую он слышал в Вене, и которую он целый вечер собирался поместить.) Je voulais dire seulement, que nous avons tort de faire la guerre pour le roi de Prusse.

[¶5] Borís smiled circumspectly, so that it might be taken as ironical or appreciative according to the way the joke was received. Everybody laughed.

> Russian: Борис осторожно улыбнулся так, что его улыбка могла быть отнесена к насмешке или к одобрению шутки, смотря по тому, как она будет принята. Все засмеялись.

[¶6] “Your joke is too bad, it’s witty but unjust,” said Anna Pávlovna, shaking her little shriveled finger at him. “We are not fighting pour le Roi de Prusse, but for right principles. Oh, that wicked Prince Hippolyte!” she said.

> Russian: — Il est très mauvais, votre jeu de mot, très spirituel, mais injuste, — грозя сморщенным пальчиком, сказала Анна Павловна. — Nous ne faisons pas la guerre pour le Roi de Prusse, mais pour les bons principes. Ah, le méchant, ce prince Hippolyte! — сказала она.

[¶7] The conversation did not flag all evening and turned chiefly on the political news. It became particularly animated toward the end of the evening when the rewards bestowed by the Emperor were mentioned.

> Russian: Разговор не утихал целый вечер, обращаясь преимущественно около политических новостей. В конце вечера он особенно оживился, когда дело зашло о наградах, пожалованных государем.

[¶8] “You know N— N— received a snuffbox with the portrait last year?” said “the man of profound intellect.” “Why shouldn’t S— S— get the same distinction?”

> Russian: — Ведь получил же в прошлом году NN табакерку с портретом, — говорил l’homme à l’esprit profond, — почему же SS не может получить той же награды?

[¶9] “Pardon me! A snuffbox with the Emperor’s portrait is a reward but not a distinction,” said the diplomatist—“a gift, rather.”

> Russian: — Je vous demande pardon, une tabatière avec le portrait de l’Empereur est une récompense, mais point une distinction, — сказал дипломат, un cadeau plutôt.

[¶10] “There are precedents, I may mention Schwarzenberg.”

> Russian: — Il y eu plutôt des antécédents, je vous citerai Schwarzenberg.

[¶11] “It’s impossible,” replied another.

> Russian: — C’est impossible, — возразил другой.

[¶12] “Will you bet? The ribbon of the order is a different matter....”

> Russian: — Пари. Le grand cordon, c’est différent...

[¶13] When everybody rose to go, Hélène who had spoken very little all the evening again turned to Borís, asking him in a tone of caressing significant command to come to her on Tuesday.

> Russian: Когда все поднялись, чтоб уезжать, Элен, очень мало говорившая весь вечер, опять обратилась к Борису с просьбой и ласковым, значительным приказанием, чтоб он был у нее во вторник.

[¶14] “It is of great importance to me,” she said, turning with a smile toward Anna Pávlovna, and Anna Pávlovna, with the same sad smile with which she spoke of her exalted patroness, supported Hélène’s wish. It seemed as if from some words Borís had spoken that evening about the Prussian army, Hélène had suddenly found it necessary to see him. She seemed to promise to explain that necessity to him when he came on Tuesday.

> Russian: — Мне это очень нужно, — сказала она с улыбкой, оглядываясь на Анну Павловну, и Анна Павловна тою грустною улыбкой, которая сопровождала ее слова при речи о своей высокой покровительнице, подтвердила желание Элен. Казалось, что в этот вечер из каких-то слов, сказанных Борисом о прусском войске, Элен вдруг открыла необходимость видеть его. Она как будто обещала ему, что, когда он приедет во вторник, она объяснит ему эту необходимость.

[¶15] But on Tuesday evening, having come to Hélène’s splendid salon, Borís received no clear explanation of why it had been necessary for him to come. There were other guests and the countess talked little to him, and only as he kissed her hand on taking leave said unexpectedly and in a whisper, with a strangely unsmiling face: “Come to dinner tomorrow... in the evening. You must come.... Come!”

> Russian: Приехав во вторник вечером в великолепный салон Элен, Борис не получил ясного объяснения, для чего было ему необходимо приехать. Были другие гости, графиня мало говорила с ним, и только прощаясь, когда он целовал ее руку, она с странным отсутствием улыбки, неожиданно, шопотом, сказала ему: — Venez demain dîner... le soir. Il faut que vous veniez... Venez.

[¶16] During that stay in Petersburg, Borís became an intimate in the countess’ house.

> Russian: В этот свой приезд в Петербург Борис сделался близким человеком в доме графини Безуховой.

## 88. Book Five · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/88/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/88/#p-N

[¶0] The war was flaming up and nearing the Russian frontier. Everywhere one heard curses on Bonaparte, “the enemy of mankind.” Militiamen and recruits were being enrolled in the villages, and from the seat of war came contradictory news, false as usual and therefore variously interpreted. The life of old Prince Bolkónski, Prince Andrew, and Princess Mary had greatly changed since 1805.

> Russian: Война разгоралась, и театр ее приближался к русским границам. Всюду слышались проклятия врагу рода человеческого Бонапартию; в деревнях собирались ратники и рекруты, и с театра войны приходили разноречивые известия, как всегда ложные и потому различно перетолковываемые. Жизнь старого князя Болконского, князя Андрея и княжны Марьи во многом изменилась с 1805 года.

[¶1] In 1806 the old prince was made one of the eight commanders in chief then appointed to supervise the enrollment decreed throughout Russia. Despite the weakness of age, which had become particularly noticeable since the time when he thought his son had been killed, he did not think it right to refuse a duty to which he had been appointed by the Emperor himself, and this fresh opportunity for action gave him new energy and strength. He was continually traveling through the three provinces entrusted to him, was pedantic in the fulfillment of his duties, severe to cruel with his subordinates, and went into everything down to the minutest details himself. Princess Mary had ceased taking lessons in mathematics from her father, and when the old prince was at home went to his study with the wet nurse and little Prince Nicholas (as his grandfather called him). The baby Prince Nicholas lived with his wet nurse and nurse Sávishna in the late princess’ rooms and Princess Mary spent most of the day in the nursery, taking a mother’s place to her little nephew as best she could. Mademoiselle Bourienne, too, seemed passionately fond of the boy, and Princess Mary often deprived herself to give her friend the pleasure of dandling the little angel—as she called her nephew—and playing with him.

> Russian: В 1806 году старый князь был определен одним из восьми главнокомандующих по ополчению, назначенных тогда по всей России. Старый князь, несмотря на свою старческую слабость, особенно сделавшуюся заметною в тот период времени, когда он считал своего сына убитым, не счел себя вправе отказаться от должности, в которую был определен самим государем, и эта вновь открывшаяся ему деятельность возбудила и укрепила его. Он постоянно бывал в разъездах по трем вверенным ему губерниям; был до педантизма исполнителен в своих обязанностях, строг до жестокости с своими подчиненными, и сам доходил до малейших подробностей дела. Княжна Марья перестала уже брать у своего отца математические уроки, и только по утрам, сопутствуемая кормилицей, с маленьким князем Николаем (как звал его дед) входила в кабинет отца, когда он был дома. Грудной князь Николай жил с кормилицей и няней Савишной на половине покойной княгини, и княжна Марья большую часть дня проводила в детской, заменяя, как умела, мать маленькому племяннику. M-llе Bourienne тоже, как казалось, страстно любила мальчика, и княжна Марья, часто лишая себя, уступала своей подруге наслаждение нянчить маленького ангела (как называла она племянника) и играть с ним.

[¶2] Near the altar of the church at Bald Hills there was a chapel over the tomb of the little princess, and in this chapel was a marble monument brought from Italy, representing an angel with outspread wings ready to fly upwards. The angel’s upper lip was slightly raised as though about to smile, and once on coming out of the chapel Prince Andrew and Princess Mary admitted to one another that the angel’s face reminded them strangely of the little princess. But what was still stranger, though of this Prince Andrew said nothing to his sister, was that in the expression the sculptor had happened to give the angel’s face, Prince Andrew read the same mild reproach he had read on the face of his dead wife: “Ah, why have you done this to me?”

> Russian: У алтаря лысогорской церкви была часовня над могилой маленькой княгини, и в часовне был поставлен привезенный из Италии мраморный памятник, изображавший ангела, расправившего крылья и готовящегося подняться на небо. У ангела была немного приподнята верхняя губа, как будто он сбирался улыбнуться, и однажды князь Андрей и княжна Марья, выходя из часовни, признались друг другу, что странно, лицо этого ангела напоминало им лицо покойницы. Но что было еще страннее и чего князь Андрей не сказал сестре, было то, что в выражении, которое дал случайно художник лицу ангела, князь Андрей читал те же слова кроткой укоризны, которые он прочел тогда на лице своей мертвой жены: «Ах, зачем вы это со мной сделали?...»

[¶3] Soon after Prince Andrew’s return the old prince made over to him a large estate, Boguchárovo, about twenty-five miles from Bald Hills. Partly because of the depressing memories associated with Bald Hills, partly because Prince Andrew did not always feel equal to bearing with his father’s peculiarities, and partly because he needed solitude, Prince Andrew made use of Boguchárovo, began building and spent most of his time there.

> Russian: Вскоре после возвращения князя Андрея, старый князь отделил сына и дал ему Богучарово, большое имение, находившееся в 40 верстах от Лысых Гор. Частью по причине тяжелых воспоминаний, связанных с Лысыми Горами, частью потому, что не всегда князь Андрей чувствовал себя в силах переносить характер отца, частью и потому, что ему нужно было уединение, князь Андрей воспользовался Богучаровым, строился там и проводил в нем бòльшую часть времени.

[¶4] After the Austerlitz campaign Prince Andrew had firmly resolved not to continue his military service, and when the war recommenced and everybody had to serve, he took a post under his father in the recruitment so as to avoid active service. The old prince and his son seemed to have changed roles since the campaign of 1805. The old man, roused by activity, expected the best results from the new campaign, while Prince Andrew on the contrary, taking no part in the war and secretly regretting this, saw only the dark side.

> Russian: Князь Андрей, после Аустерлицкой кампании, твердо решил никогда не служить более в военной службе; и когда началась война, и все должны были служить, он, чтоб отделаться от действительной службы, принял должность под начальством отца по сбору ополчения. Старый князь с сыном как бы переменились ролями после кампании 1805 года. Старый князь, возбужденный деятельностью, ожидал всего хорошего от настоящей кампании; князь Андрей, напротив, не участвуя в войне и в тайне души сожалея о том, видел одно дурное.

[¶5] On February 26, 1807, the old prince set off on one of his circuits. Prince Andrew remained at Bald Hills as usual during his father’s absence. Little Nicholas had been unwell for four days. The coachman who had driven the old prince to town returned bringing papers and letters for Prince Andrew.

> Russian: 26-го февраля 1807 года, старый князь уехал по округу. Князь Андрей, как и большею частью во время отлучек отца, оставался в Лысых Горах. Маленький Николушка был нездоров уже 4-й день. Кучера, возившие старого князя, вернулись из города и привезли бумаги и письма князю Андрею.

[¶6] Not finding the young prince in his study the valet went with the letters to Princess Mary’s apartments, but did not find him there. He was told that the prince had gone to the nursery.

> Russian: Камердинер с письмами, не застав молодого князя в его кабинете, прошел на половину княжны Марьи; но и там его не было. Камердинеру сказали, что князь пошел в детскую.

[¶7] “If you please, your excellency, Pétrusha has brought some papers,” said one of the nursemaids to Prince Andrew who was sitting on a child’s little chair while, frowning and with trembling hands, he poured drops from a medicine bottle into a wineglass half full of water.

> Russian: — Пожалуйте, ваше сиятельство, Петруша с бумагами пришел, — сказала одна из девушек — помощниц няни, обращаясь к князю Андрею, который сидел на маленьком детском стуле и дрожащими руками, хмурясь, кàпал из стклянки лекарство в рюмку, налитую до половины водой.

[¶8] “What is it?” he said crossly, and, his hand shaking unintentionally, he poured too many drops into the glass. He threw the mixture onto the floor and asked for some more water. The maid brought it.

> Russian: — Чтò такое? — сказал он сердито, и неосторожно дрогнув рукой, перелил из стклянки в рюмку лишнее количество капель. Он выплеснул лекарство из рюмки на пол и опять спросил воды. Девушка подала ему.

[¶9] There were in the room a child’s cot, two boxes, two armchairs, a table, a child’s table, and the little chair on which Prince Andrew was sitting. The curtains were drawn, and a single candle was burning on the table, screened by a bound music book so that the light did not fall on the cot.

> Russian: В комнате стояла детская кроватка, два сундука, два кресла, стол и детские столик и стульчик, тот, на котором сидел князь Андрей. Окна были завешены, и на столе горела одна свеча, заставленная переплетенною нотною книгой, так, чтобы свет не падал на кроватку.

[¶10] “My dear,” said Princess Mary, addressing her brother from beside the cot where she was standing, “better wait a bit... later...”

> Russian: — Мой друг, — обращаясь к брату, сказала княжна Марья от кроватки, у которой она стояла, — лучше подождать... после...

[¶11] “Oh, leave off, you always talk nonsense and keep putting things off—and this is what comes of it!” said Prince Andrew in an exasperated whisper, evidently meaning to wound his sister.

> Russian: — Ах, сделай милость, ты всё говоришь глупости, ты и так всё дожидалась — вот и дождалась, — сказал князь Андрей озлобленным шопотом, видимо желая уколоть сестру.

[¶12] “My dear, really... it’s better not to wake him... he’s asleep,” said the princess in a tone of entreaty.

> Russian: — Мой друг, право лучше не будить, он заснул, — умоляющим голосом сказала княжна.

[¶13] Prince Andrew got up and went on tiptoe up to the little bed, wineglass in hand.

> Russian: Князь Андрей встал и, на цыпочках, с рюмкой подошел к кроватке.

[¶14] “Perhaps we’d really better not wake him,” he said hesitating.

> Russian: — Или точно не будить? — сказал он нерешительно.

[¶15] “As you please... really... I think so... but as you please,” said Princess Mary, evidently intimidated and confused that her opinion had prevailed. She drew her brother’s attention to the maid who was calling him in a whisper.

> Russian: — Как хочешь — право... я думаю... а как хочешь, — сказала княжна Марья, видимо робея и стыдясь того, что ее мнение восторжествовало. Она указала брату на девушку, шопотом вызывавшую его.

[¶16] It was the second night that neither of them had slept, watching the boy who was in a high fever. These last days, mistrusting their household doctor and expecting another for whom they had sent to town, they had been trying first one remedy and then another. Worn out by sleeplessness and anxiety they threw their burden of sorrow on one another and reproached and disputed with each other.

> Russian: Была вторая ночь, что они оба не спали, ухаживая за горевшим в жару мальчиком. Все сутки эти, не доверяя своему домашнему доктору и ожидая того, за которым было послано в город, они предпринимали то то, то другое средство. Измученные бессонницей и встревоженные, они сваливали друг на друга свое горе, упрекали друг друга и ссорились.

[¶17] “Pétrusha has come with papers from your father,” whispered the maid. Prince Andrew went out.

> Russian: — Петруша с бумагами от папеньки, — прошептала девушка. — Князь Андрей вышел.

[¶18] “Devil take them!” he muttered, and after listening to the verbal instructions his father had sent and taking the correspondence and his father’s letter, he returned to the nursery.

> Russian: — Ну чтò там! — проговорил он сердито, и выслушав словесные приказания от отца и взяв подаваемые конверты и письмо отца, вернулся в детскую.

[¶19] “Well?” he asked.

> Russian: — Ну чтò? — спросил князь Андрей.

[¶20] “Still the same. Wait, for heaven’s sake. Karl Ivánich always says that sleep is more important than anything,” whispered Princess Mary with a sigh. Prince Andrew went up to the child and felt him. He was burning hot.

> Russian: — Всё то же, подожди ради Бога. Карл Иваныч всегда говорит, что сон всего дороже, — прошептала со вздохом княжна Марья. — Князь Андрей подошел к ребенку и пощупал его. Он горел.

[¶21] “Confound you and your Karl Ivánich!” He took the glass with the drops and again went up to the cot.

> Russian: — Убирайтесь вы с вашим Карлом Иванычем! — Он взял рюмку с накапанными в нее каплями и опять подошел.

[¶22] “Andrew, don’t!” said Princess Mary.

> Russian: — André, не надо! — сказала княжна Марья.

[¶23] But he scowled at her angrily though also with suffering in his eyes, and stooped glass in hand over the infant.

> Russian: Но он злобно и вместе страдальчески нахмурился на нее и с рюмкой нагнулся к ребенку.

[¶24] “But I wish it,” he said. “I beg you—give it him!”

> Russian: — Но, я хочу этого, — сказал он. — Ну, я прошу тебя, дай ему.

[¶25] Princess Mary shrugged her shoulders but took the glass submissively and calling the nurse began giving the medicine. The child screamed hoarsely. Prince Andrew winced and, clutching his head, went out and sat down on a sofa in the next room.

> Russian: Княжна Марья пожала плечами, но покорно взяла рюмку и, подозвав няньку, стала давать лекарство. Ребенок закричал и захрипел. Князь Андрей, сморщившись, взяв себя за голову, вышел из комнаты и сел в соседней, на диване.

[¶26] He still had all the letters in his hand. Opening them mechanically he began reading. The old prince, now and then using abbreviations, wrote in his large elongated hand on blue paper as follows:

> Russian: Письма всё были в его руке. Он машинально открыл их и стал читать. Старый князь, на синей бумаге, своим крупным, продолговатым почерком, употребляя кое-где титлы, писал следующее:

[¶27] Have just this moment received by special messenger very joyful news—if it’s not false. Bennigsen seems to have obtained a complete victory over Buonaparte at Eylau. In Petersburg everyone is rejoicing, and the rewards sent to the army are innumerable. Though he is a German—I congratulate him! I can’t make out what the commander at Kórchevo—a certain Khandrikóv—is up to; till now the additional men and provisions have not arrived. Gallop off to him at once and say I’ll have his head off if everything is not here in a week. Have received another letter about the Preussisch-Eylau battle from Pétenka—he took part in it—and it’s all true. When mischief-makers don’t meddle even a German beats Buonaparte. He is said to be fleeing in great disorder. Mind you gallop off to Kórchevo without delay and carry out instructions!

> Russian: «Весьма радостное в сей момент известие получил через курьера, если не вранье. Бенигсен под Эйлау над Буонапартием якобы полную викторию одержал. В Петербурге все ликуют, и наград послано в армию несть конца. Хотя немец, — поздравляю. Корчевский начальник, некий Хандриков, не постигну, чтò делает: до сих пор не доставлены добавочные люди и провиант. Сейчас скачи туда и скажи, что я с него голову сниму, чтобы через неделю всё было. О Прейсиш-Эйлауском сражении получил еще письмо от Петеньки, он участвовал, — всё правда. Когда не мешают кому мешаться не следует, то и немец побил Буонапартия. Сказывают, бежит весьма расстроен. Смотри ж немедля скачи в Корчеву и исполни!»

[¶28] Prince Andrew sighed and broke the seal of another envelope. It was a closely written letter of two sheets from Bilíbin. He folded it up without reading it and reread his father’s letter, ending with the words: “Gallop off to Kórchevo and carry out instructions!”

> Russian: Князь Андрей вздохнул и распечатал другой конверт. Это было на двух листочках мелко исписанное письмо от Билибина. Он сложил его не читая и опять прочел письмо отца, кончавшееся словами: «скачи в Корчеву и исполни!»

[¶29] “No, pardon me, I won’t go now till the child is better,” thought he, going to the door and looking into the nursery. Princess Mary was still standing by the cot, gently rocking the baby.

> Russian: «Нет, уж извините, теперь не поеду, пока ребенок не оправится», подумал он и, подошедши к двери, заглянул в детскую. Княжна Марья всё стояла у кровати и тихо качала ребенка.

[¶30] “Ah yes, and what else did he say that’s unpleasant?” thought Prince Andrew, recalling his father’s letter. “Yes, we have gained a victory over Bonaparte, just when I’m not serving. Yes, yes, he’s always poking fun at me.... Ah, well! Let him!” And he began reading Bilíbin’s letter which was written in French. He read without understanding half of it, read only to forget, if but for a moment, what he had too long been thinking of so painfully to the exclusion of all else.

> Russian: «Да, чтò бишь еще неприятное он пишет? вспоминал князь Андрей содержание отцовского письма. Да. Победу одержали наши над Бонапартом именно тогда, когда я не служу. Да, да, всё подшучивает надо мной... ну, да на здоровье...» и он стал читать французское письмо Билибина. Он читал не понимая половины, читал только для того, чтобы хоть на минуту перестать думать о том, о чем он слишком долго исключительно и мучительно думал.

## 89. Book Five · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/89/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/89/#p-N

[¶0] Bilíbin was now at army headquarters in a diplomatic capacity, and though he wrote in French and used French jests and French idioms, he described the whole campaign with a fearless self-censure and self-derision genuinely Russian. Bilíbin wrote that the obligation of diplomatic discretion tormented him, and he was happy to have in Prince Andrew a reliable correspondent to whom he could pour out the bile he had accumulated at the sight of all that was being done in the army. The letter was old, having been written before the battle at Preussisch-Eylau.

> Russian: Билибин находился теперь в качестве дипломатического чиновника при главной квартире армии и хотя и на французском языке, с французскими шуточками и оборотами речи, но с исключительно-русским бесстрашием перед самоосуждением и самоосмеянием описывал всю кампанию. Билибин писал, что его дипломатическая discrétion мучила его, и что он был счастлив, имея в князе Андрее верного корреспондента, которому он мог изливать всю желчь, накопившуюся в нем при виде того, чтò творится в армии. Письмо это было старое, еще до Прейсиш-Эйлауского сражения.

[¶1] “Since the day of our brilliant success at Austerlitz,” wrote Bilíbin, “as you know, my dear prince, I never leave headquarters. I have certainly acquired a taste for war, and it is just as well for me; what I have seen during these last three months is incredible.

> Russian: «Depuis nos grands succès d’Austerlitz vous savez, mon cher Prince, писал Билибин, que je ne quitte plus les quartiers généraux. Décidément j’ai pris le goût de la guerre, et bien m’en a pris. Ce que j’ai vu ces trois mois, est incroyable.

[¶2] “I begin ab ovo. ‘The enemy of the human race,’ as you know, attacks the Prussians. The Prussians are our faithful allies who have only betrayed us three times in three years. We take up their cause, but it turns out that ‘the enemy of the human race’ pays no heed to our fine speeches and in his rude and savage way throws himself on the Prussians without giving them time to finish the parade they had begun, and in two twists of the hand he breaks them to smithereens and installs himself in the palace at Potsdam.

> Russian: «Je commence ab ovo. L’ennemi du genre humain, comme vous savez, s’attaque aux Prussiens. Les Prussiens sont nos fidèles alliés, qui ne nous ont trompés que trois fois depuis trois ans. Nous prenons fait et cause pour eux. Mais il se trouve que l’ennemi du genre humain ne fait nulle attention à nos beaux discours, et avec sa manière impolie et sauvage se jette sur les Prussiens sans leur donner le temps de finir la parade commencée, en deux tours de main les rosse à plate couture et va s’installer au palais de Potsdam.

[¶3] “‘I most ardently desire,’ writes the King of Prussia to Bonaparte, ‘that Your Majesty should be received and treated in my palace in a manner agreeable to yourself, and in so far as circumstances allowed, I have hastened to take all steps to that end. May I have succeeded!’ The Prussian generals pride themselves on being polite to the French and lay down their arms at the first demand.

> Russian: «J’ai le plus vif désir, écrit le Roi de Prusse à Bonaparte, que V. M. soit accueillie et traitée dans mon palais d’une manière, qui lui soit agréable et c’est avec empressement, que j’ai pris à cet effet toutes les mesures que les circonstances me permettaient. Puissé-je avoir réussi! Les généraux Prussiens se piquent de politesse envers les Français et mettent bas les armes aux premières sommations.

[¶4] “The head of the garrison at Glogau, with ten thousand men, asks the King of Prussia what he is to do if he is summoned to surrender.... All this is absolutely true.

> Russian: «Le chef de la garnison de Glogau avec dix mille hommes, demande au Roi de Prusse, ce qu’il doit faire s’il est sommé de se rendre?... Tout cela est positif.

[¶5] “In short, hoping to settle matters by taking up a warlike attitude, it turns out that we have landed ourselves in war, and what is more, in war on our own frontiers, with and for the King of Prussia. We have everything in perfect order, only one little thing is lacking, namely, a commander in chief. As it was considered that the Austerlitz success might have been more decisive had the commander in chief not been so young, all our octogenarians were reviewed, and of Prozoróvski and Kámenski the latter was preferred. The general comes to us, Suvórov-like, in a kibítka, and is received with acclamations of joy and triumph.

> Russian: «Bref, espérant en imposer seulement par notre attitude militaire, il se trouve que nous voilà en guerre pour tout de bon, et ce qui plus est, en guerre sur nos frontières avec et pour le Roi de Prusse. Tout est au grand complet, il ne nous manque qu’une petite chose, c’est le général en chef. Gomme il s’est trouvé que les succès d’Austerlitz auraient pu être plus décisifs si le général en chef eut été moins jeune, on fait la revue des octogénaires et entre Prosorofsky et Kamensky, on donne la preférence au dernier. Le général nous arrive en kibik à la manière Souvoroff, et est accueilli avec des acclamations de joie et de triomphe.

[¶6] “On the 4th, the first courier arrives from Petersburg. The mails are taken to the field marshal’s room, for he likes to do everything himself. I am called in to help sort the letters and take those meant for us. The field marshal looks on and waits for letters addressed to him. We search, but none are to be found. The field marshal grows impatient and sets to work himself and finds letters from the Emperor to Count T., Prince V., and others. Then he bursts into one of his wild furies and rages at everyone and everything, seizes the letters, opens them, and reads those from the Emperor addressed to others. ‘Ah! So that’s the way they treat me! No confidence in me! Ah, ordered to keep an eye on me! Very well then! Get along with you!’ So he writes the famous order of the day to General Bennigsen:

> Russian: «Le 4 arrive le premier courrier de Pétersbourg. On apporte les malles dans le cabinet du maréchal, qui aime à faire tout par lui-mème. On m’appelle pour aider à faire le triage des lettres et prendre celles qui nous sont destinées. Le maréchal nous regarde faire et attend les paquets qui lui sont adressés. Nous cherchons — il n’y en a point. Le maréchal devient impatient, se met lui même à la besogne et trouve des lettres de l’Empereur pour le comte T., pour le prince V. et autres. Alors le voilà qui se met dans une de ses colères bleues. Il jette feu et flamme contre tout le monde, s’empare des lettres, les decachète et lit celles de l’Empereur adressées à d’autres. A, так со мною поступают. Мне доверия нет! А, за мной следить велено, хорошо же; подите вон! Et il écrit le fameux ordre du jour au général Benigsen.

[¶7] “‘I am wounded and cannot ride and consequently cannot command the army. You have brought your army corps to Pultúsk, routed: here it is exposed, and without fuel or forage, so something must be done, and, as you yourself reported to Count Buxhöwden yesterday, you must think of retreating to our frontier—which do today.’

> Russian: «Я ранен, верхом ездить не могу, следственно и командовать армией. Вы кор д’арме ваш привели разбитый в Пултуск! тут оно открыто, и без дров, и без фуража, потому пособить надо, и так как вчера сами отнеслись к графу Буксгевдену, думать должно о ретираде к нашей границе, чтò и выполнить сегодня.

[¶8] “‘From all my riding,’ he writes to the Emperor, ‘I have got a saddle sore which, coming after all my previous journeys, quite prevents my riding and commanding so vast an army, so I have passed on the command to the general next in seniority, Count Buxhöwden, having sent him my whole staff and all that belongs to it, advising him if there is a lack of bread, to move farther into the interior of Prussia, for only one day’s ration of bread remains, and in some regiments none at all, as reported by the division commanders, Ostermann and Sedmorétzki, and all that the peasants had has been eaten up. I myself will remain in hospital at Ostrolenka till I recover. In regard to which I humbly submit my report, with the information that if the army remains in its present bivouac another fortnight there will not be a healthy man left in it by spring.

> Russian: «От всех моих поездок, écrit-il à l’Empereur, получил ссадину от седла, которая сверх прежних перевозок моих совсем мне мешает ездить верхом и командовать такою обширною армией, а потому я командованье оною сложил на старшего по мне генерала, графа Буксгевдена, отослав к нему всё дежурство и всё принадлежащее к оному, советовав им, если хлеба не будет, ретироваться ближе во внутренность Пруссии, потому что оставалось хлеба только на один день, а у иных полков ничего, как о том дивизионные командиры Остерман и Седморецкий объявили, а у мужиков всё съедено; я и сам, пока вылечусь, остаюсь в гошпитале в Остроленке. О числе которого ведомость всеподданнейше подношу, донося, что если армия простоит в нынешнем биваке еще пятнадцать дней, то весной ни одного здорового не останется.

[¶9] “‘Grant leave to retire to his country seat to an old man who is already in any case dishonored by being unable to fulfill the great and glorious task for which he was chosen. I shall await your most gracious permission here in hospital, that I may not have to play the part of a secretary rather than commander in the army. My removal from the army does not produce the slightest stir—a blind man has left it. There are thousands such as I in Russia.’

> Russian: «Увольте старика в деревню, который и так обесславлен остается, что не смог выполнить великого и славного жребия, к которому был избран. Всемилостивейшего дозволения вашего о том ожидать буду здесь при гошпитале, дабы не играть роль писарскую, а не командирскую при войске. Отлучение меня от армии ни малейшего разглашения не произведет, что ослепший отъехал от армии. Таковых, как я — в России тысячи».

[¶10] “The field marshal is angry with the Emperor and he punishes us all, isn’t it logical?

> Russian: «Le maréchal se fâche contre l’Empereur et nous punit tous; n’est ce pas que c’est logique!

[¶11] “This is the first act. Those that follow are naturally increasingly interesting and entertaining. After the field marshal’s departure it appears that we are within sight of the enemy and must give battle. Buxhöwden is commander in chief by seniority, but General Bennigsen does not quite see it; more particularly as it is he and his corps who are within sight of the enemy and he wishes to profit by the opportunity to fight a battle ‘on his own hand’ as the Germans say. He does so. This is the battle of Pultúsk, which is considered a great victory but in my opinion was nothing of the kind. We civilians, as you know, have a very bad way of deciding whether a battle was won or lost. Those who retreat after a battle have lost it is what we say; and according to that it is we who lost the battle of Pultúsk. In short, we retreat after the battle but send a courier to Petersburg with news of a victory, and General Bennigsen, hoping to receive from Petersburg the post of commander in chief as a reward for his victory, does not give up the command of the army to General Buxhöwden. During this interregnum we begin a very original and interesting series of maneuvers. Our aim is no longer, as it should be, to avoid or attack the enemy, but solely to avoid General Buxhöwden who by right of seniority should be our chief. So energetically do we pursue this aim that after crossing an unfordable river we burn the bridges to separate ourselves from our enemy, who at the moment is not Bonaparte but Buxhöwden. General Buxhöwden was all but attacked and captured by a superior enemy force as a result of one of these maneuvers that enabled us to escape him. Buxhöwden pursues us—we scuttle. He hardly crosses the river to our side before we recross to the other. At last our enemy, Buxhöwden, catches us and attacks. Both generals are angry, and the result is a challenge on Buxhöwden’s part and an epileptic fit on Bennigsen’s. But at the critical moment the courier who carried the news of our victory at Pultúsk to Petersburg returns bringing our appointment as commander in chief, and our first foe, Buxhöwden, is vanquished; we can now turn our thoughts to the second, Bonaparte. But as it turns out, just at that moment a third enemy rises before us—namely the Orthodox Russian soldiers, loudly demanding bread, meat, biscuits, fodder, and whatnot! The stores are empty, the roads impassable. The Orthodox begin looting, and in a way of which our last campaign can give you no idea. Half the regiments form bands and scour the countryside and put everything to fire and sword. The inhabitants are totally ruined, the hospitals overflow with sick, and famine is everywhere. Twice the marauders even attack our headquarters, and the commander in chief has to ask for a battalion to disperse them. During one of these attacks they carried off my empty portmanteau and my dressing gown. The Emperor proposes to give all commanders of divisions the right to shoot marauders, but I much fear this will oblige one half the army to shoot the other.”

> Russian: «Voilà le premier acte. Aux suivants l’intêret et le ridicule montent comme de raison. Après le départ du maréchal il se trouve que nous sommes en vue de l’ennemi, et qu’il faut livrer bataille. Boukshevden est général en chef par droit d’ancienneté, mais le général Benigsen n’est pas de cet avis; d’autant plus qu’il est lui, avec son corps en vue de l’ennemi, et qu’il veut profiter de l’occasion d’une bataille «aus eigener Hand» comme disent les Allemands. Il la donne. C’est la bataille de Poultousk qui est sensée être une grande victoire, mais qui à mon avis ne l’est pas du tout. Nous autres pekins avons, comme vous savez, une très vilaine habitude de décider du gain ou de la perte d’une bataille. Celui qui s’est retiré après la bataille, l’a perdu, voilà ce que nous disons, et à titre nous avons perdu la bataille de Poultousk. Bref, nous nous retirons après la bataille, mais nous envoyons un courrier à Pétersbourg, qui porte les nouvelles d’une victoire, et le général ne cède pas le commandement en chef à Boukshevden, espérant recevoir de Pétersbourg en reconnaissance de sa victoire le titre de général en chef. Pendant cet interrègne, nous commençons un plan de manoeuvres excessivement intéressant et original. Notre but ne consiste pas, comme il devrait l’être, à éviter ou à attaquer l’ennemi; mais uniquement à éviter le général Boukshevden, qui par droit d’ancienneté serait notre chef. Nous poursuivons ce but avec tant d’énergie, que même en passant une rivière qui n’est pas guéable, nous brûlons les ponts pour nous séparer de notre ennemi, qui pour le moment, n’est pas Bonaparte, mais Boukshevden. Le général Boukshevden a manqué d’être attaqué et pris par des forces ennemies supérieures à cause d’une de nos belles manoeuvres qui nous sauvait de lui. Boukshevden nous poursuit — nous filons. A peine passe-t-il de notre côté de la rivière, que nous repassons de l’autre. A la fin notre ennemi Boukshevden nous attrappe et s’attaque à nous. Les deux généraux se fâchent. Il y a même une provocation en duel de la part de Boukshevden et une attaque d’épilepsie de la part de Benigsen. Mais au moment critique le courrier, qui porte la nouvelle de notre victoire de Poultousk, nous apporte de Pétersbourg notre nomination de général en chef, et le premier ennemi Boukshevden est enfoncé: nous pouvons penser au second, à Bonaparte. Mais ne voilà-t-il pas qu’à ce moment se lève devant nous un troisième ennemi, c’est православное qui demande à grands cris du pain, de la viande, des souchary, du foin, — que sais je! Les magasins sont vides, les chemins impraticables. Le православное se met à la maraude, et d’une manière dont la dernière campagne ne peut vous donner la moindre idée. La moitié des régiments forme des troupes libres, qui parcourent la contrée en mettant tout à feu et à sang. Les habitants sont ruinés de fond en comble, les hôpitaux regorgent de malades, et la disette est partout. Deux fois le quartier général a été attaqué par des troupes de maraudeurs et le général en chef a été obligé lui même de demander un bataillon pour les chasser. Dans une de ces attaques on m’a emporté ma malle vide et ma robe de chambre. L’Empereur veut donner le droit à tous les chefs de divisions de fusiller les maraudeurs, mais je crains fort que cela n’oblige une moitié de l’armée de fusiller l’autre.

[¶12] At first Prince Andrew read with his eyes only, but after a while, in spite of himself (although he knew how far it was safe to trust Bilíbin), what he had read began to interest him more and more. When he had read thus far, he crumpled the letter up and threw it away. It was not what he had read that vexed him, but the fact that the life out there in which he had now no part could perturb him. He shut his eyes, rubbed his forehead as if to rid himself of all interest in what he had read, and listened to what was passing in the nursery. Suddenly he thought he heard a strange noise through the door. He was seized with alarm lest something should have happened to the child while he was reading the letter. He went on tiptoe to the nursery door and opened it.

> Russian: Князь Андрей сначала читал одними глазами, но потом невольно то, чтò он читал (несмотря на то, что он знал, на сколько должно было верить Билибину) больше и больше начинало занимать его. Дочитав до этого места, он смял письмо и бросил его. Не то, чтò он прочел в письме, сердило его, но его сердило то, что эта тамошняя, чуждая для него, жизнь могла волновать его. Он закрыл глаза, потер себе лоб рукою, как будто изгоняя всякое участие к тому, чтò он читал, и прислушался к тому, чтò делалось в детской. Вдруг ему показался за дверью какой-то странный звук. На него нашел страх; он боялся, не случилось ли чего с ребенком в то время, как он читал письмо. Он на цыпочках подошел к двери детской и отворил ее.

[¶13] Just as he went in he saw that the nurse was hiding something from him with a scared look and that Princess Mary was no longer by the cot.

> Russian: В ту минуту, как он входил, он увидел, что нянька с испуганным видом спрятала что-то от него, и что княжны Марьи уже не было у кроватки.

[¶14] “My dear,” he heard what seemed to him her despairing whisper behind him. As often happens after long sleeplessness and long anxiety, he was seized by an unreasoning panic—it occurred to him that the child was dead. All that he saw and heard seemed to confirm this terror.

> Russian: — Мой друг, — послышался ему сзади отчаянный, как ему показалось, шопот княжны Марьи. Как это часто бывает после долгой бессонницы и долгого волнения, на него нашел беспричинный страх: ему пришло в голову, что ребенок умер. Всё, чтò он видел и слышал, казалось ему подтверждением его страха.

[¶15] “All is over,” he thought, and a cold sweat broke out on his forehead. He went to the cot in confusion, sure that he would find it empty and that the nurse had been hiding the dead baby. He drew the curtain aside and for some time his frightened, restless eyes could not find the baby. At last he saw him: the rosy boy had tossed about till he lay across the bed with his head lower than the pillow, and was smacking his lips in his sleep and breathing evenly.

> Russian: «Всё кончено», подумал он, и холодный пот выступил у него на лбу. Он растерянно подошел к кроватке, уверенный, что он найдет ее пустою, что нянька прятала мертвого ребенка. Он раскрыл занавески, и долго его испуганные, разбегавшиеся глаза не могли отыскать ребенка. Наконец он увидал его: румяный мальчик, раскидавшись, лежал поперег кроватки, спустив голову ниже подушки и во сне чмокал, перебирая губками, и ровно дышал.

[¶16] Prince Andrew was as glad to find the boy like that, as if he had already lost him. He bent over him and, as his sister had taught him, tried with his lips whether the child was still feverish. The soft forehead was moist. Prince Andrew touched the head with his hand; even the hair was wet, so profusely had the child perspired. He was not dead, but evidently the crisis was over and he was convalescent. Prince Andrew longed to snatch up, to squeeze, to hold to his heart, this helpless little creature, but dared not do so. He stood over him, gazing at his head and at the little arms and legs which showed under the blanket. He heard a rustle behind him and a shadow appeared under the curtain of the cot. He did not look round, but still gazing at the infant’s face listened to his regular breathing. The dark shadow was Princess Mary, who had come up to the cot with noiseless steps, lifted the curtain, and dropped it again behind her. Prince Andrew recognized her without looking and held out his hand to her. She pressed it.

> Russian: Князь Андрей обрадовался, увидав мальчика так, как будто бы он уже потерял его. Он нагнулся и, как учила его сестра, губами попробовал, есть ли жар у ребенка. Нежный лоб был влажен, он дотронулся рукой до головы — даже волосы были мокры: так сильно вспотел ребенок. Не только он не умер, но теперь очевидно было, что кризис совершился и что он выздоровел. Князю Андрею хотелось схватить, смять, прижать к своей груди это маленькое, беспомощное существо; он не смел этого сделать. Он стоял над ним, оглядывая его голову, ручки, ножки, определявшиеся под одеялом. Шорох послышался подле него, и какая-то тень показалась ему под пологом кроватки. Он не оглядывался и глядя в лицо ребенка, всё слушал его ровное дыханье. Темная тень была княжна Марья, которая неслышными шагами подошла к кроватке, подняла полог и опустила его за собою. Князь Андрей, не оглядываясь, узнал ее и протянул к ней руку. Она сжала его руку.

[¶17] “He has perspired,” said Prince Andrew.

> Russian: — Он вспотел, — сказал князь Андрей.

[¶18] “I was coming to tell you so.”

> Russian: — Я шла к тебе, чтобы сказать это.

[¶19] The child moved slightly in his sleep, smiled, and rubbed his forehead against the pillow.

> Russian: Ребенок во сне чуть пошевелился, улыбнулся и потерся лбом о подушку.

[¶20] Prince Andrew looked at his sister. In the dim shadow of the curtain her luminous eyes shone more brightly than usual from the tears of joy that were in them. She leaned over to her brother and kissed him, slightly catching the curtain of the cot. Each made the other a warning gesture and stood still in the dim light beneath the curtain as if not wishing to leave that seclusion where they three were shut off from all the world. Prince Andrew was the first to move away, ruffling his hair against the muslin of the curtain. “Yes, this is the one thing left me now,” he said with a sigh.

> Russian: Князь Андрей посмотрел на сестру. Лучистые глаза княжны Марьи, в матовом полусвете полога, блестели более обыкновенного от счастливых слёз, которые стояли в них. Княжна Марья потянулась к брату и поцеловала его, слегка зацепив за полог кроватки. Они погрозили друг другу, еще постояли в матовом свете полога, как бы не желая расстаться с этим миром, в котором они втроем были отделены от всего света. Князь Андрей первый, путая волосы о кисею полога, отошел от кроватки. — «Да, это одно, чтò осталось мне теперь», — сказал он со вздохом.

## 90. Book Five · Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/90/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/90/#p-N

[¶0] Soon after his admission to the Masonic Brotherhood, Pierre went to the Kiev province, where he had the greatest number of serfs, taking with him full directions which he had written down for his own guidance as to what he should do on his estates.

> Russian: Вскоре после своего приема в братство масонов, Пьер с полным написанным им для себя руководством о том, чтò он должен был делать в своих имениях, уехал в Киевскую губернию, где находилась бòльшая часть его крестьян.

[¶1] When he reached Kiev he sent for all his stewards to the head office and explained to them his intentions and wishes. He told them that steps would be taken immediately to free his serfs—and that till then they were not to be overburdened with labor, women while nursing their babies were not to be sent to work, assistance was to be given to the serfs, punishments were to be admonitory and not corporal, and hospitals, asylums, and schools were to be established on all the estates. Some of the stewards (there were semiliterate foremen among them) listened with alarm, supposing these words to mean that the young count was displeased with their management and embezzlement of money, some after their first fright were amused by Pierre’s lisp and the new words they had not heard before, others simply enjoyed hearing how the master talked, while the cleverest among them, including the chief steward, understood from this speech how they could best handle the master for their own ends.

> Russian: Приехав в Киев, Пьер вызвал в главную контору всех управляющих, и объяснил им свои намерения и желания. Он сказал им, что немедленно будут приняты меры для совершенного освобождения крестьян от крепостной зависимости, что до тех пор крестьяне не должны быть отягчаемы работой, что женщины с детьми не должны посылаться на работы, что крестьянам должна быть оказываема помощь, что наказания должны быть употребляемы увещательные, а не телесные, что в каждом имени должны быть учреждены больницы, приюты и школы. Некоторые управляющие (тут были и полуграмотные экономы) слушали испуганно, предполагая смысл речи в том, что молодой граф недоволен их управлением и утайкой денег; другие, после первого страха, находили забавным шепелявенье Пьера и новые, неслыханные ими слова; третьи находили просто удовольствие послушать, как говорит барин; четвертые, самые умные, в том числе и главноуправляющий, поняли из этой речи то, каким образом надо обходиться с барином для достижения своих целей.

[¶2] The chief steward expressed great sympathy with Pierre’s intentions, but remarked that besides these changes it would be necessary to go into the general state of affairs which was far from satisfactory.

> Russian: Главноуправляющий выразил большое сочувствие намерениям Пьера; но заметил, что кроме этих преобразований необходимо было вообще заняться делами, которые были в дурном состоянии.

[¶3] Despite Count Bezúkhov’s enormous wealth, since he had come into an income which was said to amount to five hundred thousand rubles a year, Pierre felt himself far poorer than when his father had made him an allowance of ten thousand rubles. He had a dim perception of the following budget: About 80,000 went in payments on all the estates to the Land Bank, about 30,000 went for the upkeep of the estate near Moscow, the town house, and the allowance to the three princesses; about 15,000 was given in pensions and the same amount for asylums; 150,000 alimony was sent to the countess; about 70,000 went for interest on debts. The building of a new church, previously begun, had cost about 10,000 in each of the last two years, and he did not know how the rest, about 100,000 rubles, was spent, and almost every year he was obliged to borrow. Besides this the chief steward wrote every year telling him of fires and bad harvests, or of the necessity of rebuilding factories and workshops. So the first task Pierre had to face was one for which he had very little aptitude or inclination—practical business.

> Russian: Несмотря на огромное богатство графа Безухова, с тех пор, как Пьер получил его и получал, как говорили, 500 тысяч годового дохода, он чувствовал себя гораздо менее богатым, чем когда он получал свои 10 тысяч от покойного графа. В общих чертах он смутно чувствовал следующий бюджет. В Совет платилось около 80-ти тысяч по всем имениям; около 30-ти тысяч стоило содержание подмосковной, московского дома и княжон; около 15 тысяч выходило на пенсии, столько же на богоугодные заведения; графине на прожитье посылалось 150 тысяч; процентов платилось за долги около 70-ти тысяч; постройка начатой церкви стоила эти два года около 10-ти тысяч; остальное около 100 тысяч расходилось — он сам не знал как, и почти каждый год он принужден был занимать. Кроме того каждый год главноуправляющий писал то о пожарах, то о неурожаях, то о необходимости перестроек фабрик и заводов. И так, первое дело, представившееся Пьеру, было то, к которому он менее всего имел способности и склонности — занятие делами.

[¶4] He discussed estate affairs every day with his chief steward. But he felt that this did not forward matters at all. He felt that these consultations were detached from real affairs and did not link up with them or make them move. On the one hand, the chief steward put the state of things to him in the very worst light, pointing out the necessity of paying off the debts and undertaking new activities with serf labor, to which Pierre did not agree. On the other hand, Pierre demanded that steps should be taken to liberate the serfs, which the steward met by showing the necessity of first paying off the loans from the Land Bank, and the consequent impossibility of a speedy emancipation. The steward did not say it was quite impossible, but suggested selling the forests in the province of Kostromá, the land lower down the river, and the Crimean estate, in order to make it possible: all of which operations according to him were connected with such complicated measures—the removal of injunctions, petitions, permits, and so on—that Pierre became quite bewildered and only replied: “Yes, yes, do so.”

> Russian: Пьер с главноуправляющим каждый день занимался. Но он чувствовал, что занятия его ни на шаг не подвигали дела. Он чувствовал, что его занятия происходят независимо от дела, что они не цепляют за дело и не заставляют его двигаться. С одной стороны главноуправляющий выставлял дела в самом дурном свете, показывая Пьеру необходимость уплачивать долги и предпринимать новые работы силами крепостных мужиков, на чтò Пьер не соглашался; с другой стороны, Пьер требовал приступления к делу освобождения, на чтò управляющий выставлял необходимость прежде уплатить долг Опекунскому совету, и потому невозможность быстрого исполнения. Управляющий не говорил, что это совершенно невозможно; он предлагал для достижения этой цели продажу лесов Костромской губернии, продажу земель низовых и крымского именья. Но все эти операции в речах управляющего связывались с такою сложностью процессов, снятия запрещений, истребований, разрешений и т. п., что Пьер терялся и только говорил ему: «Да, да, так и сделайте».

[¶5] Pierre had none of the practical persistence that would have enabled him to attend to the business himself and so he disliked it and only tried to pretend to the steward that he was attending to it. The steward for his part tried to pretend to the count that he considered these consultations very valuable for the proprietor and troublesome to himself.

> Russian: Пьер не имел той практической цепкости, которая бы дала ему возможность непосредственно взяться за дело, и потому он не любил его и только старался притвориться перед управляющим, что он занят делом. Управляющий же старался притвориться перед графом, что он считает эти занятия весьма полезными для хозяина и для себя стеснительными.

[¶6] In Kiev Pierre found some people he knew, and strangers hastened to make his acquaintance and joyfully welcomed the rich newcomer, the largest landowner of the province. Temptations to Pierre’s greatest weakness—the one to which he had confessed when admitted to the Lodge—were so strong that he could not resist them. Again whole days, weeks, and months of his life passed in as great a rush and were as much occupied with evening parties, dinners, lunches, and balls, giving him no time for reflection, as in Petersburg. Instead of the new life he had hoped to lead he still lived the old life, only in new surroundings.

> Russian: В большом городе нашлись знакомые; незнакомые поспешили познакомиться и радушно приветствовали вновь приехавшего богача, самого большого владельца губернии. Искушения по отношению главной слабости Пьера, той, в которой он признался во время приема в ложу, тоже были так сильны, что Пьер не мог воздержаться от них. Опять целые дни, недели, месяцы жизни Пьера проходили так же озабоченно и занято между вечерами, обедами, завтраками, балами, не давая ему времени опомниться, как и в Петербурге. Вместо новой жизни, которую надеялся повести Пьер, он жил всё тою же прежнею жизнью, только в другой обстановке.

[¶7] Of the three precepts of Freemasonry Pierre realized that he did not fulfill the one which enjoined every Mason to set an example of moral life, and that of the seven virtues he lacked two—morality and the love of death. He consoled himself with the thought that he fulfilled another of the precepts—that of reforming the human race—and had other virtues—love of his neighbor, and especially generosity.

> Russian: Из трех назначений масонства Пьер сознавал, что он не исполнял того, которое предписывало каждому масону быть образцом нравственной жизни, и из семи добродетелей совершенно не имел в себе двух: добронравия и любви к смерти. Он утешал себя тем, что за то он исполнял другое назначение, — исправления рода человеческого и имел другие добродетели, любовь к ближнему и в особенности щедрость.

[¶8] In the spring of 1807 he decided to return to Petersburg. On the way he intended to visit all his estates and see for himself how far his orders had been carried out and in what state were the serfs whom God had entrusted to his care and whom he intended to benefit.

> Russian: Весной 1807 года Пьер решился ехать назад в Петербург. По дороге назад, он намеревался объехать все свои именья и лично удостовериться в том, чтò сделано из того, чтò им предписано и в каком положении находится теперь тот народ, который вверен ему Богом, и который он стремился облагодетельствовать.

[¶9] The chief steward, who considered the young count’s attempts almost insane—unprofitable to himself, to the count, and to the serfs—made some concessions. Continuing to represent the liberation of the serfs as impracticable, he arranged for the erection of large buildings—schools, hospitals, and asylums—on all the estates before the master arrived. Everywhere preparations were made not for ceremonious welcomes (which he knew Pierre would not like), but for just such gratefully religious ones, with offerings of icons and the bread and salt of hospitality, as, according to his understanding of his master, would touch and delude him.

> Russian: Главноуправляющий, считавший все затеи молодого графа почти безумством, невыгодой для себя, для него, для крестьян — сделал уступки. Продолжая дело освобождения представлять невозможным, он распорядился постройкой во всех имениях больших зданий школ, больниц и приютов; для приезда барина везде приготовил встречи, не пышно-торжественные, которые, он знал, не понравятся Пьеру, но именно такие религиозно-благодарственные, с образами и хлебом-солью, именно такие, которые, как он понимал барина, должны были подействовать на графа и обмануть его.

[¶10] The southern spring, the comfortable rapid traveling in a Vienna carriage, and the solitude of the road, all had a gladdening effect on Pierre. The estates he had not before visited were each more picturesque than the other; the serfs everywhere seemed thriving and touchingly grateful for the benefits conferred on them. Everywhere were receptions, which though they embarrassed Pierre awakened a joyful feeling in the depth of his heart. In one place the peasants presented him with bread and salt and an icon of Saint Peter and Saint Paul, asking permission, as a mark of their gratitude for the benefits he had conferred on them, to build a new chantry to the church at their own expense in honor of Peter and Paul, his patron saints. In another place the women with infants in arms met him to thank him for releasing them from hard work. On a third estate the priest, bearing a cross, came to meet him surrounded by children whom, by the count’s generosity, he was instructing in reading, writing, and religion. On all his estates Pierre saw with his own eyes brick buildings erected or in course of erection, all on one plan, for hospitals, schools, and almshouses, which were soon to be opened. Everywhere he saw the stewards’ accounts, according to which the serfs’ manorial labor had been diminished, and heard the touching thanks of deputations of serfs in their full-skirted blue coats.

> Russian: Южная весна, покойное, быстрое путешествие в венской коляске и уединение дороги радостно действовали на Пьера. Именья, в которых он не бывал еще, были — одно живописнее другого; народ везде представлялся благоденствующим и трогательно-благодарным за сделанные ему благодеяния. Везде были встречи, которые, хотя и приводили в смущение Пьера, но в глубине души его вызывали радостное чувство. В одном месте мужики подносили ему хлеб-соль и образ Петра и Павла, и просили позволения в честь его ангела Петра и Павла, в знак любви и благодарности за сделанные им благодеяния, воздвигнуть на свой счет новый придел в церкви. В другом месте его встретили женщины с грудными детьми, благодаря его за избавление от тяжелых работ. В третьем именьи его встречал священник с крестом, окруженный детьми, которых он по милостям графа обучал грамоте и религии. Во всех имениях Пьер видел своими глазами по одному плану воздвигавшиеся и воздвигнутые уже каменные здания больниц, школ, богаделень, которые должны были быть, в скором времени, открыты. Везде Пьер видел отчеты управляющих о барщинских работах, уменьшенных против прежнего, и слышал за то трогательные благодарения депутаций крестьян в синих кафтанах.

[¶11] What Pierre did not know was that the place where they presented him with bread and salt and wished to build a chantry in honor of Peter and Paul was a market village where a fair was held on St. Peter’s day, and that the richest peasants (who formed the deputation) had begun the chantry long before, but that nine tenths of the peasants in that villages were in a state of the greatest poverty. He did not know that since the nursing mothers were no longer sent to work on his land, they did still harder work on their own land. He did not know that the priest who met him with the cross oppressed the peasants by his exactions, and that the pupils’ parents wept at having to let him take their children and secured their release by heavy payments. He did not know that the brick buildings, built to plan, were being built by serfs whose manorial labor was thus increased, though lessened on paper. He did not know that where the steward had shown him in the accounts that the serfs’ payments had been diminished by a third, their obligatory manorial work had been increased by a half. And so Pierre was delighted with his visit to his estates and quite recovered the philanthropic mood in which he had left Petersburg, and wrote enthusiastic letters to his “brother-instructor” as he called the Grand Master.

> Russian: Пьер только не знал того, что там, где ему подносили хлеб-соль и строили придел Петра и Павла, было торговое село и ярмарка в Петров день, что придел уже строился давно богачами мужиками, села, теми, которые явились к нему, а что девять десятых мужиков этого села были в величайшем разорении. Он не знал, что вследствие того, что перестали по его приказу посылать ребятниц-женщин с грудными детьми на барщину, эти самые ребятницы тем труднейшую работу несли на своей половине. Он не знал, что священник, встретивший его с крестом, отягощал мужиков своими поборами, и что собранные к нему ученики со слезами были отдаваемы ему, и за большие деньги были откупаемы родителями. Он не знал, что каменные, по плану, здания воздвигались своими рабочими и увеличили барщину крестьян, уменьшенную только на бумаге. Он не знал, что там, где управляющий указывал ему по книге на уменьшение по его воле оброка на одну треть, была наполовину прибавлена барщинная повинность. И потому Пьер был восхищен своим путешествием по именьям, и вполне возвратился к тому филантропическому настроению, в котором он выехал из Петербурга, и писал восторженные письма своему наставнику-брату, как он называл великого мастера.

[¶12] “How easy it is, how little effort it needs, to do so much good,” thought Pierre, “and how little attention we pay to it!”

> Russian: «Как легко, как мало усилия нужно, чтобы сделать так много добра, — думал Пьер, — и как мало мы об этом заботимся!»

[¶13] He was pleased at the gratitude he received, but felt abashed at receiving it. This gratitude reminded him of how much more he might do for these simple, kindly people.

> Russian: Он счастлив был выказываемою ему благодарностью, но стыдился, принимая ее. Эта благодарность напоминала ему, на сколько он еще больше бы был в состоянии сделать для этих простых, добрых людей.

[¶14] The chief steward, a very stupid but cunning man who saw perfectly through the naïve and intelligent count and played with him as with a toy, seeing the effect these prearranged receptions had on Pierre, pressed him still harder with proofs of the impossibility and above all the uselessness of freeing the serfs, who were quite happy as it was.

> Russian: Главноуправляющий, весьма глупый и хитрый человек, совершенно понимая умного и наивного графа, и играя им, как игрушкой, увидав действие, произведенное на Пьера приготовленными приемами, решительнее обратился к нему с доводами о невозможности и, главное, ненужности освобождения крестьян, которые и без того были совершенно счастливы.

[¶15] Pierre in his secret soul agreed with the steward that it would be difficult to imagine happier people, and that God only knew what would happen to them when they were free, but he insisted, though reluctantly, on what he thought right. The steward promised to do all in his power to carry out the count’s wishes, seeing clearly that not only would the count never be able to find out whether all measures had been taken for the sale of the land and forests and to release them from the Land Bank, but would probably never even inquire and would never know that the newly erected buildings were standing empty and that the serfs continued to give in money and work all that other people’s serfs gave—that is to say, all that could be got out of them.

> Russian: Пьер втайне своей души соглашался с управляющим в том, что трудно было представить себе людей, более счастливых, и что Бог знает, чтò ожидало их на воле; но Пьер, хотя и неохотно, настаивал на том, чтò он считал справедливым. Управляющий обещал употребить все силы для исполнения воли графа, ясно понимая, что граф никогда не будет в состоянии поверить его не только в том, употреблены ли все меры для продажи лесов и имений, для выкупа из Совета, но и никогда вероятно не спросит и не узнает о том, как построенные здания стоят пустыми и крестьяне продолжают давать работой и деньгами всё то, чтò они дают у других, т. е. всё, чтò они могут давать.

## 91. Book Five · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/91/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/91/#p-N

[¶0] Returning from his journey through South Russia in the happiest state of mind, Pierre carried out an intention he had long had of visiting his friend Bolkónski, whom he had not seen for two years.

> Russian: В самом счастливом состоянии духа возвращаясь из своего южного путешествия, Пьер исполнил свое давнишнее намерение заехать к своему другу Болконскому, которого он не видал два года.

[¶1] Boguchárovo lay in a flat uninteresting part of the country among fields and forests of fir and birch, which were partly cut down. The house lay behind a newly dug pond filled with water to the brink and with banks still bare of grass. It was at the end of a village that stretched along the highroad in the midst of a young copse in which were a few fir trees.

> Russian: Богучарово лежало в некрасивой, плоской местности, покрытой полями и срубленными и несрубленными еловыми и березовыми лесами. Барский двор находился на конце прямой, по большой дороге расположенной деревни, за вновь вырытым, полно-налитым прудом, с необросшими еще травой берегами, в середине молодого леса, между которым стояло несколько больших сосен.

[¶2] The homestead consisted of a threshing floor, outhouses, stables, a bathhouse, a lodge, and a large brick house with semicircular façade still in course of construction. Round the house was a garden newly laid out. The fences and gates were new and solid; two fire pumps and a water cart, painted green, stood in a shed; the paths were straight, the bridges were strong and had handrails. Everything bore an impress of tidiness and good management. Some domestic serfs Pierre met, in reply to inquiries as to where the prince lived, pointed out a small newly built lodge close to the pond. Antón, a man who had looked after Prince Andrew in his boyhood, helped Pierre out of his carriage, said that the prince was at home, and showed him into a clean little anteroom.

> Russian: Барский двор состоял из гумна, надворных построек, конюшен, бани, флигеля и большого каменного дома с полукруглым фронтоном, который еще строился. Вокруг дома был рассажен молодой сад. Ограды и ворота были прочные и новые; под навесом стояли две пожарные трубы и бочка, выкрашенная зеленою краской; дороги были прямые, мосты были крепкие с перилами. На всем лежал отпечаток аккуратности и хозяйственности. Встретившиеся дворовые, на вопрос, где живет князь, указали на небольшой, новый флигелек, стоящий у самого края пруда. Старый дядька князя Андрея, Антон, высадил Пьера из коляски, сказал, что князь дома, и проводил его в чистую, маленькую прихожую.

[¶3] Pierre was struck by the modesty of the small though clean house after the brilliant surroundings in which he had last met his friend in Petersburg. He quickly entered the small reception room with its still-unplastered wooden walls redolent of pine, and would have gone farther, but Antón ran ahead on tiptoe and knocked at a door.

> Russian: Пьера поразила скромность маленького, хотя и чистенького домика после тех блестящих условий, в которых последний раз он видел своего друга в Петербурге. Он поспешно вошел в пахнущую еще сосной, не отштукатуренную, маленькую залу и хотел итти дальше, но Антон на цыпочках пробежал вперед и постучался в дверь.

[¶4] “Well, what is it?” came a sharp, unpleasant voice.

> Russian: — Ну, чтò там? — послышался резкий, неприятный голос.

[¶5] “A visitor,” answered Antón.

> Russian: — Гость, — отвечал Антон.

[¶6] “Ask him to wait,” and the sound was heard of a chair being pushed back. Pierre went with rapid steps to the door and suddenly came face to face with Prince Andrew, who came out frowning and looking old. Pierre embraced him and lifting his spectacles kissed his friend on the cheek and looked at him closely.

> Russian: — Проси подождать, — и послышался отодвинутый стул. Пьер быстрыми шагами подошел к двери и столкнулся лицом к лицу с выходившим к нему, нахмуренным и постаревшим, князем Андреем. Пьер обнял его и, подняв очки, целовал его в щеки и близко смотрел на него.

[¶7] “Well, I did not expect you, I am very glad,” said Prince Andrew. Pierre said nothing; he looked fixedly at his friend with surprise. He was struck by the change in him. His words were kindly and there was a smile on his lips and face, but his eyes were dull and lifeless and in spite of his evident wish to do so he could not give them a joyous and glad sparkle. Prince Andrew had grown thinner, paler, and more manly-looking, but what amazed and estranged Pierre till he got used to it were his inertia and a wrinkle on his brow indicating prolonged concentration on some one thought.

> Russian: — Вот не ждал, очень рад, — сказал князь Андрей. Пьер ничего не говорил; он удивленно, не спуская глаз, смотрел на своего друга. Его поразила происшедшая перемена в князе Андрее. Слова были ласковы, улыбка была на губах и лице князя Андрея, но взгляд был потухший, мертвый, которому, несмотря на видимое желание, князь Андрей не мог придать радостного и веселого блеска. Не то, что похудел, побледнел, возмужал его друг; но взгляд этот и морщинка на лбу, выражавшие долгое сосредоточение на чем-то одном, поражали и отчуждали Пьера, пока он не привык к ним.

[¶8] As is usually the case with people meeting after a prolonged separation, it was long before their conversation could settle on anything. They put questions and gave brief replies about things they knew ought to be talked over at length. At last the conversation gradually settled on some of the topics at first lightly touched on: their past life, plans for the future, Pierre’s journeys and occupations, the war, and so on. The preoccupation and despondency which Pierre had noticed in his friend’s look was now still more clearly expressed in the smile with which he listened to Pierre, especially when he spoke with joyful animation of the past or the future. It was as if Prince Andrew would have liked to sympathize with what Pierre was saying, but could not. The latter began to feel that it was in bad taste to speak of his enthusiasms, dreams, and hopes of happiness or goodness, in Prince Andrew’s presence. He was ashamed to express his new Masonic views, which had been particularly revived and strengthened by his late tour. He checked himself, fearing to seem naïve, yet he felt an irresistible desire to show his friend as soon as possible that he was now a quite different, and better, Pierre than he had been in Petersburg.

> Russian: При свидании после долгой разлуки, как это всегда бывает, разговор долго не мог остановиться; они спрашивали и отвечали коротко о таких вещах, о которых они сами знали, что надо было говорить долго. Наконец разговор стал понемногу останавливаться на прежде отрывочно сказанном, на вопросах о прошедшей жизни, о планах на будущее, о путешествии Пьера, о его занятиях, о войне и т. д. Та сосредоточенность и убитость, которую заметил Пьер во взгляде князя Андрея, теперь выражалась еще сильнее в улыбке, с которою он слушал Пьера, в особенности тогда, когда Пьер говорил с одушевлением радости о прошедшем или будущем. Как будто князь Андрей и желал бы, но не мог принимать участия в том, чтò он говорил. Пьер начинал чувствовать, что перед князем Андреем восторженность, мечты, надежды на счастие и на добро не приличны. Ему совестно было высказывать все свои новые, масонские мысли, в особенности подновленные и возбужденные в нем его последним путешествием. Он сдерживал себя, боялся быть наивным; вместе с тем ему неудержимо хотелось, поскорее показать своему другу, что он был теперь совсем другой, лучший Пьер, чем тот, который был в Петербурге.

[¶9] “I can’t tell you how much I have lived through since then. I hardly know myself again.”

> Russian: — Я не могу вам сказать, как много я пережил за это время. Я сам бы не узнал себя.

[¶10] “Yes, we have altered much, very much, since then,” said Prince Andrew.

> Russian: — Да, много, много мы изменились с тех пор, — сказал князь Андрей.

[¶11] “Well, and you? What are your plans?”

> Russian: — Ну, а вы? — спрашивал Пьер, — какие ваши планы?

[¶12] “Plans!” repeated Prince Andrew ironically. “My plans?” he said, as if astonished at the word. “Well, you see, I’m building. I mean to settle here altogether next year....”

> Russian: — Планы? — иронически повторил князь Андрей. — Мои планы? — повторил он, как бы удивляясь значению такого слова. — Да вот видишь, строюсь, хочу к будущему году переехать совсем...

[¶13] Pierre looked silently and searchingly into Prince Andrew’s face, which had grown much older.

> Russian: Пьер молча, пристально вглядывался в состаревшееся лицо Андрея.

[¶14] “No, I meant to ask...” Pierre began, but Prince Andrew interrupted him.

> Russian: — Нет, я спрашиваю, — сказал Пьер... — но князь Андрей перебил его:

[¶15] “But why talk of me?... Talk to me, yes, tell me about your travels and all you have been doing on your estates.”

> Russian: — Да чтò про меня говорить.... расскажи же, расскажи про свое путешествие, про всё, чтò ты там наделал в своих имениях?

[¶16] Pierre began describing what he had done on his estates, trying as far as possible to conceal his own part in the improvements that had been made. Prince Andrew several times prompted Pierre’s story of what he had been doing, as though it were all an old-time story, and he listened not only without interest but even as if ashamed of what Pierre was telling him.

> Russian: Пьер стал рассказывать о том, чтò он сделал в своих имениях, стараясь как можно более скрыть свое участие в улучшениях, сделанных им. Князь Андрей несколько раз подсказывал Пьеру вперед то, чтò он рассказывал, как будто всё то, чтò сделал Пьер, была давно известная история, и слушал не только не с интересом, но даже как будто стыдясь за то, чтò рассказывал Пьер.

[¶17] Pierre felt uncomfortable and even depressed in his friend’s company and at last became silent.

> Russian: Пьеру стало неловко и даже тяжело в обществе своего друга. Он замолчал.

[¶18] “I’ll tell you what, my dear fellow,” said Prince Andrew, who evidently also felt depressed and constrained with his visitor, “I am only bivouacking here and have just come to look round. I am going back to my sister today. I will introduce you to her. But of course you know her already,” he said, evidently trying to entertain a visitor with whom he now found nothing in common. “We will go after dinner. And would you now like to look round my place?” They went out and walked about till dinnertime, talking of the political news and common acquaintances like people who do not know each other intimately. Prince Andrew spoke with some animation and interest only of the new homestead he was constructing and its buildings, but even here, while on the scaffolding, in the midst of a talk explaining the future arrangements of the house, he interrupted himself: “However, this is not at all interesting. Let us have dinner, and then we’ll set off.” At dinner, conversation turned on Pierre’s marriage.

> Russian: — А вот чтò, душа моя, — сказал князь Андрей, которому очевидно было тоже тяжело и стеснительно с гостем, — я здесь на биваках, я приехал только посмотреть. Я нынче еду опять к сестре. Я тебя познакомлю с ними. Да ты, кажется, знаком, — сказал он, очевидно занимая гостя, с которым он не чувствовал теперь ничего общего. — Мы поедем после обеда. А теперь хочешь посмотреть мою усадьбу? — Они вышли и проходили до обеда, разговаривая о политических новостях и общих знакомых, как люди мало близкие друг к другу. С некоторым оживлением и интересом князь Андрей говорил только об устраиваемой им новой усадьбе и постройке, но и тут в середине разговора, на подмостках, когда князь Андрей описывал Пьеру будущее расположение дома, он вдруг остановился. — Впрочем тут нет ничего интересного, пойдем обедать и поедем. — За обедом зашел разговор о женитьбе Пьера.

[¶19] “I was very much surprised when I heard of it,” said Prince Andrew.

> Russian: — Я очень удивился, когда услышал об этом, — сказал князь Андрей.

[¶20] Pierre blushed, as he always did when it was mentioned, and said hurriedly: “I will tell you some time how it all happened. But you know it is all over, and forever.”

> Russian: Пьер покраснел так же, как он краснел всегда при этом, и торопливо сказал: — Я вам расскажу когда-нибудь, как это всё случилось. Но вы знаете, что всё это кончено и навсегда.

[¶21] “Forever?” said Prince Andrew. “Nothing’s forever.”

> Russian: — Навсегда? — сказал князь Андрей. — Навсегда ничего не бывает.

[¶22] “But you know how it all ended, don’t you? You heard of the duel?”

> Russian: — Но вы знаете, как это всё кончилось? Слышали про дуэль?

[¶23] “And so you had to go through that too!”

> Russian: — Да, ты прошел и через это.

[¶24] “One thing I thank God for is that I did not kill that man,” said Pierre.

> Russian: — Одно, за чтò я благодарю Бога, это за то, что я не убил этого человека, — сказал Пьер.

[¶25] “Why so?” asked Prince Andrew. “To kill a vicious dog is a very good thing really.”

> Russian: — Отчего же? — сказал князь Андрей. — Убить злую собаку даже очень хорошо.

[¶26] “No, to kill a man is bad—wrong.”

> Russian: — Нет, убить человека не хорошо, несправедливо...

[¶27] “Why is it wrong?” urged Prince Andrew. “It is not given to man to know what is right and what is wrong. Men always did and always will err, and in nothing more than in what they consider right and wrong.”

> Russian: — Отчего же несправедливо? — повторил князь Андрей; то, чтò справедливо и несправедливо — не дано судить людям. Люди вечно заблуждались и будут заблуждаться, и ни в чем больше, как в том, чтò они считают справедливым и несправедливым.

[¶28] “What does harm to another is wrong,” said Pierre, feeling with pleasure that for the first time since his arrival Prince Andrew was roused, had begun to talk, and wanted to express what had brought him to his present state.

> Russian: — Несправедливо то, чтò есть зло для другого человека, — сказал Пьер, с удовольствием чувствуя, что в первый раз со времени его приезда князь Андрей оживлялся и начинал говорить и хотел высказать всё то, чтò сделало его таким, каким он был теперь.

[¶29] “And who has told you what is bad for another man?” he asked.

> Russian: — А кто тебе сказал, чтò такое зло для другого человека? — спросил он.

[¶30] “Bad! Bad!” exclaimed Pierre. “We all know what is bad for ourselves.”

> Russian: — Зло? Зло? — сказал Пьер, — мы все знаем, чтò такое зло для себя.

[¶31] “Yes, we know that, but the harm I am conscious of in myself is something I cannot inflict on others,” said Prince Andrew, growing more and more animated and evidently wishing to express his new outlook to Pierre. He spoke in French. “I only know two very real evils in life: remorse and illness. The only good is the absence of those evils. To live for myself avoiding those two evils is my whole philosophy now.”

> Russian: — Да мы знаем, но то зло, которое я знаю для себя, я не могу сделать другому человеку, — всё более и более оживляясь говорил князь Андрей, видимо желая высказать Пьеру свой новый взгляд на вещи. Он говорил по-французски. Je ne connais dans la vie que maux bien réels: c’est le remord et la maladie. Il n’est de bien que l’absence de ces maux. Жить для себя, избегая только этих двух зол: вот вся моя мудрость теперь.

[¶32] “And love of one’s neighbor, and self-sacrifice?” began Pierre. “No, I can’t agree with you! To live only so as not to do evil and not to have to repent is not enough. I lived like that, I lived for myself and ruined my life. And only now when I am living, or at least trying” (Pierre’s modesty made him correct himself) “to live for others, only now have I understood all the happiness of life. No, I shall not agree with you, and you do not really believe what you are saying.” Prince Andrew looked silently at Pierre with an ironic smile.

> Russian: — А любовь к ближнему, а самопожертвование? — заговорил Пьер. — Нет, я с вами не могу согласиться! Жить только так, чтобы не делать зла, чтоб не раскаиваться, этого мало. Я жил так, я жил для себя и погубил свою жизнь. И только теперь, когда я живу, по крайней мере, стараюсь (из скромности поправился Пьер) жить для других, только теперь я понял всё счастие жизни. Нет я не соглашусь с вами, да и вы не думаете того, чтò вы говорите. — Князь Андрей молча глядел на Пьера и насмешливо улыбался.

[¶33] “When you see my sister, Princess Mary, you’ll get on with her,” he said. “Perhaps you are right for yourself,” he added after a short pause, “but everyone lives in his own way. You lived for yourself and say you nearly ruined your life and only found happiness when you began living for others. I experienced just the reverse. I lived for glory.—And after all what is glory? The same love of others, a desire to do something for them, a desire for their approval.—So I lived for others, and not almost, but quite, ruined my life. And I have become calmer since I began to live only for myself.”

> Russian: — Вот увидишь сестру, княжну Марью. С ней вы сойдетесь, — сказал он. — Может быть, ты прав для себя, — продолжал он, помолчав немного; — но каждый живет по своему: ты жил для себя и говоришь, что этим чуть не погубил свою жизнь, а узнал счастие только тогда, когда стал жить для других. А я испытал противуположное. Я жил для славы. (Ведь чтò же слава? та же любовь к другим, желание сделать для них что-нибудь, желание их похвалы.) Так я жил для других, и не почти, а совсем погубил свою жизнь. И с тех пор стал спокойнее, как живу для одного себя.

[¶34] “But what do you mean by living only for yourself?” asked Pierre, growing excited. “What about your son, your sister, and your father?”

> Russian: — Да как же жить для одного себя? — разгорячаясь спросил Пьер. — А сын, а сестра, а отец?

[¶35] “But that’s just the same as myself—they are not others,” explained Prince Andrew. “The others, one’s neighbors, le prochain, as you and Princess Mary call it, are the chief source of all error and evil. Le prochain—your Kiev peasants to whom you want to do good.”

> Russian: — Да это всё тот же я, это не другие, — сказал князь Андрей, а другие, ближние, le prochain, как вы с княжной Марьей называете, это главный источник заблуждения и зла. Le prochain это те, твои киевские мужики, которым ты хочешь сделать добро.

[¶36] And he looked at Pierre with a mocking, challenging expression. He evidently wished to draw him on.

> Russian: И он посмотрел на Пьера насмешливо-вызывающим взглядом. Он, видимо, вызывал Пьера.

[¶37] “You are joking,” replied Pierre, growing more and more excited. “What error or evil can there be in my wishing to do good, and even doing a little—though I did very little and did it very badly? What evil can there be in it if unfortunate people, our serfs, people like ourselves, were growing up and dying with no idea of God and truth beyond ceremonies and meaningless prayers and are now instructed in a comforting belief in future life, retribution, recompense, and consolation? What evil and error are there in it, if people were dying of disease without help while material assistance could so easily be rendered, and I supplied them with a doctor, a hospital, and an asylum for the aged? And is it not a palpable, unquestionable good if a peasant, or a woman with a baby, has no rest day or night and I give them rest and leisure?” said Pierre, hurrying and lisping. “And I have done that though badly and to a small extent; but I have done something toward it and you cannot persuade me that it was not a good action, and more than that, you can’t make me believe that you do not think so yourself. And the main thing is,” he continued, “that I know, and know for certain, that the enjoyment of doing this good is the only sure happiness in life.”

> Russian: — Вы шутите, — всё более и более оживляясь говорил Пьер. Какое же может быть заблуждение и зло в том, что я желал (очень мало и дурно исполнил), но желал сделать добро, да и сделал хотя кое-что? Какое же может быть зло, что несчастные люди, наши мужики, люди такие же, как и мы, вырастающие и умирающие без другого понятия о Боге и правде, как обряд и бессмысленная молитва, будут поучаться в утешительных верованиях будущей жизни, возмездия, награды, утешения? Какое же зло и заблуждение в том, что люди умирают от болезни, без помощи, когда так легко материально помочь им, и я им дам лекаря, и больницу, и приют старику? И разве не ощутительное, не несомненное благо то, что мужик, баба с ребенком не имеют дня и ночи покоя, а я дам им отдых и досуг?... — говорил Пьер, торопясь и шепелявя. — И я это сделал, хоть плохо, хоть немного, но сделал кое-что для этого, и вы не только меня не разуверите в том, что то, чтò я сделал хорошо, но и не разуверите, чтобы вы сами этого не думали. А главное, — продолжал Пьер, — я вот чтò знаю и знаю верно, что наслаждение делать это добро есть единственное верное счастие жизни.

[¶38] “Yes, if you put it like that it’s quite a different matter,” said Prince Andrew. “I build a house and lay out a garden, and you build hospitals. The one and the other may serve as a pastime. But what’s right and what’s good must be judged by one who knows all, but not by us. Well, you want an argument,” he added, “come on then.” They rose from the table and sat down in the entrance porch which served as a veranda.

> Russian: — Да, ежели так поставить вопрос, то это другое дело, сказал князь Андрей. — Я строю дом, развожу сад, а ты больницы. И то, и другое может служить препровождением времени. А чтò справедливо, чтò добро — предоставь судить тому, кто всё знает, а не нам. Ну ты хочешь спорить, — прибавил он, — ну давай. — Они вышли из-за стола и сели на крыльцо, заменявшее балкон.

[¶39] “Come, let’s argue then,” said Prince Andrew, “You talk of schools,” he went on, crooking a finger, “education and so forth; that is, you want to raise him” (pointing to a peasant who passed by them taking off his cap) “from his animal condition and awaken in him spiritual needs, while it seems to me that animal happiness is the only happiness possible, and that is just what you want to deprive him of. I envy him, but you want to make him what I am, without giving him my means. Then you say, ‘lighten his toil.’ But as I see it, physical labor is as essential to him, as much a condition of his existence, as mental activity is to you or me. You can’t help thinking. I go to bed after two in the morning, thoughts come and I can’t sleep but toss about till dawn, because I think and can’t help thinking, just as he can’t help plowing and mowing; if he didn’t, he would go to the drink shop or fall ill. Just as I could not stand his terrible physical labor but should die of it in a week, so he could not stand my physical idleness, but would grow fat and die. The third thing—what else was it you talked about?” and Prince Andrew crooked a third finger. “Ah, yes, hospitals, medicine. He has a fit, he is dying, and you come and bleed him and patch him up. He will drag about as a cripple, a burden to everybody, for another ten years. It would be far easier and simpler for him to die. Others are being born and there are plenty of them as it is. It would be different if you grudged losing a laborer—that’s how I regard him—but you want to cure him from love of him. And he does not want that. And besides, what a notion that medicine ever cured anyone! Killed them, yes!” said he, frowning angrily and turning away from Pierre.

> Russian: — Ну давай спорить, — сказал князь Андрей. — Ты говоришь школы, — продолжал он, загибая палец, — поучения и так далее, то есть ты хочешь вывести его, — сказал он, указывая на мужика, снявшего шапку и проходившего мимо их, — из его животного состояния и дать ему нравственных потребностей, а мне кажется, что единственно возможное счастье — есть счастье животное, а ты его-то хочешь лишить его. Я завидую ему, а ты хочешь его сделать мною, но не дав ему моих средств. Другое ты говоришь: облегчить его работу. А по-моему, труд физический для него есть такая же необходимость, такое же условие его существования, как для меня и для тебя труд умственный. Ты не можешь не думать. Я ложусь спать в 3-м часу, мне приходят мысли, и я не могу заснуть, ворочаюсь, не сплю до утра оттого, что я думаю и не могу не думать, как он не может не пахать, не косить; иначе он пойдет в кабак, или сделается болен. Как я не перенесу его страшного физического труда, а умру через неделю, так он не перенесет моей физической праздности, он растолстеет и умрет. Третье, — чтò бишь еще ты сказал? Князь Андрей загнул третий палец. — Ах, да, больницы, лекарства. У него удар, он умирает, а ты пустил ему кровь, вылечил. Он калекой будет ходить десять лет, всем в тягость. Гораздо покойнее и проще ему умереть. Другие родятся, и так их много. Ежели бы ты жалел, что у тебя лишний работник пропал — как я смотрю на него, а то ты из любви же к нему его хочешь лечить. А ему этого не нужно. Да и потом, чтò за воображение, что медицина кого-нибудь и когда-нибудь вылечивала! Убивать — так! — сказал он, злобно нахмурившись и отвернувшись от Пьера.

[¶40] Prince Andrew expressed his ideas so clearly and distinctly that it was evident he had reflected on this subject more than once, and he spoke readily and rapidly like a man who has not talked for a long time. His glance became more animated as his conclusions became more hopeless.

> Russian: Князь Андрей высказывал свои мысли так ясно и отчетливо, что видно было, он не раз думал об этом, и он говорил охотно и быстро, как человек, долго не говоривший. Взгляд его оживлялся тем больше, чем безнадежнее были его суждения. Корректурная гранка романа. „Война и мир“ (т. II, ч. 2, гл. III)

[¶41] “Oh, that is dreadful, dreadful!” said Pierre. “I don’t understand how one can live with such ideas. I had such moments myself not long ago, in Moscow and when traveling, but at such times I collapsed so that I don’t live at all—everything seems hateful to me... myself most of all. Then I don’t eat, don’t wash... and how is it with you?...”

> Russian: (Размер подлинника). — Ах это ужасно, ужасно! — сказал Пьер. — Я не понимаю только — как можно жить с такими мыслями. На меня находили такие же минуты, это недавно было, в Москве и дорогой, но тогда я опускаюсь до такой степени, что я не живу, всё мне гадко... главное, я сам. Тогда я не ем, не умываюсь... ну, как же вы?...

[¶42] “Why not wash? That is not cleanly,” said Prince Andrew; “on the contrary one must try to make one’s life as pleasant as possible. I’m alive, that is not my fault, so I must live out my life as best I can without hurting others.”

> Russian: — Отчего же не умываться, это не чисто, — сказал князь Андрей; — напротив, надо стараться сделать свою жизнь как можно более приятною. Я живу и в этом не виноват, стало быть надо как-нибудь получше, никому не мешая, дожить до смерти.

[¶43] “But with such ideas what motive have you for living? One would sit without moving, undertaking nothing....”

> Russian: — Но чтó же вас побуждает жить с такими мыслями? Будешь сидеть не двигаясь, ничего не предпринимая...

[¶44] “Life as it is leaves one no peace. I should be thankful to do nothing, but here on the one hand the local nobility have done me the honor to choose me to be their marshal; it was all I could do to get out of it. They could not understand that I have not the necessary qualifications for it—the kind of good-natured, fussy shallowness necessary for the position. Then there’s this house, which must be built in order to have a nook of one’s own in which to be quiet. And now there’s this recruiting.”

> Russian: — Жизнь и так не оставляет в покое. Я бы рад ничего не делать, а вот, с одной стороны, дворянство здешнее удостоило меня чести избрания в предводители: я насилу отделался. Они не могли понять, что во мне нет того, чтó нужно, нет этой известной добродушной и озабоченной пошлости, которая нужна для этого. Потом вот этот дом, который надо было построить, чтоб иметь свой угол, где можно быть спокойным. Теперь ополчение.

[¶45] “Why aren’t you serving in the army?”

> Russian: — Отчего вы не служите в армии?

[¶46] “After Austerlitz!” said Prince Andrew gloomily. “No, thank you very much! I have promised myself not to serve again in the active Russian army. And I won’t—not even if Bonaparte were here at Smolénsk threatening Bald Hills—even then I wouldn’t serve in the Russian army! Well, as I was saying,” he continued, recovering his composure, “now there’s this recruiting. My father is chief in command of the Third District, and my only way of avoiding active service is to serve under him.”

> Russian: — После Аустерлица! — мрачно сказал князь Андрей. — Нет; покорно благодарю, я дал себе слово, что служить в действующей русской армии я не буду. И не буду, ежели бы Бонапарте стоял тут, у Смоленска, угрожая Лысым Горам, и тогда бы я не стал служить в русской армии. Ну, так я тебе говорил, — успокоиваясь продолжал князь Андрей. — Теперь ополченье, отец главнокомандующим 3-го округа, и единственное средство мне избавиться от службы — быть при нем.

[¶47] “Then you are serving?”

> Russian: — Стало быть вы служите?

[¶48] “I am.” He paused a little while.

> Russian: — Служу. — Он помолчал немного.

[¶49] “And why do you serve?”

> Russian: — Так зачем же вы служите?

[¶50] “Why, for this reason! My father is one of the most remarkable men of his time. But he is growing old, and though not exactly cruel he has too energetic a character. He is so accustomed to unlimited power that he is terrible, and now he has this authority of a commander in chief of the recruiting, granted by the Emperor. If I had been two hours late a fortnight ago he would have had a paymaster’s clerk at Yúkhnovna hanged,” said Prince Andrew with a smile. “So I am serving because I alone have any influence with my father, and now and then can save him from actions which would torment him afterwards.”

> Russian: — А вот зачем. Отец мой один из замечательнейших людей своего века. Но он становится стар, и он не то что жесток, но он слишком деятельного характера. Он страшен своею привычкой к неограниченной власти, и теперь этою властью, данною государем главнокомандующим над ополчением. Ежели бы я два часа опоздал две недели тому назад, он бы повесил протоколиста в Юхнове, — сказал князь Андрей с улыбкой; — так я служу потому, что кроме меня никто не имеет влияния на отца, и я кое-где спасу его от поступка, от которого бы он после мучился.

[¶51] “Well, there you see!”

> Russian: — А, ну так вот видите!

[¶52] “Yes, but it is not as you imagine,” Prince Andrew continued. “I did not, and do not, in the least care about that scoundrel of a clerk who had stolen some boots from the recruits; I should even have been very glad to see him hanged, but I was sorry for my father—that again is for myself.”

> Russian: — Да, mais ce n’est pas comme vous l’entendez, продолжал князь Андрей. — Я ни малейшего добра не желал и не желаю этому мерзавцу-протоколисту, который украл какие-то сапоги у ополченцев; я даже очень был бы доволен видеть его повешенным, но мне жалко отца, то есть опять себя же.

[¶53] Prince Andrew grew more and more animated. His eyes glittered feverishly while he tried to prove to Pierre that in his actions there was no desire to do good to his neighbor.

> Russian: Князь Андрей всё более и более оживлялся. Глаза его лихорадочно блестели в то время, как он старался доказать Пьеру, что никогда в его поступке не было желания добра ближнему.

[¶54] “There now, you wish to liberate your serfs,” he continued; “that is a very good thing, but not for you—I don’t suppose you ever had anyone flogged or sent to Siberia—and still less for your serfs. If they are beaten, flogged, or sent to Siberia, I don’t suppose they are any the worse off. In Siberia they lead the same animal life, and the stripes on their bodies heal, and they are happy as before. But it is a good thing for proprietors who perish morally, bring remorse upon themselves, stifle this remorse and grow callous, as a result of being able to inflict punishments justly and unjustly. It is those people I pity, and for their sake I should like to liberate the serfs. You may not have seen, but I have seen, how good men brought up in those traditions of unlimited power, in time when they grow more irritable, become cruel and harsh, are conscious of it, but cannot restrain themselves and grow more and more miserable.”

> Russian: — Ну, вот ты хочешь освободить крестьян, — продолжал он. — Это очень хорошо; но не для тебя (ты, я думаю, никого не засекал и не посылал в Сибирь), и еще меньше для крестьян. Ежели их бьют, секут, посылают в Сибирь, то я думаю, что им от этого нисколько не хуже. В Сибири ведет он ту же свою скотскую жизнь, а рубцы на теле заживут, и он так же счастлив, как и был прежде. А нужно это для тех людей, которые гибнут нравственно, наживают себе раскаяние, подавливают это раскаяние и грубеют от того, что у них есть возможность казнить право и неправо. Вот кого мне жалко, и для кого бы я желал освободить крестьян. Ты, может быть, не видал, а я видел как хорошие люди, воспитанные в этих преданиях неограниченной власти, с годами, когда они делаются раздражительнее, делаются жестоки, грубы, знают это, не могут удержаться и всё делаются несчастнее и несчастнее.

[¶55] Prince Andrew spoke so earnestly that Pierre could not help thinking that these thoughts had been suggested to Prince Andrew by his father’s case. He did not reply.

> Russian: Князь Андрей говорил это с таким увлечением, что Пьер невольно подумал о том, что мысли эти наведены были Андрею его отцом. Он ничего не отвечал ему.

[¶56] “So that’s what I’m sorry for—human dignity, peace of mind, purity, and not the serfs’ backs and foreheads, which, beat and shave as you may, always remain the same backs and foreheads.”

> Russian: — Так вот кого мне жалко — человеческого достоинства, спокойствия совести, чистоты, а не их спин и лбов, которые сколько ни секи, сколько ни брей, всё останутся такими же спинами и лбами.

[¶57] “No, no! A thousand times no! I shall never agree with you,” said Pierre.

> Russian: — Нет, нет и тысячу раз нет! я никогда не соглашусь, с вами, — сказал Пьер.

## 92. Book Five · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/92/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/92/#p-N

[¶0] In the evening Andrew and Pierre got into the open carriage and drove to Bald Hills. Prince Andrew, glancing at Pierre, broke the silence now and then with remarks which showed that he was in a good temper.

> Russian: Вечером князь Андрей и Пьер сели в коляску и поехали в Лысые Горы. Князь Андрей, поглядывая на Пьера, прерывал изредка молчание речами, доказывавшими, что он находился в хорошем расположении духа.

[¶1] Pointing to the fields, he spoke of the improvements he was making in his husbandry.

> Russian: Он говорил ему, указывая на поля, о своих хозяйственных усовершенствованиях.

[¶2] Pierre remained gloomily silent, answering in monosyllables and apparently immersed in his own thoughts.

> Russian: Пьер мрачно молчал, отвечая односложно, и казался погруженным в свои мысли.

[¶3] He was thinking that Prince Andrew was unhappy, had gone astray, did not see the true light, and that he, Pierre, ought to aid, enlighten, and raise him. But as soon as he thought of what he should say, he felt that Prince Andrew with one word, one argument, would upset all his teaching, and he shrank from beginning, afraid of exposing to possible ridicule what to him was precious and sacred.

> Russian: Пьер думал о том, что князь Андрей несчастлив, что он заблуждается, что он не знает истинного света и что Пьер должен притти на помощь ему, просветить и поднять его. Но как только Пьер придумывал, как и чтó он станет говорить, он предчувствовал, что князь Андрей одним словом, одним аргументом уронит всё в его ученьи, и он боялся начать, боялся выставить на возможность осмеяния свою любимую святыню.

[¶4] “No, but why do you think so?” Pierre suddenly began, lowering his head and looking like a bull about to charge, “why do you think so? You should not think so.”

> Russian: — Нет, отчего же вы думаете, — вдруг начал Пьер, опуская голову и принимая вид бодающегося быка, отчего вы так думаете? Вы не должны так думать.

[¶5] “Think? What about?” asked Prince Andrew with surprise.

> Russian: — Про чтó я думаю, — спросил князь Андрей с удивлением.

[¶6] “About life, about man’s destiny. It can’t be so. I myself thought like that, and do you know what saved me? Freemasonry! No, don’t smile. Freemasonry is not a religious ceremonial sect, as I thought it was: Freemasonry is the best expression of the best, the eternal, aspects of humanity.” And he began to explain Freemasonry as he understood it to Prince Andrew. He said that Freemasonry is the teaching of Christianity freed from the bonds of State and Church, a teaching of equality, brotherhood, and love.

> Russian: — Про жизнь, про назначение человека. Это не может быть. Я так же думал, и меня спасло, вы знаете чтó? масонство. Нет, вы не улыбайтесь. Масонство — это не религиозная, не обрядная секта, как и я думал, а масонство есть лучшее, единственное выражение лучших, вечных сторон человечества. — И он начал излагать князю Андрею масонство, как он понимал его. Он говорил, что масонство есть учение христианства, освободившегося от государственных и религиозных оков; учение равенства, братства и любви.

[¶7] “Only our holy brotherhood has the real meaning of life, all the rest is a dream,” said Pierre. “Understand, my dear fellow, that outside this union all is filled with deceit and falsehood and I agree with you that nothing is left for an intelligent and good man but to live out his life, like you, merely trying not to harm others. But make our fundamental convictions your own, join our brotherhood, give yourself up to us, let yourself be guided, and you will at once feel yourself, as I have felt myself, a part of that vast invisible chain the beginning of which is hidden in heaven,” said Pierre.

> Russian: — Только наше святое братство имеет действительный смысл в жизни; всё остальное есть сон, — говорил Пьер. — Вы поймите, мой друг, что вне этого союза всё исполнено лжи и неправды, и я согласен с вами, что умному и доброму человеку ничего не остается, как только, как вы, доживать свою жизнь, стараясь только не мешать другим. Но усвойте себе наши основные убеждения, вступите в наше братство, дайте нам себя, позвольте руководить собой, и вы сейчас почувствуете себя, как и я почувствовал, частью этой огромной, невидимой цепи, которой начало скрывается в небесах, — говорил Пьер.

[¶8] Prince Andrew, looking straight in front of him, listened in silence to Pierre’s words. More than once, when the noise of the wheels prevented his catching what Pierre said, he asked him to repeat it, and by the peculiar glow that came into Prince Andrew’s eyes and by his silence, Pierre saw that his words were not in vain and that Prince Andrew would not interrupt him or laugh at what he said.

> Russian: Князь Андрей, молча, глядя перед собой, слушал речь Пьера. Несколько раз он, не расслышав от шума коляски, переспрашивал у Пьера нерасслышанные слова. По особенному блеску, загоревшемуся в глазах князя Андрея, и по его молчанию Пьер видел, что слова его не напрасны, что князь Андрей не перебьет его и не будет смеяться над его словами.

[¶9] They reached a river that had overflowed its banks and which they had to cross by ferry. While the carriage and horses were being placed on it, they also stepped on the raft.

> Russian: Они подъехали к разлившейся реке, которую им надо было переезжать на пароме. Пока устанавливали коляску и лошадей, они прошли на паром.

[¶10] Prince Andrew, leaning his arms on the raft railing, gazed silently at the flooding waters glittering in the setting sun.

> Russian: Князь Андрей, облокотившись о перила, молча смотрел вдоль по блестящему от заходящего солнца разливу.

[¶11] “Well, what do you think about it?” Pierre asked. “Why are you silent?”

> Russian: — Ну, чтò же вы думаете об этом? — спросил Пьер. — Чтò же вы молчите?

[¶12] “What do I think about it? I am listening to you. It’s all very well.... You say: join our brotherhood and we will show you the aim of life, the destiny of man, and the laws which govern the world. But who are we? Men. How is it you know everything? Why do I alone not see what you see? You see a reign of goodness and truth on earth, but I don’t see it.”

> Russian: — Чтò я думаю? я слушал тебя. Всё это так, — сказал князь Андрей. — Но ты говоришь: вступи в наше братство, и мы тебе укажем цель жизни и назначение человека, и законы, управляющие миром. Да кто же мы? — люди? Отчего же вы всё знаете? Отчего я один не вижу того, чтó вы видите? Вы видите на земле царство добра и правды, а я его не вижу.

[¶13] Pierre interrupted him.

> Russian: Пьер перебил его.

[¶14] “Do you believe in a future life?” he asked.

> Russian: — Верите вы в будущую жизнь? — спросил он.

[¶15] “A future life?” Prince Andrew repeated, but Pierre, giving him no time to reply, took the repetition for a denial, the more readily as he knew Prince Andrew’s former atheistic convictions.

> Russian: — В будущую жизнь? — повторил князь Андрей, но Пьер не дал ему времени ответить и принял это повторение за отрицание, тем более, что он знал прежние атеистические убеждения князя Андрея.

[¶16] “You say you can’t see a reign of goodness and truth on earth. Nor could I, and it cannot be seen if one looks on our life here as the end of everything. On earth, here on this earth” (Pierre pointed to the fields), “there is no truth, all is false and evil; but in the universe, in the whole universe there is a kingdom of truth, and we who are now the children of earth are—eternally—children of the whole universe. Don’t I feel in my soul that I am part of this vast harmonious whole? Don’t I feel that I form one link, one step, between the lower and higher beings, in this vast harmonious multitude of beings in whom the Deity—the Supreme Power if you prefer the term—is manifest? If I see, clearly see, that ladder leading from plant to man, why should I suppose it breaks off at me and does not go farther and farther? I feel that I cannot vanish, since nothing vanishes in this world, but that I shall always exist and always have existed. I feel that beyond me and above me there are spirits, and that in this world there is truth.”

> Russian: — Вы говорите, что не можете видеть царства добра и правды на земле. И я не видал его и его нельзя видеть, ежели смотреть на нашу жизнь как на конец всего. На земле, именно на этой земле (Пьер указал в поле), нет правды — всё ложь и зло; но в мире, во всем мире есть царство правды, и мы теперь дети земли, а вечно дети всего мира. Разве я не чувствую в своей душе, что я составляю часть этого огромного, гармонического целого? Разве я не чувствую, что я в этом огромном бесчисленном количестве существ, в которых проявляется Божество, — высшая сила, как хотите, — что я составлю одно звено, одну ступень от низших существ к высшим? Ежели я вижу, ясно вижу эту лестницу, которая ведет от растения к человеку, то отчего же я предположу, что эта лестница прерывается со мною, а не ведет дальше и дальше? Я чувствую, что я не только не могу исчезнуть, как ничто не исчезает в мире, но что я всегда буду и всегда был. Я чувствую, что кроме меня надо мной живут духи и что в этом мире есть правда.

[¶17] “Yes, that is Herder’s theory,” said Prince Andrew, “but it is not that which can convince me, dear friend—life and death are what convince. What convinces is when one sees a being dear to one, bound up with one’s own life, before whom one was to blame and had hoped to make it right” (Prince Andrew’s voice trembled and he turned away), “and suddenly that being is seized with pain, suffers, and ceases to exist.... Why? It cannot be that there is no answer. And I believe there is.... That’s what convinces, that is what has convinced me,” said Prince Andrew.

> Russian: — Да, это учение Гердера, — сказал князь Андрей, — но не то, душа моя, убедит меня, а жизнь и смерть, вот чтò убеждает. Убеждает то, что видишь дорогое тебе существо, которое связано с тобой, перед которым ты был виноват и надеялся оправдаться (князь Андрей дрогнул голосом и отвернулся) и вдруг это существо страдает, мучается и перестает быть... Зачем? Не может быть, чтоб не было ответа! И я верю, что он есть... Вот чтò убеждает, вот чтò убедило меня, — сказал князь Андрей.

[¶18] “Yes, yes, of course,” said Pierre, “isn’t that what I’m saying?”

> Russian: — Ну да, ну да, — говорил Пьер, — разве не то же самое и я говорю!

[¶19] “No. All I say is that it is not argument that convinces me of the necessity of a future life, but this: when you go hand in hand with someone and all at once that person vanishes there, into nowhere, and you yourself are left facing that abyss, and look in. And I have looked in....”

> Russian: — Нет. Я говорю только, что убеждают в необходимости будущей жизни не доводы, а то, когда идешь в жизни рука об руку с человеком, и вдруг человек этот исчезнет там в нигде, и ты сам останавливаешься перед этою пропастью и заглядываешь туда. И я заглянул...

[¶20] “Well, that’s it then! You know that there is a there and there is a Someone? There is the future life. The Someone is—God.”

> Russian: — Ну, так чтò ж! Вы знаете, чтò есть там и что есть кто-то? Там есть — будущая жизнь. Кто-то есть — Бог.

[¶21] Prince Andrew did not reply. The carriage and horses had long since been taken off, onto the farther bank, and reharnessed. The sun had sunk half below the horizon and an evening frost was starring the puddles near the ferry, but Pierre and Andrew, to the astonishment of the footmen, coachmen, and ferrymen, still stood on the raft and talked.

> Russian: Князь Андрей не отвечал. Коляска и лошади уже давно были выведены на другой берег и уже заложены, и уж солнце скрылось до половины, и вечерний мороз покрывал звездами лужи у перевоза, а Пьер и Андрей, к удивлению лакеев, кучеров и перевозчиков, еще стояли на пароме и говорили.

[¶22] “If there is a God and future life, there is truth and good, and man’s highest happiness consists in striving to attain them. We must live, we must love, and we must believe that we live not only today on this scrap of earth, but have lived and shall live forever, there, in the Whole,” said Pierre, and he pointed to the sky. Prince Andrew stood leaning on the railing of the raft listening to Pierre, and he gazed with his eyes fixed on the red reflection of the sun gleaming on the blue waters. There was perfect stillness. Pierre became silent. The raft had long since stopped and only the waves of the current beat softly against it below. Prince Andrew felt as if the sound of the waves kept up a refrain to Pierre’s words, whispering: “It is true, believe it.”

> Russian: — Ежели есть Бог и есть будущая жизнь, то есть истина, есть добродетель; и высшее счастье человека состоит в том, чтобы стремиться к достижению их. Надо жить, надо любить, надо верить, — говорил Пьер, — что живем не нынче только на этом клочке земли, а жили и будем жить вечно там во всем (он указал на небо). Князь Андрей стоял, облокотившись на перила парома и, слушая Пьера, не спуская глаз, смотрел на красный отблеск солнца по синеющему разливу. Пьер замолк. Было совершенно тихо. Паром давно пристал, и только волны теченья с слабым звуком ударялись о дно парома. Князю Андрею казалось, что это полосканье волн к словам Пьера приговаривало: «правда, верь этому».

[¶23] He sighed, and glanced with a radiant, childlike, tender look at Pierre’s face, flushed and rapturous, but yet shy before his superior friend.

> Russian: Князь Андрей вздохнул, и лучистым, детским, нежным взглядом взглянул в раскрасневшееся восторженное, но всё робкое перед первенствующим другом, лицо Пьера.

[¶24] “Yes, if it only were so!” said Prince Andrew. “However, it is time to get on,” he added, and, stepping off the raft, he looked up at the sky to which Pierre had pointed, and for the first time since Austerlitz saw that high, everlasting sky he had seen while lying on that battlefield; and something that had long been slumbering, something that was best within him, suddenly awoke, joyful and youthful, in his soul. It vanished as soon as he returned to the customary conditions of his life, but he knew that this feeling which he did not know how to develop existed within him. His meeting with Pierre formed an epoch in Prince Andrew’s life. Though outwardly he continued to live in the same old way, inwardly he began a new life.

> Russian: — Да, коли бы это так было! — сказал он. — Однако пойдем садиться, — прибавил князь Андрей, и выходя с парома, он поглядел на небо, на которое указал ему Пьер, и в первый раз, после Аустерлица, он увидал то высокое, вечное небо, которое он видел лежа на Аустерлицком поле, и что-то давно заснувшее, что-то лучшее чтò было в нем, вдруг радостно и молодо проснулось в его душе. Чувство это исчезло, как скоро князь Андрей вступил опять в привычные условия жизни, но он знал, что это чувство, которое он не умел развить, жило в нем. Свидание с Пьером было для князя Андрея эпохой, с которой началась хотя во внешности и та же самая, но во внутреннем мире его новая жизнь.

## 93. Book Five · Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/93/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/93/#p-N

[¶0] It was getting dusk when Prince Andrew and Pierre drove up to the front entrance of the house at Bald Hills. As they approached the house, Prince Andrew with a smile drew Pierre’s attention to a commotion going on at the back porch. A woman, bent with age, with a wallet on her back, and a short, long-haired, young man in a black garment had rushed back to the gate on seeing the carriage driving up. Two women ran out after them, and all four, looking round at the carriage, ran in dismay up the steps of the back porch.

> Russian: Уже смеркалось, когда князь Андрей и Пьер подъехали к главному подъезду Лысогорского дома. В то время как они подъезжали, князь Андрей с улыбкой обратил внимание Пьера на суматоху, происшедшую у заднего крыльца. Согнутая старушка с котомкой на спине, и невысокий мужчина в черном одеянии и с длинными волосами, увидав въезжавшую коляску, бросились бежать назад в ворота. Две женщины выбежали за ними, и все четверо, оглядываясь на коляску, испуганно вбежали на заднее крыльцо.

[¶1] “Those are Mary’s ‘God’s folk,’” said Prince Andrew. “They have mistaken us for my father. This is the one matter in which she disobeys him. He orders these pilgrims to be driven away, but she receives them.”

> Russian: — Это Машины божьи люди, — сказал князь Андрей. — Они приняли нас за отца. А это единственно, в чем она не повинуется ему: он велит гонять этих странников, а она принимает их.

[¶2] “But what are ‘God’s folk’?” asked Pierre.

> Russian: — Да чтò такое божьи люди? — спросил Пьер.

[¶3] Prince Andrew had no time to answer. The servants came out to meet them, and he asked where the old prince was and whether he was expected back soon.

> Russian: Князь Андрей не успел отвечать ему. Слуги вышли навстречу, и он расспрашивал о том, где был старый князь и скоро ли ждут его.

[¶4] The old prince had gone to the town and was expected back any minute.

> Russian: Старый князь был еще в городе, и его ждали каждую минуту.

[¶5] Prince Andrew led Pierre to his own apartments, which were always kept in perfect order and readiness for him in his father’s house; he himself went to the nursery.

> Russian: Князь Андрей провел Пьера на свою половину, всегда в полной исправности ожидавшую его в доме его отца, и сам пошел в детскую.

[¶6] “Let us go and see my sister,” he said to Pierre when he returned. “I have not found her yet, she is hiding now, sitting with her ‘God’s folk.’ It will serve her right, she will be confused, but you will see her ‘God’s folk.’ It’s really very curious.”

> Russian: — Пойдем к сестре, — сказал князь Андрей, возвратившись к Пьеру; — я еще не видал ее, она теперь прячется и сидит с своими божьими людьми. Поделом ей, она сконфузится, а ты увидишь божьих людей. C’est curieux, ma parole.

[¶7] “What are ‘God’s folk’?” asked Pierre.

> Russian: — Qu’est ce que c’est que божьи люди? — спросил Пьер.

[¶8] “Come, and you’ll see for yourself.”

> Russian: — А вот увидишь.

[¶9] Princess Mary really was disconcerted and red patches came on her face when they went in. In her snug room, with lamps burning before the icon stand, a young lad with a long nose and long hair, wearing a monk’s cassock, sat on the sofa beside her, behind a samovar. Near them, in an armchair, sat a thin, shriveled, old woman, with a meek expression on her childlike face.

> Russian: Княжна Марья действительно сконфузилась и покраснела пятнами, когда вошли к ней. В ее уютной комнате с лампадами перед киотами, на диване, за самоваром сидел рядом с ней молодой мальчик с длинным носом и длинными волосами и в монашеской рясе. На кресле, подле, сидела сморщенная, худая старушка с кротким выражением детского лица.

[¶10] “Andrew, why didn’t you warn me?” said the princess, with mild reproach, as she stood before her pilgrims like a hen before her chickens.

> Russian: — André, pourquoi ne pas m’avoir prévenu? — сказала она с кротким упреком, становясь перед своими странниками, как наседка перед цыплятами.

[¶11] “Charmée de vous voir. Je suis très contente de vous voir,” * she said to Pierre as he kissed her hand. She had known him as a child, and now his friendship with Andrew, his misfortune with his wife, and above all his kindly, simple face disposed her favorably toward him. She looked at him with her beautiful radiant eyes and seemed to say, “I like you very much, but please don’t laugh at my people.” After exchanging the first greetings, they sat down.

> Russian: — Charmée de vous voir. Je suis très contente de vous voir, — сказала она Пьеру, в то время, как он целовал ее руку. Она знала его ребенком, и теперь дружба его с Андреем, его с женою, а главное, его доброе, простое лицо расположили ее к нему. Она смотрела на него своими прекрасными, лучистыми глазами и, казалось, говорила: «я вас очень люблю, но пожалуйста не смейтесь над моими». Обменявшись первыми фразами приветствия, они сели.

[¶12] * “Delighted to see you. I am very glad to see you.” “Ah, and Ivánushka is here too!” said Prince Andrew, glancing with a smile at the young pilgrim.

> Russian: — А, и Иванушка тут, — сказал князь Андрей, указывая улыбкой на молодого странника.

[¶13] “Andrew!” said Princess Mary, imploringly. “Il faut que vous sachiez que c’est une femme,” * said Prince Andrew to Pierre.

> Russian: — André! — умоляюще сказала княжна Марья. — Il faut que vous sachiez que c’est une femme, — сказал Андрей Пьеру.

[¶14] “Andrew, au nom de Dieu!” *(2) Princess Mary repeated.

> Russian: — André, au nom de Dieu! — повторила княжна Марья.

[¶15] * “You must know that this is a woman.” * (2) “For heaven’s sake.” It was evident that Prince Andrew’s ironical tone toward the pilgrims and Princess Mary’s helpless attempts to protect them were their customary long-established relations on the matter.

> Russian: Видно было, что насмешливое отношение князя Андрея к странникам и бесполезное заступничество за них княжны Марьи были привычные, установившиеся между ними отношения. —

[¶16] “Mais, ma bonne amie,” said Prince Andrew, “vous devriez au contraire m’être reconnaissante de ce que j’explique à Pierre votre intimité avec ce jeune homme.” * * “But, my dear, you ought on the contrary to be grateful to me for explaining to Pierre your intimacy with this young man.”

> Russian: — Mais, ma bonne amie, — сказал князь Андрей, — vous devriez au contraire m’être reconaissante de ce que j’explique à Pierre votre intimité avec ce jeune homme. 

[¶17] “Really?” said Pierre, gazing over his spectacles with curiosity and seriousness (for which Princess Mary was specially grateful to him) into Ivánushka’s face, who, seeing that she was being spoken about, looked round at them all with crafty eyes.

> Russian: — Vraiment? — сказал Пьер любопытно и серьезно (за чтò особенно ему благодарна была княжна Марья) вглядываясь через очки в лицо Иванушки, который, поняв, что речь шла о нем, хитрыми глазами оглядывал всех.

[¶18] Princess Mary’s embarrassment on her people’s account was quite unnecessary. They were not in the least abashed. The old woman, lowering her eyes but casting side glances at the newcomers, had turned her cup upside down and placed a nibbled bit of sugar beside it, and sat quietly in her armchair, though hoping to be offered another cup of tea. Ivánushka, sipping out of her saucer, looked with sly womanish eyes from under her brows at the young men.

> Russian: Княжна Марья совершенно напрасно смутилась за своих. Они нисколько не робели. Старушка, опустив глаза, но искоса поглядывая на вошедших, опрокинув чашку вверх дном на блюдечко и положив подле обкусанный кусочек сахара, спокойно и неподвижно сидела на своем кресле, ожидая, чтоб ей предложили еще чаю. Иванушка, попивая из блюдечка, исподлобья лукавыми, женскими глазами смотрел на молодых людей.

[¶19] “Where have you been? To Kiev?” Prince Andrew asked the old woman.

> Russian: — Где, в Киеве была? — спросил старуху князь Андрей.

[¶20] “I have, good sir,” she answered garrulously. “Just at Christmastime I was deemed worthy to partake of the holy and heavenly sacrament at the shrine of the saint. And now I’m from Kolyázin, master, where a great and wonderful blessing has been revealed.”

> Russian: — Была, отец, — отвечала словоохотливо старуха, — на самое Рожество удостоилась у угодников сообщиться святых, небесных таин. А теперь из Колязина, отец, благодать великая открылась...

[¶21] “And was Ivánushka with you?”

> Russian: — Чтò ж, Иванушка с тобой?

[¶22] “I go by myself, benefactor,” said Ivánushka, trying to speak in a bass voice. “I only came across Pelagéya in Yúkhnovo....”

> Russian: — Я сам по себе иду, кормилец, — стараясь говорить басом, сказал Иванушка. — Только в Юхнове с Пелагеюшкой сошлись...

[¶23] Pelagéya interrupted her companion; she evidently wished to tell what she had seen.

> Russian: Пелагеюшка перебила своего товарища; ей видно хотелось рассказать то, чтò она видела.

[¶24] “In Kolyázin, master, a wonderful blessing has been revealed.”

> Russian: — В Колязине, отец, великая благодать открылась.

[¶25] “What is it? Some new relics?” asked Prince Andrew.

> Russian: — Чтò ж, мощи новые? — спросил князь Андрей.

[¶26] “Andrew, do leave off,” said Princess Mary. “Don’t tell him, Pelagéya.”

> Russian: — Полно, Андрей, — сказала княжна Марья. — Не рассказывай, Пелагеюшка.

[¶27] “No... why not, my dear, why shouldn’t I? I like him. He is kind, he is one of God’s chosen, he’s a benefactor, he once gave me ten rubles, I remember. When I was in Kiev, Crazy Cyril says to me (he’s one of God’s own and goes barefoot summer and winter), he says, ‘Why are you not going to the right place? Go to Kolyázin where a wonder-working icon of the Holy Mother of God has been revealed.’ On hearing those words I said good-by to the holy folk and went.”

> Russian: — Ни... что ты, мать, отчего не рассказывать? Я его люблю. Он добрый. Богом взысканный, он мне, благодетель, 10 рублей дал, я помню. Как была я в Киеве и говорит мне Кирюша, юродивый — истинно божий человек, зиму и лето босòй ходит. Что ходить, говорит, не по своему месту, в Колязин иди, там икона чудотворная, матушка пресвятая Богородица открылась. Я с тех слов простилась с угодниками и пошла...

[¶28] All were silent, only the pilgrim woman went on in measured tones, drawing in her breath.

> Russian: Все молчали, одна странница говорила мерным голосом, втягивая в себя воздух.

[¶29] “So I come, master, and the people say to me: ‘A great blessing has been revealed, holy oil trickles from the cheeks of our blessed Mother, the Holy Virgin Mother of God.’...”

> Russian: — Пришла, отец мой, мне народ и говорит: благодать великая открылась, у матушки пресвятой Богородицы миро из щечки каплет...

[¶30] “All right, all right, you can tell us afterwards,” said Princess Mary, flushing.

> Russian: — Ну, хорошо, хорошо, после расскажешь, — краснея сказала княжна Марья.

[¶31] “Let me ask her,” said Pierre. “Did you see it yourselves?” he inquired.

> Russian: — Позвольте у нее спросить, — сказал Пьер. — Ты сама видела? — спросил он.

[¶32] “Oh, yes, master, I was found worthy. Such a brightness on the face like the light of heaven, and from the blessed Mother’s cheek it drops and drops....”

> Russian: — Как же, отец, сама удостоилась. Сияние такое на лике-то, как свет небесный, и из щечки у матушки так и каплет, так и каплет...

[¶33] “But, dear me, that must be a fraud!” said Pierre, naïvely, who had listened attentively to the pilgrim.

> Russian: — Да ведь это обман, — наивно сказал Пьер, внимательно слушавший странницу.

[¶34] “Oh, master, what are you saying?” exclaimed the horrified Pelagéya, turning to Princess Mary for support.

> Russian: — Ах, отец, чтò говоришь! — с ужасом сказала Пелагеюшка, за защитой обращаясь к княжне Марье.

[¶35] “They impose on the people,” he repeated.

> Russian: — Это обманывают народ, — повторил он.

[¶36] “Lord Jesus Christ!” exclaimed the pilgrim woman, crossing herself. “Oh, don’t speak so, master! There was a general who did not believe, and said, ‘The monks cheat,’ and as soon as he’d said it he went blind. And he dreamed that the Holy Virgin Mother of the Kiev catacombs came to him and said, ‘Believe in me and I will make you whole.’ So he begged: ‘Take me to her, take me to her.’ It’s the real truth I’m telling you, I saw it myself. So he was brought, quite blind, straight to her, and he goes up to her and falls down and says, ‘Make me whole,’ says he, ‘and I’ll give thee what the Tsar bestowed on me.’ I saw it myself, master, the star is fixed into the icon. Well, and what do you think? He received his sight! It’s a sin to speak so. God will punish you,” she said admonishingly, turning to Pierre.

> Russian: — Господи Иисусе Христе, — крестясь сказала странница. Ох, не говори, отец. Так-то один анарал не верил, сказал: «монахи обманывают», да как сказал, так и ослеп. И приснилось ему, что приходит к нему матушка Печерская и говорит: «уверуй мне, я тебя исцелю». Вот и стал проситься: повези да повези меня к ней. Это я тебе истинную правду говорю, сама видела. Привезли его слепого прямо к ней, подошел, упал, говорит: «исцели! отдам тебе, говорит, в чем царь жаловал». Сама видела, отец, звезда в ней так и вделана. Чтò ж, — прозрел! Грех говорить так. Бог накажет, — поучительно обратилась она к Пьеру.

[¶37] “How did the star get into the icon?” Pierre asked.

> Russian: — Как же звезда то в образе очутилась? — спросил Пьер.

[¶38] “And was the Holy Mother promoted to the rank of general?” said Prince Andrew, with a smile.

> Russian: — В генералы и матушку произвели? — сказал князь Андрей улыбаясь.

[¶39] Pelagéya suddenly grew quite pale and clasped her hands.

> Russian: Пелагеюшка вдруг побледнела и всплеснула руками.

[¶40] “Oh, master, master, what a sin! And you who have a son!” she began, her pallor suddenly turning to a vivid red. “Master, what have you said? God forgive you!” And she crossed herself. “Lord forgive him! My dear, what does it mean?...” she asked, turning to Princess Mary. She got up and, almost crying, began to arrange her wallet. She evidently felt frightened and ashamed to have accepted charity in a house where such things could be said, and was at the same time sorry to have now to forgo the charity of this house.

> Russian: — Отец, отец, грех тебе, у тебя сын! — заговорила она, из бледности вдруг переходя в яркую краску. — Отец, чтò ты сказал такое, Бог тебя прости. — Она перекрестилась. — Господи, прости его. Матушка, что ж это?... — обратилась она к княжне Марье. Она встала и чуть не плача стала собирать свою сумочку. Ей, видно, было и страшно, и стыдно, что она пользовалась благодеяниями в доме, где могли говорить это, и жалко, что надо было теперь лишиться благодеяний этого дома.

[¶41] “Now, why need you do it?” said Princess Mary. “Why did you come to me?...”

> Russian: — Ну чтò вам за охота? — сказала княжна Марья. — Зачем вы пришли ко мне?...

[¶42] “Come, Pelagéya, I was joking,” said Pierre. “Princesse, ma parole, je n’ai pas voulu l’offenser. * I did not mean anything, I was only joking,” he said, smiling shyly and trying to efface his offense. “It was all my fault, and Andrew was only joking.” * “Princess, on my word, I did not wish to offend her.”

> Russian: — Нет, ведь я шучу, Пелагеюшка, — сказал Пьер. — Princesse, ma parole, je n’ai pas voulu l’offenser, я так только. Ты не думай, я пошутил, — говорил он, робко улыбаясь и желая загладить свою вину.

[¶43] Pelagéya stopped doubtfully, but in Pierre’s face there was such a look of sincere penitence, and Prince Andrew glanced so meekly now at her and now at Pierre, that she was gradually reassured.

> Russian: Пелагеюшка остановилась недоверчиво, но в лице Пьера была такая искренность раскаяния, и князь Андрей так кротко смотрел то на Пелагеюшку, то на Пьера, что она понемногу успокоилась.

## 94. Book Five · Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/94/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/94/#p-N

[¶0] The pilgrim woman was appeased and, being encouraged to talk, gave a long account of Father Amphilochus, who led so holy a life that his hands smelled of incense, and how on her last visit to Kiev some monks she knew let her have the keys of the catacombs, and how she, taking some dried bread with her, had spent two days in the catacombs with the saints. “I’d pray awhile to one, ponder awhile, then go on to another. I’d sleep a bit and then again go and kiss the relics, and there was such peace all around, such blessedness, that one don’t want to come out, even into the light of heaven again.”

> Russian: Странница успокоилась и, наведенная опять на разговор, долго потом рассказывала про отца Амфилохия, который был такой святой жизни, что от ручки его ладоном пахло, и о том, как знакомые ей монахи в последнее ее странствие в Киев дали ей ключи от пещер, и как она, взяв с собой сухарики, двое суток провела в пещерах с угодниками. «Помолюся одному, почитаю, пойду к другому. Сосну, опять пойду приложусь; и такая, матушка, тишина, благодать такая, что и на свет Божий выходить не хочется».

[¶1] Pierre listened to her attentively and seriously. Prince Andrew went out of the room, and then, leaving “God’s folk” to finish their tea, Princess Mary took Pierre into the drawing room.

> Russian: Пьер внимательно и серьезно слушал ее. Князь Андрей вышел из комнаты. И вслед за ним, оставив божьих людей допивать чай, княжна Марья повела Пьера в гостиную.

[¶2] “You are very kind,” she said to him.

> Russian: — Вы очень добры, — сказала она ему.

[¶3] “Oh, I really did not mean to hurt her feelings. I understand them so well and have the greatest respect for them.”

> Russian: — Ах, я право не думал оскорбить ее, я так понимаю и высоко ценю эти чувства.

[¶4] Princess Mary looked at him silently and smiled affectionately.

> Russian: Княжна Марья молча посмотрела на него и нежно улыбнулась.

[¶5] “I have known you a long time, you see, and am as fond of you as of a brother,” she said. “How do you find Andrew?” she added hurriedly, not giving him time to reply to her affectionate words. “I am very anxious about him. His health was better in the winter, but last spring his wound reopened and the doctor said he ought to go away for a cure. And I am also very much afraid for him spiritually. He has not a character like us women who, when we suffer, can weep away our sorrows. He keeps it all within him. Today he is cheerful and in good spirits, but that is the effect of your visit—he is not often like that. If you could persuade him to go abroad. He needs activity, and this quiet regular life is very bad for him. Others don’t notice it, but I see it.”

> Russian: — Ведь я вас давно знаю и люблю как брата, — сказала она. — Как вы нашли Андрея? — спросила она поспешно, не давая ему времени сказать что-нибудь в ответ на ее ласковые слова. — Он очень беспокоит меня. Здоровье его зимой лучше, но прошлою весной рана открылась, и доктор сказал, что он должен ехать лечиться. И нравственно я очень боюсь за него. Он не такой характер как мы, женщины, чтобы выстрадать и выплакать свое горе. Он внутри себя носит его. Нынче он весел и оживлен; но это ваш приезд так подействовал на него: он редко бывает таким. Ежели бы вы могли уговорить его поехать за границу! Ему нужна деятельность, а эта ровная, тихая жизнь губит его. Другие не замечают, а я вижу.

[¶6] Toward ten o’clock the men servants rushed to the front door, hearing the bells of the old prince’s carriage approaching. Prince Andrew and Pierre also went out into the porch.

> Russian: В десятом часу официанты бросились к крыльцу, заслышав бубенчики подъезжавшего экипажа старого князя. Князь Андрей с Пьером тоже вышли на крыльцо.

[¶7] “Who’s that?” asked the old prince, noticing Pierre as he got out of the carriage.

> Russian: — Это кто? — спросил старый князь, вылезая из кареты и увидав Пьера.

[¶8] “Ah! Very glad! Kiss me,” he said, having learned who the young stranger was.

> Russian: — А! очень рад! целуй, — сказал он, узнав, кто был незнакомый молодой человек.

[¶9] The old prince was in a good temper and very gracious to Pierre.

> Russian: Старый князь был в хорошем духе и обласкал Пьера.

[¶10] Before supper, Prince Andrew, coming back to his father’s study, found him disputing hotly with his visitor. Pierre was maintaining that a time would come when there would be no more wars. The old prince disputed it chaffingly, but without getting angry.

> Russian: Перед ужином князь Андрей, вернувшись назад в кабинет отца, застал старого князя в горячем споре с Пьером. Пьер доказывал, что придет время, когда не будет больше войны. Старый князь, подтрунивая, но не сердясь, оспаривал его.

[¶11] “Drain the blood from men’s veins and put in water instead, then there will be no more war! Old women’s nonsense—old women’s nonsense!” he repeated, but still he patted Pierre affectionately on the shoulder, and then went up to the table where Prince Andrew, evidently not wishing to join in the conversation, was looking over the papers his father had brought from town. The old prince went up to him and began to talk business.

> Russian: — Кровь из жил выпусти, воды налей, тогда войны не будет. Бабьи бредни, бабьи бредни, — проговорил он, но всё-таки ласково потрепал Пьера по плечу, и подошел к столу, у которого князь Андрей, видимо не желая вступать в разговор, перебирал бумаги, привезенные князем из города. Старый князь подошел к нему и стал говорить о делах.

[¶12] “The marshal, a Count Rostóv, hasn’t sent half his contingent. He came to town and wanted to invite me to dinner—I gave him a pretty dinner!... And there, look at this.... Well, my boy,” the old prince went on, addressing his son and patting Pierre on the shoulder. “A fine fellow—your friend—I like him! He stirs me up. Another says clever things and one doesn’t care to listen, but this one talks rubbish yet stirs an old fellow up. Well, go! Get along! Perhaps I’ll come and sit with you at supper. We’ll have another dispute. Make friends with my little fool, Princess Mary,” he shouted after Pierre, through the door.

> Russian: — Предводитель, Ростов-граф, половины людей не доставил. Приехал в город, вздумал на обед звать, — я ему такой обед задал... А вот просмотри эту... Ну, брат, — обратился князь Николай Андреич к сыну, хлопая по плечу Пьера, — молодец твой приятель, я его полюбил! Разжигает меня. Другой и умные речи говорит, а слушать не хочется, а он и врет, да разжигает меня старика. Ну, идите, идите, — сказал он, — может быть приду, за ужином вашим посижу. Опять поспорю. Мою дуру, княжну Марью полюби, — прокричал он Пьеру из двери.

[¶13] Only now, on his visit to Bald Hills, did Pierre fully realize the strength and charm of his friendship with Prince Andrew. That charm was not expressed so much in his relations with him as with all his family and with the household. With the stern old prince and the gentle, timid Princess Mary, though he had scarcely known them, Pierre at once felt like an old friend. They were all fond of him already. Not only Princess Mary, who had been won by his gentleness with the pilgrims, gave him her most radiant looks, but even the one-year-old “Prince Nicholas” (as his grandfather called him) smiled at Pierre and let himself be taken in his arms, and Michael Ivánovich and Mademoiselle Bourienne looked at him with pleasant smiles when he talked to the old prince.

> Russian: Пьер теперь только, в свой приезд в Лысые Горы, оценил всю силу и прелесть своей дружбы с князем Андреем. Эта прелесть выразилась не столько в его отношениях с ним самим, сколько в отношениях со всеми родными и домашними. Пьер с старым, суровым князем и с кроткою и робкою княжной Марьей, несмотря на то, что он их почти не знал, чувствовал себя сразу старым другом. Они все уже любили его. Не только княжна Марья, подкупленная его кроткими отношениями к странницам, самым лучистым взглядом смотрела на него; но маленький, годовой князь Николай, как звал дед, улыбнулся Пьеру и пошел к нему на руки. Михаил Иваныч, m-llе Bourіеnnе с радостными улыбками смотрели на него, когда он разговаривал с старым князем.

[¶14] The old prince came in to supper; this was evidently on Pierre’s account. And during the two days of the young man’s visit he was extremely kind to him and told him to visit them again.

> Russian: Старый князь вышел ужинать: это было очевидно для Пьера. Он был с ним оба дня его пребывания в Лысых Горах чрезвычайно ласков, и велел ему приезжать к себе.

[¶15] When Pierre had gone and the members of the household met together, they began to express their opinions of him as people always do after a new acquaintance has left, but as seldom happens, no one said anything but what was good of him.

> Russian: Когда Пьер уехал и сошлись вместе все члены семьи, его стали судить, как это всегда бывает после отъезда нового человека и, как это редко бывает, все говорили про него одно хорошее.

## 95. Book Five · Chapter XIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/95/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/95/#p-N

[¶0] When returning from his leave, Rostóv felt, for the first time, how close was the bond that united him to Denísov and the whole regiment.

> Russian: Возвратившись в этот раз из отпуска, Ростов в первый раз почувствовал и узнал, до какой степени сильна была его связь с Денисовым и со всем полком.

[¶1] On approaching it, Rostóv felt as he had done when approaching his home in Moscow. When he saw the first hussar with the unbuttoned uniform of his regiment, when he recognized red-haired Deméntyev and saw the picket ropes of the roan horses, when Lavrúshka gleefully shouted to his master, “The count has come!” and Denísov, who had been asleep on his bed, ran all disheveled out of the mud hut to embrace him, and the officers collected round to greet the new arrival, Rostóv experienced the same feeling as when his mother, his father, and his sister had embraced him, and tears of joy choked him so that he could not speak. The regiment was also a home, and as unalterably dear and precious as his parents’ house.

> Russian: Когда Ростов подъезжал к полку, он испытывал чувство подобное тому, которое он испытывал, подъезжая к Поварскому дому. Когда он увидал первого гусара в расстегнутом мундире своего полка, когда он узнал рыжего Дементьева, увидал коновязи рыжих лошадей, когда Лаврушка радостно закричал своему барину: «Граф приехал!» и лохматый Денисов, спавший на постели, выбежал из землянки, обнял его, и офицеры сошлись к приезжему, — Ростов испытывал такое же чувство, как когда его обнимала мать, отец и сестры, и слезы радости, подступившие ему к горлу, помешали ему говорить. Полк был тоже дом, и дом неизменно милый и дорогой, как и дом родительский.

[¶2] When he had reported himself to the commander of the regiment and had been reassigned to his former squadron, had been on duty and had gone out foraging, when he had again entered into all the little interests of the regiment and felt himself deprived of liberty and bound in one narrow, unchanging frame, he experienced the same sense of peace, of moral support, and the same sense of being at home here in his own place, as he had felt under the parental roof. But here was none of all that turmoil of the world at large, where he did not know his right place and took mistaken decisions; here was no Sónya with whom he ought, or ought not, to have an explanation; here was no possibility of going there or not going there; here there were not twenty-four hours in the day which could be spent in such a variety of ways; there was not that innumerable crowd of people of whom not one was nearer to him or farther from him than another; there were none of those uncertain and undefined money relations with his father, and nothing to recall that terrible loss to Dólokhov. Here, in the regiment, all was clear and simple. The whole world was divided into two unequal parts: one, our Pávlograd regiment; the other, all the rest. And the rest was no concern of his. In the regiment, everything was definite: who was lieutenant, who captain, who was a good fellow, who a bad one, and most of all, who was a comrade. The canteenkeeper gave one credit, one’s pay came every four months, there was nothing to think out or decide, you had only to do nothing that was considered bad in the Pávlograd regiment and, when given an order, to do what was clearly, distinctly, and definitely ordered—and all would be well.

> Russian: Явившись к полковому командиру, получив назначение в прежний эскадрон, сходивши на дежурство и на фуражировку, войдя во все маленькие интересы полка и почувствовав себя лишенным свободы и закованным в одну узкую неизменную рамку, Ростов испытал то же успокоение, ту же опору и то же сознание того, что он здесь дома, на своем месте, которые он чувствовал и под родительским кровом. Не было этой всей безурядицы вольного света, в котором он не находил себе места и ошибался в выборах; не было Сони, с которой надо было или не надо было объясняться. Не было возможности ехать туда или не ехать туда; не было этих 24 часов суток, которые столькими различными способами можно было употребить; не было этого бесчисленного множества людей, из которых никто не был ближе, никто не был дальше; не было этих неясных и неопределенных денежных отношений с отцом, не было напоминания об ужасном проигрыше Долохову! Тут в полку всё было ясно и просто. Весь мир был разделен на два неровные отдела: один — наш Павлоградский полк, и другой — всё остальное. И до этого остального не было никакого дела. В полку всё было известно: кто был поручик, кто ротмистр, кто хороший, кто дурной человек, и главное, — товарищ. Маркитант верит в долг, жалованье получается в треть; выдумывать и выбирать нечего, только не делай ничего такого, чтò считается дурным в Павлоградском полку; а пошлют, делай то, чтò ясно и отчетливо, определено и приказано: и всё будет хорошо.

[¶3] Having once more entered into the definite conditions of this regimental life, Rostóv felt the joy and relief a tired man feels on lying down to rest. Life in the regiment, during this campaign, was all the pleasanter for him, because, after his loss to Dólokhov (for which, in spite of all his family’s efforts to console him, he could not forgive himself), he had made up his mind to atone for his fault by serving, not as he had done before, but really well, and by being a perfectly first-rate comrade and officer—in a word, a splendid man altogether, a thing which seemed so difficult out in the world, but so possible in the regiment.

> Russian: Вступив снова в эти определенные условия полковой жизни, Ростов испытал радость и успокоение, подобные тем, которые чувствует усталый человек, ложась на отдых. Тем отраднее была в эту кампанию эта полковая жизнь Ростову, что он, после проигрыша Долохову (поступка, которого он, несмотря на все утешения родных, не мог простить себе), решился служить не как прежде, а чтобы загладить свою вину, служить хорошо и быть вполне отличным товарищем и офицером, т. е. прекрасным человеком, чтò представлялось столь трудным в миру, а в полку столь возможным.

[¶4] After his losses, he had determined to pay back his debt to his parents in five years. He received ten thousand rubles a year, but now resolved to take only two thousand and leave the rest to repay the debt to his parents.

> Russian: Ростов, со времени своего проигрыша, решил, что он в пять лет заплатит этот долг родителям. Ему посылалось по 10-ти тысяч в год, теперь же он решился брать только две, а остальные предоставлять родителям для уплаты долга. ——————

[¶5] Our army, after repeated retreats and advances and battles at Pultúsk and Preussisch-Eylau, was concentrated near Bartenstein. It was awaiting the Emperor’s arrival and the beginning of a new campaign.

> Russian: Армия наша после неоднократных отступлений, наступлений и сражений при Пултуске, при Прейсиш-Эйлау, сосредоточивалась около Бартенштейна. Ожидали приезда государя к армии и начала новой кампании.

[¶6] The Pávlograd regiment, belonging to that part of the army which had served in the 1805 campaign, had been recruiting up to strength in Russia, and arrived too late to take part in the first actions of the campaign. It had been neither at Pultúsk nor at Preussisch-Eylau and, when it joined the army in the field in the second half of the campaign, was attached to Plátov’s division.

> Russian: Павлоградский полк, находившийся в той части армии, которая была в походе 1805 года, укомплектовываясь в России, опоздал к первым действиям кампании. Он не был ни под Пултуском, ни под Прейсиш-Эйлау и во второй половине кампании, присоединившись к действующей армии, был причислен к отряду Платова.

[¶7] Plátov’s division was acting independently of the main army. Several times parts of the Pávlograd regiment had exchanged shots with the enemy, had taken prisoners, and once had even captured Marshal Oudinot’s carriages. In April the Pávlograds were stationed immovably for some weeks near a totally ruined and deserted German village.

> Russian: Отряд Платова действовал независимо от армии. Несколько раз павлоградцы были частями в перестрелках с неприятелем, захватили пленных и однажды отбили даже экипажи маршала Удино. В апреле месяце павлоградцы несколько недель простояли около разоренной до тла немецкой пустой деревни, не трогаясь с места.

[¶8] A thaw had set in, it was muddy and cold, the ice on the river broke, and the roads became impassable. For days neither provisions for the men nor fodder for the horses had been issued. As no transports could arrive, the men dispersed about the abandoned and deserted villages, searching for potatoes, but found few even of these.

> Russian: Была ростепель, грязь, холод, реки взломало, дороги сделались непроездны; по нескольку дней не выдавали ни лошадям ни людям провианта. Так как подвоз сделался невозможен, то люди рассыпались по заброшенным пустынным деревням отыскивать картофель, но уже и того находили мало.

[¶9] Everything had been eaten up and the inhabitants had all fled—if any remained, they were worse than beggars and nothing more could be taken from them; even the soldiers, usually pitiless enough, instead of taking anything from them, often gave them the last of their rations.

> Russian: Всё было съедено, и все жители разбежались; те, которые оставались, были хуже нищих, и отнимать у них уж было нечего, и даже мало-жалостливые солдаты часто вместо того, чтобы пользоваться от них, отдавали им свое последнее.

[¶10] The Pávlograd regiment had had only two men wounded in action, but had lost nearly half its men from hunger and sickness. In the hospitals, death was so certain that soldiers suffering from fever, or the swelling that came from bad food, preferred to remain on duty, and hardly able to drag their legs went to the front rather than to the hospitals. When spring came on, the soldiers found a plant just showing out of the ground that looked like asparagus, which, for some reason, they called “Máshka’s sweet root.” It was very bitter, but they wandered about the fields seeking it and dug it out with their sabers and ate it, though they were ordered not to do so, as it was a noxious plant. That spring a new disease broke out among the soldiers, a swelling of the arms, legs, and face, which the doctors attributed to eating this root. But in spite of all this, the soldiers of Denísov’s squadron fed chiefly on “Máshka’s sweet root,” because it was the second week that the last of the biscuits were being doled out at the rate of half a pound a man and the last potatoes received had sprouted and frozen.

> Russian: Павлоградский полк в делах потерял только двух раненых; но от голоду и болезней потерял почти половину людей. В госпиталях умирали так верно, что солдаты, больные лихорадкой и опухолью, происходившими от дурной пищи, предпочитали нести службу, через силу волоча ноги во фронте, чем отправляться в больницы. С открытием весны солдаты стали находить показывавшееся из земли растение, похожее на спаржу, которое они называли почему-то Машкин сладкий корень, и рассыпались по лугам и полям, отыскивая этот Машкин сладкий корень (который был очень горек), саблями выкапывали его и ели, несмотря на приказание не есть этого вредного растения. Весною между солдатами открылась новая болезнь, опухоль рук, ног и лица, причину которой медики полагали в употреблении этого корня. Но несмотря на запрещение, павлоградские солдаты эскадрона Денисова ели преимущественно Машкин сладкий корень, потому что уже вторую неделю растягивали последние сухари, выдавали только по полфунта на человека, а картофель в последнюю посылку привезли мерзлый и проросший.

[¶11] The horses also had been fed for a fortnight on straw from the thatched roofs and had become terribly thin, though still covered with tufts of felty winter hair.

> Russian: Лошади питались тоже вторую неделю соломенными крышами с домов, были безобразно-худы и покрыты еще зимнею, клоками сбившеюся шерстью.

[¶12] Despite this destitution, the soldiers and officers went on living just as usual. Despite their pale swollen faces and tattered uniforms, the hussars formed line for roll call, kept things in order, groomed their horses, polished their arms, brought in straw from the thatched roofs in place of fodder, and sat down to dine round the caldrons from which they rose up hungry, joking about their nasty food and their hunger. As usual, in their spare time, they lit bonfires, steamed themselves before them naked; smoked, picked out and baked sprouting rotten potatoes, told and listened to stories of Potëmkin’s and Suvórov’s campaigns, or to legends of Alësha the Sly, or the priest’s laborer Mikólka.

> Russian: Несмотря на такое бедствие, солдаты и офицеры жили точно так же, как и всегда; так же и теперь, хотя и с бледными и опухлыми лицами и в оборванных мундирах, гусары строились к расчетам, ходили на уборку, чистили лошадей, амуницию, таскали вместо корма солому с крыш и ходили обедать к котлам, от которых вставали голодные, подшучивая над своею гадкою пищей и своим голодом. Так же как и всегда, в свободное от службы время солдаты жгли костры, парились голые у огней, курили, отбирали и пекли проросший, прелый картофель и рассказывали и слушали рассказы или о Потемкинских и Суворовских походах, или сказки об Алеше-пройдохе, и о поповом батраке Миколке.

[¶13] The officers, as usual, lived in twos and threes in the roofless, half-ruined houses. The seniors tried to collect straw and potatoes and, in general, food for the men. The younger ones occupied themselves as before, some playing cards (there was plenty of money, though there was no food), some with more innocent games, such as quoits and skittles. The general trend of the campaign was rarely spoken of, partly because nothing certain was known about it, partly because there was a vague feeling that in the main it was going badly.

> Russian: Офицеры так же, как и обыкновенно, жили по-двое, по-трое, в раскрытых полуразоренных домах. Старшие заботились о приобретении соломы и картофеля, вообще о средствах пропитания людей, младшие занимались, как всегда, кто картами (денег было много, хотя провианта не было), кто невинными играми — в свайку и городки. Об общем ходе дел говорили мало, частью оттого, что ничего положительного не знали, частью оттого, что смутно чувствовали, что общее дело войны шло плохо.

[¶14] Rostóv lived, as before, with Denísov, and since their furlough they had become more friendly than ever. Denísov never spoke of Rostóv’s family, but by the tender friendship his commander showed him, Rostóv felt that the elder hussar’s luckless love for Natásha played a part in strengthening their friendship. Denísov evidently tried to expose Rostóv to danger as seldom as possible, and after an action greeted his safe return with evident joy. On one of his foraging expeditions, in a deserted and ruined village to which he had come in search of provisions, Rostóv found a family consisting of an old Pole and his daughter with an infant in arms. They were half clad, hungry, too weak to get away on foot and had no means of obtaining a conveyance. Rostóv brought them to his quarters, placed them in his own lodging, and kept them for some weeks while the old man was recovering. One of his comrades, talking of women, began chaffing Rostóv, saying that he was more wily than any of them and that it would not be a bad thing if he introduced to them the pretty Polish girl he had saved. Rostóv took the joke as an insult, flared up, and said such unpleasant things to the officer that it was all Denísov could do to prevent a duel. When the officer had gone away, Denísov, who did not himself know what Rostóv’s relations with the Polish girl might be, began to upbraid him for his quickness of temper, and Rostóv replied:

> Russian: Ростов жил, попрежнему, с Денисовым, и дружеская связь их, со времени их отпуска, стала еще теснее. Денисов никогда не говорил про домашних Ростова, но по нежной дружбе, которую командир оказывал своему офицеру, Ростов чувствовал, что несчастная любовь старого гусара к Наташе участвовала в этом усилении дружбы. Денисов видимо старался как можно реже подвергать Ростова опасностям, берег его и после дела особенно радостно встречал его целым и невредимым. На одной из своих командировок Ростов нашел в заброшенной разоренной деревне, куда он приехал за провиантом, семейство старика-поляка и его дочери, с грудным ребенком. Они были раздеты, голодны, и не могли уйти, и не имели средств выехать. Ростов привез их в свою стоянку, поместил в своей квартире, и несколько недель, пока старик оправлялся, содержал их. Товарищ Ростова, разговорившись о женщинах, стал смеяться Ростову, говоря, что он всех хитрее, и что ему бы не грех познакомить товарищей с спасенною им хорошенькою полькой. Ростов принял шутку за оскорбление и, вспыхнув, наговорил офицеру таких неприятных вещей, что Денисов с трудом мог удержать обоих от дуэли. Когда офицер ушел и Денисов, сам не знавший отношений Ростова к польке, стал упрекать его за вспыльчивость, Ростов сказал ему:

[¶15] “Say what you like.... She is like a sister to me, and I can’t tell you how it offended me... because... well, for that reason....”

> Russian: — Как же ты хочешь... Она мне, как сестра, и я не могу тебе описать, как это обидно мне было... потому что... ну, оттого...

[¶16] Denísov patted him on the shoulder and began rapidly pacing the room without looking at Rostóv, as was his way at moments of deep feeling.

> Russian: Денисов ударил его по плечу, и быстро стал ходить по комнате, не глядя на Ростова, чтò он делывал в минуты душевного волнения.

[¶17] “Ah, what a mad bweed you Wostóvs are!” he muttered, and Rostóv noticed tears in his eyes.

> Russian: — Экая дурацкая ваша порода Ростовская, — проговорил он, и Ростов заметил слезы на глазах Денисова.

## 96. Book Five · Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/96/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/96/#p-N

[¶0] In April the troops were enlivened by news of the Emperor’s arrival, but Rostóv had no chance of being present at the review he held at Bartenstein, as the Pávlograds were at the outposts far beyond that place.

> Russian: В апреле месяце войска оживились известием о приезде государя к армии. Ростову не удалось попасть на смотр, который делал государь в Бартенштейне: павлоградцы стояли на аванпостах, далеко впереди Бартенштейна.

[¶1] They were bivouacking. Denísov and Rostóv were living in an earth hut, dug out for them by the soldiers and roofed with branches and turf. The hut was made in the following manner, which had then come into vogue. A trench was dug three and a half feet wide, four feet eight inches deep, and eight feet long. At one end of the trench, steps were cut out and these formed the entrance and vestibule. The trench itself was the room, in which the lucky ones, such as the squadron commander, had a board, lying on piles at the end opposite the entrance, to serve as a table. On each side of the trench, the earth was cut out to a breadth of about two and a half feet, and this did duty for bedsteads and couches. The roof was so constructed that one could stand up in the middle of the trench and could even sit up on the beds if one drew close to the table. Denísov, who was living luxuriously because the soldiers of his squadron liked him, had also a board in the roof at the farther end, with a piece of (broken but mended) glass in it for a window. When it was very cold, embers from the soldiers’ campfire were placed on a bent sheet of iron on the steps in the “reception room”—as Denísov called that part of the hut—and it was then so warm that the officers, of whom there were always some with Denísov and Rostóv, sat in their shirt sleeves.

> Russian: Они стояли биваками. Денисов с Ростовым жили в вырытой для них солдатами землянке, покрытой сучьями и дерном. Землянка была устроена следующим, вошедшим тогда в моду, способом: прорывалась канава в полтора аршина ширины, два — глубины и три с половиной длины. С одного конца канавы делались ступеньки, и это был сход, крыльцо; сама канава была комната, в которой у счастливых, как у эскадронного командира, в дальней, противуположной ступеням стороне, лежала на кольях доска — это был стол. С обеих сторон вдоль канавы была снята на аршин земля, и это были две кровати и диваны. Крыша устраивалась так, что в середине можно было стоять, а на кровати даже можно было сидеть, ежели подвинуться ближе к столу. У Денисова, жившего роскошно, потому что солдаты его эскадрона любили его, была еще доска в фронтоне крыши, и в этой доске было разбитое, но склеенное стекло. Когда было очень холодно, то к ступеням (в приемную, как называл Денисов эту часть балагана), приносили на железном загнутом листе жар из солдатских костров, и делалось так тепло, что офицеры, которых много всегда бывало у Денисова и Ростова, сидели в одних рубашках.

[¶2] In April, Rostóv was on orderly duty. One morning, between seven and eight, returning after a sleepless night, he sent for embers, changed his rain-soaked underclothes, said his prayers, drank tea, got warm, then tidied up the things on the table and in his own corner, and, his face glowing from exposure to the wind and with nothing on but his shirt, lay down on his back, putting his arms under his head. He was pleasantly considering the probability of being promoted in a few days for his last reconnoitering expedition, and was awaiting Denísov, who had gone out somewhere and with whom he wanted a talk.

> Russian: В апреле месяце Ростов был дежурным. В 8-м часу утра, вернувшись домой, после бессонной ночи, он велел принести жару, переменил измокшее от дождя белье, помолился Богу, напился чаю, согрелся, убрал в порядок вещи в своем уголке и на столе, и с обветрившимся, горевшим лицом, в одной рубашке, лег на спину, заложив руки под-голову. Он приятно размышлял о том, что на-днях должен выйти ему следующий чин за последнюю рекогносцировку, и ожидал куда-то вышедшего Денисова. Ростову хотелось поговорить с ним.

[¶3] Suddenly he heard Denísov shouting in a vibrating voice behind the hut, evidently much excited. Rostóv moved to the window to see whom he was speaking to, and saw the quartermaster, Topchéenko.

> Russian: За шалашом послышался перекатывающийся крик Денисова, очевидно разгорячившегося. Ростов подвинулся к окну посмотреть, с кем он имел дело, и увидал вахмистра Топчеенко.

[¶4] “I ordered you not to let them eat that Máshka woot stuff!” Denísov was shouting. “And I saw with my own eyes how Lazarchúk bwought some fwom the fields.”

> Russian: — Я тебе приказывал не пускать их жрать этот корень, Машкин какой-то! — кричал Денисов. — Ведь я сам видел, Лазарчук с поля тащил.

[¶5] “I have given the order again and again, your honor, but they don’t obey,” answered the quartermaster.

> Russian: — Я приказывал, ваше высокоблагородие, не слушают, — отвечал вахмистр.

[¶6] Rostóv lay down again on his bed and thought complacently: “Let him fuss and bustle now, my job’s done and I’m lying down—capitally!” He could hear that Lavrúshka—that sly, bold orderly of Denísov’s—was talking, as well as the quartermaster. Lavrúshka was saying something about loaded wagons, biscuits, and oxen he had seen when he had gone out for provisions.

> Russian: Ростов опять лег на свою кровать и с удовольствием подумал: «пускай его теперь возится, хлопочет, я свое дело отделал и лежу — отлично!» Из-за стенки он слышал, что, кроме вахмистра, еще говорил Лаврушка, этот бойкий плутоватый лакей Денисова. Лаврушка что-то рассказывал о каких-то подводах, сухарях и быках, которых он видел, ездивши за провизией.

[¶7] Then Denísov’s voice was heard shouting farther and farther away. “Saddle! Second platoon!”

> Russian: За балаганом послышался опять удаляющийся крик Денисова и слова: «Седлай! Второй взвод!»

[¶8] “Where are they off to now?” thought Rostóv.

> Russian: «Куда это собрались?» подумал Ростов.

[¶9] Five minutes later, Denísov came into the hut, climbed with muddy boots on the bed, lit his pipe, furiously scattered his things about, took his leaded whip, buckled on his saber, and went out again. In answer to Rostóv’s inquiry where he was going, he answered vaguely and crossly that he had some business.

> Russian: Через пять минут Денисов вошел в балаган, влез с грязными ногами на кровать, сердито выкурил трубку, раскидал все свои вещи, надел нагайку и саблю и стал выходить из землянки. На вопрос Ростова, куда? он сердито и неопределенно отвечал, что есть дело.

[¶10] “Let God and our gweat monarch judge me afterwards!” said Denísov going out, and Rostóv heard the hoofs of several horses splashing through the mud. He did not even trouble to find out where Denísov had gone. Having got warm in his corner, he fell asleep and did not leave the hut till toward evening. Denísov had not yet returned. The weather had cleared up, and near the next hut two officers and a cadet were playing sváyka, laughing as they threw their missiles which buried themselves in the soft mud. Rostóv joined them. In the middle of the game, the officers saw some wagons approaching with fifteen hussars on their skinny horses behind them. The wagons escorted by the hussars drew up to the picket ropes and a crowd of hussars surrounded them.

> Russian: — Суди меня там Бог и великий государь! — сказал Денисов, выходя; и Ростов услыхал, как за балаганом зашлепали по грязи ноги нескольких лошадей. Ростов не позаботился даже узнать, куда поехал Денисов. Угревшись в своем угле, он заснул и перед вечером только вышел из балагана. Денисов еще не возвращался. Вечер разгулялся; около соседней землянки два офицера с юнкером играли в свайку, со смехом засаживая редьки в рыхлую грязную землю. Ростов присоединился к ним. В середине игры офицеры увидали подъезжавшие к ним повозки: человек 15 гусар на худых лошадях следовали за ними. Повозки, конвоируемые гусарами, подъехали к коновязям, и толпа гусар окружила их.

[¶11] “There now, Denísov has been worrying,” said Rostóv, “and here are the provisions.”

> Russian: — Ну вот Денисов все тужил, — сказал Ростов, — вот и провиант прибыл.

[¶12] “So they are!” said the officers. “Won’t the soldiers be glad!” A little behind the hussars came Denísov, accompanied by two infantry officers with whom he was talking. Rostóv went to meet them.

> Russian: — И то! — сказали офицеры. — То-то радешеньки солдаты! — Немного позади гусар ехал Денисов, сопутствуемый двумя пехотными офицерами, с которыми он о чем-то разговаривал. Ростов пошел к нему навстречу.

[¶13] “I warn you, Captain,” one of the officers, a short thin man, evidently very angry, was saying.

> Russian: — Я вас предупреждаю, ротмистр, — говорил один из офицеров, худой, маленький ростом и видимо озлобленный.

[¶14] “Haven’t I told you I won’t give them up?” replied Denísov.

> Russian: — Ведь сказал, что не отдам, — отвечал Денисов.

[¶15] “You will answer for it, Captain. It is mutiny—seizing the transport of one’s own army. Our men have had nothing to eat for two days.”

> Russian: — Вы будете отвечать, ротмистр, это буйство, — у своих транспорты отбивать! Наши два дня не ели.

[¶16] “And mine have had nothing for two weeks,” said Denísov.

> Russian: — А мои две недели не ели, — отвечал Денисов.

[¶17] “It is robbery! You’ll answer for it, sir!” said the infantry officer, raising his voice.

> Russian: — Это разбой, ответите, милостивый государь! — возвышая голос, повторил пехотный офицер.

[¶18] “Now, what are you pestewing me for?” cried Denísov, suddenly losing his temper. “I shall answer for it and not you, and you’d better not buzz about here till you get hurt. Be off! Go!” he shouted at the officers.

> Russian: — Да вы что ко мне пристали? А? — крикнул Денисов, вдруг разгорячась, — отвечать буду я, а не вы, а вы тут не жужжите, пока целы. Марш! — крикнул он на офицеров.

[¶19] “Very well, then!” shouted the little officer, undaunted and not riding away. “If you are determined to rob, I’ll...” “Go to the devil! quick ma’ch, while you’re safe and sound!” and Denísov turned his horse on the officer.

> Russian: — Хорошо же! — не робея и не отъезжая, кричал маленький офицер, — разбойничать, так я вам... — К чорту марш скорым шагом, пока цел. — И Денисов повернул лошадь к офицеру.

[¶20] “Very well, very well!” muttered the officer, threateningly, and turning his horse he trotted away, jolting in his saddle.

> Russian: — Хорошо, хорошо, — проговорил офицер с угрозой, и, повернув лошадь, поехал прочь рысью, трясясь на седле.

[¶21] “A dog astwide a fence! A weal dog astwide a fence!” shouted Denísov after him (the most insulting expression a cavalryman can address to a mounted infantryman) and riding up to Rostóv, he burst out laughing.

> Russian: — Собака на заборе, живая собака на заборе, — сказал Денисов ему вслед — высшую насмешку кавалериста над верховым пехотным, и, подъехав к Ростову, расхохотался.

[¶22] “I’ve taken twansports from the infantwy by force!” he said. “After all, can’t let our men starve.”

> Russian: — Отбил у пехоты, отбил силой транспорт! — сказал он. — Чтò ж, не с голоду же издыхать людям?

[¶23] The wagons that had reached the hussars had been consigned to an infantry regiment, but learning from Lavrúshka that the transport was unescorted, Denísov with his hussars had seized it by force. The soldiers had biscuits dealt out to them freely, and they even shared them with the other squadrons.

> Russian: Повозки, которые подъехали к гусарам, были назначены в пехотный полк, но, известившись через Лаврушку, что этот транспорт идет один, Денисов с гусарами силой отбил его. Солдатам раздали сухарей в волю, поделились даже с другими эскадронами.

[¶24] The next day the regimental commander sent for Denísov, and holding his fingers spread out before his eyes said: “This is how I look at this affair: I know nothing about it and won’t begin proceedings, but I advise you to ride over to the staff and settle the business there in the commissariat department and if possible sign a receipt for such and such stores received. If not, as the demand was booked against an infantry regiment, there will be a row and the affair may end badly.”

> Russian: На другой день, полковой командир позвал к себе Денисова и сказал ему, закрыв раскрытыми пальцами глаза: «Я на это смотрю вот так, я ничего не знаю и дела не начну; но советую съездить в штаб и там, в провиантском ведомстве уладить это дело, и, если возможно, расписаться, что получили столько-то провианту; в противном случае, требованье записано на пехотный полк: дело поднимется и может кончиться дурно».

[¶25] From the regimental commander’s, Denísov rode straight to the staff with a sincere desire to act on this advice. In the evening he came back to his dugout in a state such as Rostóv had never yet seen him in. Denísov could not speak and gasped for breath. When Rostóv asked what was the matter, he only uttered some incoherent oaths and threats in a hoarse, feeble voice.

> Russian: Денисов прямо от полкового командира поохал в штаб, с искренним желанием исполнить его совет. Вечером он возвратился в свою землянку в таком положении, в котором Ростов еще никогда не видал своего друга. Денисов не мог говорить и задыхался. Когда Ростов спрашивал его, что с ним, он только хриплым и слабым голосом произносил непонятные ругательства и угрозы.

[¶26] Alarmed at Denísov’s condition, Rostóv suggested that he should undress, drink some water, and send for the doctor.

> Russian: Испуганный положением Денисова, Ростов предлагал ему раздеться, выпить воды и послал за лекарем.

[¶27] “Twy me for wobbewy... oh! Some more water... Let them twy me, but I’ll always thwash scoundwels... and I’ll tell the Empewo’... Ice...” he muttered.

> Russian: — Меня за разбой судить — ох! Дай еще воды — пускай судят, а буду, всегда буду подлецов бить, и государю скажу. Льду дайте, — приговаривал он.

[¶28] The regimental doctor, when he came, said it was absolutely necessary to bleed Denísov. A deep saucer of black blood was taken from his hairy arm and only then was he able to relate what had happened to him.

> Russian: Пришедший полковой лекарь сказал, что необходимо пустить кровь. Глубокая тарелка черной крови вышла из мохнатой руки Денисова, и тогда только он был в состоянии рассказать всё, чтò с ним было.

[¶29] “I get there,” began Denísov. “‘Now then, where’s your chief’s quarters?’ They were pointed out. ‘Please to wait.’ ‘I’ve widden twenty miles and have duties to attend to and no time to wait. Announce me.’ Vewy well, so out comes their head chief—also took it into his head to lecture me: ‘It’s wobbewy!’—‘Wobbewy,’ I say, ‘is not done by man who seizes pwovisions to feed his soldiers, but by him who takes them to fill his own pockets!’ ‘Will you please be silent?’ ‘Vewy good!’ Then he says: ‘Go and give a weceipt to the commissioner, but your affair will be passed on to headquarters.’ I go to the commissioner. I enter, and at the table... who do you think? No, but wait a bit!... Who is it that’s starving us?” shouted Denísov, hitting the table with the fist of his newly bled arm so violently that the table nearly broke down and the tumblers on it jumped about. “Telyánin! ‘What? So it’s you who’s starving us to death! Is it? Take this and this!’ and I hit him so pat, stwaight on his snout... ‘Ah, what a... what a...!’ and I sta’ted fwashing him... Well, I’ve had a bit of fun I can tell you!” cried Denísov, gleeful and yet angry, his white teeth showing under his black mustache. “I’d have killed him if they hadn’t taken him away!”

> Russian: — Приезжаю, — рассказывал Денисов. — «Ну, где у вас тут начальник?» Показали. — «Подождать не угодно ли». — «У меня служба, я за 30 верст приехал, мне ждать некогда, доложи». Хорошо, выходит этот обер-вор: тоже вздумал учить меня: «Это разбой!» — «Разбой, говорю, не тот делает, кто берет провиант, чтобы кормить своих солдат, а тот кто берет его, чтобы класть в карман!» Хорошо. «Распишитесь, говорит, у комиссионера, а дело ваше передастся по команде». Прихожу к комиссионеру. Вхожу — за столом... Кто же?! Нет, ты подумай!... Кто же нас голодом морит, — закричал Денисов, ударяя кулаком больной руки по столу, так крепко, что стол чуть не упал и стаканы поскакали на нем. — Телянин!! «Как, ты нас с голоду моришь?!» Раз, раз по морде, ловко так пришлось... «А!.. распротакой сякой», ...и начал катать! Зато натешился, могу сказать, — кричал Денисов, радостно и злобно из-под черных усов оскаливая свои белые зубы. — Я бы убил его, кабы не отняли.

[¶30] “But what are you shouting for? Calm yourself,” said Rostóv. “You’ve set your arm bleeding afresh. Wait, we must tie it up again.”

> Russian: — Да чтò ж ты кричишь, успокойся, — говорил Ростов: — вот — опять кровь пошла. Постой же, перебинтовать надо.

[¶31] Denísov was bandaged up again and put to bed. Next day he woke calm and cheerful.

> Russian: Денисова перебинтовали и уложили спать. На другой день он проснулся веселый и спокойный.

[¶32] But at noon the adjutant of the regiment came into Rostóv’s and Denísov’s dugout with a grave and serious face and regretfully showed them a paper addressed to Major Denísov from the regimental commander in which inquiries were made about yesterday’s occurrence. The adjutant told them that the affair was likely to take a very bad turn: that a court-martial had been appointed, and that in view of the severity with which marauding and insubordination were now regarded, degradation to the ranks would be the best that could be hoped for.

> Russian: Но в полдень адъютант полка с серьезным и печальным лицом пришел в общую землянку Денисова и Ростова и с прискорбием показал форменную бумагу к майору Денисову от полкового командира, в которой делались запросы о вчерашнем происшествии. Адъютант сообщил, что дело должно принять весьма дурной оборот, что назначена военно-судная комиссия и что при настоящей строгости касательно мародерства и своевольства войск, в счастливом случае, дело может кончиться разжалованьем.

[¶33] The case, as represented by the offended parties, was that, after seizing the transports, Major Denísov, being drunk, went to the chief quartermaster and without any provocation called him a thief, threatened to strike him, and on being led out had rushed into the office and given two officials a thrashing, and dislocated the arm of one of them.

> Russian: Дело представлялось со стороны обиженных в таком виде, что, после отбития транспорта, майор Денисов, без всякого вызова, в пьяном виде явился к обер-провиантмейстеру, назвал его вором, угрожал побоями и когда был выведен вон, то бросился в канцелярию, избил двух чиновников и одному вывихнул руку.

[¶34] In answer to Rostóv’s renewed questions, Denísov said, laughing, that he thought he remembered that some other fellow had got mixed up in it, but that it was all nonsense and rubbish, and he did not in the least fear any kind of trial, and that if those scoundrels dared attack him he would give them an answer that they would not easily forget.

> Russian: Денисов, на новые вопросы Ростова, смеясь сказал, что, кажется, тут точно другой какой-то подвернулся, но что всё это вздор, пустяки, что он и не думает бояться никаких судов, и что ежели эти подлецы осмелятся задрать его, он им ответит так, что они будут помнить.

[¶35] Denísov spoke contemptuously of the whole matter, but Rostóv knew him too well not to detect that (while hiding it from others) at heart he feared a court-martial and was worried over the affair, which was evidently taking a bad turn. Every day, letters of inquiry and notices from the court arrived, and on the first of May, Denísov was ordered to hand the squadron over to the next in seniority and appear before the staff of his division to explain his violence at the commissariat office. On the previous day Plátov reconnoitered with two Cossack regiments and two squadrons of hussars. Denísov, as was his wont, rode out in front of the outposts, parading his courage. A bullet fired by a French sharpshooter hit him in the fleshy part of his leg. Perhaps at another time Denísov would not have left the regiment for so slight a wound, but now he took advantage of it to excuse himself from appearing at the staff and went into hospital.

> Russian: Денисов говорил пренебрежительно о всем этом деле; но Ростов знал его слишком хорошо, чтобы не заметить, что он в душе (скрывая это от других) боялся суда и мучился этим делом, которое, очевидно, должно было иметь дурные последствия. Каждый день стали приходить бумаги-запросы, требования к суду, и первого мая предписано было Денисову сдать старшему по себе эскадрон и явиться в штаб дивизии для объяснений по делу о буйстве в провиантской комиссии. Накануне этого дня Платов делал рекогносцировку неприятеля с двумя казачьими полками и двумя эскадронами гусар. Денисов, как всегда, выехал вперед цепи, щеголяя своею храбростью. Одна из пуль, пущенных французскими стрелками, попала ему в мякоть верхней части ноги. Может быть, в другое время Денисов с такою легкою раной не уехал бы от полка, но теперь он воспользовался этим случаем, отказался от явки в дивизию и уехал в госпиталь.

## 97. Book Five · Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/97/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/97/#p-N

[¶0] In June the battle of Friedland was fought, in which the Pávlograds did not take part, and after that an armistice was proclaimed. Rostóv, who felt his friend’s absence very much, having no news of him since he left and feeling very anxious about his wound and the progress of his affairs, took advantage of the armistice to get leave to visit Denísov in hospital.

> Russian: В июне месяце произошло Фридландское сражение, в котором не участвовали павлоградцы, и вслед за ним объявлено было перемирие. Ростов, тяжело чувствовавший отсутствие своего друга, не имея со времени его отъезда никаких известий о нем и беспокоясь о ходе дела и раны, воспользовался перемирием и отпросился в госпиталь проведать Денисова.

[¶1] The hospital was in a small Prussian town that had been twice devastated by Russian and French troops. Because it was summer, when it is so beautiful out in the fields, the little town presented a particularly dismal appearance with its broken roofs and fences, its foul streets, tattered inhabitants, and the sick and drunken soldiers wandering about.

> Russian: Госпиталь находился в маленьком прусском местечке, два раза разоренном русскими и французскими войсками. Именно потому, что это было летом, когда в поле было так хорошо, местечко это с своими разломанными крышами и заборами и своими загаженными улицами, оборванными жителями и пьяными и больными солдатами, бродившими по нем, представляло особенно мрачное зрелище.

[¶2] The hospital was in a brick building with some of the window frames and panes broken and a courtyard surrounded by the remains of a wooden fence that had been pulled to pieces. Several bandaged soldiers, with pale swollen faces, were sitting or walking about in the sunshine in the yard.

> Russian: В каменном доме, на дворе с остатками разобранного забора, выбитыми частью рамами и стеклами, помещался госпиталь. Несколько перевязанных, бледных и опухших солдат ходили и сидели на дворе на солнушке.

[¶3] Directly Rostóv entered the door he was enveloped by a smell of putrefaction and hospital air. On the stairs he met a Russian army doctor smoking a cigar. The doctor was followed by a Russian assistant.

> Russian: Как только Ростов вошел в двери дома, его обхватил запах гниющего тела и больницы. На лестнице он встретил военного русского доктора с сигарою во рту. За доктором шел русский фельдшер.

[¶4] “I can’t tear myself to pieces,” the doctor was saying. “Come to Makár Alexéevich in the evening. I shall be there.” The assistant asked some further questions.

> Russian: — Не могу же я разорваться, — говорил доктор; — приходи вечерком к Макару Алексеевичу, я там буду. — Фельдшер что-то еще спросил у него.

[¶5] “Oh, do the best you can! Isn’t it all the same?” The doctor noticed Rostóv coming upstairs.

> Russian: — Э! делай как знаешь! Разве не всё равно? — Доктор увидал подымающегося на лестницу Ростова.

[¶6] “What do you want, sir?” said the doctor. “What do you want? The bullets having spared you, do you want to try typhus? This is a pesthouse, sir.”

> Russian: — Вы зачем, ваше благородие? — сказал доктор. — Вы зачем? Или пуля вас не брала, так вы тифу набраться хотите? Тут, батюшка, дом прокаженных.

[¶7] “How so?” asked Rostóv.

> Russian: — Отчего? — спросил Ростов.

[¶8] “Typhus, sir. It’s death to go in. Only we two, Makéev and I” (he pointed to the assistant), “keep on here. Some five of us doctors have died in this place.... When a new one comes he is done for in a week,” said the doctor with evident satisfaction. “Prussian doctors have been invited here, but our allies don’t like it at all.”

> Russian: — Тиф, батюшка. Кто ни взойдет — смерть. Только мы двое с Макеевым (он указал на фельдшера) тут треплемся. Тут уж нашего брата докторов человек пять перемерло. Как поступит новенький, через недельку готов, — с видимым удовольствием сказал доктор. — Прусских докторов вызывали, так не любят союзники-то наши.

[¶9] Rostóv explained that he wanted to see Major Denísov of the hussars, who was wounded.

> Russian: Ростов объяснил ему, что он желал видеть здесь лежащего гусарского майора Денисова.

[¶10] “I don’t know. I can’t tell you, sir. Only think! I am alone in charge of three hospitals with more than four hundred patients! It’s well that the charitable Prussian ladies send us two pounds of coffee and some lint each month or we should be lost!” he laughed. “Four hundred, sir, and they’re always sending me fresh ones. There are four hundred? Eh?” he asked, turning to the assistant.

> Russian: — Не знаю, не ведаю, батюшка. Ведь вы подумайте, у меня на одного три госпиталя, 400 больных слишком! Еще хорошо, прусские дамы-благодетельницы нам кофе и корпию присылают по два фунта в месяц, а то бы пропали. — Он засмеялся. 400, батюшка; а мне всё новеньких присылают. Ведь 400 есть? А? — обратился он к фельдшеру.

[¶11] The assistant looked fagged out. He was evidently vexed and impatient for the talkative doctor to go.

> Russian: Фельдшер имел измученный вид. Он, видимо, с досадой дожидался, скоро ли уйдет заболтавшийся доктор.

[¶12] “Major Denísov,” Rostóv said again. “He was wounded at Molliten.” “Dead, I fancy. Eh, Makéev?” queried the doctor, in a tone of indifference.

> Russian: — Майор Денисов, — повторил Ростов; — он под Молитеном ранен был. — Кажется, умер. А? Макеев, — равнодушно спросил доктор у фельдшера.

[¶13] The assistant, however, did not confirm the doctor’s words.

> Russian: Фельдшер однако не подтвердил слов доктора.

[¶14] “Is he tall and with reddish hair?” asked the doctor.

> Russian: — Чтò, он такой длинный, рыжеватый? — спросил доктор.

[¶15] Rostóv described Denísov’s appearance.

> Russian: Ростов описал наружность Денисова.

[¶16] “There was one like that,” said the doctor, as if pleased. “That one is dead, I fancy. However, I’ll look up our list. We had a list. Have you got it, Makéev?”

> Russian: — Был, был такой, — как бы радостно проговорил доктор, — этот должно быть умер, а впрочем я справлюсь, у меня списки были. Есть у тебя, Макеев?

[¶17] “Makár Alexéevich has the list,” answered the assistant. “But if you’ll step into the officers’ wards you’ll see for yourself,” he added, turning to Rostóv.

> Russian: — Списки у Макара Алексеича, — сказал фельдшер. — А пожалуйте в офицерские палаты, там сами увидите, — прибавил он, обращаясь к Ростову.

[¶18] “Ah, you’d better not go, sir,” said the doctor, “or you may have to stay here yourself.” But Rostóv bowed himself away from the doctor and asked the assistant to show him the way.

> Russian: — Эх, лучше не ходить, батюшка! — сказал доктор: — а то как бы сами тут не остались. — Но Ростов откланялся доктору и попросил фельдшера проводить его.

[¶19] “Only don’t blame me!” the doctor shouted up after him.

> Russian: — Не пенять же чур на меня, — прокричал доктор из под лестницы.

[¶20] Rostóv and the assistant went into the dark corridor. The smell was so strong there that Rostóv held his nose and had to pause and collect his strength before he could go on. A door opened to the right, and an emaciated sallow man on crutches, barefoot and in underclothing, limped out and, leaning against the doorpost, looked with glittering envious eyes at those who were passing. Glancing in at the door, Rostóv saw that the sick and wounded were lying on the floor on straw and overcoats.

> Russian: Ростов с фельдшером вошли в коридор. Больничный запах был так силен в этом темном коридоре, что Ростов схватился за нос и должен был остановиться, чтобы собраться с силами и итти дальше. Направо отворилась дверь, и оттуда высунулся на костылях худой, желтый человек, босой и в одном белье. Он, опершись о притолку, блестящими, завистливыми глазами поглядывал на проходящих. Заглянув в дверь, Ростов увидал, что больные и раненые лежали там на полу, на соломе и шинелях.

[¶21] “May I go in and look?”

> Russian: — А можно войти посмотреть? — спросил Ростов.

[¶22] “What is there to see?” said the assistant. But, just because the assistant evidently did not want him to go in, Rostóv entered the soldiers’ ward. The foul air, to which he had already begun to get used in the corridor, was still stronger here. It was a little different, more pungent, and one felt that this was where it originated.

> Russian: — Чтò же смотреть? — сказал фельдшер. Но именно потому, что фельдшер очевидно не желал впустить туда, Ростов вошел в солдатские палаты. Запах, к которому он уже успел придышаться в коридоре, здесь был еще сильнее. Запах этот здесь несколько изменился; он был резче, и чувствительно было, что отсюда-то именно он и происходил.

[¶23] In the long room, brightly lit up by the sun through the large windows, the sick and wounded lay in two rows with their heads to the walls, and leaving a passage in the middle. Most of them were unconscious and paid no attention to the newcomers. Those who were conscious raised themselves or lifted their thin yellow faces, and all looked intently at Rostóv with the same expression of hope, of relief, reproach, and envy of another’s health. Rostóv went to the middle of the room and looking through the open doors into the two adjoining rooms saw the same thing there. He stood still, looking silently around. He had not at all expected such a sight. Just before him, almost across the middle of the passage on the bare floor, lay a sick man, probably a Cossack to judge by the cut of his hair. The man lay on his back, his huge arms and legs outstretched. His face was purple, his eyes were rolled back so that only the whites were seen, and on his bare legs and arms which were still red, the veins stood out like cords. He was knocking the back of his head against the floor, hoarsely uttering some word which he kept repeating. Rostóv listened and made out the word. It was “drink, drink, a drink!” Rostóv glanced round, looking for someone who would put this man back in his place and bring him water.

> Russian: В длинной комнате, ярко освещенной солнцем в большие окна, в два ряда, головами к стенам и оставляя проход по середине, лежали больные и раненые. Бòльшая часть из них были в забытьи и не обратили внимания на вошедших. Те, которые были в памяти, все приподнялись или подняли свои худые, желтые лица, и все с одним и тем же выражением надежды на помощь, упрека и зависти к чужому здоровью, не спуская глаз, смотрели на Ростова. Ростов вышел на середину комнаты, заглянул в соседние двери комнат с растворенными дверями, и с обеих сторон увидал то же самое. Он остановился, молча оглядываясь вокруг себя. Он никак не ожидал видеть это. Перед самым им лежал почти поперек среднего прохода, на голом полу, больной, вероятно казак, потому что волосы его были обстрижены в скобку. Казак этот лежал навзничь, раскинув огромные руки и ноги. Лицо его было багрово-красно, глаза совершенно закачены, так что видны были одни белки, и на босых ногах его и на руках, еще красных, жилы напружились как веревки. Он стукнулся затылком о пол и что-то хрипло проговорил и стал повторять это слово. Ростов прислушался к тому, чтò он говорил, и разобрал повторяемое им слово. Слово это было: испить — пить — испить! Ростов оглянулся, отыскивая того, кто бы мог уложить на место этого больного и дать ему воды.

[¶24] “Who looks after the sick here?” he asked the assistant. Just then a commissariat soldier, a hospital orderly, came in from the next room, marching stiffly, and drew up in front of Rostóv.

> Russian: — Кто тут ходит за больными? — спросил он фельдшера. В это время из соседней комнаты вышел фурштатский солдат, больничный служитель, и отбивая шаг вытянулся перед Ростовым.

[¶25] “Good day, your honor!” he shouted, rolling his eyes at Rostóv and evidently mistaking him for one of the hospital authorities.

> Russian: — Здравия желаю, ваше высокоблагородие! — прокричал этот солдат, выкатывая глаза на Ростова и, очевидно, принимая его за больничное начальство.

[¶26] “Get him to his place and give him some water,” said Rostóv, pointing to the Cossack.

> Russian: — Убери же его, дай ему воды, — сказал Ростов, указывая на казака.

[¶27] “Yes, your honor,” the soldier replied complacently, and rolling his eyes more than ever he drew himself up still straighter, but did not move.

> Russian: — Слушаю, ваше высокоблагородие, — с удовольствием проговорил солдат, еще старательнее выкатывая глаза и вытягиваясь, но не трогаясь с места.

[¶28] “No, it’s impossible to do anything here,” thought Rostóv, lowering his eyes, and he was going out, but became aware of an intense look fixed on him on his right, and he turned. Close to the corner, on an overcoat, sat an old, unshaven, gray-bearded soldier as thin as a skeleton, with a stern sallow face and eyes intently fixed on Rostóv. The man’s neighbor on one side whispered something to him, pointing at Rostóv, who noticed that the old man wanted to speak to him. He drew nearer and saw that the old man had only one leg bent under him, the other had been amputated above the knee. His neighbor on the other side, who lay motionless some distance from him with his head thrown back, was a young soldier with a snub nose. His pale waxen face was still freckled and his eyes were rolled back. Rostóv looked at the young soldier and a cold chill ran down his back.

> Russian: «Нет, тут ничего не сделаешь», подумал Ростов, опустив глаза, и хотел уже выходить, но с правой стороны он чувствовал устремленный на себя значительный взгляд и оглянулся на него. Почти в самом углу на шинели сидел с желтым, как скелет, худым, строгим лицом и небритою седою бородой, старый солдат и упорно смотрел на Ростова. С одной стороны, сосед старого солдата что-то шептал ему, указывая на Ростова. Ростов понял, что старик намерен о чем-то просить его. Он подошел ближе и увидал, что у старика была согнута только одна нога, а другой совсем не было выше колена. Другой сосед старика, неподвижно лежавший с закинутою головой, довольно далеко от него, был молодой солдат с восковою бледностью на курносом, покрытом еще веснушками, лице и с закаченными под веки глазами. Ростов поглядел на курносого солдата, и мороз пробежал по его спине.

[¶29] “Why, this one seems...” he began, turning to the assistant.

> Russian: — Да ведь этот, кажется... — обратился он к фельдшеру.

[¶30] “And how we’ve been begging, your honor,” said the old soldier, his jaw quivering. “He’s been dead since morning. After all we’re men, not dogs.”

> Russian: — Уж как просили, ваше благородие, — сказал старый солдат с дрожанием нижней челюсти. — Еще утром кончился. Ведь тоже люди, а не собаки...

[¶31] “I’ll send someone at once. He shall be taken away—taken away at once,” said the assistant hurriedly. “Let us go, your honor.”

> Russian: — Сейчас пришлю, уберут, уберут, — поспешно сказал фельдшер. — Пожалуйте, ваше благородие.

[¶32] “Yes, yes, let us go,” said Rostóv hastily, and lowering his eyes and shrinking, he tried to pass unnoticed between the rows of reproachful envious eyes that were fixed upon him, and went out of the room.

> Russian: — Пойдем, пойдем, — поспешно сказал Ростов, и опустив глаза, и сжавшись, стараясь пройти незамеченным сквозь строй этих укоризненных и завистливых глаз, устремленных на него, он вышел из комнаты.

## 98. Book Five · Chapter XVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/98/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/98/#p-N

[¶0] Going along the corridor, the assistant led Rostóv to the officers’ wards, consisting of three rooms, the doors of which stood open. There were beds in these rooms and the sick and wounded officers were lying or sitting on them. Some were walking about the rooms in hospital dressing gowns. The first person Rostóv met in the officers’ ward was a thin little man with one arm, who was walking about the first room in a nightcap and hospital dressing gown, with a pipe between his teeth. Rostóv looked at him, trying to remember where he had seen him before.

> Russian: Пройдя коридор, фельдшер ввел Ростова в офицерские палаты, состоявшие из трех, с растворенными дверями, комнат. В комнатах этих были кровати; раненые и больные офицеры лежали и сидели на них. Некоторые в больничных халатах ходили по комнатам. Первое лицо, встретившееся Ростову в офицерских палатах, был маленький, худой человек без руки, в колпаке и больничном халате с закушенною трубочкой, ходивший в первой комнате. Ростов, вглядываясь в него, старался вспомнить, где он его видел.

[¶1] “See where we’ve met again!” said the little man. “Túshin, Túshin, don’t you remember, who gave you a lift at Schön Grabern? And I’ve had a bit cut off, you see...” he went on with a smile, pointing to the empty sleeve of his dressing gown. “Looking for Vasíli Dmítrich Denísov? My neighbor,” he added, when he heard who Rostóv wanted. “Here, here,” and Túshin led him into the next room, from whence came sounds of several laughing voices.

> Russian: — Вот где Бог привел свидеться, — сказал маленький человек. — Тушин, Тушин, помните довез вас под Шенграбеном? А мне кусочек отрезали, вот... — сказал он, улыбаясь, показывая на пустой рукав халата. — Василья Дмитриевича Денисова ищете? — сожитель! — сказал он, узнав, кого нужно было Ростову. — Здесь, здесь — и Тушин повел его в другую комнату, из которой слышался хохот нескольких голосов.

[¶2] “How can they laugh, or even live at all here?” thought Rostóv, still aware of that smell of decomposing flesh that had been so strong in the soldiers’ ward, and still seeming to see fixed on him those envious looks which had followed him out from both sides, and the face of that young soldier with eyes rolled back.

> Russian: «И как они могут не только хохотать, но жить тут?» думал Ростов, всё слыша еще этот запах мертвого тела, которого он набрался еще в солдатском госпитале, и всё еще видя вокруг себя эти завистливые взгляды, провожавшие его с обеих сторон, и лицо этого молодого солдата с закаченными глазами.

[¶3] Denísov lay asleep on his bed with his head under the blanket, though it was nearly noon.

> Russian: Денисов, закрывшись с головой одеялом, спал на постели, несмотря на то, что был 12-й час дня.

[¶4] “Ah, Wostóv? How are you, how are you?” he called out, still in the same voice as in the regiment, but Rostóv noticed sadly that under this habitual ease and animation some new, sinister, hidden feeling showed itself in the expression of Denísov’s face and the intonations of his voice.

> Russian: — А, Ростов? Здорово, здорово! — закричал он всё тем же голосом, как бывало и в полку; но Ростов с грустью заметил, как с этою привычною развязностью и оживленностью какое-то новое дурное, затаенное чувство проглядывало в выражении лица, в интонациях и словах Денисова.

[¶5] His wound, though a slight one, had not yet healed even now, six weeks after he had been hit. His face had the same swollen pallor as the faces of the other hospital patients, but it was not this that struck Rostóv. What struck him was that Denísov did not seem glad to see him, and smiled at him unnaturally. He did not ask about the regiment, nor about the general state of affairs, and when Rostóv spoke of these matters did not listen.

> Russian: Рана его, несмотря на свою ничтожность, всё еще не заживала, хотя уже прошло шесть недель, как он был ранен. В лице его была та же бледная опухлость, которая была на всех гошпитальных лицах. Но не это поразило Ростова; его поразило то, что Денисов как будто не рад был ему и неестественно ему улыбался. Денисов не расспрашивал ни про полк, ни про общий ход дела. Когда Ростов говорил про это, Денисов не слушал.

[¶6] Rostóv even noticed that Denísov did not like to be reminded of the regiment, or in general of that other free life which was going on outside the hospital. He seemed to try to forget that old life and was only interested in the affair with the commissariat officers. On Rostóv’s inquiry as to how the matter stood, he at once produced from under his pillow a paper he had received from the commission and the rough draft of his answer to it. He became animated when he began reading his paper and specially drew Rostóv’s attention to the stinging rejoinders he made to his enemies. His hospital companions, who had gathered round Rostóv—a fresh arrival from the world outside—gradually began to disperse as soon as Denísov began reading his answer. Rostóv noticed by their faces that all those gentlemen had already heard that story more than once and were tired of it. Only the man who had the next bed, a stout Uhlan, continued to sit on his bed, gloomily frowning and smoking a pipe, and little one-armed Túshin still listened, shaking his head disapprovingly. In the middle of the reading, the Uhlan interrupted Denísov.

> Russian: Ростов заметил даже, что Денисову неприятно было, когда ему напоминали о полке и вообще о той, другой, вольной жизни, которая шла вне госпиталя. Он, казалось, старался забыть ту прежнюю жизнь и интересовался только своим делом с провиантскими чиновниками. На вопрос Ростова, в каком положении было дело, он тотчас достал из-под подушки бумагу, полученную из комиссии, и свой черновой ответ на нее. Он оживился, начав читать свою бумагу и особенно давал заметить Ростову колкости, которые он в этой бумаге говорил своим врагам. Госпитальные товарищи Денисова, окружившие было Ростова — вновь прибывшее из вольного света лицо, — стали понемногу расходиться, как только Денисов стал читать свою бумагу. По их лицам Ростов понял, что все эти господа уже не раз слышали всю эту успевшую им надоесть историю. Только сосед на кровати, толстый улан, сидел на своей койке, мрачно нахмурившись и куря трубку и, маленький Тушин без руки продолжал слушать, неодобрительно покачивая головой. В середине чтения улан перебил Денисова.

[¶7] “But what I say is,” he said, turning to Rostóv, “it would be best simply to petition the Emperor for pardon. They say great rewards will now be distributed, and surely a pardon would be granted....”

> Russian: — А по мне, сказал он, обращаясь к Ростову, — надо просто просить государя о помиловании. Теперь, говорят, награды будут большие, и верно простят...

[¶8] “Me petition the Empewo’!” exclaimed Denísov, in a voice to which he tried hard to give the old energy and fire, but which sounded like an expression of irritable impotence. “What for? If I were a wobber I would ask mercy, but I’m being court-martialed for bwinging wobbers to book. Let them twy me, I’m not afwaid of anyone. I’ve served the Tsar and my countwy honowably and have not stolen! And am I to be degwaded?... Listen, I’m w’iting to them stwaight. This is what I say: ‘If I had wobbed the Tweasuwy...’”

> Russian: — Мне просить государя! — сказал Денисов голосом, которому он хотел придать прежнюю энергию и горячность, но который звучал бесполезною раздражительностью. — О чем? Ежели бы я был разбойник, я бы просил милости, а то я сужусь за то, что вывожу на чистую воду разбойников. Пускай судят, я никого не боюсь; я честно служил царю, отечеству и не крал! И меня разжаловать, и... Слушай, я так прямо и пишу им, вот и пишу: «ежели бы я был казнокрад...»

[¶9] “It’s certainly well written,” said Túshin, “but that’s not the point, Vasíli Dmítrich,” and he also turned to Rostóv. “One has to submit, and Vasíli Dmítrich doesn’t want to. You know the auditor told you it was a bad business.”

> Russian: — Ловко написано, чтò и говорить, — сказал Тушин. Да не в том дело, Василий Дмитрич, — он тоже обратился к Ростову, — покориться надо, а вот Василий Дмитрич не хочет. Ведь аудитор говорил вам, что дело ваше плохо.

[¶10] “Well, let it be bad,” said Denísov.

> Russian: — Ну, пускай будет плохо, — сказал Денисов.

[¶11] “The auditor wrote out a petition for you,” continued Túshin, “and you ought to sign it and ask this gentleman to take it. No doubt he” (indicating Rostóv) “has connections on the staff. You won’t find a better opportunity.”

> Russian: — Вам написал аудитор просьбу, — продолжал Тушин, — и надо подписать, да вот с ними и отправить. У них верно (он указал на Ростова) и рука в штабе есть. Уж лучше случая не найдете.

[¶12] “Haven’t I said I’m not going to gwovel?” Denísov interrupted him, went on reading his paper.

> Russian: — Да ведь я сказал, что подличать не стану, — перебил Денисов и опять продолжал чтение своей бумаги.

[¶13] Rostóv had not the courage to persuade Denísov, though he instinctively felt that the way advised by Túshin and the other officers was the safest, and though he would have been glad to be of service to Denísov. He knew his stubborn will and straightforward hasty temper.

> Russian: Ростов не смел уговаривать Денисова, хотя он инстинктом чувствовал, что путь, предлагаемый Тушиным и другими офицерами, был самый верный, и хотя он считал бы себя счастливым, ежели бы мог оказать помощь Денисову: он знал непреклонность воли Денисова и его правдивую горячность.

[¶14] When the reading of Denísov’s virulent reply, which took more than an hour, was over, Rostóv said nothing, and he spent the rest of the day in a most dejected state of mind amid Denísov’s hospital comrades, who had gathered round him, telling them what he knew and listening to their stories. Denísov was moodily silent all the evening.

> Russian: Когда кончилось чтение ядовитых бумаг Денисова, продолжавшееся более часа, Ростов ничего не сказал, и в самом грустном расположении духа, в обществе опять собравшихся около него госпитальных товарищей Денисова, провел остальную часть дня, рассказывая про то, чтò он знал, и слушая рассказы других. Денисов мрачно молчал в продолжение всего вечера.

[¶15] Late in the evening, when Rostóv was about to leave, he asked Denísov whether he had no commission for him.

> Russian: Поздно вечером Ростов собрался уезжать и спросил Денисова, не будет ли каких поручений?

[¶16] “Yes, wait a bit,” said Denísov, glancing round at the officers, and taking his papers from under his pillow he went to the window, where he had an inkpot, and sat down to write.

> Russian: — Да, постой, — сказал Денисов, оглянулся на офицеров и достав из-под подушки свои бумаги, пошел к окну, на котором у него стояла чернильница, и сел писать.

[¶17] “It seems it’s no use knocking one’s head against a wall!” he said, coming from the window and giving Rostóv a large envelope. In it was the petition to the Emperor drawn up by the auditor, in which Denísov, without alluding to the offenses of the commissariat officials, simply asked for pardon.

> Russian: — Видно плетью обуха не перешибешь, — сказал он, отходя от окна и подавая Ростову большой конверт. — Это была просьба на имя государя, составленная аудитором, в которой Денисов, ничего не упоминая о винах провиантского ведомства, просил только о помиловании.

[¶18] “Hand it in. It seems...” He did not finish, but gave a painfully unnatural smile.

> Russian: — Передай, видно... — Он не договорил и улыбнулся болезненно-фальшивою улыбкой.

## 99. Book Five · Chapter XVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/99/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/99/#p-N

[¶0] Having returned to the regiment and told the commander the state of Denísov’s affairs, Rostóv rode to Tilsit with the letter to the Emperor.

> Russian: Вернувшись в полк и передав командиру, в каком положении находилось дело Денисова, Ростов с письмом к государю поехал в Тильзит.

[¶1] On the thirteenth of June the French and Russian Emperors arrived in Tilsit. Borís Drubetskóy had asked the important personage on whom he was in attendance, to include him in the suite appointed for the stay at Tilsit.

> Russian: 13-го июня, французский и русский императоры съехались в Тильзите. Борис Друбецкой просил важное лицо, при котором он состоял, о том, чтобы быть причислену к свите, назначенной состоять в Тильзите.

[¶2] “I should like to see the great man,” he said, alluding to Napoleon, whom hitherto he, like everyone else, had always called Buonaparte.

> Russian: — Je voudrais voir le grand homme, — сказал он, говоря про Наполеона, которого он до сих пор всегда, как и все, называл Буонапарте.

[¶3] “You are speaking of Buonaparte?” asked the general, smiling.

> Russian: — Vous parlez de Buonaparte? — сказал ему улыбаясь генерал.

[¶4] Borís looked at his general inquiringly and immediately saw that he was being tested.

> Russian: Борис вопросительно посмотрел на своего генерала и тотчас же понял, что это было шуточное испытание.

[¶5] “I am speaking, Prince, of the Emperor Napoleon,” he replied. The general patted him on the shoulder, with a smile.

> Russian: — Mon prince, je parle de l’empereur Napoléon, — отвечал он. Генерал с улыбкой потрепал его по плечу.

[¶6] “You will go far,” he said, and took him to Tilsit with him.

> Russian: — Ты далеко пойдешь, — сказал он ему и взял с собою.

[¶7] Borís was among the few present at the Niemen on the day the two Emperors met. He saw the raft, decorated with monograms, saw Napoleon pass before the French Guards on the farther bank of the river, saw the pensive face of the Emperor Alexander as he sat in silence in a tavern on the bank of the Niemen awaiting Napoleon’s arrival, saw both Emperors get into boats, and saw how Napoleon—reaching the raft first—stepped quickly forward to meet Alexander and held out his hand to him, and how they both retired into the pavilion. Since he had begun to move in the highest circles Borís had made it his habit to watch attentively all that went on around him and to note it down. At the time of the meeting at Tilsit he asked the names of those who had come with Napoleon and about the uniforms they wore, and listened attentively to words spoken by important personages. At the moment the Emperors went into the pavilion he looked at his watch, and did not forget to look at it again when Alexander came out. The interview had lasted an hour and fifty-three minutes. He noted this down that same evening, among other facts he felt to be of historic importance. As the Emperor’s suite was a very small one, it was a matter of great importance, for a man who valued his success in the service, to be at Tilsit on the occasion of this interview between the two Emperors, and having succeeded in this, Borís felt that henceforth his position was fully assured. He had not only become known, but people had grown accustomed to him and accepted him. Twice he had executed commissions to the Emperor himself, so that the latter knew his face, and all those at court, far from cold-shouldering him as at first when they considered him a newcomer, would now have been surprised had he been absent.

> Russian: Борис в числе немногих был на Немане в день свидания императоров; он видел плоты с вензелями, проезд Наполеона по тому берегу мимо французской гвардии, видел задумчивое лицо императора Александра, в то время как он молча сидел в корчме на берегу Немана, ожидая прибытия Наполеона; видел, как оба императора сели в лодки и как Наполеон, приставши прежде к плоту, быстрыми шагами пошел вперед и, встречая Александра, подал ему руку, и как оба скрылись в павильоне. Со времени своего вступления в высшие миры, Борис сделал себе привычку внимательно наблюдать то, чтò происходило вокруг него и записывать. Во время свидания в Тильзите он расспрашивал об именах тех лиц, которые приехали с Наполеоном, о мундирах, которые были на них надеты, и внимательно прислушивался к словам, которые были сказаны важными лицами. В то самое время, как императоры вошли в павильон, он посмотрел на часы и не забыл посмотреть опять в то время, когда Александр вышел из павильона. Свидание продолжалось час и пятьдесят три минуты: он так и записал это в тот вечер в числе других фактов, которые, он полагал, имели историческое значение. Так как свита императора была очень небольшая, то для человека, дорожащего успехом по службе, находиться в Тильзите во время свидания императоров было делом очень важным, и Борис, попав в Тильзит, чувствовал, что с этого времени положение его совершенно утвердилось. Его не только знали, но к нему пригляделись и привыкли. Два раза он исполнял поручения к самому государю, так что государь знал его в лицо, и все приближенные не только не дичились его, как прежде, считая за новое лицо, но удивились бы, ежели бы его не было.

[¶8] Borís lodged with another adjutant, the Polish Count Zhilínski. Zhilínski, a Pole brought up in Paris, was rich, and passionately fond of the French, and almost every day of the stay at Tilsit, French officers of the Guard and from French headquarters were dining and lunching with him and Borís.

> Russian: Борис жил с другим адъютантом, польским графом Жилинским. Жилинский, воспитанный в Париже поляк, был богат, страстно любил французов, и почти каждый день во время пребывания в Тильзите к Жилинскому и Борису собирались на обеды и завтраки французские офицеры из гвардии и главного французского штаба.

[¶9] On the evening of the twenty-fourth of June, Count Zhilínski arranged a supper for his French friends. The guest of honor was an aide-de-camp of Napoleon’s, there were also several French officers of the Guard, and a page of Napoleon’s, a young lad of an old aristocratic French family. That same day, Rostóv, profiting by the darkness to avoid being recognized in civilian dress, came to Tilsit and went to the lodging occupied by Borís and Zhilínski.

> Russian: 24-го июня вечером, граф Жилинский, сожитель Бориса, устроил для своих знакомых французов ужин. На ужине этом был почетный гость, один адъютант Наполеона, несколько офицеров французской гвардии и молодой мальчик старой аристократической французской фамилии, паж Наполеона. В этот самый день Ростов, пользуясь темнотой, чтобы не быть узнанным, в статском платье, приехал в Тильзит и вошел в квартиру Жилинского и Бориса.

[¶10] Rostóv, in common with the whole army from which he came, was far from having experienced the change of feeling toward Napoleon and the French—who from being foes had suddenly become friends—that had taken place at headquarters and in Borís. In the army, Bonaparte and the French were still regarded with mingled feelings of anger, contempt, and fear. Only recently, talking with one of Plátov’s Cossack officers, Rostóv had argued that if Napoleon were taken prisoner he would be treated not as a sovereign, but as a criminal. Quite lately, happening to meet a wounded French colonel on the road, Rostóv had maintained with heat that peace was impossible between a legitimate sovereign and the criminal Bonaparte. Rostóv was therefore unpleasantly struck by the presence of French officers in Borís’ lodging, dressed in uniforms he had been accustomed to see from quite a different point of view from the outposts of the flank. As soon as he noticed a French officer, who thrust his head out of the door, that warlike feeling of hostility which he always experienced at the sight of the enemy suddenly seized him. He stopped at the threshold and asked in Russian whether Drubetskóy lived there. Borís, hearing a strange voice in the anteroom, came out to meet him. An expression of annoyance showed itself for a moment on his face on first recognizing Rostóv.

> Russian: В Ростове, так же как и во всей армии, из которой он приехал, еще далеко не совершился в отношении Наполеона и французов, из врагов сделавшихся друзьями, тот переворот, который произошел в главной квартире и в Борисе. Все еще продолжали в армии испытывать прежнее смешанное чувство злобы, презрения и страха к Бонапарте и французам. Еще недавно Ростов, разговаривая с Платовским казачьим офицером, спорил о том, что ежели бы Наполеон был взят в плен, с ним обратились бы не как с государем, а как с преступником. Еще недавно на дороге, встретившись с французским раненым полковником, Ростов разгорячился, доказывая ему, что не может быть мира между законным государем и преступником-Бонапарте. Поэтому Ростова странно поразил в квартире Бориса вид французских офицеров в тех самых мундирах, на которые он привык совсем иначе смотреть из фланкерской цепи. Как только он увидал высунувшегося из двери французского офицера, это чувство войны, враждебности, которое он всегда испытывал при виде неприятеля, вдруг обхватило его. Он остановился на пороге и по-русски спросил, тут ли живет Друбецкой. Борис, заслышав чужой голос в передней, вышел к нему навстречу. Лицо его в первую минуту, когда он узнал Ростова, выразило досаду.

[¶11] “Ah, it’s you? Very glad, very glad to see you,” he said, however, coming toward him with a smile. But Rostóv had noticed his first impulse.

> Russian: — Ах, это ты, очень рад, очень рад тебя видеть, — сказал он однако, улыбаясь и подвигаясь к нему. Но Ростов заметил первое его движение.

[¶12] “I’ve come at a bad time I think. I should not have come, but I have business,” he said coldly.

> Russian: — Я не вò время кажется, — сказал он, — я бы не приехал, но мне дело есть, — сказал он холодно...

[¶13] “No, I only wonder how you managed to get away from your regiment. Dans un moment je suis à vous,” * he said, answering someone who called him. * “In a minute I shall be at your disposal.”

> Russian: — Нет, я только удивляюсь, как ты из полка приехал. — «Dans un moment je suis à vous», — обратился он на голос звавшего его.

[¶14] “I see I’m intruding,” Rostóv repeated.

> Russian: — Я вижу, что я не вò время, — повторил Ростов.

[¶15] The look of annoyance had already disappeared from Borís’ face: having evidently reflected and decided how to act, he very quietly took both Rostóv’s hands and led him into the next room. His eyes, looking serenely and steadily at Rostóv, seemed to be veiled by something, as if screened by blue spectacles of conventionality. So it seemed to Rostóv.

> Russian: Выражение досады уже исчезло на лице Бориса; видимо обдумав и решив, чтò ему делать, он с особенным спокойствием взял его за обе руки и повел в соседнюю комнату. Глаза Бориса, спокойно и твердо глядевшие на Ростова, были как будто застланы чем-то, как будто какая-то заслонка — синие очки общежития — были надеты на них. Так казалось Ростову.

[¶16] “Oh, come now! As if you could come at a wrong time!” said Borís, and he led him into the room where the supper table was laid and introduced him to his guests, explaining that he was not a civilian, but an hussar officer, and an old friend of his. “Count Zhilínski—le Comte N. N.—le Capitaine S. S.,” said he, naming his guests. Rostóv looked frowningly at the Frenchmen, bowed reluctantly, and remained silent.

> Russian: — Ах, полно пожалуста, можешь ли ты быть не вò время, — сказал Борис. — Борис ввел его в комнату, где был накрыт ужин, познакомил с гостями, назвав его и объяснив, что он был не статский, но гусарский офицер, его старый приятель. — Граф Жилинский, le comte N. N., le capitaine S. S., — называл он гостей. Ростов нахмуренно глядел на французов, неохотно раскланивался и молчал.

[¶17] Zhilínski evidently did not receive this new Russian person very willingly into his circle and did not speak to Rostóv. Borís did not appear to notice the constraint the newcomer produced and, with the same pleasant composure and the same veiled look in his eyes with which he had met Rostóv, tried to enliven the conversation. One of the Frenchmen, with the politeness characteristic of his countrymen, addressed the obstinately taciturn Rostóv, saying that the latter had probably come to Tilsit to see the Emperor.

> Russian: Жилинский, видимо, не радостно принял это новое русское лицо в свой кружок и ничего не сказал Ростову. Борис, казалось, не замечал происшедшего стеснения от нового лица и с тем же приятным спокойствием и застланностью в глазах, с которыми он встретил Ростова, старался оживить разговор. Один из французов обратился с обыкновенною французскою учтивостью к упорно молчавшему Ростову и сказал ему, что вероятно для того, чтоб увидать императора, он приехал в Тильзит.

[¶18] “No, I came on business,” replied Rostóv, briefly.

> Russian: — Нет, у меня есть дело, — коротко отвечал Ростов.

[¶19] Rostóv had been out of humor from the moment he noticed the look of dissatisfaction on Borís’ face, and as always happens to those in a bad humor, it seemed to him that everyone regarded him with aversion and that he was in everybody’s way. He really was in their way, for he alone took no part in the conversation which again became general. The looks the visitors cast on him seemed to say: “And what is he sitting here for?” He rose and went up to Borís.

> Russian: Ростов сделался не в духе тотчас же после того, как он заметил неудовольствие на лице Бориса, и, как всегда бывает с людьми, которые не в духе, ему казалось, что все неприязненно смотрят на него и что всем он метает. И действительно он мешал всем и один оставался вне вновь завязавшегося общего разговора. «И зачем он сидит тут?» говорили взгляды, которые бросали на него гости. Он встал и подошел к Борису.

[¶20] “Anyhow, I’m in your way,” he said in a low tone. “Come and talk over my business and I’ll go away.”

> Russian: — Однако я тебя стесняю, — сказал он ему тихо, — пойдем, поговорим о деле, и я уйду.

[¶21] “Oh, no, not at all,” said Borís. “But if you are tired, come and lie down in my room and have a rest.”

> Russian: — Да нет, нисколько, — сказал Борис. — А ежели ты устал, пойдем в мою комнату и ложись отдохни.

[¶22] “Yes, really...”

> Russian: — И в самом деле...

[¶23] They went into the little room where Borís slept. Rostóv, without sitting down, began at once, irritably (as if Borís were to blame in some way) telling him about Denísov’s affair, asking him whether, through his general, he could and would intercede with the Emperor on Denísov’s behalf and get Denísov’s petition handed in. When he and Borís were alone, Rostóv felt for the first time that he could not look Borís in the face without a sense of awkwardness. Borís, with one leg crossed over the other and stroking his left hand with the slender fingers of his right, listened to Rostóv as a general listens to the report of a subordinate, now looking aside and now gazing straight into Rostóv’s eyes with the same veiled look. Each time this happened Rostóv felt uncomfortable and cast down his eyes.

> Russian: Они вошли в маленькую комнатку, где спал Борис. Ростов, не садясь, тотчас же с раздражением — как будто Борис был в чем-нибудь виноват перед ним — начал ему рассказывать дело Денисова, спрашивая, хочет ли и может ли он просить о Денисове через своего генерала у государя и через него передать письмо. Когда они остались вдвоем, Ростов в первый раз убедился, что ему неловко было смотреть в глаза Борису. Борис, заложив ногу на ногу и поглаживая левою рукой тонкие пальцы правой руки, слушал Ростова, как слушает генерал доклад подчиненного, то глядя в сторону, то с тою же застланностию во взгляде прямо глядя в глаза Ростову. Ростову всякий раз при этом становилось неловко и он опускал глаза.

[¶24] “I have heard of such cases and know that His Majesty is very severe in such affairs. I think it would be best not to bring it before the Emperor, but to apply to the commander of the corps.... But in general, I think...”

> Russian: — Я слыхал про такого рода дела и знаю, что государь очень строг в этих случаях. Я думаю, надо бы не доводить до его величества. По-моему, лучше бы прямо просить корпусного командира... Но вообще я думаю...

[¶25] “So you don’t want to do anything? Well then, say so!” Rostóv almost shouted, not looking Borís in the face.

> Russian: — Так ты ничего не хочешь сделать, так и скажи! — закричал почти Ростов, не глядя в глаза Борису.

[¶26] Borís smiled.

> Russian: Борис улыбнулся:

[¶27] “On the contrary, I will do what I can. Only I thought...”

> Russian: — Напротив, я сделаю, чтò могу, только я думал...

[¶28] At that moment Zhilínski’s voice was heard calling Borís.

> Russian: В это время в двери послышался голос Жилинского, звавший Бориса.

[¶29] “Well then, go, go, go...” said Rostóv, and refusing supper and remaining alone in the little room, he walked up and down for a long time, hearing the lighthearted French conversation from the next room.

> Russian: — Ну, иди, иди, иди... — сказал Ростов и отказавшись от ужина, и оставшись один в маленькой комнатке, он долго ходил в ней взад и вперед, и слушал веселый французский говор из соседней комнаты.

## 100. Book Five · Chapter XIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/100/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/100/#p-N

[¶0] Rostóv had come to Tilsit the day least suitable for a petition on Denísov’s behalf. He could not himself go to the general in attendance as he was in mufti and had come to Tilsit without permission to do so, and Borís, even had he wished to, could not have done so on the following day. On that day, June 27, the preliminaries of peace were signed. The Emperors exchanged decorations: Alexander received the Cross of the Legion of Honor and Napoleon the Order of St. Andrew of the First Degree, and a dinner had been arranged for the evening, given by a battalion of the French Guards to the Preobrazhénsk battalion. The Emperors were to be present at that banquet.

> Russian: Ростов приехал в Тильзит в день, менее всего удобный для ходатайства за Денисова. Самому ему нельзя было итти к дежурному генералу, так как он был во фраке и без разрешения начальства приехал в Тильзит, а Борис, ежели даже и хотел, не мог сделать этого на другой день после приезда Ростова. В этот день, 27-го июня, были подписаны первые условия мира. Императоры поменялись орденами: Александр получил Почетного легиона, а Наполеон Андрея 1-й степени, и в этот день был назначен обед Преображенскому батальону, который давал ему батальон французской гвардии. Государи должны были присутствовать на этом банкете.

[¶1] Rostóv felt so ill at ease and uncomfortable with Borís that, when the latter looked in after supper, he pretended to be asleep, and early next morning went away, avoiding Borís. In his civilian clothes and a round hat, he wandered about the town, staring at the French and their uniforms and at the streets and houses where the Russian and French Emperors were staying. In a square he saw tables being set up and preparations made for the dinner; he saw the Russian and French colors draped from side to side of the streets, with huge monograms A and N. In the windows of the houses also flags and bunting were displayed.

> Russian: Ростову было так неловко и неприятно с Борисом, что, когда после ужина Борис заглянул к нему, он притворился спящим и на другой день рано утром, стараясь не видеть его, ушел из дома. Во фраке и круглой шляпе Николай бродил по городу, разглядывая французов и их мундиры, разглядывая улицы и дома, где жили русский и французский императоры. На площади он видел расставляемые столы и приготовления к обеду, на улицах видел перекинутые драпировки с знаменами русских и французских цветов и огромные вензеля А. и N. В окнах домов были тоже знамена и вензеля.

[¶2] “Borís doesn’t want to help me and I don’t want to ask him. That’s settled,” thought Nicholas. “All is over between us, but I won’t leave here without having done all I can for Denísov and certainly not without getting his letter to the Emperor. The Emperor!... He is here!” thought Rostóv, who had unconsciously returned to the house where Alexander lodged.

> Russian: «Борис не хочет помочь мне, да и я не хочу обращаться к нему. Это дело решенное — думал Николай — между нами всё кончено, но я не уеду отсюда, не сделав всё, чтò могу для Денисова и главное не передав письма государю. Государю?!... Он тут!» думал Ростов, подходя невольно опять к дому, занимаемому Александром.

[¶3] Saddled horses were standing before the house and the suite were assembling, evidently preparing for the Emperor to come out.

> Russian: У дома этого стояли верховые лошади и съезжалась свита, видимо приготовляясь к выезду государя.

[¶4] “I may see him at any moment,” thought Rostóv. “If only I were to hand the letter direct to him and tell him all... could they really arrest me for my civilian clothes? Surely not! He would understand on whose side justice lies. He understands everything, knows everything. Who can be more just, more magnanimous than he? And even if they did arrest me for being here, what would it matter?” thought he, looking at an officer who was entering the house the Emperor occupied. “After all, people do go in.... It’s all nonsense! I’ll go in and hand the letter to the Emperor myself so much the worse for Drubetskóy who drives me to it!” And suddenly with a determination he himself did not expect, Rostóv felt for the letter in his pocket and went straight to the house.

> Russian: «Всякую минуту я могу увидать его, — думал Ростов. — Если бы только я мог прямо передать ему письмо и сказать всё... неужели меня бы арестовали за фрак? Не может быть! Он бы понял, на чьей стороне справедливость. Он всё понимает, всё знает. Кто же может быть справедливее и великодушнее его? Ну, да ежели бы меня и арестовали бы за то, что я здесь, чтò ж за беда?» — думал он, глядя на офицера, всходившего в дом, занимаемый государем. — «Ведь вот всходят же. Э! всё вздор. Пойду и подам сам письмо государю: тем хуже будет для Друбецкого, который довел меня до этого». И вдруг, с решительностью, которой он сам не ждал от себя, Ростов, ощупав письмо в кармане, пошел прямо к дому, занимаемому государем.

[¶5] “No, I won’t miss my opportunity now, as I did after Austerlitz,” he thought, expecting every moment to meet the monarch, and conscious of the blood that rushed to his heart at the thought. “I will fall at his feet and beseech him. He will lift me up, will listen, and will even thank me. ‘I am happy when I can do good, but to remedy injustice is the greatest happiness,’” Rostóv fancied the sovereign saying. And passing people who looked after him with curiosity, he entered the porch of the Emperor’s house.

> Russian: «Нет, теперь уже не упущу случая, как после Аустерлица», думал он, ожидая всякую секунду встретить государя и чувствуя прилив крови к сердцу при этой мысли. — «Упаду в ноги и буду просить его. Он поднимет, выслушает и еще поблагодарит меня». «Я счастлив, когда могу сделать добро, но исправить несправедливость есть величайшее счастье», воображал Ростов слова, которые скажет ему государь. И он пошел мимо любопытно смотревших на него, на крыльцо занимаемого государем дома.

[¶6] A broad staircase led straight up from the entry, and to the right he saw a closed door. Below, under the staircase, was a door leading to the lower floor.

> Russian: С крыльца широкая лестница вела прямо наверх; направо видна была затворенная дверь. Внизу под лестницей была дверь в нижний этаж.

[¶7] “Whom do you want?” someone inquired.

> Russian: — Кого вам? — спросил кто-то.

[¶8] “To hand in a letter, a petition, to His Majesty,” said Nicholas, with a tremor in his voice.

> Russian: — Подать письмо, просьбу его величеству, — сказал Николай с дрожанием голоса.

[¶9] “A petition? This way, to the officer on duty” (he was shown the door leading downstairs), “only it won’t be accepted.”

> Russian: — Просьба — к дежурному, пожалуйте сюда (ему указали на дверь внизу). Только не примут.

[¶10] On hearing this indifferent voice, Rostóv grew frightened at what he was doing; the thought of meeting the Emperor at any moment was so fascinating and consequently so alarming that he was ready to run away, but the official who had questioned him opened the door, and Rostóv entered.

> Russian: Услыхав этот равнодушный голос, Ростов испугался того, чтò он делал; мысль встретить всякую минуту государя так соблазнительна и оттого так страшна была для него, что он готов был бежать, но камер-фурьер, встретивший его, отворил ему дверь в дежурную и Ростов вошел.

[¶11] A short stout man of about thirty, in white breeches and high boots and a batiste shirt that he had evidently only just put on, standing in that room, and his valet was buttoning on to the back of his breeches a new pair of handsome silk-embroidered braces that, for some reason, attracted Rostóv’s attention. This man was speaking to someone in the adjoining room.

> Russian: Невысокий полный человек лет 30-ти в белых панталонах, ботфортах и в одной, видно только что надетой, батистовой рубашке, стоял в этой комнате; камердинер застегивал ему сзади шитые шелком прекрасные новые помочи, которые почему-то заметил Ростов. Человек этот разговаривал с кем-то бывшим в другой комнате.

[¶12] “A good figure and in her first bloom,” he was saying, but on seeing Rostóv, he stopped short and frowned.

> Russian: — Bien faite et la beauté du diable, — говорил этот человек и увидав Ростова перестал говорить и нахмурился.

[¶13] “What is it? A petition?”

> Russian: — Чтò вам угодно? Просьба?...

[¶14] “What is it?” asked the person in the other room.

> Russian: — Qu’est ce que c’est? — спросил кто-то из другой комнаты.

[¶15] “Another petitioner,” answered the man with the braces.

> Russian: — Encore un petitionnaire, — отвечал человек в помочах.

[¶16] “Tell him to come later. He’ll be coming out directly, we must go.”

> Russian: — Скажите ему, что после. Сейчас выйдет, надо ехать.

[¶17] “Later... later! Tomorrow. It’s too late...”

> Russian: — После, после, завтра. Поздно...

[¶18] Rostóv turned and was about to go, but the man in the braces stopped him.

> Russian: Ростов повернулся и хотел выйти, но человек в помочах остановил его.

[¶19] “Whom have you come from? Who are you?”

> Russian: — От кого? Вы кто?

[¶20] “I come from Major Denísov,” answered Rostóv.

> Russian: — От майора Денисова, — отвечал Ростов.

[¶21] “Are you an officer?”

> Russian: — Вы кто? офицер?

[¶22] “Lieutenant Count Rostóv.”

> Russian: — Поручик, граф Ростов.

[¶23] “What audacity! Hand it in through your commander. And go along with you... go,” and he continued to put on the uniform the valet handed him.

> Russian: — Какая смелость! По команде подайте. А сами идите, идите... — И он стал надевать подаваемый камердинером мундир.

[¶24] Rostóv went back into the hall and noticed that in the porch there were many officers and generals in full parade uniform, whom he had to pass.

> Russian: Ростов вышел опять в сени и заметил, что на крыльце было уже много офицеров и генералов в полной парадной форме, мимо которых ему надо было пройти.

[¶25] Cursing his temerity, his heart sinking at the thought of finding himself at any moment face to face with the Emperor and being put to shame and arrested in his presence, fully alive now to the impropriety of his conduct and repenting of it, Rostóv, with downcast eyes, was making his way out of the house through the brilliant suite when a familiar voice called him and a hand detained him.

> Russian: Проклиная свою смелость, замирая от мысли, что всякую минуту он может встретить государя и при нем быть осрамлен и выслан под арест, понимая вполне всю неприличность своего поступка и раскаиваясь в нем, Ростов, опустив глаза, пробирался вон из дома, окруженного толпой блестящей свиты, когда чей-то знакомый голос окликнул его и чья-то рука остановила его.

[¶26] “What are you doing here, sir, in civilian dress?” asked a deep voice.

> Russian: — Вы, батюшка, чтò тут делаете во фраке? — спросил его басистый голос.

[¶27] It was a cavalry general who had obtained the Emperor’s special favor during this campaign, and who had formerly commanded the division in which Rostóv was serving.

> Russian: Это был кавалерийский генерал, в эту кампанию заслуживший особенную милость государя, бывший начальник дивизии, в которой служил Ростов.

[¶28] Rostóv, in dismay, began justifying himself, but seeing the kindly, jocular face of the general, he took him aside and in an excited voice told him the whole affair, asking him to intercede for Denísov, whom the general knew. Having heard Rostóv to the end, the general shook his head gravely.

> Russian: Ростов испуганно начал оправдываться, но увидав добродушно-шутливое лицо генерала, отойдя к стороне, взволнованным голосом передал ему всё дело, прося заступиться за известного генералу Денисова. Генерал, выслушав Ростова, серьезно покачал головой.

[¶29] “I’m sorry, sorry for that fine fellow. Give me the letter.”

> Russian: — Жалко, жалко молодца; давай письмо.

[¶30] Hardly had Rostóv handed him the letter and finished explaining Denísov’s case, when hasty steps and the jingling of spurs were heard on the stairs, and the general, leaving him, went to the porch. The gentlemen of the Emperor’s suite ran down the stairs and went to their horses. Hayne, the same groom who had been at Austerlitz, led up the Emperor’s horse, and the faint creak of a footstep Rostóv knew at once was heard on the stairs. Forgetting the danger of being recognized, Rostóv went close to the porch, together with some inquisitive civilians, and again, after two years, saw those features he adored: that same face and same look and step, and the same union of majesty and mildness.... And the feeling of enthusiasm and love for his sovereign rose again in Rostóv’s soul in all its old force. In the uniform of the Preobrazhénsk regiment—white chamois-leather breeches and high boots—and wearing a star Rostóv did not know (it was that of the Légion d’honneur), the monarch came out into the porch, putting on his gloves and carrying his hat under his arm. He stopped and looked about him, brightening everything around by his glance. He spoke a few words to some of the generals, and, recognizing the former commander of Rostóv’s division, smiled and beckoned to him.

> Russian: Едва Ростов успел передать письмо и рассказать всё дело Денисова, как с лестницы застучали быстрые шаги со шпорами и генерал, отойдя от него, подвинулся к крыльцу. Господа свиты государя сбежали с лестницы и пошли к лошадям. Берейтор Эне, тот самый, который был в Аустерлице, подвел лошадь государя, и на лестнице послышался легкий скрип шагов, которые сейчас узнал Ростов. Забыв опасность быть узнанным, Ростов подвинулся с несколькими любопытными из жителей к самому крыльцу и опять, после двух лет, он увидал те же обожаемые им черты, то же лицо, тот же взгляд, ту же походку, то же соединение величия и кротости... И чувство восторга и любви к государю с прежнею силою воскресло в душе Ростова. Государь в Преображенском мундире, в белых лосинах и высоких ботфортах, со звездой, которую не знал Ростов (это была légion d’honneur) вышел на крыльцо, держа шляпу под рукой и надевая перчатку. Он остановился, оглядываясь и всё освещая вокруг себя своим взглядом. Кое-кому из генералов он сказал несколько слов. Он узнал тоже бывшего начальника дивизии Ростова, улыбнулся ему и подозвал его к себе.

[¶31] All the suite drew back and Rostóv saw the general talking for some time to the Emperor.

> Russian: Вся свита отступила, и Ростов видел, как генерал этот что-то довольно долго говорил государю.

[¶32] The Emperor said a few words to him and took a step toward his horse. Again the crowd of members of the suite and street gazers (among whom was Rostóv) moved nearer to the Emperor. Stopping beside his horse, with his hand on the saddle, the Emperor turned to the cavalry general and said in a loud voice, evidently wishing to be heard by all:

> Russian: Государь сказал ему несколько слов и сделал шаг, чтобы подойти к лошади. Опять толпа свиты и толпа улицы, в которой был Ростов, придвинулись к государю. Остановившись у лошади и взявшись рукою за седло, государь обратился к кавалерийскому генералу и сказал громко, очевидно с желанием, чтобы все слышали его.

[¶33] “I cannot do it, General. I cannot, because the law is stronger than I,” and he raised his foot to the stirrup. The general bowed his head respectfully, and the monarch mounted and rode down the street at a gallop. Beside himself with enthusiasm, Rostóv ran after him with the crowd.

> Russian: — Не могу, генерал, и потому не могу, что закон сильнее меня, — сказал государь и занес ногу в стремя. Генерал почтительно наклонил голову, государь сел и поехал галопом по улице. Ростов, не помня себя от восторга, с толпою побежал зa ним.

## 101. Book Five · Chapter XX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/101/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/101/#p-N

[¶0] The Emperor rode to the square where, facing one another, a battalion of the Preobrazhénsk regiment stood on the right and a battalion of the French Guards in their bearskin caps on the left.

> Russian: На площади, куда поехал государь, стояли лицом к лицу справа батальон преображенцев, слева батальон французской гвардии в медвежьих шапках.

[¶1] As the Tsar rode up to one flank of the battalions, which presented arms, another group of horsemen galloped up to the opposite flank, and at the head of them Rostóv recognized Napoleon. It could be no one else. He came at a gallop, wearing a small hat, a blue uniform open over a white vest, and the St. Andrew ribbon over his shoulder. He was riding a very fine thoroughbred gray Arab horse with a crimson gold-embroidered saddlecloth. On approaching Alexander he raised his hat, and as he did so, Rostóv, with his cavalryman’s eye, could not help noticing that Napoleon did not sit well or firmly in the saddle. The battalions shouted “Hurrah!” and “Vive l’Empereur!” Napoleon said something to Alexander, and both Emperors dismounted and took each other’s hands. Napoleon’s face wore an unpleasant and artificial smile. Alexander was saying something affable to him.

> Russian: В то время как государь подъезжал к одному флангу батальонов, сделавших на караул, к противоположному флангу подскакивала другая толпа всадников и впереди их Ростов узнал Наполеона. Это не мог быть никто другой. Он ехал галопом в маленькой шляпе, с андреевского лентой через плечо, в раскрытом над белым камзолом синем мундире, на необыкновенно породистой арабской серой лошади, на малиновом, золотом шитом, чепраке. Подъехав к Александру, он приподнял шляпу и при этом движении кавалерийский глаз Ростова не мог не заметить, что Наполеон дурно и не твердо сидел на лошади. Батальоны закричали: Ура и Vive l’Empereur! Наполеон что-то сказал Александру. Оба императора слезли с лошадей и взяли друг друга за руки. На лице Наполеона была неприятно притворная улыбка. Александр с ласковым выражением что-то говорил ему.

[¶2] In spite of the trampling of the French gendarmes’ horses, which were pushing back the crowd, Rostóv kept his eyes on every movement of Alexander and Bonaparte. It struck him as a surprise that Alexander treated Bonaparte as an equal and that the latter was quite at ease with the Tsar, as if such relations with an Emperor were an everyday matter to him.

> Russian: Ростов не спуская глаз, несмотря на топтание лошадьми французских жандармов, осаживавших толпу, следил за каждым движением императора Александра и Бонапарте. Его, как неожиданность, поразило то, что Александр держал себя как равный с Бонапарте, и что Бонапарте совершенно свободно, как будто эта близость с государем естественна и привычна ему, как равный обращался с русским царем.

[¶3] Alexander and Napoleon, with the long train of their suites, approached the right flank of the Preobrazhénsk battalion and came straight up to the crowd standing there. The crowd unexpectedly found itself so close to the Emperors that Rostóv, standing in the front row, was afraid he might be recognized.

> Russian: Александр и Наполеон с длинным хвостом свиты подошли к правому флангу Преображенского батальона, прямо на толпу, которая стояла тут. Толпа очутилась неожиданно так близко к императорам, что Ростову, стоявшему в передних рядах ее, стало страшно, как бы его не узнали.

[¶4] “Sire, I ask your permission to present the Legion of Honor to the bravest of your soldiers,” said a sharp, precise voice, articulating every letter.

> Russian: — Sire, je vous demande la permission de donner la légion d’honneur au plus brave de vos soldats, — сказал резкий, точный голос, договаривающий каждую букву.

[¶5] This was said by the undersized Napoleon, looking up straight into Alexander’s eyes. Alexander listened attentively to what was said to him and, bending his head, smiled pleasantly.

> Russian: Это говорил малый ростом Бонапарте, снизу прямо глядя в глаза Александру. Александр внимательно слушал то, чтò ему говорили, и наклонив голову, приятно улыбнулся.

[¶6] “To him who has borne himself most bravely in this last war,” added Napoleon, accentuating each syllable, as with a composure and assurance exasperating to Rostóv, he ran his eyes over the Russian ranks drawn up before him, who all presented arms with their eyes fixed on their Emperor.

> Russian: — A celui qui s’est le plus vaillament conduit dans cette dernière guerre, — прибавил Наполеон, отчеканивая каждый слог, с возмутительным для Ростова спокойствием и уверенностью оглядывая ряды русских, вытянувшихся перед ним солдат, всё держащих на караул и неподвижно глядящих в лицо своего императора.

[¶7] “Will Your Majesty allow me to consult the colonel?” said Alexander and took a few hasty steps toward Prince Kozlóvski, the commander of the battalion. Bonaparte meanwhile began taking the glove off his small white hand, tore it in doing so, and threw it away. An aide-de-camp behind him rushed forward and picked it up.

> Russian: — Votre majesté me permettra-t-elle de demander l’avis du colonel — сказал Александр и сделал несколько поспешных шагов к князю Козловскому, командиру батальона. Бонапарте стал между тем снимать перчатку с белой, маленькой руки и, разорвав ее, бросил. Адъютант, сзади торопливо бросившись вперед, поднял ее.

[¶8] “To whom shall it be given?” the Emperor Alexander asked Kozlóvski, in Russian in a low voice.

> Russian: — Кому дать? — не громко, по-русски спросил император Александр у Козловского.

[¶9] “To whomever Your Majesty commands.”

> Russian: — Кому прикажете, ваше величество.

[¶10] The Emperor knit his brows with dissatisfaction and, glancing back, remarked:

> Russian: Государь недовольно поморщился и, оглянувшись, сказал:

[¶11] “But we must give him an answer.”

> Russian: — Да ведь надобно же отвечать ему.

[¶12] Kozlóvski scanned the ranks resolutely and included Rostóv in his scrutiny.

> Russian: Козловский с решительным видом оглянулся на ряды и в этом взгляде захватил и Ростова.

[¶13] “Can it be me?” thought Rostóv.

> Russian: «Уж не меня ли?» подумал Ростов.

[¶14] “Lázarev!” the colonel called, with a frown, and Lázarev, the first soldier in the rank, stepped briskly forward.

> Russian: — Лазарев! — нахмурившись прокомандовал полковник; и первый по ранжиру солдат, Лазарев, бойко вышел вперед.

[¶15] “Where are you off to? Stop here!” voices whispered to Lázarev who did not know where to go. Lázarev stopped, casting a sidelong look at his colonel in alarm. His face twitched, as often happens to soldiers called before the ranks.

> Russian: — Куда же ты? Тут стой! — зашептали голоса на Лазарева, не знавшего куда ему итти. Лазарев остановился, испуганно покосившись на полковника, и лицо его дрогнуло, как это бывает с солдатами, вызываемыми перед фронт.

[¶16] Napoleon slightly turned his head, and put his plump little hand out behind him as if to take something. The members of his suite, guessing at once what he wanted, moved about and whispered as they passed something from one to another, and a page—the same one Rostóv had seen the previous evening at Borís’—ran forward and, bowing respectfully over the outstretched hand and not keeping it waiting a moment, laid in it an Order on a red ribbon. Napoleon, without looking, pressed two fingers together and the badge was between them. Then he approached Lázarev (who rolled his eyes and persistently gazed at his own monarch), looked round at the Emperor Alexander to imply that what he was now doing was done for the sake of his ally, and the small white hand holding the Order touched one of Lázarev’s buttons. It was as if Napoleon knew that it was only necessary for his hand to deign to touch that soldier’s breast for the soldier to be forever happy, rewarded, and distinguished from everyone else in the world. Napoleon merely laid the cross on Lázarev’s breast and, dropping his hand, turned toward Alexander as though sure that the cross would adhere there. And it really did.

> Russian: Наполеон чуть поворотил голову назад и отвел назад свою маленькую пухлую ручку, как будто желая взять что-то. Лица его свиты, догадавшись в ту же секунду в чем дело, засуетились, зашептались, передавая что-то один другому, и паж, тот самый, которого вчера видел Ростов у Бориса, выбежал вперед и почтительно наклонившись над протянутою рукой и не заставив ее дожидаться ни одной секунды, вложил в нее орден на красной ленте. Наполеон, не глядя, сжал два пальца. Орден очутился между ними. Наполеон подошел к Лазареву, который, выкатывая глаза, упорно продолжал смотреть только на своего государя, и оглянулся на императора Александра, показывая этим, что то, чтò он делал теперь, он делал для своего союзника. Маленькая белая рука с орденом дотронулась до пуговицы солдата Лазарева. Как будто Наполеон знал, что для того, чтоб навсегда этот солдат был счастлив, награжден и отличен от всех в мире, нужно было только, чтоб его, Наполеонова рука, удостоила дотронуться до груди солдата. Наполеон только приложил крест к груди Лазарева и, пустив руку, обратился к Александру, как будто он знал, что крест должен прилипнуть к груди Лазарева. Крест действительно прилип.

[¶17] Officious hands, Russian and French, immediately seized the cross and fastened it to the uniform. Lázarev glanced morosely at the little man with white hands who was doing something to him and, still standing motionless presenting arms, looked again straight into Alexander’s eyes, as if asking whether he should stand there, or go away, or do something else. But receiving no orders, he remained for some time in that rigid position.

> Russian: Русские и французские услужливые руки, мгновенно подхватив крест, прицепили его к мундиру. Лазарев мрачно взглянул на маленького человека, с белыми руками, который что-то сделал над ним, и продолжая неподвижно держать на караул, опять прямо стал глядеть в глаза Александру, как будто он спрашивал Александра: всё ли еще ему стоять, или не прикажут ли ему пройтись теперь, или может быть еще что-нибудь сделать? Но ему ничего не приказывали, и он довольно долго оставался в этом неподвижном состоянии.

[¶18] The Emperors remounted and rode away. The Preobrazhénsk battalion, breaking rank, mingled with the French Guards and sat down at the tables prepared for them.

> Russian: Государи сели верхами и уехали. Преображенцы, расстроивая ряды, перемешались с французскими гвардейцами и сели за столы, приготовленные для них.

[¶19] Lázarev sat in the place of honor. Russian and French officers embraced him, congratulated him, and pressed his hands. Crowds of officers and civilians drew near merely to see him. A rumble of Russian and French voices and laughter filled the air round the tables in the square. Two officers with flushed faces, looking cheerful and happy, passed by Rostóv.

> Russian: Лазарев сидел на почетном месте; его обнимали, поздравляли и жали ему руки русские и французские офицеры. Толпы офицеров и народа подходили, чтобы только посмотреть на Лазарева. Гул говора русского-французского и хохота стоял на площади вокруг столов. Два офицера с раскрасневшимися лицами, веселые и счастливые, прошли мимо Ростова.

[¶20] “What d’you think of the treat? All on silver plate,” one of them was saying. “Have you seen Lázarev?”

> Russian: — Каково, брат, угощенье? Всё на серебре, — сказал один. — Лазарева видел?

[¶21] “I have.”

> Russian: — Видел.

[¶22] “Tomorrow, I hear, the Preobrazhénskis will give them a dinner.”

> Russian: — Завтра, говорят, преображенцы их угащивать будут.

[¶23] “Yes, but what luck for Lázarev! Twelve hundred francs’ pension for life.”

> Russian: — Нет, Лазареву-то какое счастье! 1200 франков пожизненного пенсиона.

[¶24] “Here’s a cap, lads!” shouted a Preobrazhénsk soldier, donning a shaggy French cap.

> Russian: — Вот так шапка, ребята! — кричал преображенец, надевая мохнатую шапку француза.

[¶25] “It’s a fine thing! First-rate!”

> Russian: — Чудо как хорошо, прелесть!

[¶26] “Have you heard the password?” asked one Guards’ officer of another. “The day before yesterday it was ‘Napoléon, France, bravoure’; yesterday, ‘Alexandre, Russie, grandeur.’ One day our Emperor gives it and next day Napoleon. Tomorrow our Emperor will send a St. George’s Cross to the bravest of the French Guards. It has to be done. He must respond in kind.”

> Russian: — Ты слышал отзыв? — сказал гвардейский офицер другому. Третьего дня было Napoléon, France, bravoure; вчера Alexandre, Russie, grandeur; один день наш государь дает отзыв, а другой день Наполеон. Завтра государь пошлет Георгия самому храброму из французских гвардейцев. Нельзя же! Должен ответить тем же.

[¶27] Borís, too, with his friend Zhilínski, came to see the Preobrazhénsk banquet. On his way back, he noticed Rostóv standing by the corner of a house.

> Russian: Борис с своим товарищем Жилинским тоже пришел посмотреть на банкет преображенцев. Возвращаясь назад, Борис заметил Ростова, который стоял у угла дома.

[¶28] “Rostóv! How d’you do? We missed one another,” he said, and could not refrain from asking what was the matter, so strangely dismal and troubled was Rostóv’s face.

> Russian: — Ростов! здравствуй; мы и не видались, — сказал он ему, и не мог удержаться, чтобы не спросить у него, чтò с ним сделалось: так странно-мрачно и расстроено было лицо Ростова.

[¶29] “Nothing, nothing,” replied Rostóv.

> Russian: — Ничего, ничего, — отвечал Ростов.

[¶30] “You’ll call round?”

> Russian: — Ты зайдешь?

[¶31] “Yes, I will.”

> Russian: — Да, зайду.

[¶32] Rostóv stood at that corner for a long time, watching the feast from a distance. In his mind, a painful process was going on which he could not bring to a conclusion. Terrible doubts rose in his soul. Now he remembered Denísov with his changed expression, his submission, and the whole hospital, with arms and legs torn off and its dirt and disease. So vividly did he recall that hospital stench of dead flesh that he looked round to see where the smell came from. Next he thought of that self-satisfied Bonaparte, with his small white hand, who was now an Emperor, liked and respected by Alexander. Then why those severed arms and legs and those dead men?... Then again he thought of Lázarev rewarded and Denísov punished and unpardoned. He caught himself harboring such strange thoughts that he was frightened.

> Russian: Ростов долго стоял у угла, издалека глядя на пирующих. В уме его происходила мучительная работа, которую он никак не мог довести до конца. В душе поднимались страшные сомненья. То ему вспоминался Денисов с своим изменившимся выражением, с своею покорностью и весь госпиталь с этими оторванными руками и ногами, с этою грязью и болезнями. Ему так живо казалось, что он теперь чувствует этот больничный запах мертвого тела, что он оглядывался, чтобы понять, откуда мог происходить этот запах. То ему вспоминался этот самодовольный Бонапарте с своею белою ручкой, который был теперь император, которого любит и уважает император Александр. Для чего же оторванные руки, ноги, убитые люди? То вспоминался ему награжденный Лазарев и Денисов, наказанный и непрощенный. Он заставал себя на таких странных мыслях, что пугался их.

[¶33] The smell of the food the Preobrazhénskis were eating and a sense of hunger recalled him from these reflections; he had to get something to eat before going away. He went to a hotel he had noticed that morning. There he found so many people, among them officers who, like himself, had come in civilian clothes, that he had difficulty in getting a dinner. Two officers of his own division joined him. The conversation naturally turned on the peace. The officers, his comrades, like most of the army, were dissatisfied with the peace concluded after the battle of Friedland. They said that had we held out a little longer Napoleon would have been done for, as his troops had neither provisions nor ammunition. Nicholas ate and drank (chiefly the latter) in silence. He finished a couple of bottles of wine by himself. The process in his mind went on tormenting him without reaching a conclusion. He feared to give way to his thoughts, yet could not get rid of them. Suddenly, on one of the officers’ saying that it was humiliating to look at the French, Rostóv began shouting with uncalled-for wrath, and therefore much to the surprise of the officers:

> Russian: Запах еды преображенцев и голод вызвали его из этого состояния: надо было поесть что-нибудь, прежде чем уехать. Он пошел к гостинице, которую видел утром. В гостинице он застал так много народу и офицеров, так же как и он приехавших в штатских платьях, что он насилу добился обеда. Два офицера одной с ним дивизии присоединились к нему. Разговор естественно зашел о мире. Офицеры, товарищи Ростова, как и большая часть армии, были недовольны миром, заключенным после Фридланда. Говорили, что еще бы подержаться, Наполеон бы пропал, что у него в войсках ни сухарей, ни зарядов уж не было. Николай молча ел и преимущественно пил. Он выпил один две бутылки вина. Внутренняя поднявшаяся в нем работа, не разрешаясь, всё так же томила его. Он боялся предаваться своим мыслям и не мог отстать от них. Вдруг на слова одного из офицеров, что обидно смотреть на французов, Ростов начал кричать с горячностью, ничем не оправданною, и потому очень удивившею офицеров.

[¶34] “How can you judge what’s best?” he cried, the blood suddenly rushing to his face. “How can you judge the Emperor’s actions? What right have we to argue? We cannot comprehend either the Emperor’s aims or his actions!”

> Russian: — И как вы можете судить, чтò было бы лучше! — закричал он с лицом, вдруг налившимся кровью. — Как вы можете судить о поступках государя, какое мы имеем право рассуждать?! Мы не можем понять ни цели, ни поступков государя!

[¶35] “But I never said a word about the Emperor!” said the officer, justifying himself, and unable to understand Rostóv’s outburst, except on the supposition that he was drunk.

> Russian: — Да я ни слова не говорил о государе, — оправдывался офицер, не могший иначе как тем, что Ростов пьян, объяснить себе его вспыльчивость.

[¶36] But Rostóv did not listen to him.

> Russian: Но Ростов не слушал его.

[¶37] “We are not diplomatic officials, we are soldiers and nothing more,” he went on. “If we are ordered to die, we must die. If we’re punished, it means that we have deserved it, it’s not for us to judge. If the Emperor pleases to recognize Bonaparte as Emperor and to conclude an alliance with him, it means that that is the right thing to do. If once we begin judging and arguing about everything, nothing sacred will be left! That way we shall be saying there is no God—nothing!” shouted Nicholas, banging the table—very little to the point as it seemed to his listeners, but quite relevantly to the course of his own thoughts.

> Russian: — Мы не чиновники дипломатические, а мы солдаты и больше ничего, — продолжал он. — Умирать велят нам — так умирать. А коли наказывают, так значит — виноват; не нам судить. Угодно государю императору признать Бонапарте императором и заключить с ним союз — значит так надо. А то, коли бы мы стали обо всем судить да рассуждать, так этак ничего святого не останется. Этак мы скажем, что ни Бога нет, ничего нет, — ударяя по столу кричал Николай, весьма некстати, по понятиям своих собеседников, но весьма последовательно по ходу своих мыслей.

[¶38] “Our business is to do our duty, to fight and not to think! That’s all....” said he.

> Russian: — Наше дело исполнять свой долг, рубиться и не думать, вот и всё, — заключил он.

[¶39] “And to drink,” said one of the officers, not wishing to quarrel.

> Russian: — И пить, — сказал один из офицеров, не желавший ссориться.

[¶40] “Yes, and to drink,” assented Nicholas. “Hullo there! Another bottle!” he shouted. In 1808 the Emperor Alexander went to Erfurt for a fresh interview with the Emperor Napoleon, and in the upper circles of Petersburg there was much talk of the grandeur of this important meeting. In 1809 the intimacy between “the world’s two arbiters,” as Napoleon and Alexander were called, was such that when Napoleon declared war on Austria a Russian corps crossed the frontier to co-operate with our old enemy Bonaparte against our old ally the Emperor of Austria, and in court circles the possibility of marriage between Napoleon and one of Alexander’s sisters was spoken of. But besides considerations of foreign policy, the attention of Russian society was at that time keenly directed on the internal changes that were being undertaken in all the departments of government. Life meanwhile—real life, with its essential interests of health and sickness, toil and rest, and its intellectual interests in thought, science, poetry, music, love, friendship, hatred, and passions—went on as usual, independently of and apart from political friendship or enmity with Napoleon Bonaparte and from all the schemes of reconstruction.

> Russian: — Да, и пить, — подхватил Николай. — Эй ты! Еще бутылку! — крикнул он.

## 102. Book Six · Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/102/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/102/#p-N

### Book Six: 1808–10 · Том второй, часть третья

[¶1] Prince Andrew had spent two years continuously in the country.

> Russian: В 1808-м году император Александр ездил в Эрфурт для нового свидания с императором Наполеоном, и в высшем петербургском обществе много говорили о величии этого торжественного свидания. В 1809-м году близость двух властелинов мира, как называли Наполеона и Александра, дошла до того, что, когда Наполеон объявил в этом году войну Австрии, то русский корпус выступил за-границу для содействия своему прежнему врагу Бонапарте против прежнего союзника, австрийского императора; до того, что в высшем свете говорили о возможности брака между Наполеоном и одною из сестер императора Александра. Но, кроме внешних политических соображений, в это время внимание русского общества с особенною живостью обращено было на внутренние преобразования, которые были производимы в это время во всех частях государственного управления. Жизнь между тем, настоящая жизнь людей с своими существенными интересами здоровья, болезни, труда, отдыха, с своими интересами мысли, науки, поэзии, музыки, любви, дружбы, ненависти, страстей, шла как и всегда независимо и вне политической близости или вражды с Наполеоном Бонапарте, и вне всех возможных преобразований.

[¶2] All the plans Pierre had attempted on his estates—and constantly changing from one thing to another had never accomplished—were carried out by Prince Andrew without display and without perceptible difficulty.

> Russian: Князь Андрей безвыездно прожил два года в деревне. Все те предприятия по имениям, которые затеял у себя Пьер и не довел ни до какого результата, беспрестанно переходя от одного дела к другому, все эти предприятия, без выказыванья их кому бы то ни было и без заметного труда, были исполнены князем Андреем.

[¶3] He had in the highest degree a practical tenacity which Pierre lacked, and without fuss or strain on his part this set things going.

> Russian: Он имел в высшей степени ту недостававшую Пьеру практическую цепкость, которая без размахов и усилий с его стороны давала движение делу.

[¶4] On one of his estates the three hundred serfs were liberated and became free agricultural laborers—this being one of the first examples of the kind in Russia. On other estates the serfs’ compulsory labor was commuted for a quitrent. A trained midwife was engaged for Boguchárovo at his expense, and a priest was paid to teach reading and writing to the children of the peasants and household serfs.

> Russian: Одно имение его в триста душ крестьян было перечислено в вольные хлебопашцы (это был один из первых примеров в России), в других барщина заменена оброком. В Богучарово была выписана на его счет ученая бабка для помощи родильницам, и священник за жалованье обучал детей крестьянских и дворовых грамоте.

[¶5] Prince Andrew spent half his time at Bald Hills with his father and his son, who was still in the care of nurses. The other half he spent in “Boguchárovo Cloister,” as his father called Prince Andrew’s estate. Despite the indifference to the affairs of the world he had expressed to Pierre, he diligently followed all that went on, received many books, and to his surprise noticed that when he or his father had visitors from Petersburg, the very vortex of life, these people lagged behind himself—who never left the country—in knowledge of what was happening in home and foreign affairs.

> Russian: Одну половину времени князь Андрей проводил в Лысых Горах с отцом и сыном, который был еще у нянек; другую половину времени в богучаровской обители, как называл отец его деревню. Несмотря на выказанное им Пьеру равнодушие ко всем внешним событиям мира, он усердно следил за ними, получал много книг, и к удивлению своему замечал, когда к нему или к отцу его приезжали люди свежие из Петербурга, из самого водоворота жизни, что эти люди, в знании всего совершающегося во внешней и внутренней политике, далеко отстали от него, сидящего безвыездно в деревне.

[¶6] Besides being occupied with his estates and reading a great variety of books, Prince Andrew was at this time busy with a critical survey of our last two unfortunate campaigns, and with drawing up a proposal for a reform of the army rules and regulations.

> Russian: Кроме занятий по имениям, кроме общих занятий чтением самых разнообразных книг, князь Андрей занимался в это время критическим разбором наших двух последних несчастных кампаний и составлением проекта об изменении наших военных уставов и постановлений.

[¶7] In the spring of 1809 he went to visit the Ryazán estates which had been inherited by his son, whose guardian he was.

> Russian: Весною 1809-го года, князь Андрей поехал в рязанские имения своего сына, которого он был опекуном.

[¶8] Warmed by the spring sunshine he sat in the calèche looking at the new grass, the first leaves on the birches, and the first puffs of white spring clouds floating across the clear blue sky. He was not thinking of anything, but looked absent-mindedly and cheerfully from side to side.

> Russian: Пригреваемый весенним солнцем, он сидел в коляске, поглядывая на первую траву, первые листья березы и первые клубы белых весенних облаков, разбегавшихся по яркой синеве неба. Он ни о чем не думал, а весело и бессмысленно смотрел по сторонам.

[¶9] They crossed the ferry where he had talked with Pierre the year before. They went through the muddy village, past threshing floors and green fields of winter rye, downhill where snow still lodged near the bridge, uphill where the clay had been liquefied by the rain, past strips of stubble land and bushes touched with green here and there, and into a birch forest growing on both sides of the road. In the forest it was almost hot, no wind could be felt. The birches with their sticky green leaves were motionless, and lilac-colored flowers and the first blades of green grass were pushing up and lifting last year’s leaves. The coarse evergreen color of the small fir trees scattered here and there among the birches was an unpleasant reminder of winter. On entering the forest the horses began to snort and sweated visibly.

> Russian: Проехали перевоз, на котором он год тому назад говорил с Пьером. Проехали грязную деревню, гумны, зеленя, спуск, с оставшимся снегом у моста, подъём по размытой глине, полосы жнивья и зеленеющего кое-где кустарника и въехали в березовый лес по обеим сторонам дороги. В лесу было почти жарко, ветру не слышно было. Береза вся обсеянная зелеными клейкими листьями, не шевелилась и из-под прошлогодних листьев, поднимая их, вылезала зеленея первая трава и лиловые цветы. Рассыпанные кое-где по березнику мелкие ели своею грубою вечною зеленью неприятно напоминали о зиме. Лошади зафыркали, въехав в лес, и виднее запотели.

[¶10] Peter the footman made some remark to the coachman; the latter assented. But apparently the coachman’s sympathy was not enough for Peter, and he turned on the box toward his master.

> Russian: Лакей Петр что-то сказал кучеру, кучер утвердительно ответил. Но видно Петру мало было сочувствования кучера: он повернулся на козлах к барину.

[¶11] “How pleasant it is, your excellency!” he said with a respectful smile.

> Russian: — Ваше сиятельство, лёгко как! — сказал он, почтительно улыбаясь.

[¶12] “What?”

> Russian: — Чтó!

[¶13] “It’s pleasant, your excellency!”

> Russian: — Лёгко, ваше сиятельство.

[¶14] “What is he talking about?” thought Prince Andrew. “Oh, the spring, I suppose,” he thought as he turned round. “Yes, really everything is green already.... How early! The birches and cherry and alders too are coming out.... But the oaks show no sign yet. Ah, here is one oak!”

> Russian: «Чтó он говорит?» подумал князь Андрей. «Да, об весне верно», подумал он, оглядываясь по сторонам. «И то зелено всё уже... как скоро! И береза, и черемуха, и ольха уж начинает... А дуб и не заметно. Да, вот он, дуб».

[¶15] At the edge of the road stood an oak. Probably ten times the age of the birches that formed the forest, it was ten times as thick and twice as tall as they. It was an enormous tree, its girth twice as great as a man could embrace, and evidently long ago some of its branches had been broken off and its bark scarred. With its huge ungainly limbs sprawling unsymmetrically, and its gnarled hands and fingers, it stood an aged, stern, and scornful monster among the smiling birch trees. Only the dead-looking evergreen firs dotted about in the forest, and this oak, refused to yield to the charm of spring or notice either the spring or the sunshine.

> Russian: На краю дороги стоял дуб. Вероятно в десять раз старше берез, составлявших лес, он был в десять раз толще и в два раза выше каждой березы. Это был огромный, в два обхвата дуб, с обломанными, давно видно, суками и с обломанною корой, заросшею старыми болячками. С огромными своими неуклюжими, несимметрично-растопыренными, корявыми руками и пальцами, он старым, сердитым и презрительным уродом стоял между улыбающимися березами. Только он один не хотел подчиняться обаянию весны и не хотел видеть ни весны, ни солнца.

[¶16] “Spring, love, happiness!” this oak seemed to say. “Are you not weary of that stupid, meaningless, constantly repeated fraud? Always the same and always a fraud? There is no spring, no sun, no happiness! Look at those cramped dead firs, ever the same, and at me too, sticking out my broken and barked fingers just where they have grown, whether from my back or my sides: as they have grown so I stand, and I do not believe in your hopes and your lies.”

> Russian: «Весна, и любовь, и счастие!» — как будто говорил этот дуб, — «и как не надоест вам всё один и тот же глупый и бессмысленный обман. Всё одно и то же, и всё обман! Нет ни весны, ни солнца, ни счастия. Вон смотрите, сидят задавленные мертвые ели, всегда одинакие, и вон и я растопырил свои обломанные, ободранные пальцы, где ни выросли они — из спины, из боков; как выросли — так и стою, и не верю вашим надеждам и обманам».

[¶17] As he passed through the forest Prince Andrew turned several times to look at that oak, as if expecting something from it. Under the oak, too, were flowers and grass, but it stood among them scowling, rigid, misshapen, and grim as ever.

> Russian: Князь Андрей несколько раз оглянулся на этот дуб, проезжая по лесу, как будто он чего-то ждал от него. Цветы и трава были и под дубом, но он всё так же, хмурясь, неподвижно, уродливо и упорно, стоял посреди их.

[¶18] “Yes, the oak is right, a thousand times right,” thought Prince Andrew. “Let others—the young—yield afresh to that fraud, but we know life, our life is finished!” A whole sequence of new thoughts, hopeless but mournfully pleasant, rose in his soul in connection with that tree. During this journey he, as it were, considered his life afresh and arrived at his old conclusion, restful in its hopelessness: that it was not for him to begin anything anew—but that he must live out his life, content to do no harm, and not disturbing himself or desiring anything.

> Russian: «Да, он прав, тысячу раз прав этот дуб», думал князь Андрей, «пускай другие, молодые, вновь поддаются на этот обман, а мы знаем жизнь, — наша жизнь кончена!» Целый новый ряд мыслей безнадежных, но грустно-приятных в связи с этим дубом возник в душе князя Андрея. Во время этого путешествия он как будто вновь обдумал всю свою жизнь, и пришел к тому же прежнему успокоительному и безнадежному заключению, что ему начинать ничего было не надо, что он должен доживать свою жизнь, не делая зла, не тревожась и ничего не желая.

## 103. Book Six · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/103/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/103/#p-N

[¶0] Prince Andrew had to see the Marshal of the Nobility for the district in connection with the affairs of the Ryazán estate of which he was trustee. This Marshal was Count Ilyá Rostóv, and in the middle of May Prince Andrew went to visit him.

> Russian: По опекунским делам рязанского имения, князю Андрею надо было видеться с уездным предводителем. Предводителем был граф Илья Андреевич Ростов, и князь Андрей в середине мая поехал к нему.

[¶1] It was now hot spring weather. The whole forest was already clothed in green. It was dusty and so hot that on passing near water one longed to bathe.

> Russian: Был уже жаркий период весны. Лес уже весь оделся, была пыль и было так жарко, что проезжая мимо воды, хотелось купаться.

[¶2] Prince Andrew, depressed and preoccupied with the business about which he had to speak to the Marshal, was driving up the avenue in the grounds of the Rostóvs’ house at Otrádnoe. He heard merry girlish cries behind some trees on the right and saw a group of girls running to cross the path of his calèche. Ahead of the rest and nearer to him ran a dark-haired, remarkably slim, pretty girl in a yellow chintz dress, with a white handkerchief on her head from under which loose locks of hair escaped. The girl was shouting something but, seeing that he was a stranger, ran back laughing without looking at him.

> Russian: Князь Андрей, невеселый и озабоченный соображениями о том, чтò и чтò ему нужно о делах спросить у предводителя, подъезжал по аллее сада к отрадненскому дому Ростовых. Вправо из за деревьев он услыхал женский, веселый крик, и увидал бегущую на перерез его коляски толпу девушек. Впереди других, ближе, подбегала к коляске черноволосая, очень тоненькая, странно-тоненькая, черноглазая девушка в желтом ситцевом платье, повязанная белым носовым платком, из под которого выбивались пряди расчесавшихся волос. Девушка что-то кричала, но узнав чужого, не взглянув на него, со смехом побежала назад.

[¶3] Suddenly, he did not know why, he felt a pang. The day was so beautiful, the sun so bright, everything around so gay, but that slim pretty girl did not know, or wish to know, of his existence and was contented and cheerful in her own separate—probably foolish—but bright and happy life. “What is she so glad about? What is she thinking of? Not of the military regulations or of the arrangement of the Ryazán serfs’ quitrents. Of what is she thinking? Why is she so happy?” Prince Andrew asked himself with instinctive curiosity.

> Russian: Князю Андрею вдруг стало от чего-то больно. День был так хорош, солнце так ярко, кругом всё так весело; а эта тоненькая и хорошенькая девушка не знала и не хотела знать про его существование и была довольна, и счастлива какою-то своею отдельной, — верно глупою — но веселою и счастливою жизнию. «Чему она так рада? о чем она думает? Не об уставе военном, не об устройстве рязанских оброчных. О чем она думает? И чем она счастлива?» невольно с любопытством спрашивал себя князь Андрей.

[¶4] In 1809 Count Ilyá Rostóv was living at Otrádnoe just as he had done in former years, that is, entertaining almost the whole province with hunts, theatricals, dinners, and music. He was glad to see Prince Andrew, as he was to see any new visitor, and insisted on his staying the night.

> Russian: Граф Илья Андреич в 1809-м году жил в Отрадном всё так же как и прежде, то есть принимая почти всю губернию, с охотами, театрами, обедами и музыкантами. Он, как всякому новому гостю, был рад князю Андрею, и почти насильно оставил его ночевать.

[¶5] During the dull day, in the course of which he was entertained by his elderly hosts and by the more important of the visitors (the old count’s house was crowded on account of an approaching name day), Prince Andrew repeatedly glanced at Natásha, gay and laughing among the younger members of the company, and asked himself each time, “What is she thinking about? Why is she so glad?”

> Russian: В продолжение скучного дня, во время которого князя Андрея занимали старшие хозяева и почетнейшие из гостей, которыми по случаю приближающихся именин был полон дом старого графа, Болконский несколько раз взглядывая на Наташу чему-то смеявшуюся, веселившуюся между другою молодою половиной общества, всё спрашивал себя: «О чем она думает? Чему она так рада!».

[¶6] That night, alone in new surroundings, he was long unable to sleep. He read awhile and then put out his candle, but relit it. It was hot in the room, the inside shutters of which were closed. He was cross with the stupid old man (as he called Rostóv), who had made him stay by assuring him that some necessary documents had not yet arrived from town, and he was vexed with himself for having stayed.

> Russian: Вечером оставшись один на новом месте, он долго не мог заснуть. Он читал, потом потушил свечу и опять зажег ее. В комнате с закрытыми изнутри ставнями было жарко. Он досадовал на этого глупого старика (так он называл Ростова), который задержал его, уверяя, что нужные бумаги в городе, не доставлены еще, досадовал на себя за то, что остался.

[¶7] He got up and went to the window to open it. As soon as he opened the shutters the moonlight, as if it had long been watching for this, burst into the room. He opened the casement. The night was fresh, bright, and very still. Just before the window was a row of pollard trees, looking black on one side and with a silvery light on the other. Beneath the trees grew some kind of lush, wet, bushy vegetation with silver-lit leaves and stems here and there. Farther back beyond the dark trees a roof glittered with dew, to the right was a leafy tree with brilliantly white trunk and branches, and above it shone the moon, nearly at its full, in a pale, almost starless, spring sky. Prince Andrew leaned his elbows on the window ledge and his eyes rested on that sky.

> Russian: Князь Андрей встал и подошел к окну, чтоб отворить его. Как только он открыл ставни, лунный свет, как будто он настороже у окна давно ждал этого, ворвался в комнату. Он отворил окно. Ночь была свежая и неподвижно-светлая. Перед самым окном был ряд подстриженных дерев, черных с одной и серебристо-освещенных с другой стороны. Под деревами была какая-то сочная, мокрая, кудрявая растительность с серебристыми кое-где листьями и стеблями. Далее за черными деревами была какая-то блестящая росой крыша, правее большое кудрявое дерево, с ярко-белым стволом и сучьями, и выше его почти полная луна на светлом, почти беззвездном, весеннем небе. Князь Андрей облокотился на окно и глаза его остановились на этом небе.

[¶8] His room was on the first floor. Those in the rooms above were also awake. He heard female voices overhead.

> Russian: Комната князя Андрея была в среднем этаже; в комнатах над ним тоже жили и не спали. Он услыхал сверху женский говор.

[¶9] “Just once more,” said a girlish voice above him which Prince Andrew recognized at once.

> Russian: — Только еще один раз, — сказал сверху женский голос, который сейчас узнал князь Андрей.

[¶10] “But when are you coming to bed?” replied another voice.

> Russian: — Да когда же ты спать будешь? — отвечал другой голос.

[¶11] “I won’t, I can’t sleep, what’s the use? Come now for the last time.”

> Russian: — Я не буду, я не могу спать, чтò ж мне делать! Ну, последний раз...

[¶12] Two girlish voices sang a musical passage—the end of some song.

> Russian: Два женские голоса запели какую-то музыкальную фразу, составлявшую конец чего-то.

[¶13] “Oh, how lovely! Now go to sleep, and there’s an end of it.”

> Russian: — Ах какая прелесть! Ну, теперь спать, и конец.

[¶14] “You go to sleep, but I can’t,” said the first voice, coming nearer to the window. She was evidently leaning right out, for the rustle of her dress and even her breathing could be heard. Everything was stone-still, like the moon and its light and the shadows. Prince Andrew, too, dared not stir, for fear of betraying his unintentional presence.

> Russian: — Ты спи, а я не могу, — отвечал первый голос, приблизившийся к окну. Она видимо совсем высунулась в окно, потому что слышно было шуршанье ее платья и даже дыханье. Всё затихло и окаменело, как и луна и ее свет и тени. Князь Андрей тоже боялся пошевелиться, чтобы не выдать своего невольного присутствия.

[¶15] “Sónya! Sónya!” he again heard the first speaker. “Oh, how can you sleep? Only look how glorious it is! Ah, how glorious! Do wake up, Sónya!” she said almost with tears in her voice. “There never, never was such a lovely night before!”

> Russian: — Соня! Соня! — послышался опять первый голос. — Ну, как можно спать! Да ты посмотри, чтó за прелесть! Ах, какая прелесть! Да проснись же, Соня, — сказала она почти со слезами в голосе. — Ведь эдакой прелестной ночи никогда, никогда не бывало.

[¶16] Sónya made some reluctant reply.

> Russian: Соня неохотно что-то отвечала.

[¶17] “Do just come and see what a moon!... Oh, how lovely! Come here.... Darling, sweetheart, come here! There, you see? I feel like sitting down on my heels, putting my arms round my knees like this, straining tight, as tight as possible, and flying away! Like this....”

> Russian: — Нет, ты посмотри, чтó за луна!... Ах, какая прелесть! Ты поди сюда. Душенька, голубушка, поди сюда. Ну, видишь? Так бы вот села на корточки, вот так, подхватила бы себя под коленки, — туже, как можно туже, — натужиться надо и полетела бы. Вот так!

[¶18] “Take care, you’ll fall out.”

> Russian: — Полно, ты упадешь.

[¶19] He heard the sound of a scuffle and Sónya’s disapproving voice: “It’s past one o’clock.”

> Russian: Послышалась борьба и недовольный голос Сони: — Ведь второй час.

[¶20] “Oh, you only spoil things for me. All right, go, go!”

> Russian: — Ах, ты только всё портишь мне. Ну, иди, иди.

[¶21] Again all was silent, but Prince Andrew knew she was still sitting there. From time to time he heard a soft rustle and at times a sigh.

> Russian: Опять всё замолкло, но князь Андрей знал, что она всё еще сидит тут, он слышал иногда тихое шевеленье, иногда вздохи.

[¶22] “O God, O God! What does it mean?” she suddenly exclaimed. “To bed then, if it must be!” and she slammed the casement.

> Russian: — Ах, Боже мой! Боже мой! чтó ж это такое! — вдруг вскрикнула она. — Спать так спать! — и захлопнула окно.

[¶23] “For her I might as well not exist!” thought Prince Andrew while he listened to her voice, for some reason expecting yet fearing that she might say something about him. “There she is again! As if it were on purpose,” thought he. In his soul there suddenly arose such an unexpected turmoil of youthful thoughts and hopes, contrary to the whole tenor of his life, that unable to explain his condition to himself he lay down and fell asleep at once.

> Russian: «И дела нет до моего существования!» подумал князь Андрей в то время, как он прислушивался к ее говору, почему-то ожидая и боясь, что она скажет что-нибудь про него. — «И опять она! И как нарочно!» — думал он. В душе его вдруг поднялась такая неожиданная путаница молодых мыслей и надежд, противуречащих всей его жизни, что он, чувствуя себя не в силах уяснить себе свое состояние, тотчас же заснул.

## 104. Book Six · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/104/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/104/#p-N

[¶0] Next morning, having taken leave of no one but the count, and not waiting for the ladies to appear, Prince Andrew set off for home.

> Russian: На другой день простившись только с одним графом, не дождавшись выхода дам, князь Андрей поехал домой.

[¶1] It was already the beginning of June when on his return journey he drove into the birch forest where the gnarled old oak had made so strange and memorable an impression on him. In the forest the harness bells sounded yet more muffled than they had done six weeks before, for now all was thick, shady, and dense, and the young firs dotted about in the forest did not jar on the general beauty but, lending themselves to the mood around, were delicately green with fluffy young shoots.

> Russian: Уже было начало июня, когда князь Андрей, возвращаясь домой, въехал опять в ту березовую рощу, в которой этот старый, корявый дуб так странно и памятно поразил его. Бубенчики еще глуше звенели в лесу, чем полтора месяца тому назад; всё было полно, тенисто и густо; и молодые ели, рассыпанные по лесу, не нарушали общей красоты и, подделываясь под общий характер, нежно зеленели пушистыми молодыми побегами.

[¶2] The whole day had been hot. Somewhere a storm was gathering, but only a small cloud had scattered some raindrops lightly, sprinkling the road and the sappy leaves. The left side of the forest was dark in the shade, the right side glittered in the sunlight, wet and shiny and scarcely swayed by the breeze. Everything was in blossom, the nightingales trilled, and their voices reverberated now near, now far away.

> Russian: Целый день был жаркий, где-то собиралась гроза, но только небольшая тучка брызнула на пыль дороги и на сочные листья. Левая сторона леса была темна, в тени; правая мокрая, глянцовитая блестела на солнце, чуть колыхаясь от ветра. Всё было в цвету; соловьи трещали и перекатывались то близко, то далеко.

[¶3] “Yes, here in this forest was that oak with which I agreed,” thought Prince Andrew. “But where is it?” he again wondered, gazing at the left side of the road, and without recognizing it he looked with admiration at the very oak he sought. The old oak, quite transfigured, spreading out a canopy of sappy dark-green foliage, stood rapt and slightly trembling in the rays of the evening sun. Neither gnarled fingers nor old scars nor old doubts and sorrows were any of them in evidence now. Through the hard century-old bark, even where there were no twigs, leaves had sprouted such as one could hardly believe the old veteran could have produced. “Yes, it is the same oak,” thought Prince Andrew, and all at once he was seized by an unreasoning springtime feeling of joy and renewal. All the best moments of his life suddenly rose to his memory. Austerlitz with the lofty heavens, his wife’s dead reproachful face, Pierre at the ferry, that girl thrilled by the beauty of the night, and that night itself and the moon, and... all this rushed suddenly to his mind.

> Russian: «Да, здесь, в этом лесу был этот дуб, с которым мы были согласны», — подумал князь Андрей. — «Да где он», — подумал опять князь Андрей, глядя на левую сторону дороги и сам того не зная, не узнавая его, любовался тем дубом, которого он искал. Старый дуб, весь преображенный, раскинувшись шатром сочной, темной зелени, млел, чуть колыхаясь в лучах вечернего солнца. Ни корявых пальцев, ни болячек, ни старого недоверия и горя, — ничего не было видно. Сквозь жесткую, столетнюю кору пробились без сучков сочные, молодые листья, так что верить нельзя было, что этот старик произвел их. «Да, это тот самый дуб», — подумал князь Андрей, и на него вдруг нашло беспричинное, весеннее чувство радости и обновления. Все лучшие минуты его жизни вдруг в одно и то же время вспомнились ему. И Аустерлиц с высоким небом, и мертвое, укоризненное лицо жены, и Пьер на пароме, и девочка, взволнованная красотою ночи, и эта ночь, и луна, — и всё это вдруг вспомнилось ему.

[¶4] “No, life is not over at thirty-one!” Prince Andrew suddenly decided finally and decisively. “It is not enough for me to know what I have in me—everyone must know it: Pierre, and that young girl who wanted to fly away into the sky, everyone must know me, so that my life may not be lived for myself alone while others live so apart from it, but so that it may be reflected in them all, and they and I may live in harmony!”

> Russian: «Нет, жизнь не кончена в 31 год», вдруг окончательно, беспеременно решил князь Андрей. — «Мало того, что я знаю всё то, чтò есть во мне, надо, чтоб и все знали это: и Пьер, и эта девочка, которая хотела улететь в небо, надо, чтобы все знали меня, чтобы не для одного меня шла моя жизнь, чтобы не жили они так независимо от моей жизни, чтобы на всех она отражалась и чтобы все они жили со мною вместе!» ——————

[¶5] On reaching home Prince Andrew decided to go to Petersburg that autumn and found all sorts of reasons for this decision. A whole series of sensible and logical considerations showing it to be essential for him to go to Petersburg, and even to re-enter the service, kept springing up in his mind. He could not now understand how he could ever even have doubted the necessity of taking an active share in life, just as a month before he had not understood how the idea of leaving the quiet country could ever enter his head. It now seemed clear to him that all his experience of life must be senselessly wasted unless he applied it to some kind of work and again played an active part in life. He did not even remember how formerly, on the strength of similar wretched logical arguments, it had seemed obvious that he would be degrading himself if he now, after the lessons he had had in life, allowed himself to believe in the possibility of being useful and in the possibility of happiness or love. Now reason suggested quite the opposite. After that journey to Ryazán he found the country dull; his former pursuits no longer interested him, and often when sitting alone in his study he got up, went to the mirror, and gazed a long time at his own face. Then he would turn away to the portrait of his dead Lise, who with hair curled à la grecque looked tenderly and gaily at him out of the gilt frame. She did not now say those former terrible words to him, but looked simply, merrily, and inquisitively at him. And Prince Andrew, crossing his arms behind him, long paced the room, now frowning, now smiling, as he reflected on those irrational, inexpressible thoughts, secret as a crime, which altered his whole life and were connected with Pierre, with fame, with the girl at the window, the oak, and woman’s beauty and love. And if anyone came into his room at such moments he was particularly cold, stern, and above all unpleasantly logical.

> Russian: Возвратившись из своей поездки, князь Андрей решился осенью ехать в Петербург и придумал разные причины этого решения. Целый ряд разумных, логических доводов, почему ему необходимо ехать в Петербург и даже служить, ежеминутно был готов к его услугам. Он даже теперь не понимал, как мог он когда-нибудь сомневаться в необходимости принять деятельное участие в жизни, точно так же как месяц тому назад он не понимал, как могла бы ему притти мысль уехать из деревни. Ему казалось ясно, что все его опыты жизни должны были пропасть даром и быть бессмыслицей, ежели бы он не приложил их к делу и не принял опять деятельного участия в жизни. Он даже не понимал того, как на основании таких же бедных разумных доводов прежде очевидно было, что он бы унизился, ежели бы теперь после своих уроков жизни опять бы поверил в возможность приносить пользу и в возможность счастия и любви. Теперь разум подсказывал совсем другое. После этой поездки князь Андрей стал скучать в деревне, прежние занятия не интересовали его, и часто, сидя один в своем кабинете, он вставал, подходил к зеркалу и долго смотрел на свое лицо. Потом он отворачивался и смотрел на портрет покойницы Лизы, которая с взбитыми à la grecque буклями нежно и весело смотрела на него из золотой рамки. Она уже не говорила мужу прежних страшных слов, она просто и весело с любопытством смотрела на него. И князь Андрей, заложив назад руки, долго ходил по комнате, то хмурясь, то улыбаясь, передумывая те неразумные, невыразимые словом, тайные как преступление мысли, связанные с Пьером, с славой, с девушкой на окне, с дубом, с женскою красотой и любовью, которые изменили всю его жизнь. И в эти-то минуты, когда кто входил к нему, он бывал особенно сухо, строго решителен и в особенности неприятно-логичен.

[¶6] “My dear,” Princess Mary entering at such a moment would say, “little Nicholas can’t go out today, it’s very cold.”

> Russian: — Mon cher, — бывало скажет входя в такую минуту княжна Марья, — Николушке нельзя нынче гулять: очень холодно.

[¶7] “If it were hot,” Prince Andrew would reply at such times very dryly to his sister, “he could go out in his smock, but as it is cold he must wear warm clothes, which were designed for that purpose. That is what follows from the fact that it is cold; and not that a child who needs fresh air should remain at home,” he would add with extreme logic, as if punishing someone for those secret illogical emotions that stirred within him. At such moments Princess Mary would think how intellectual work dries men up.

> Russian: — Ежели бы было тепло, — в такие минуты особенно сухо отвечал князь Андрей своей сестре, — то он бы пошел в одной рубашке, а так как холодно, надо надеть на него теплую одежду, которая для этого и выдумана. Вот чтó следует из того, что холодно, а не то чтоб оставаться дома, когда ребенку нужен воздух, — говорил он с особенною логичностью, как бы наказывая кого-то за всю эту тайную, нелогичную, происходившую в нем, внутреннюю работу. Княжна Марья думала в этих случаях о том, как сушит мужчин эта умственная работа.

## 105. Book Six · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/105/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/105/#p-N

[¶0] Prince Andrew arrived in Petersburg in August, 1809. It was the time when the youthful Speránski was at the zenith of his fame and his reforms were being pushed forward with the greatest energy. That same August the Emperor was thrown from his calèche, injured his leg, and remained three weeks at Peterhof, receiving Speránski every day and no one else. At that time the two famous decrees were being prepared that so agitated society—abolishing court ranks and introducing examinations to qualify for the grades of Collegiate Assessor and State Councilor—and not merely these but a whole state constitution, intended to change the existing order of government in Russia: legal, administrative, and financial, from the Council of State down to the district tribunals. Now those vague liberal dreams with which the Emperor Alexander had ascended the throne, and which he had tried to put into effect with the aid of his associates, Czartorýski, Novosíltsev, Kochubéy, and Strógonov—whom he himself in jest had called his Comité de salut public—were taking shape and being realized.

> Russian: Князь Андрей приехал в Петербург в августе 1809 года. Это было время апогея славы молодого Сперанского и энергии совершаемых им переворотов. В этом самом августе, государь, ехав в коляске, был вывален, повредил себе ногу, и оставался в Петергофе три недели, видаясь ежедневно и исключительно со Сперанским. В это время готовились не только два столь знаменитые и встревожившие общество указа об уничтожении придворных чинов и об экзаменах на чины коллежских асессоров и статских советников, но и целая государственная конституция, долженствовавшая изменить существующий судебный, административный и финансовый порядок управления России от государственного совета до волостного правления. Теперь осуществлялись и воплощались те неясные, либеральные мечтания, с которыми вступил на престол император Александр, и которые он стремился осуществить с помощью своих помощников: Чарторижского, Новосильцева, Кочубея и Строгонова, которых он сам шутя называл comité du salut publique.

[¶1] Now all these men were replaced by Speránski on the civil side, and Arakchéev on the military. Soon after his arrival Prince Andrew, as a gentleman of the chamber, presented himself at court and at a levee. The Emperor, though he met him twice, did not favor him with a single word. It had always seemed to Prince Andrew before that he was antipathetic to the Emperor and that the latter disliked his face and personality generally, and in the cold, repellent glance the Emperor gave him, he now found further confirmation of this surmise. The courtiers explained the Emperor’s neglect of him by His Majesty’s displeasure at Bolkónski’s not having served since 1805.

> Russian: Теперь всех вместе заменил Сперанский по гражданской части и Аракчеев по военной. Князь Андрей вскоре после приезда своего, как камергер, явился ко двору и на выход. Государь два раза, встретив его, не удостоил его ни одним словом. Князю Андрею всегда еще прежде казалось, что он антипатичен государю, что государю неприятно его лицо и всё существо его. В сухом, отдаляющем взгляде, которым посмотрел на него государь, князь Андрей еще более чем прежде нашел подтверждение этому предположению. Придворные объяснили князю Андрею невнимание к нему государя тем, что его величество был недоволен тем, что Болконский не служил с 1805 года.

[¶2] “I know myself that one cannot help one’s sympathies and antipathies,” thought Prince Andrew, “so it will not do to present my proposal for the reform of the army regulations to the Emperor personally, but the project will speak for itself.” He mentioned what he had written to an old field marshal, a friend of his father’s. The field marshal made an appointment to see him, received him graciously, and promised to inform the Emperor. A few days later Prince Andrew received notice that he was to go to see the Minister of War, Count Arakchéev. On the appointed day Prince Andrew entered Count Arakchéev’s waiting room at nine in the morning.

> Russian: «Я сам знаю, как мы невластны в своих симпатиях и антипатиях», — думал князь Андрей, — «и потому нечего думать о том, чтобы представить лично мою записку о военном уставе государю, но дело будет говорить само за себя». Он передал о своей записке старому фельдмаршалу, другу отца. Фельдмаршал, назначив ему час, ласково принял его и обещался доложить государю. Через несколько дней было объявлено князю Андрею, что он имеет явиться к военному министру, графу Аракчееву. Корректура страницы романа „Война и мир“ (т. II, ч. 5, гл. XIII). В девять часов утра, в назначенный день, князь Андрей явился в приемную к графу Аракчееву.

[¶3] He did not know Arakchéev personally, had never seen him, and all he had heard of him inspired him with but little respect for the man.

> Russian: Лично князь Андрей не знал Аракчеева и никогда не видал его, но всё, чтò он знал о нем, мало внушало ему уважения к этому человеку.

[¶4] “He is Minister of War, a man trusted by the Emperor, and I need not concern myself about his personal qualities: he has been commissioned to consider my project, so he alone can get it adopted,” thought Prince Andrew as he waited among a number of important and unimportant people in Count Arakchéev’s waiting room.

> Russian: «Он — военный министр, доверенное лицо государя императора; никому не должно быть дела до его личных свойств; ему поручено рассмотреть мою записку, следовательно он один и может дать ход ей», думал князь Андрей, дожидаясь в числе многих важных и неважных лиц в приемной графа Аракчеева.

[¶5] During his service, chiefly as an adjutant, Prince Andrew had seen the anterooms of many important men, and the different types of such rooms were well known to him. Count Arakchéev’s anteroom had quite a special character. The faces of the unimportant people awaiting their turn for an audience showed embarrassment and servility; the faces of those of higher rank expressed a common feeling of awkwardness, covered by a mask of unconcern and ridicule of themselves, their situation, and the person for whom they were waiting. Some walked thoughtfully up and down, others whispered and laughed. Prince Andrew heard the nickname “Síla Andréevich” and the words, “Uncle will give it to us hot,” in reference to Count Arakchéev. One general (an important personage), evidently feeling offended at having to wait so long, sat crossing and uncrossing his legs and smiling contemptuously to himself.

> Russian: Князь Андрей во время своей, большею частью адъютантской, службы много видел приемных важных лиц и различные характеры этих приемных были для него очень ясны. У графа Аракчеева был совершенно особенный характер приемной. На неважных лицах, ожидающих очереди аудиенции в приемной графа Аракчеева, написано было чувство пристыженности и покорности; на более чиновных лицах выражалось одно общее чувство неловкости, скрытое под личиной развязности и насмешки над собою, над своим положением и над ожидаемым лицом. Иные задумчиво ходили взад и вперед, иные шепчась смеялись, и князь Андрей слышал sobriquet «Силы Андреича» и слова: «дядя задаст», относившиеся к графу Аракчееву. Один генерал (важное лицо), видимо оскорбленный тем, что должен был так долго ждать, сидел перекладывая ноги и презрительно сам с собой улыбаясь.

[¶6] But the moment the door opened one feeling alone appeared on all faces—that of fear. Prince Andrew for the second time asked the adjutant on duty to take in his name, but received an ironical look and was told that his turn would come in due course. After some others had been shown in and out of the minister’s room by the adjutant on duty, an officer who struck Prince Andrew by his humiliated and frightened air was admitted at that terrible door. This officer’s audience lasted a long time. Then suddenly the grating sound of a harsh voice was heard from the other side of the door, and the officer—with pale face and trembling lips—came out and passed through the waiting room, clutching his head.

> Russian: Но как только растворялась дверь, на всех лицах выражалось мгновенно только одно — страх. Князь Андрей попросил дежурного другой раз доложить о себе, но на него посмотрели с насмешкой и сказали, что его черед придет в свое время. После нескольких лиц, введенных и выведенных адъютантом из кабинета министра, в страшную дверь был впущен офицер, поразивший князя Андрея своим униженным и испуганным видом. Аудиенция офицера продолжалась долго. Вдруг послышались из-за двери раскаты неприятного голоса, и бледный офицер, с трясущимися губами, вышел оттуда, и схватив себя за голову, прошел через приемную.

[¶7] After this Prince Andrew was conducted to the door and the officer on duty said in a whisper, “To the right, at the window.”

> Russian: Вслед за тем князь Андрей был подведен к двери, и дежурный шопотом сказал: «направо, к окну».

[¶8] Prince Andrew entered a plain tidy room and saw at the table a man of forty with a long waist, a long closely cropped head, deep wrinkles, scowling brows above dull greenish-hazel eyes and an overhanging red nose. Arakchéev turned his head toward him without looking at him.

> Russian: Князь Андрей вошел в небогатый опрятный кабинет и у стола увидал сорокалетнего человека с длинною талией, с длинною, коротко-обстриженною головой и толстыми морщинами, с нахмуренными бровями над каре-зелеными тупыми глазами и висячим красным носом. Аракчеев поворотил к нему голову, не глядя на него.

[¶9] “What is your petition?” asked Arakchéev.

> Russian: — Вы чего просите? — спросил Аракчеев.

[¶10] “I am not petitioning, your excellency,” returned Prince Andrew quietly. Arakchéev’s eyes turned toward him.

> Russian: — Я ничего не... прошу, ваше сиятельство, — тихо проговорил князь Андрей. Глаза Аракчеева обратились на него.

[¶11] “Sit down,” said he. “Prince Bolkónski?”

> Russian: — Садитесь, — сказал Аракчеев, — князь Болконский?

[¶12] “I am not petitioning about anything. His Majesty the Emperor has deigned to send your excellency a project submitted by me...”

> Russian: — Я ничего не прошу, а государь император изволил переслать к вашему сиятельству поданную мною записку...

[¶13] “You see, my dear sir, I have read your project,” interrupted Arakchéev, uttering only the first words amiably and then—again without looking at Prince Andrew—relapsing gradually into a tone of grumbling contempt. “You are proposing new military laws? There are many laws but no one to carry out the old ones. Nowadays everybody designs laws, it is easier writing than doing.”

> Russian: — Изволите видеть, мой любезнейший, записку я вашу читал, — перебил Аракчеев, только первые слова сказав ласково, опять не глядя ему в лицо и впадая всё более и более в ворчливо-презрительный тон. — Новые законы военные предлагаете? Законов много, исполнять некому старых. Нынче все законы пишут, писать легче, чем делать.

[¶14] “I came at His Majesty the Emperor’s wish to learn from your excellency how you propose to deal with the memorandum I have presented,” said Prince Andrew politely.

> Russian: — Я приехал по воле государя императора узнать у вашего сиятельства, какой ход вы полагаете дать поданной записке? — сказал учтиво князь Андрей.

[¶15] “I have endorsed a resolution on your memorandum and sent it to the committee. I do not approve of it,” said Arakchéev, rising and taking a paper from his writing table. “Here!” and he handed it to Prince Andrew.

> Russian: — На записку вашу мной положена резолюция и переслана в комитет. Я не одобряю, — сказал Аракчеев, вставая и доставая с письменного стола бумагу. — Вот, — он подал князю Андрею.

[¶16] Across the paper was scrawled in pencil, without capital letters, misspelled, and without punctuation: “Unsoundly constructed because resembles an imitation of the French military code and from the Articles of War needlessly deviating.”

> Russian: На бумаге поперег ее, карандашом, без заглавных букв, без орфографии, без знаков препинания, было написано: «неосновательно составлено понеже как подражание списано с французского военного устава и от воинского артикула без нужды отступающего».

[¶17] “To what committee has the memorandum been referred?” inquired Prince Andrew.

> Russian: — В какой же комитет передана записка? — спросил князь Андрей.

[¶18] “To the Committee on Army Regulations, and I have recommended that your honor should be appointed a member, but without a salary.”

> Russian: — В комитет о воинском уставе, и мною представлено о зачислении вашего благородия в члены. Только без жалованья.

[¶19] Prince Andrew smiled.

> Russian: Князь Андрей улыбнулся.

[¶20] “I don’t want one.”

> Russian: — Я и не желаю.

[¶21] “A member without salary,” repeated Arakchéev. “I have the honor... Eh! Call the next one! Who else is there?” he shouted, bowing to Prince Andrew.

> Russian: — Без жалованья членом, — повторил Аракчеев. — Имею честь. Эй! зови! Кто еще? — крикнул он, кланяясь князю Андрею.

## 106. Book Six · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/106/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/106/#p-N

[¶0] While waiting for the announcement of his appointment to the committee Prince Andrew looked up his former acquaintances, particularly those he knew to be in power and whose aid he might need. In Petersburg he now experienced the same feeling he had had on the eve of a battle, when troubled by anxious curiosity and irresistibly attracted to the ruling circles where the future, on which the fate of millions depended, was being shaped. From the irritation of the older men, the curiosity of the uninitiated, the reserve of the initiated, the hurry and preoccupation of everyone, and the innumerable committees and commissions of whose existence he learned every day, he felt that now, in 1809, here in Petersburg a vast civil conflict was in preparation, the commander in chief of which was a mysterious person he did not know, but who was supposed to be a man of genius—Speránski. And this movement of reconstruction of which Prince Andrew had a vague idea, and Speránski its chief promoter, began to interest him so keenly that the question of the army regulations quickly receded to a secondary place in his consciousness.

> Russian: Ожидая уведомления о зачислении его в члены комитета, князь Андрей возобновил старые знакомства особенно с теми лицами, которые, он знал, были в силе и могли быть нужны ему. Он испытывал теперь в Петербурге чувство, подобное тому, какое он испытывая накануне сражения, когда его томило беспокойное любопытство и непреодолимо тянуло в высшие сферы, туда, где готовилось будущее, от которого зависели судьбы миллионов. Он чувствовал по озлоблению стариков, по любопытству непосвященных, по сдержанности посвященных, по торопливости, озабоченности всех, по бесчисленному количеству комитетов, комиссий, о существовании которые он вновь узнавал каждый день, что теперь, в 1809-м году, готовилось здесь, в Петербурге, какое-то огромное гражданское сражение, которого главнокомандующим было неизвестное ему, таинственное и представлявшееся ему гениальным, лицо — Сперанский. И самое ему смутно известное дело преобразования, и Сперанский — главный деятель, начинали так страстно интересовать его, что дело воинского устава очень скоро стало переходить в сознании его на второстепенное место.

[¶1] Prince Andrew was most favorably placed to secure good reception in the highest and most diverse Petersburg circles of the day. The reforming party cordially welcomed and courted him, in the first place because he was reputed to be clever and very well read, and secondly because by liberating his serfs he had obtained the reputation of being a liberal. The party of the old and dissatisfied, who censured the innovations, turned to him expecting his sympathy in their disapproval of the reforms, simply because he was the son of his father. The feminine society world welcomed him gladly, because he was rich, distinguished, a good match, and almost a newcomer, with a halo of romance on account of his supposed death and the tragic loss of his wife. Besides this the general opinion of all who had known him previously was that he had greatly improved during these last five years, having softened and grown more manly, lost his former affectation, pride, and contemptuous irony, and acquired the serenity that comes with years. People talked about him, were interested in him, and wanted to meet him.

> Russian: Князь Андрей находился в одном из самых выгодных положений для того, чтобы быть хорошо принятым во все самые разнообразные и высшие круги тогдашнего петербургского общества. Партия преобразователей радушно принимала и заманивала его, во-первых потому, что он имел репутацию ума и большой начитанности, во-вторых потому, что он своим отпущением крестьян на волю сделал уже себе репутацию либерала. Партия стариков недовольных, прямо как к сыну своего отца, обращалась к нему за сочувствием, осуждая преобразования. Женское общество, свет, радушно принимали его, потому что он был жених, богатый и знатный, и почти новое лицо с ореолом романической истории о его мнимой смерти и трагической кончине жены. Кроме того, общий голос о нем всех, которые знали его прежде, был тот, что он много переменился к лучшему в эти пять лет, смягчился и возмужал, что не было в нем прежнего притворства, гордости и насмешливости, и было то спокойствие, которое приобретается годами. О нем заговорили, им интересовались и все желали его видеть.

[¶2] The day after his interview with Count Arakchéev, Prince Andrew spent the evening at Count Kochubéy’s. He told the count of his interview with Síla Andréevich (Kochubéy spoke of Arakchéev by that nickname with the same vague irony Prince Andrew had noticed in the Minister of War’s anteroom).

> Russian: На другой день после посещения графа Аракчеева князь Андрей был вечером у графа Кочубея. Он рассказал графу свое свидание с Силой Андреичем (Кочубей так называл Аракчеева с тою же неопределенною над чем-то насмешкой, которую заметил князь Андрей в приемной военного министра).

[¶3] “Mon cher, even in this case you can’t do without Michael Mikháylovich Speránski. He manages everything. I’ll speak to him. He has promised to come this evening.”

> Russian: — Mon cher, даже в этом деле вы не минуете Михаила Михайловича. C’est le grand faiseur. Я скажу ему. Он обещался приехать вечером...

[¶4] “What has Speránski to do with the army regulations?” asked Prince Andrew.

> Russian: — Какое же дело Сперанскому до военных уставов? — спросил князь Андрей.

[¶5] Kochubéy shook his head smilingly, as if surprised at Bolkónski’s simplicity.

> Russian: Кочубей, улыбнувшись, покачал головой, как бы удивляясь наивности Болконского.

[¶6] “We were talking to him about you a few days ago,” Kochubéy continued, “and about your freed plowmen.”

> Russian: — Мы с ним говорили про вас на-днях, — продолжал Кочубей, — о ваших вольных хлебопашцах...

[¶7] “Oh, is it you, Prince, who have freed your serfs?” said an old man of Catherine’s day, turning contemptuously toward Bolkónski.

> Russian: — Да, это вы, князь, отпустили своих мужиков? — сказал екатерининский старик, презрительно обернувшись на Болконского.

[¶8] “It was a small estate that brought in no profit,” replied Prince Andrew, trying to extenuate his action so as not to irritate the old man uselessly.

> Russian: — Маленькое именье ничего не приносило дохода, — отвечал Болконский, чтобы напрасно не раздражать старика, стараясь смягчить перед ним свой поступок.

[¶9] “Afraid of being late...” said the old man, looking at Kochubéy.

> Russian: — Vous craignez d’être en retard, — сказал старик, глядя на Кочубея.

[¶10] “There’s one thing I don’t understand,” he continued. “Who will plow the land if they are set free? It is easy to write laws, but difficult to rule.... Just the same as now—I ask you, Count—who will be heads of the departments when everybody has to pass examinations?”

> Russian: — Я одного не понимаю, — продолжал старик, — кто будет землю пахать, коли им волю дать? Легко законы писать, а управлять трудно. Всё равно как теперь, я вас спрашиваю, граф, кто будет начальником палат, когда всем экзамены держать?

[¶11] “Those who pass the examinations, I suppose,” replied Kochubéy, crossing his legs and glancing round.

> Russian: — Те, кто выдержат экзамены, я думаю, — отвечал Кочубей, закидывая ногу на ногу и оглядываясь.

[¶12] “Well, I have Pryánichnikov serving under me, a splendid man, a priceless man, but he’s sixty. Is he to go up for examination?”

> Russian: — Вот у меня служит Пряничников, славный человек, золото человек, а ему 60 лет, разве он пойдет на экзамены?..

[¶13] “Yes, that’s a difficulty, as education is not at all general, but...” Count Kochubéy did not finish. He rose, took Prince Andrew by the arm, and went to meet a tall, bald, fair man of about forty with a large open forehead and a long face of unusual and peculiar whiteness, who was just entering. The newcomer wore a blue swallow-tail coat with a cross suspended from his neck and a star on his left breast. It was Speránski. Prince Andrew recognized him at once, and felt a throb within him, as happens at critical moments of life. Whether it was from respect, envy, or anticipation, he did not know. Speránski’s whole figure was of a peculiar type that made him easily recognizable. In the society in which Prince Andrew lived he had never seen anyone who together with awkward and clumsy gestures possessed such calmness and self-assurance; he had never seen so resolute yet gentle an expression as that in those half-closed, rather humid eyes, or so firm a smile that expressed nothing; nor had he heard such a refined, smooth, soft voice; above all he had never seen such delicate whiteness of face or hands—hands which were broad, but very plump, soft, and white. Such whiteness and softness Prince Andrew had only seen on the faces of soldiers who had been long in hospital. This was Speránski, Secretary of State, reporter to the Emperor and his companion at Erfurt, where he had more than once met and talked with Napoleon.

> Russian: — Да, это затруднительно, понеже образование весьма мало распространено, но... — Граф Кочубей не договорил, он поднялся и, взяв за руку князя Андрея, пошел навстречу входящему высокому, лысому, белокурому человеку, лет сорока, с большим открытым лбом и необычайною, странною белизной продолговатого лица. На вошедшем был синий фрак, крест на шее и звезда на левой стороне груди. Это был Сперанский. Князь Андрей тотчас узнал его и в душе его что-то дрогнуло, как это бывает в важные минуты жизни. Было ли это уважение, зависть, ожидание — он не знал. Вся фигура Сперанского имела особенный тип, по которому сейчас можно было узнать его. Ни у кого из того общества, в котором жил князь Андрей, он не видал этого спокойствия и самоуверенности неловких и тупых движений, ни у кого он не видал такого твердого и вместе мягкого взгляда полузакрытых и несколько влажных глаз, не видал такой твердости ничего незначащей улыбки, такого тонкого, ровного, тихого голоса, и, главное, такой нежной белизны лица и особенно рук, несколько широких, но необыкновенно пухлых, нежных и белых. Такую белизну и нежность лица князь Андрей видал только у солдат, долго пробывших в госпитале. Это был Сперанский, государственный секретарь, докладчик государя и спутник его в Эрфурте, где он не раз виделся и говорил с Наполеоном.

[¶14] Speránski did not shift his eyes from one face to another as people involuntarily do on entering a large company and was in no hurry to speak. He spoke slowly, with assurance that he would be listened to, and he looked only at the person with whom he was conversing.

> Russian: Сперанский не перебегал глазами с одного лица на другое, как это невольно делается при входе в большое общество, и не торопился говорить. Он говорил тихо, с уверенностью, что будут слушать его, и смотрел только на то лицо, с которым говорил.

[¶15] Prince Andrew followed Speránski’s every word and movement with particular attention. As happens to some people, especially to men who judge those near to them severely, he always on meeting anyone new—especially anyone whom, like Speránski, he knew by reputation—expected to discover in him the perfection of human qualities.

> Russian: Князь Андрей особенно внимательно следил за каждым словом и движением Сперанского. Как это бывает с людьми, особенно с теми, которые строго судят своих ближних, князь Андрей, встречаясь с новым лицом, особенно с таким, как Сперанский, которого знал по репутации, всегда ждал найти в нем полное совершенство человеческих достоинств.

[¶16] Speránski told Kochubéy he was sorry he had been unable to come sooner as he had been detained at the palace. He did not say that the Emperor had kept him, and Prince Andrew noticed this affectation of modesty. When Kochubéy introduced Prince Andrew, Speránski slowly turned his eyes to Bolkónski with his customary smile and looked at him in silence.

> Russian: Сперанский сказал Кочубею, что жалеет о том, что не мог приехать раньше, потому что его задержали во дворце. Он не сказал, что его задержал государь. И эту аффектацию скромности заметил князь Андрей. Когда Кочубей назвал ему князя Андрея, Сперанский медленно перевел свои глаза на Болконского с тою же улыбкой и молча стал смотреть на него.

[¶17] “I am very glad to make your acquaintance. I had heard of you, as everyone has,” he said after a pause.

> Russian: — Я очень рад с вами познакомиться, я слышал о вас, как и все, — сказал он.

[¶18] Kochubéy said a few words about the reception Arakchéev had given Bolkónski. Speránski smiled more markedly.

> Russian: Кочубей сказал несколько слов о приеме, сделанном Болконскому Аракчеевым. Сперанский больше улыбнулся.

[¶19] “The chairman of the Committee on Army Regulations is my good friend Monsieur Magnítski,” he said, fully articulating every word and syllable, “and if you like I can put you in touch with him.” He paused at the full stop. “I hope you will find him sympathetic and ready to co-operate in promoting all that is reasonable.”

> Russian: — Директором комиссии военных уставов мой хороший приятель — господин Магницкий, — сказал он, договаривая каждый слог и каждое слово, — и ежели вы того пожелаете, я могу свести вас с ним. (Он помолчал на точке.) Я надеюсь, что вы найдете в нем сочувствие и желание содействовать всему разумному.

[¶20] A circle soon formed round Speránski, and the old man who had talked about his subordinate Pryánichnikov addressed a question to him.

> Russian: Около Сперанского тотчас же составился кружок и тот старик, который говорил о своем чиновнике, Пряничникове, тоже с вопросом обратился к Сперанскому.

[¶21] Prince Andrew without joining in the conversation watched every movement of Speránski’s: this man, not long since an insignificant divinity student, who now, Bolkónski thought, held in his hands—those plump white hands—the fate of Russia. Prince Andrew was struck by the extraordinarily disdainful composure with which Speránski answered the old man. He appeared to address condescending words to him from an immeasurable height. When the old man began to speak too loud, Speránski smiled and said he could not judge of the advantage or disadvantage of what pleased the sovereign.

> Russian: Князь Андрей, не вступая в разговор, наблюдал все движения Сперанского, этого человека, недавно ничтожного семинариста и теперь в руках своих, — этих белых, пухлых руках, имевшего судьбу России, как думал Болконский. Князя Андрея поразило необычайное, презрительное спокойствие, с которым Сперанский отвечал старику. Он, казалось, с неизмеримой высоты обращал к нему свое снисходительное слово. Когда старик стал говорить слишком громко, Сперанский улыбнулся и сказал, что он не может судить о выгоде или невыгоде того, чтò угодно было государю.

[¶22] Having talked for a little while in the general circle, Speránski rose and coming up to Prince Andrew took him along to the other end of the room. It was clear that he thought it necessary to interest himself in Bolkónski.

> Russian: Поговорив несколько времени в общем кругу, Сперанский встал и, подойдя к князю Андрею, отозвал его с собой на другой конец комнаты. Видно было, что он считал нужным заняться Болконским.

[¶23] “I had no chance to talk with you, Prince, during the animated conversation in which that venerable gentleman involved me,” he said with a mildly contemptuous smile, as if intimating by that smile that he and Prince Andrew understood the insignificance of the people with whom he had just been talking. This flattered Prince Andrew. “I have known of you for a long time: first from your action with regard to your serfs, a first example, of which it is very desirable that there should be more imitators; and secondly because you are one of those gentlemen of the chamber who have not considered themselves offended by the new decree concerning the ranks allotted to courtiers, which is causing so much gossip and tittle-tattle.”

> Russian: — Я не успел поговорить с вами, князь, среди того одушевленного разговора, в который был вовлечен этим почтенным старцем, — сказал он, кротко-презрительно улыбаясь и этою улыбкой как бы признавая, что он вместе с князем Андреем понимает ничтожность тех людей, с которыми он только что говорил. Это обращение польстило князю Андрею. — Я вас знаю давно: во-первых, по делу вашему о ваших крестьянах, это наш первый пример, которому так желательно бы было больше последователей; а во-вторых, потому что вы один из тех камергеров, которые не сочли себя обиженными новым указом о придворных чинах, вызывающим такие толки и пересуды.

[¶24] “No,” said Prince Andrew, “my father did not wish me to take advantage of the privilege. I began the service from the lower grade.”

> Russian: — Да, — сказал князь Андрей, — отец не хотел, чтоб я пользовался этим правом; я начал службу с нижних чинов.

[¶25] “Your father, a man of the last century, evidently stands above our contemporaries who so condemn this measure which merely re-establishes natural justice.”

> Russian: — Ваш батюшка, человек старого века, очевидно стоит выше наших современников, которые так осуждают эту меру, восстановляющую только естественную справедливость.

[¶26] “I think, however, that these condemnations have some ground,” returned Prince Andrew, trying to resist Speránski’s influence, of which he began to be conscious. He did not like to agree with him in everything and felt a wish to contradict. Though he usually spoke easily and well, he felt a difficulty in expressing himself now while talking with Speránski. He was too much absorbed in observing the famous man’s personality.

> Russian: — Я думаю однако, что есть основание и в этих осуждениях, — сказал князь Андрей, стараясь бороться с влиянием Сперанского, которое он начинал чувствовать. Ему неприятно было во всем соглашаться с ним: он хотел противоречить. Князь Андрей, обыкновенно говоривший легко и хорошо, чувствовал теперь затруднение выражаться, говоря с Сперанским. Его слишком занимали наблюдения над личностью знаменитого человека.

[¶27] “Grounds of personal ambition maybe,” Speránski put in quietly.

> Russian: — Основание для личного честолюбия может быть, — тихо вставил свое слово Сперанский.

[¶28] “And of state interest to some extent,” said Prince Andrew.

> Russian: — Отчасти и для государства, — сказал князь Андрей.

[¶29] “What do you mean?” asked Speránski quietly, lowering his eyes.

> Russian: — Как вы разумеете?... — сказал Сперанский, тихо опустив глаза.

[¶30] “I am an admirer of Montesquieu,” replied Prince Andrew, “and his idea that le principe des monarchies est l’honneur me paraît incontestable. Certains droits et privilèges de la noblesse me paraissent être des moyens de soutenir ce sentiment.” * * “The principle of monarchies is honor seems to me incontestable. Certain rights and privileges for the aristocracy appear to me a means of maintaining that sentiment.”

> Russian: — Я почитатель Montesquieu, — сказал князь Андрей. — И его мысль о том, что le principe des monarchies est l’honneur, me paraît incontestable. Certains droits et privilèges de la noblesse me paraissent être des moyens de soutenir ce sentiment.

[¶31] The smile vanished from Speránski’s white face, which was much improved by the change. Probably Prince Andrew’s thought interested him.

> Russian: Улыбка исчезла на белом лице Сперанского и физиономия его много выиграла от этого. Вероятно мысль князя Андрея показалась ему занимательною.

[¶32] “Si vous envisagez la question sous ce point de vue,” * he began, pronouncing French with evident difficulty, and speaking even slower than in Russian but quite calmly. * “If you regard the question from that point of view.” Speránski went on to say that honor, l’honneur, cannot be upheld by privileges harmful to the service; that honor, l’honneur, is either a negative concept of not doing what is blameworthy or it is a source of emulation in pursuit of commendation and rewards, which recognize it. His arguments were concise, simple, and clear.

> Russian: — Si vous envisagez la question sous ce point de vue, — начал он, с очевидным затруднением выговаривая по-французски и говоря еще медленнее, чем по-русски, но совершенно спокойно. Он сказал, что честь, l’honneur, не может поддерживаться преимуществами вредными для хода службы, что честь, l’honneur, есть или: отрицательное понятие неделанья предосудительных поступков, или известный источник соревнования для получения одобрения и наград, выражающих его. Доводы его были сжаты, просты и ясны.

[¶33] “An institution upholding honor, the source of emulation, is one similar to the Légion d’honneur of the great Emperor Napoleon, not harmful but helpful to the success of the service, but not a class or court privilege.”

> Russian: — Институт, поддерживающий эту честь, источник соревнования, есть институт, подобный Légion d’honneur великого императора Наполеона, не вредящий, а содействующий успеху службы, а не сословное или придворное преимущество.

[¶34] “I do not dispute that, but it cannot be denied that court privileges have attained the same end,” returned Prince Andrew. “Every courtier considers himself bound to maintain his position worthily.”

> Russian: — Я не спорю, но нельзя отрицать, что придворное преимущество достигло той же цели, — сказал князь Андрей: — всякий придворный считает себя обязанным достойно нести свое положение.

[¶35] “Yet you do not care to avail yourself of the privilege, Prince,” said Speránski, indicating by a smile that he wished to finish amiably an argument which was embarrassing for his companion. “If you will do me the honor of calling on me on Wednesday,” he added, “I will, after talking with Magnítski, let you know what may interest you, and shall also have the pleasure of a more detailed chat with you.” Closing his eyes, he bowed à la française, without taking leave, and trying to attract as little attention as possible, he left the room.

> Russian: — Но вы им не хотели воспользоваться, князь, — сказал Сперанский, улыбкой показывая, что он, неловкий для своего собеседника спор, желает прекратить любезностью. — Ежели вы мне сделаете честь пожаловать ко мне в среду, — прибавил он, — то я, переговорив с Магницким, сообщу вам то, чтó может вас интересовать, и кроме того буду иметь удовольствие подробнее побеседовать с вами. — Он, закрыв глаза, поклонился, и à la française, не прощаясь, стараясь быть незамеченным, вышел из залы.

## 107. Book Six · Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/107/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/107/#p-N

[¶0] During the first weeks of his stay in Petersburg Prince Andrew felt the whole trend of thought he had formed during his life of seclusion quite overshadowed by the trifling cares that engrossed him in that city.

> Russian: Первое время своего пребывания в Петербурге, князь Андрей почувствовал весь свой склад мыслей, выработавшийся в его уединенной жизни, совершенно затемненным теми мелкими заботами, которые охватили его в Петербурге.

[¶1] On returning home in the evening he would jot down in his notebook four or five necessary calls or appointments for certain hours. The mechanism of life, the arrangement of the day so as to be in time everywhere, absorbed the greater part of his vital energy. He did nothing, did not even think or find time to think, but only talked, and talked successfully, of what he had thought while in the country.

> Russian: С вечера, возвращаясь домой, он в памятной книжке записывал четыре или пять необходимых визитов или rendez-vous в назначенные часы. Механизм жизни, распоряжение дня такое, чтобы везде поспеть во время, отнимали бóльшую долю самой энергии жизни. Он ничего не делал, ни о чем даже не думал и не успевал думать, а только говорил и с успехом говорил то, чтò он успел прежде обдумать в деревне.

[¶2] He sometimes noticed with dissatisfaction that he repeated the same remark on the same day in different circles. But he was so busy for whole days together that he had no time to notice that he was thinking of nothing.

> Russian: Он иногда замечал с неудовольствием, что ему случалось в один и тот же день, в разных обществах, повторять одно и то же. Но он был так занят целые дни, что не успевал подумать о том, что он ничего не думал.

[¶3] As he had done on their first meeting at Kochubéy’s, Speránski produced a strong impression on Prince Andrew on the Wednesday, when he received him tête-à-tête at his own house and talked to him long and confidentially.

> Russian: Сперанский, как в первое свидание с ним у Кочубея, так и потом в середу дома, где Сперанский с глазу на глаз, приняв Болконского, долго и доверчиво говорил с ним, сделал сильное впечатление на князя Андрея.

[¶4] To Bolkónski so many people appeared contemptible and insignificant creatures, and he so longed to find in someone the living ideal of that perfection toward which he strove, that he readily believed that in Speránski he had found this ideal of a perfectly rational and virtuous man. Had Speránski sprung from the same class as himself and possessed the same breeding and traditions, Bolkónski would soon have discovered his weak, human, unheroic sides; but as it was, Speránski’s strange and logical turn of mind inspired him with respect all the more because he did not quite understand him. Moreover, Speránski, either because he appreciated the other’s capacity or because he considered it necessary to win him to his side, showed off his dispassionate calm reasonableness before Prince Andrew and flattered him with that subtle flattery which goes hand in hand with self-assurance and consists in a tacit assumption that one’s companion is the only man besides oneself capable of understanding the folly of the rest of mankind and the reasonableness and profundity of one’s own ideas.

> Russian: Князь Андрей такое огромное количество людей считал презренными и ничтожными существами, так ему хотелось найти в другом живой идеал того совершенства, к которому он стремился, что он легко поверил, что в Сперанском он нашел этот идеал вполне разумного и добродетельного человека. Ежели бы Сперанский был из того же общества, из которого был князь Андрей, того же воспитания и нравственных привычек, то Болконский скоро бы нашел его слабые, человеческие, не геройские стороны, но теперь этот странный для него логический склад ума тем более внушал ему уважения, что он не вполне понимал его. Кроме того, Сперанский, потому ли что он оценил способности князя Андрея, или потому что нашел нужным приобресть его себе, Сперанский кокетничал перед князем Андреем своим беспристрастным, спокойным разумом и льстил князю Андрею тою тонкою лестью, соединенною с самонадеянностью, которая состоит в молчаливом признавании своего собеседника с собою вместе единственным человеком, способным понимать всю глупость всех остальных, разумность и глубину своих мыслей.

[¶5] During their long conversation on Wednesday evening, Speránski more than once remarked: “We regard everything that is above the common level of rooted custom...” or, with a smile: “But we want the wolves to be fed and the sheep to be safe...” or: “They cannot understand this...” and all in a way that seemed to say: “We, you and I, understand what they are and who we are.”

> Russian: Во время длинного их разговора в середу вечером, Сперанский не раз говорил: «У нас смотрят на всё, чтó выходит из общего уровня закоренелой привычки...» или с улыбкой: «Но мы хотим, чтоб и волки были сыты и овцы целы...» или: «Они этого не могут понять...» и всё с таким выражением, которое говорило: «Мы: вы да я, мы понимаем, чтó они и кто мы».

[¶6] This first long conversation with Speránski only strengthened in Prince Andrew the feeling he had experienced toward him at their first meeting. He saw in him a remarkable, clear-thinking man of vast intellect who by his energy and persistence had attained power, which he was using solely for the welfare of Russia. In Prince Andrew’s eyes Speránski was the man he would himself have wished to be—one who explained all the facts of life reasonably, considered important only what was rational, and was capable of applying the standard of reason to everything. Everything seemed so simple and clear in Speránski’s exposition that Prince Andrew involuntarily agreed with him about everything. If he replied and argued, it was only because he wished to maintain his independence and not submit to Speránski’s opinions entirely. Everything was right and everything was as it should be: only one thing disconcerted Prince Andrew. This was Speránski’s cold, mirrorlike look, which did not allow one to penetrate to his soul, and his delicate white hands, which Prince Andrew involuntarily watched as one does watch the hands of those who possess power. This mirrorlike gaze and those delicate hands irritated Prince Andrew, he knew not why. He was unpleasantly struck, too, by the excessive contempt for others that he observed in Speránski, and by the diversity of lines of argument he used to support his opinions. He made use of every kind of mental device, except analogy, and passed too boldly, it seemed to Prince Andrew, from one to another. Now he would take up the position of a practical man and condemn dreamers; now that of a satirist, and laugh ironically at his opponents; now grow severely logical, or suddenly rise to the realm of metaphysics. (This last resource was one he very frequently employed.) He would transfer a question to metaphysical heights, pass on to definitions of space, time, and thought, and, having deduced the refutation he needed, would again descend to the level of the original discussion.

> Russian: Этот первый, длинный разговор с Сперанским только усилил в князе Андрее то чувство, с которым он в первый раз увидал Сперанского. Он видел в нем разумного, строго-мыслящего, огромного ума человека, энергией и упорством достигшего власти и употребляющего ее только для блага России. Сперанский в глазах князя Андрея был именно тот человек, разумно объясняющий все явления жизни, признающий действительным только то, чтó разумно, и ко всему умеющий прилагать мерило разумности, которым он сам так хотел быть. Всё представлялось так просто, ясно в изложении Сперанского, что князь Андрей невольно соглашался с ним во всем. Ежели он возражал и спорил, то только потому, что хотел нарочно быть самостоятельным и не совсем подчиняться мнениям Сперанского. Всё было так, всё было хорошо, но одно смущало князя Андрея: это был холодный, зеркальный, не пропускающий к себе в душу взгляд Сперанского, и его белая, нежная рука, на которую невольно смотрел князь Андрей, как смотрят обыкновенно на руки людей, имеющих власть. Зеркальный взгляд и нежная рука эта почему-то раздражали князя Андрея. Неприятно поражало князя Андрея еще слишком большое презрение к людям, которое он замечал в Сперанском, и разнообразность приемов в доказательствах, которые он приводил в подтверждение своих мнений. Он употреблял все возможные орудия мысли, исключая сравнения, и слишком смело, как казалось князю Андрею, переходил от одного к другому. То он становился на почву практического деятеля и осуждал мечтателей, то на почву сатирика и иронически подсмеивался над противниками, то становился строго логичным, то вдруг поднимался в область метафизики. (Это последнее орудие доказательств он особенно часто употреблял.) Он переносил вопрос на метафизические высоты, переходил в определения пространства, времени, мысли и, вынося оттуда опровержения, опять спускался на почву спора.

[¶7] In general the trait of Speránski’s mentality which struck Prince Andrew most was his absolute and unshakable belief in the power and authority of reason. It was evident that the thought could never occur to him which to Prince Andrew seemed so natural, namely, that it is after all impossible to express all one thinks; and that he had never felt the doubt, “Is not all I think and believe nonsense?” And it was just this peculiarity of Speránski’s mind that particularly attracted Prince Andrew.

> Russian: Вообще главная черта ума Сперанского, поразившая князя Андрея, была несомненная, непоколебимая вера в силу и законность ума. Видно было, что никогда Сперанскому не могла притти в голову та обыкновенная для князя Андрея мысль, что нельзя всё-таки выразить всего того, чтó думаешь, и никогда не приходило сомнение в том, что не вздор ли всё то, чтó я думаю и всё то, во чтó я верю? И этот-то особенный склад ума Сперанского более всего привлекал к себе князя Андрея.

[¶8] During the first period of their acquaintance Bolkónski felt a passionate admiration for him similar to that which he had once felt for Bonaparte. The fact that Speránski was the son of a village priest, and that stupid people might meanly despise him on account of his humble origin (as in fact many did), caused Prince Andrew to cherish his sentiment for him the more, and unconsciously to strengthen it.

> Russian: Первое время своего знакомства с Сперанским князь Андрей питал к нему страстное чувство восхищения, похожее на то, которое он когда-то испытывал к Бонапарте. То обстоятельство, что Сперанский был сын священника, которого можно было глупым людям, как это и делали многие, пóшло презирать в качестве кутейника и поповича, заставляло князя Андрея особенно бережно обходиться с своим чувством к Сперанскому, и бессознательно усиливать его в самом себе.

[¶9] On that first evening Bolkónski spent with him, having mentioned the Commission for the Revision of the Code of Laws, Speránski told him sarcastically that the Commission had existed for a hundred and fifty years, had cost millions, and had done nothing except that Rosenkampf had stuck labels on the corresponding paragraphs of the different codes.

> Russian: В тот первый вечер, который Болконский провел у него, разговорившись о комиссии составления законов, Сперанский с иронией рассказывал князю Андрею о том, что комиссия законов существует 50 лет, стóит миллионы и ничего не сделала, что Розенкампф наклеил ярлычки на все статьи сравнительного законодательства.

[¶10] “And that is all the state has for the millions it has spent,” said he. “We want to give the Senate new juridical powers, but we have no laws. That is why it is a sin for men like you, Prince, not to serve in these times!”

> Russian: — И вот и всё, за чтó государство заплатило миллионы! — сказал он. — Мы хотим дать новую судебную власть Сенату, а у нас нет законов. Поэтому-то таким людям, как вы, князь, грех не служить теперь.

[¶11] Prince Andrew said that for that work an education in jurisprudence was needed which he did not possess.

> Russian: Князь Андрей сказал, что для этого нужно юридическое образование, которого он не имеет.

[¶12] “But nobody possesses it, so what would you have? It is a vicious circle from which we must break a way out.”

> Russian: — Да его никто не имеет, так чтó же вы хотите? Это circulus viciosus, из которого надо выйти усилием.

[¶13] A week later Prince Andrew was a member of the Committee on Army Regulations and—what he had not at all expected—was chairman of a section of the committee for the revision of the laws. At Speránski’s request he took the first part of the Civil Code that was being drawn up and, with the aid of the Code Napoléon and the Institutes of Justinian, he worked at formulating the section on Personal Rights.

> Russian: Через неделю князь Андрей был членом комиссии составления воинского устава, и, чего он никак не ожидал, начальником отделения комиссии составления законов. По просьбе Сперанского он взял первую часть составляемого гражданского уложения и, с помощию Code Napoléon и Justiniani, работал над составлением отдела: Права лиц.

## 108. Book Six · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/108/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/108/#p-N

[¶0] Nearly two years before this, in 1808, Pierre on returning to Petersburg after visiting his estates had involuntarily found himself in a leading position among the Petersburg Freemasons. He arranged dining and funeral lodge meetings, enrolled new members, and busied himself uniting various lodges and acquiring authentic charters. He gave money for the erection of temples and supplemented as far as he could the collection of alms, in regard to which the majority of members were stingy and irregular. He supported almost singlehanded a poorhouse the order had founded in Petersburg.

> Russian: Года два тому назад, в 1808 году, вернувшись в Петербург из своей поездки по имениям, Пьер невольно стал во главе петербургского масонства. Он устраивал столовые и надгробные ложи, вербовал новых членов, заботился о соединении различных лож и о приобретении подлинных актов. Он давал свои деньги на устройство храмин и пополнял, на сколько мог, сборы милостыни, на которые большинство членов были скупы и неаккуратны. Он почти один на свои средства поддерживал дом бедных, устроенный орденом в Петербурге.

[¶1] His life meanwhile continued as before, with the same infatuations and dissipations. He liked to dine and drink well, and though he considered it immoral and humiliating could not resist the temptations of the bachelor circles in which he moved.

> Russian: Жизнь его между тем шла по прежнему, с теми же увлечениями и распущенностью. Он любил хорошо пообедать и выпить, и, хотя и считал это безнравственным и унизительным, не мог воздержаться от увеселений холостых обществ, в которых он участвовал.

[¶2] Amid the turmoil of his activities and distractions, however, Pierre at the end of a year began to feel that the more firmly he tried to rest upon it, the more Masonic ground on which he stood gave way under him. At the same time he felt that the deeper the ground sank under him the closer bound he involuntarily became to the order. When he had joined the Freemasons he had experienced the feeling of one who confidently steps onto the smooth surface of a bog. When he put his foot down it sank in. To make quite sure of the firmness of the ground, he put his other foot down and sank deeper still, became stuck in it, and involuntarily waded knee-deep in the bog.

> Russian: В чаду своих занятий и увлечений Пьер однако, по прошествии года, начал чувствовать, как та почва масонства, на которой он стоял, тем более уходила из под его ног, чем тверже он старался стать на ней. Вместе с тем он чувствовал, что чем глубже уходила под его ногами почва, на которой он стоял, тем невольнее он был связан с ней. Когда он приступил к масонству, он испытывал чувство человека, доверчиво становящего ногу на ровную поверхность болота. Поставив ногу, он провалился. Чтобы вполне увериться в твердости почвы, на которой он стоял, он поставил другую ногу и провалился еще больше, завяз и уже невольно ходил по колено в болоте.

[¶3] Joseph Alexéevich was not in Petersburg—he had of late stood aside from the affairs of the Petersburg lodges, and lived almost entirely in Moscow. All the members of the lodges were men Pierre knew in ordinary life, and it was difficult for him to regard them merely as Brothers in Freemasonry and not as Prince B. or Iván Vasílevich D., whom he knew in society mostly as weak and insignificant men. Under the Masonic aprons and insignia he saw the uniforms and decorations at which they aimed in ordinary life. Often after collecting alms, and reckoning up twenty to thirty rubles received for the most part in promises from a dozen members, of whom half were as well able to pay as himself, Pierre remembered the Masonic vow in which each Brother promised to devote all his belongings to his neighbor, and doubts on which he tried not to dwell arose in his soul.

> Russian: Иосифа Алексеевича не было в Петербурге. (Он в последнее время отстранился от дел петербургских лож и безвыездно жил в Москве.) Все братья, члены лож, были Пьеру знакомые в жизни люди и ему трудно было видеть в них только братьев по каменьщичеству, а не князя Б., не Ивана Васильевича Д., которых он знал в жизни большею частию как слабых и ничтожных людей. Из под масонских фартуков и знаков он видел на них мундиры и кресты, которых они добивались в жизни. Часто, собирая милостыню и сочтя 20—30 рублей, записанных на приход, и большею частию в долг, с десяти членов, из которых половина были так же богаты, как и он, Пьер вспоминал масонскую клятву о том, что каждый брат обещается отдать всё свое имущество для ближнего; и в душе его поднимались сомнения, на которых он старался не останавливаться.

[¶4] He divided the Brothers he knew into four categories. In the first he put those who did not take an active part in the affairs of the lodges or in human affairs, but were exclusively occupied with the mystical science of the order: with questions of the threefold designation of God, the three primordial elements—sulphur, mercury, and salt—or the meaning of the square and all the various figures of the temple of Solomon. Pierre respected this class of Brothers to which the elder ones chiefly belonged, including, Pierre thought, Joseph Alexéevich himself, but he did not share their interests. His heart was not in the mystical aspect of Freemasonry.

> Russian: Всех братьев, которых он знал, он подразделял на четыре разряда. К первому разряду он причислял братьев, не принимающих деятельного участия ни в делах лож, ни в делах человеческих, но занятых исключительно таинствами науки ордена, занятых вопросами о тройственном наименовании Бога, или о трех началах вещей, сере, меркурии и соли, или о значении квадрата и всех фигур храма Соломонова. Пьер уважал этот разряд братьев масонов, к которому принадлежали преимущественно старые братья, и сам Иосиф Алексеевич, по мнению Пьера, но не разделял их интересов. Сердце его не лежало к мистической стороне масонства.

[¶5] In the second category Pierre reckoned himself and others like him, seeking and vacillating, who had not yet found in Freemasonry a straight and comprehensible path, but hoped to do so.

> Russian: Ко второму разряду Пьер причислял себя и себе подобных братьев, ищущих, колеблющихся, не нашедших еще в масонстве прямого и понятного пути, но надеющихся найти его.

[¶6] In the third category he included those Brothers (the majority) who saw nothing in Freemasonry but the external forms and ceremonies, and prized the strict performance of these forms without troubling about their purport or significance. Such were Willarski and even the Grand Master of the principal lodge.

> Russian: К третьему разряду он причислял братьев (их было самое большое число), не видящих в масонстве ничего, кроме внешней формы и обрядности и дорожащих строгим исполнением этой внешней формы, не заботясь о ее содержании и значении. Таковы были Вилларский и даже великий мастер главной ложи.

[¶7] Finally, to the fourth category also a great many Brothers belonged, particularly those who had lately joined. These according to Pierre’s observations were men who had no belief in anything, nor desire for anything, but joined the Freemasons merely to associate with the wealthy young Brothers who were influential through their connections or rank, and of whom there were very many in the lodge.

> Russian: К четвертому разряду, наконец, причислялось тоже большое количество братьев, в особенности в последнее время вступивших в братство. Это были люди, по наблюдениям Пьера, ни во чтò не верующие, ничего не желающие, и поступавшие в масонство только для сближения с молодыми богатыми и сильными по связям и знатности братьями, которых весьма много было в ложе.

[¶8] Pierre began to feel dissatisfied with what he was doing. Freemasonry, at any rate as he saw it here, sometimes seemed to him based merely on externals. He did not think of doubting Freemasonry itself, but suspected that Russian Masonry had taken a wrong path and deviated from its original principles. And so toward the end of the year he went abroad to be initiated into the higher secrets of the order.

> Russian: Пьер начинал чувствовать себя неудовлетворенным своею деятельностью. Масонство, по крайней мере то масонство, которое он знал здесь, казалось ему иногда, основано было на одной внешности. Он и не думал сомневаться в самом масонстве, но подозревал, что русское масонство пошло по ложному пути и отклонилось от своего источника. И потому в конце года Пьер поехал за границу для посвящения себя в высшие тайны ордена. —————

[¶9] In the summer of 1809 Pierre returned to Petersburg. Our Freemasons knew from correspondence with those abroad that Bezúkhov had obtained the confidence of many highly placed persons, had been initiated into many mysteries, had been raised to a higher grade, and was bringing back with him much that might conduce to the advantage of the Masonic cause in Russia. The Petersburg Freemasons all came to see him, tried to ingratiate themselves with him, and it seemed to them all that he was preparing something for them and concealing it.

> Russian: Летом еще в 1809 году, Пьер вернулся в Петербург. По переписке наших масонов с заграничными было известно, что Безухов успел за границей получить доверие многих высокопоставленных лиц, проник многие тайны, был возведен в высшую степень и везет с собою многое для общего блага каменьщического дела в России. Петербургские масоны все приехали к нему, заискивая в нем, и всем показалось, что он что-то скрывает и готовит.

[¶10] A solemn meeting of the lodge of the second degree was convened, at which Pierre promised to communicate to the Petersburg Brothers what he had to deliver to them from the highest leaders of their order. The meeting was a full one. After the usual ceremonies Pierre rose and began his address.

> Russian: Назначено было торжественное заседание ложи 2-го градуса, в которой Пьер обещал сообщить то, чтò он имеет передать петербургским братьям от высших руководителей ордена. Заседание было полно. После обыкновенных обрядов Пьер встал и начал свою речь.

[¶11] “Dear Brothers,” he began, blushing and stammering, with a written speech in his hand, “it is not sufficient to observe our mysteries in the seclusion of our lodge—we must act—act! We are drowsing, but we must act.” Pierre raised his notebook and began to read.

> Russian: — Любезные братья, — начал он, краснея и запинаясь и держа в руке написанную речь. — Недостаточно блюсти в тиши ложи наши таинства — нужно действовать... действовать. Мы находимся в усыплении, а нам нужно действовать. — Пьер взял свою тетрадь и начал читать.

[¶12] “For the dissemination of pure truth and to secure the triumph of virtue,” he read, “we must cleanse men from prejudice, diffuse principles in harmony with the spirit of the times, undertake the education of the young, unite ourselves in indissoluble bonds with the wisest men, boldly yet prudently overcome superstitions, infidelity, and folly, and form of those devoted to us a body linked together by unity of purpose and possessed of authority and power.

> Russian: «Для распространения чистой истины и доставления торжества добродетели, читал он, должны мы очистить людей от предрассудков, распространить правила, сообразные с духом времени, принять на себя воспитание юношества, соединиться неразрывными узами с умнейшими людьми, смело и вместе благоразумно преодолевать суеверие, неверие и глупость, образовать из преданных нам людей, связанных между собою единством цели и имеющих власть и силу.

[¶13] “To attain this end we must secure a preponderance of virtue over vice and must endeavor to secure that the honest man may, even in this world, receive a lasting reward for his virtue. But in these great endeavors we are gravely hampered by the political institutions of today. What is to be done in these circumstances? To favor revolutions, overthrow everything, repel force by force?... No! We are very far from that. Every violent reform deserves censure, for it quite fails to remedy evil while men remain what they are, and also because wisdom needs no violence.

> Russian: «Для достижения сей цели должно доставить добродетели перевес над пороком, должно стараться, чтобы честный человек обретал еще в сем мире вечную награду за свои добродетели. Но в сих великих намерениях препятствуют нам весьма много — нынешние политические учреждения. Чтò же делать при таком положении вещей? Благоприятствовать ли революциям, всё ниспровергнуть, изгнать силу силой?.. Нет, мы весьма далеки от того. Всякая насильственная реформа достойна порицания, потому что ни мало не исправит зла, пока люди остаются таковы, каковы они есть, и потому что мудрость не имеет нужды в насилии.

[¶14] “The whole plan of our order should be based on the idea of preparing men of firmness and virtue bound together by unity of conviction—aiming at the punishment of vice and folly, and patronizing talent and virtue: raising worthy men from the dust and attaching them to our Brotherhood. Only then will our order have the power unobtrusively to bind the hands of the protectors of disorder and to control them without their being aware of it. In a word, we must found a form of government holding universal sway, which should be diffused over the whole world without destroying the bonds of citizenship, and beside which all other governments can continue in their customary course and do everything except what impedes the great aim of our order, which is to obtain for virtue the victory over vice. This aim was that of Christianity itself. It taught men to be wise and good and for their own benefit to follow the example and instruction of the best and wisest men.

> Russian: «Весь план ордена должен быть основан на том, чтоб образовать людей твердых, добродетельных и связанных единством убеждения, убеждения, состоящего в том, чтобы везде и всеми силами преследовать порок и глупость и покровительствовать таланты и добродетель: извлекать из праха людей достойных, присоединяя их к нашему братству. Тогда только орден наш будет иметь власть — нечувствительно вязать руки покровителям беспорядка и управлять ими так, чтоб они того не примечали. Одним словом, надобно учредить всеобщий владычествующий образ правления, который распространялся бы над целым светом, не разрушая гражданских уз, и при коем все прочие правления могли бы продолжаться обыкновенным своим порядком и делать всё, кроме того только, чтò препятствует великой цели нашего ордена, то есть доставлению добродетели торжества над пороком. Сию цель предполагало само христианство. Оно учило людей быть мудрыми и добрыми, и для собственной своей выгоды следовать примеру и наставлениям лучших и мудрейших человеков.

[¶15] “At that time, when everything was plunged in darkness, preaching alone was of course sufficient. The novelty of Truth endowed her with special strength, but now we need much more powerful methods. It is now necessary that man, governed by his senses, should find in virtue a charm palpable to those senses. It is impossible to eradicate the passions; but we must strive to direct them to a noble aim, and it is therefore necessary that everyone should be able to satisfy his passions within the limits of virtue. Our order should provide means to that end. “As soon as we have a certain number of worthy men in every state, each of them again training two others and all being closely united, everything will be possible for our order, which has already in secret accomplished much for the welfare of mankind.”

> Russian: «Тогда, когда всё погружено было во мраке, достаточно было, конечно, одного проповедания: новость истины придавала ей особенную силу, но ныне потребны для нас гораздо сильнейшие средства. Теперь нужно, чтобы человек, управляемый своими чувствами, находил в добродетели чувственные прелести. Нельзя искоренить страстей; должно только стараться направить их к благородной цели, и потому надобно, чтобы каждый мог удовлетворить своим страстям в пределах добродетели, и чтобы наш орден доставлял к тому средства. «Как скоро будет у нас некоторое число достойных людей в каждом государстве, каждый из них образует опять двух других, и все они тесно между собой соединятся — тогда всё будет возможно для ордена, который втайне успел уже сделать многое ко благу человечества».

[¶16] This speech not only made a strong impression, but created excitement in the lodge. The majority of the Brothers, seeing in it dangerous designs of Illuminism, * met it with a coldness that surprised Pierre. The Grand Master began answering him, and Pierre began developing his views with more and more warmth. It was long since there had been so stormy a meeting. Parties were formed, some accusing Pierre of Illuminism, others supporting him. At that meeting he was struck for the first time by the endless variety of men’s minds, which prevents a truth from ever presenting itself identically to two persons. Even those members who seemed to be on his side understood him in their own way with limitations and alterations he could not agree to, as what he always wanted most was to convey his thought to others just as he himself understood it. * The Illuminati sought to substitute republican for monarchical institutions.

> Russian: Речь эта произвела не только сильное впечатление, но и волнение в ложе. Большинство же братьев, видевшее в этой речи опасные замыслы иллюминатства, с удивившею Пьера холодностью приняло его речь. Великий мастер стал возражать Пьеру. Пьер с бòльшим и бòльшим жаром стал развивать свои мысли. Давно не было столь бурного заседания. Составились партии: одни обвиняли Пьера, осуждая его в иллюминатстве; другие поддерживали его. Пьера в первый раз поразило на этом собрании то бесконечное разнообразие умов человеческих, которое делает то, что никакая истина одинаково не представляется двум людям. Даже те из членов, которые казалось были на его стороне, понимали его по своему, с ограничениями, изменениями, на которые он не мог согласиться, так как главная потребность Пьера состояла именно в том, чтобы передать свою мысль другому точно так, как он сам понимал ее.

[¶17] At the end of the meeting the Grand Master with irony and ill-will reproved Bezúkhov for his vehemence and said it was not love of virtue alone, but also a love of strife that had moved him in the dispute. Pierre did not answer him and asked briefly whether his proposal would be accepted. He was told that it would not, and without waiting for the usual formalities he left the lodge and went home.

> Russian: По окончании заседания великий мастер с недоброжелательством и иронией сделал Безухову замечание о его горячности и о том, что не одна любовь к добродетели, но и увлечение борьбы руководило им в споре. Пьер не отвечал ему и коротко спросил, будет ли принято его предложение. Ему сказали, что нет, и Пьер, не дожидаясь обычных формальностей, вышел из ложи и уехал домой.

## 109. Book Six · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/109/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/109/#p-N

[¶0] Again Pierre was overtaken by the depression he so dreaded. For three days after the delivery of his speech at the lodge he lay on a sofa at home receiving no one and going nowhere.

> Russian: На Пьера опять нашла та тоска, которой он так боялся. Он три дня после произнесения своей речи в ложе лежал дома на диване, никого не принимая и никуда не выезжая.

[¶1] It was just then that he received a letter from his wife, who implored him to see her, telling him how grieved she was about him and how she wished to devote her whole life to him.

> Russian: В это время он получил письмо от жены, которая умоляла его о свидании, писала о своей грусти по нем и о желании посвятить ему всю свою жизнь.

[¶2] At the end of the letter she informed him that in a few days she would return to Petersburg from abroad.

> Russian: В конце письма она извещала его, что на-днях приедет в Петербург из-за границы.

[¶3] Following this letter one of the Masonic Brothers whom Pierre respected less than the others forced his way in to see him and, turning the conversation upon Pierre’s matrimonial affairs, by way of fraternal advice expressed the opinion that his severity to his wife was wrong and that he was neglecting one of the first rules of Freemasonry by not forgiving the penitent.

> Russian: Вслед за письмом в уединение Пьера ворвался один из менее других уважаемых им братьев-масонов и, наведя разговор на супружеские отношения Пьера, в виде братского совета, высказал ему мысль о том, что строгость его к жене несправедлива, и что Пьер отступает от первых правил масона, не прощая кающуюся.

[¶4] At the same time his mother-in-law, Prince Vasíli’s wife, sent to him imploring him to come if only for a few minutes to discuss a most important matter. Pierre saw that there was a conspiracy against him and that they wanted to reunite him with his wife, and in the mood he then was, this was not even unpleasant to him. Nothing mattered to him. Nothing in life seemed to him of much importance, and under the influence of the depression that possessed him he valued neither his liberty nor his resolution to punish his wife.

> Russian: В это же самое время теща его, жена князя Василья, присылала за ним, умоляя его хоть на несколько минут посетить ее для переговоров о весьма важном деле. Пьер видел, что был заговор против него, что его хотели соединить с женою, и это было даже не неприятно ему в том состоянии, в котором он находился. Ему было всё равно: Пьер ничего в жизни не считал делом большой важности, и под влиянием тоски, которая теперь овладела им, он не дорожил ни своею свободою, ни своим упорством в наказании жены.

[¶5] “No one is right and no one is to blame; so she too is not to blame,” he thought. If he did not at once give his consent to a reunion with his wife, it was only because in his state of depression he did not feel able to take any step. Had his wife come to him, he would not have turned her away. Compared to what preoccupied him, was it not a matter of indifference whether he lived with his wife or not?

> Russian: «Никто не прав, никто не виноват, стало быть и она не виновата», — думал он. — Ежели Пьер не изъявил тотчас же согласия на соединение с женою, то только потому, что в состоянии тоски, в котором он находился, он не был в силах ничего предпринять. Ежели бы жена приехала к нему, он бы теперь не прогнал ее. Разве не всё равно было в сравнении с тем, чтò занимало Пьера, жить или не жить с женою?

[¶6] Without replying either to his wife or his mother-in-law, Pierre late one night prepared for a journey and started for Moscow to see Joseph Alexéevich. This is what he noted in his diary:

> Russian: Не отвечая ничего ни жене, ни теще, Пьер раз поздним вечером собрался в дорогу и уехал в Москву, чтобы повидаться с Иосифом Алексеевичем. Вот чтò писал Пьер в дневнике своем.

[¶7] Moscow, 17th November

> Russian: «Москва, 17 ноября.

[¶8] I have just returned from my benefactor, and hasten to write down what I have experienced. Joseph Alexéevich is living poorly and has for three years been suffering from a painful disease of the bladder. No one has ever heard him utter a groan or a word of complaint. From morning till late at night, except when he eats his very plain food, he is working at science. He received me graciously and made me sit down on the bed on which he lay. I made the sign of the Knights of the East and of Jerusalem, and he responded in the same manner, asking me with a mild smile what I had learned and gained in the Prussian and Scottish lodges. I told him everything as best I could, and told him what I had proposed to our Petersburg lodge, of the bad reception I had encountered, and of my rupture with the Brothers. Joseph Alexéevich, having remained silent and thoughtful for a good while, told me his view of the matter, which at once lit up for me my whole past and the future path I should follow. He surprised me by asking whether I remembered the threefold aim of the order: (1) The preservation and study of the mystery. (2) The purification and reformation of oneself for its reception, and (3) The improvement of the human race by striving for such purification. Which is the principal aim of these three? Certainly self-reformation and self-purification. Only to this aim can we always strive independently of circumstances. But at the same time just this aim demands the greatest efforts of us; and so, led astray by pride, losing sight of this aim, we occupy ourselves either with the mystery which in our impurity we are unworthy to receive, or seek the reformation of the human race while ourselves setting an example of baseness and profligacy. Illuminism is not a pure doctrine, just because it is attracted by social activity and puffed up by pride. On this ground Joseph Alexéevich condemned my speech and my whole activity, and in the depth of my soul I agreed with him. Talking of my family affairs he said to me, “the chief duty of a true Mason, as I have told you, lies in perfecting himself. We often think that by removing all the difficulties of our life we shall more quickly reach our aim, but on the contrary, my dear sir, it is only in the midst of worldly cares that we can attain our three chief aims: (1) Self-knowledge—for man can only know himself by comparison, (2) Self-perfecting, which can only be attained by conflict, and (3) The attainment of the chief virtue—love of death. Only the vicissitudes of life can show us its vanity and develop our innate love of death or of rebirth to a new life.” These words are all the more remarkable because, in spite of his great physical sufferings, Joseph Alexéevich is never weary of life though he loves death, for which—in spite of the purity and loftiness of his inner man—he does not yet feel himself sufficiently prepared. My benefactor then explained to me fully the meaning of the Great Square of creation and pointed out to me that the numbers three and seven are the basis of everything. He advised me not to avoid intercourse with the Petersburg Brothers, but to take up only second-grade posts in the lodge, to try, while diverting the Brothers from pride, to turn them toward the true path self-knowledge and self-perfecting. Besides this he advised me for myself personally above all to keep a watch over myself, and to that end he gave me a notebook, the one I am now writing in and in which I will in future note down all my actions.

> Russian: Сейчас только приехал от благодетеля, и спешу записать всё, чтò я испытал при этом. Иосиф Алексеевич живет бедно и страдает третий год мучительною болезнью пузыря. Никто никогда не слыхал от него стона, или слова ропота. С утра и до поздней ночи, за исключением часов, в которые он кушает самую простую пищу, он работает над наукой. Он принял меня милостиво и посадил на кровати, на которой он лежал; я сделал ему знак рыцарей Востока и Иерусалима, он ответил мне тем же, и с кроткою улыбкой спросил меня о том, чтò я узнал и приобрел в прусских и шотландских ложах. Я рассказал ему всё, как умел, передав те основания, которые я предлагал в нашей Петербургской ложе и сообщил о дурном приеме, сделанном мне, и о разрыве, происшедшем между мною и братьями. Иосиф Алексеевич, изрядно помолчав и подумав, на всё это изложил мне свой взгляд, который мгновенно осветил мне всё прошедшее и весь будущий путь, предлежащий мне. Он удивил меня, спросив о том, помню ли я, в чем состоит троякая цель ордена: 1) в хранении и познании таинства; 2) в очищении и исправлении себя для воспринятия оного и 3) в исправлении рода человеческого чрез стремление к таковому очищению. Какая есть главнейшая и первая цель из этих трех? Конечно собственное исправление и очищение. Только к этой цели мы можем всегда стремиться независимо от всех обстоятельств. Но вместе с тем эта-то цель и требует от нас наиболее трудов, и потому, заблуждаясь гордостью, мы, упуская эту цель, беремся либо за таинство, которое недостойны воспринять по нечистоте своей, либо беремся за исправление рода человеческого, когда сами из себя являем пример мерзости и разврата. Иллюминатство не есть чистое учение именно потому, что оно увлеклось общественною деятельностью и преисполнено гордости. На этом основании Иосиф Алексеевич осудил мою речь и всю мою деятельность. Я согласился с ним в глубине души своей. По случаю разговора нашего о моих семейных делах, он сказал мне: «Главная обязанность истинного масона, как я сказал вам, состоит в совершенствовании самого себя. Но часто мы думаем, что, удалив от себя все трудности нашей жизни, мы скорее достигнем этой цели; напротив, государь мой, сказал он мне, только в среде светских волнений можем мы достигнуть трех главных целей: 1) самопознания, ибо человек может познавать себя только через сравнение, 2) совершенствования, только борьбой достигается оно, и 3) достигнуть главной добродетели — любви к смерти. Только превратности жизни могут показать нам тщету ее и могут содействовать — нашей врожденной любви к смерти или возрождению к новой жизни. Слова эти тем более замечательны, что Иосиф Алексеевич, несмотря на свои тяжкие физические страдания, никогда не тяготится жизнию, а любит смерть, к которой он, несмотря на всю чистоту и высоту своего внутреннего человека, не чувствует еще себя достаточно готовым. Потом благодетель объяснил мне вполне значение великого квадрата мироздания и указал на то, что тройственное и седьмое число суть основание всего. Он советовал мне не отстраняться от общения с петербургскими братьями и, занимая в ложе только должности 2-го градуса, стараться, отвлекая братьев от увлечений гордости, обращать их на истинный путь самопознания и совершенствования. Кроме того для себя лично советовал мне первее всего следить за самим собою, и с этою целью дал мне тетрадь, ту самую, в которой я пишу и буду вписывать впредь все свои поступки».

[¶9] Petersburg, 23rd November

> Russian: «Петербург, 23-го ноября.

[¶10] I am again living with my wife. My mother-in-law came to me in tears and said that Hélène was here and that she implored me to hear her; that she was innocent and unhappy at my desertion, and much more. I knew that if I once let myself see her I should not have strength to go on refusing what she wanted. In my perplexity I did not know whose aid and advice to seek. Had my benefactor been here he would have told me what to do. I went to my room and reread Joseph Alexéevich’s letters and recalled my conversations with him, and deduced from it all that I ought not to refuse a supplicant, and ought to reach a helping hand to everyone—especially to one so closely bound to me—and that I must bear my cross. But if I forgive her for the sake of doing right, then let union with her have only a spiritual aim. That is what I decided, and what I wrote to Joseph Alexéevich. I told my wife that I begged her to forget the past, to forgive me whatever wrong I may have done her, and that I had nothing to forgive. It gave me joy to tell her this. She need not know how hard it was for me to see her again. I have settled on the upper floor of this big house and am experiencing a happy feeling of regeneration.

> Russian: «Я опять живу с женой. Теща моя в слезах приехала ко мне и сказала, что Элен здесь и что она умоляет меня выслушать ее, что она невинна, что она несчастна моим оставлением, и многое другое. Я знал, что ежели я только допущу себя увидать ее, то не в силах буду более отказать ей в ее желании. В сомнении своем я не знал, к чьей помощи и совету прибегнуть. Ежели бы благодетель был здесь, он бы сказал мне. Я удалился к себе, перечел письма Иосифа Алексеевича, вспомнил свои беседы с ним, и из всего вывел то, что я не должен отказывать просящему и должен подать руку помощи всякому, тем более человеку столь связанному со мною, и должен нести крест свой. Но ежели я для добродетели простил ее, то пускай и будет мое соединение с нею иметь одну духовную цель. Так я решил и так написал Иосифу Алексеевичу. Я сказал жене, что прошу ее забыть всё старое, прошу простить мне то, в чем я мог быть виноват перед нею, а что мне прощать ей нечего. Мне радостно было сказать ей это. Пусть она не знает, как тяжело мне было вновь увидать ее. Устроился в большом доме в верхних покоях и испытываю счастливое чувство обновления».

## 110. Book Six · Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/110/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/110/#p-N

[¶0] At that time, as always happens, the highest society that met at court and at the grand balls was divided into several circles, each with its own particular tone. The largest of these was the French circle of the Napoleonic alliance, the circle of Count Rumyántsev and Caulaincourt. In this group Hélène, as soon as she had settled in Petersburg with her husband, took a very prominent place. She was visited by the members of the French embassy and by many belonging to that circle and noted for their intellect and polished manners.

> Russian: Как и всегда, и тогда высшее общество, соединяясь вместе при дворе и на больших балах, подразделялось на несколько кружков, имеющих каждый свой оттенок. В числе их самый обширный был кружок французский, Наполеоновского союза — графа Румянцова и Caulaincourt’a. В этом кружке одно из самых видных мест заняла Элен, как только она с мужем поселилась в Петербурге. У ней бывали господа французского посольства и большое количество людей, известных своим умом и любезностью, принадлежавших к этому направлению.

[¶1] Hélène had been at Erfurt during the famous meeting of the Emperors and had brought from there these connections with the Napoleonic notabilities. At Erfurt her success had been brilliant. Napoleon himself had noticed her in the theater and said of her: “C’est un superbe animal.” * Her success as a beautiful and elegant woman did not surprise Pierre, for she had become even handsomer than before. What did surprise him was that during these last two years his wife had succeeded in gaining the reputation “d’ une femme charmante, aussi spirituelle que belle.” *(2) The distinguished Prince de Ligne wrote her eight-page letters. Bilíbin saved up his epigrams to produce them in Countess Bezúkhova’s presence. To be received in the Countess Bezúkhova’s salon was regarded as a diploma of intellect. Young men read books before attending Hélène’s evenings, to have something to say in her salon, and secretaries of the embassy, and even ambassadors, confided diplomatic secrets to her, so that in a way Hélène was a power. Pierre, who knew she was very stupid, sometimes attended, with a strange feeling of perplexity and fear, her evenings and dinner parties, where politics, poetry, and philosophy were discussed. At these parties his feelings were like those of a conjuror who always expects his trick to be found out at any moment. But whether because stupidity was just what was needed to run such a salon, or because those who were deceived found pleasure in the deception, at any rate it remained unexposed and Hélène Bezúkhova’s reputation as a lovely and clever woman became so firmly established that she could say the emptiest and stupidest things and everybody would go into raptures over every word of hers and look for a profound meaning in it of which she herself had no conception. * “That’s a superb animal.”

> Russian: Элен была в Эрфурте во время знаменитого свидания императоров, и оттуда привезла эти связи со всеми Наполеоновскими достопримечательностями Европы. В Эрфурте она имела блестящий успех. Сам Наполеон, заметив ее в театре, спросил кто она и оценил ее красоту. Успех ее в качестве красивой и элегантной женщины не удивлял Пьера, потому что с годами она сделалась еще красивее, чем прежде. Но удивляло его то, что за эти два года жена его успела приобрести себе репутацию «d’une femme charmante, aussi spirituelle, que belle». Известный prince de Ligne писал ей письма на восьми страницах. Билибин приберегал свои mots, чтобы в первый раз сказать их при графине Безуховой. Быть принятым в салоне графини Безуховой считалось дипломом ума; молодые люди прочитывали книги перед вечером Элен, чтобы было о чем говорить в ее салоне, и секретари посольства, и даже посланники, поверяли ей дипломатические тайны, так что Элен была сила в некотором роде. Пьер, который знал, что она была очень глупа, с странным чувством недоуменья и страха иногда присутствовал на ее вечерах и обедах, где говорилось о политике, поэзии и философии. На этих вечерах он испытывал чувство подобное тому, которое должен испытывать фокусник, ожидая всякий раз, что вот-вот обман его откроется. Но оттого ли, что для ведения такого салона именно нужна была глупость, или потому что сами обманываемые находили удовольствие в этом обмане, обман не открывался, и репутация d’une femme charmante et spirituelle так непоколебимо утвердилась за Еленой Васильевной Безуховой, что она могла говорить самые большие пошлости и глупости, и всё-таки все восхищались каждым ее словом и отыскивали в нем глубокий смысл, которого она сама и не подозревала.

[¶2] * (2) “Of a charming woman, as witty as she is lovely.” Pierre was just the husband needed for a brilliant society woman. He was that absent-minded crank, a grand seigneur husband who was in no one’s way, and far from spoiling the high tone and general impression of the drawing room, he served, by the contrast he presented to her, as an advantageous background to his elegant and tactful wife. Pierre during the last two years, as a result of his continual absorption in abstract interests and his sincere contempt for all else, had acquired in his wife’s circle, which did not interest him, that air of unconcern, indifference, and benevolence toward all, which cannot be acquired artificially and therefore inspires involuntary respect. He entered his wife’s drawing room as one enters a theater, was acquainted with everybody, equally pleased to see everyone, and equally indifferent to them all. Sometimes he joined in a conversation which interested him and, regardless of whether any “gentlemen of the embassy” were present or not, lispingly expressed his views, which were sometimes not at all in accord with the accepted tone of the moment. But the general opinion concerning the queer husband of “the most distinguished woman in Petersburg” was so well established that no one took his freaks seriously.

> Russian: Пьер был именно тем самым мужем, который нужен был для этой блестящей, светской женщины. Он был тот рассеянный чудак, муж grand seigneur, никому не мешающий и не только не портящий общего впечатления высокого тона гостиной, но, своею противоположностью изяществу и такту жены, служащий выгодным для нее фоном. Пьер, за эти два года, вследствие своего постоянного сосредоточенного занятия невещественными интересами и искреннего презрения ко всему остальному, усвоил себе в неинтересовавшем его обществе жены тот тон равнодушия, небрежности и благосклонности ко всем, который не приобретается искусственно и который потому-то и внушает невольное уважение. Он входил в гостиную своей жены как в театр, со всеми был знаком, всем был одинакова рад и ко всем был одинаково равнодушен. Иногда он вступал в разговор, интересовавший его, и тогда, без соображений о том, были ли тут или нет les messieurs de l’ambassade, шамкая говорил свои мнения, которые иногда были совершенно не в тоне настоящей минуты. Но мнение о чудаке-муже de la femme la plus distinguée de Pétersbourg уже так установилось, что никто не принимал au sérieux его выходок.

[¶3] Among the many young men who frequented her house every day, Borís Drubetskóy, who had already achieved great success in the service, was the most intimate friend of the Bezúkhov household since Hélène’s return from Erfurt. Hélène spoke of him as “mon page” and treated him like a child. Her smile for him was the same as for everybody, but sometimes that smile made Pierre uncomfortable. Toward him Borís behaved with a particularly dignified and sad deference. This shade of deference also disturbed Pierre. He had suffered so painfully three years before from the mortification to which his wife had subjected him that he now protected himself from the danger of its repetition, first by not being a husband to his wife, and secondly by not allowing himself to suspect.

> Russian: В числе многих молодых людей, ежедневно бывавших в доме Элен, Борис Друбецкой, уже весьма успевший в службе, был, после возвращения Элен из Эрфурта, самым близким человеком в доме Безуховых. Элен называла его mon page и обращалась с ним как с ребенком. Улыбка ее в отношении его была та же, как и ко всем, но иногда Пьеру неприятно было видеть эту улыбку. Борис обращался с Пьером с особенною, достойною и грустною почтительностию. Этот оттенок почтительности тоже беспокоил Пьера. Пьер так больно страдал три года тому назад от оскорбления, нанесенного ему женой, что теперь он спасал себя от возможности подобного оскорбления во-первых тем, что он не был мужем своей жены, во-вторых тем, что он не позволял себе подозревать.

[¶4] “No, now that she has become a bluestocking she has finally renounced her former infatuations,” he told himself. “There has never been an instance of a bluestocking being carried away by affairs of the heart”—a statement which, though gathered from an unknown source, he believed implicitly. Yet strange to say Borís’ presence in his wife’s drawing room (and he was almost always there) had a physical effect upon Pierre; it constricted his limbs and destroyed the unconsciousness and freedom of his movements.

> Russian: «Нет, теперь сделавшись bas bleu, она навсегда отказалась от прежних увлечений, — говорил он сам себе. — Не было примера, чтобы bas bleu имели сердечные увлечения», — повторял он сам себе неизвестно откуда извлеченное правило, которому несомненно верил. Но, странное дело, присутствие Бориса в гостиной жены (а он был почти постоянно), физически действовало на Пьера: оно связывало все его члены, уничтожало бессознательность и свободу его движений.

[¶5] “What a strange antipathy,” thought Pierre, “yet I used to like him very much.”

> Russian: «Такая странная антипатия, — думал Пьер, — а прежде он мне даже очень нравился».

[¶6] In the eyes of the world Pierre was a great gentleman, the rather blind and absurd husband of a distinguished wife, a clever crank who did nothing but harmed nobody and was a first-rate, good-natured fellow. But a complex and difficult process of internal development was taking place all this time in Pierre’s soul, revealing much to him and causing him many spiritual doubts and joys.

> Russian: В глазах света Пьер был большой барин, несколько слепой и смешной муж знаменитой жены, умный чудак, ничего не делающий, но и никому не вредящий, славный и добрый малый. В душе же Пьера происходила за всё это время сложная и трудная работа внутреннего развития, открывшая ему многое и приведшая его ко многим духовным сомнениям и радостям.

## 111. Book Six · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/111/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/111/#p-N

[¶0] Pierre went on with his diary, and this is what he wrote in it during that time:

> Russian: Он продолжал свой дневник, и вот чтò он писал в нем за это время:

[¶1] 24th November

> Russian: «24-го ноября.

[¶2] Got up at eight, read the Scriptures, then went to my duties. (By Joseph Alexéevich’s advice Pierre had entered the service of the state and served on one of the committees.) Returned home for dinner and dined alone—the countess had many visitors I do not like. I ate and drank moderately and after dinner copied out some passages for the Brothers. In the evening I went down to the countess and told a funny story about B., and only remembered that I ought not to have done so when everybody laughed loudly at it.

> Russian: «Встал в восемь часов, читал Св. Писание, потом пошел к должности (Пьер по совету благодетеля поступил на службу в один из комитетов), возвратился к обеду, обедал один (у графини много гостей, мне неприятных), ел и пил умеренно и после обеда списывал пиесы для братьев. Ввечеру сошел к графине и рассказал смешную историю о Б., и только тогда вспомнил, что этого не должно было делать, когда все уже громко смеялись.

[¶3] I am going to bed with a happy and tranquil mind. Great God, help me to walk in Thy paths, (1) to conquer anger by calmness and deliberation, (2) to vanquish lust by self-restraint and repulsion, (3) to withdraw from worldliness, but not avoid (a) the service of the state, (b) family duties, (c) relations with my friends, and the management of my affairs.

> Russian: «Ложусь спать с счастливым и спокойным духом. Господи Великий, помоги мне ходить по стезям Твоим, 1) побеждать часть гневну — тихостью, медлением, 2) похоть — воздержанием и отвращением, 3) удаляться от суеты, но не отлучать себя от a) государственных дел службы, b) от забот семейных, c) от дружеских сношений и d) экономических занятий».

[¶4] 27th November

> Russian: «27-го ноября.

[¶5] I got up late. On waking I lay long in bed yielding to sloth. O God, help and strengthen me that I may walk in Thy ways! Read the Scriptures, but without proper feeling. Brother Urúsov came and we talked about worldly vanities. He told me of the Emperor’s new projects. I began to criticize them, but remembered my rules and my benefactor’s words—that a true Freemason should be a zealous worker for the state when his aid is required and a quiet onlooker when not called on to assist. My tongue is my enemy. Brothers G. V. and O. visited me and we had a preliminary talk about the reception of a new Brother. They laid on me the duty of Rhetor. I feel myself weak and unworthy. Then our talk turned to the interpretation of the seven pillars and steps of the Temple, the seven sciences, the seven virtues, the seven vices, and the seven gifts of the Holy Spirit. Brother O. was very eloquent. In the evening the admission took place. The new decoration of the Premises contributed much to the magnificence of the spectacle. It was Borís Drubetskóy who was admitted. I nominated him and was the Rhetor. A strange feeling agitated me all the time I was alone with him in the dark chamber. I caught myself harboring a feeling of hatred toward him which I vainly tried to overcome. That is why I should really like to save him from evil and lead him into the path of truth, but evil thoughts of him did not leave me. It seemed to me that his object in entering the Brotherhood was merely to be intimate and in favor with members of our lodge. Apart from the fact that he had asked me several times whether N. and S. were members of our lodge (a question to which I could not reply) and that according to my observation he is incapable of feeling respect for our holy order and is too preoccupied and satisfied with the outer man to desire spiritual improvement, I had no cause to doubt him, but he seemed to me insincere, and all the time I stood alone with him in the dark temple it seemed to me that he was smiling contemptuously at my words, and I wished really to stab his bare breast with the sword I held to it. I could not be eloquent, nor could I frankly mention my doubts to the Brothers and to the Grand Master. Great Architect of Nature, help me to find the true path out of the labyrinth of lies!

> Russian: «Встал поздно и проснувшись долго лежал на постели, предаваясь лени. Боже мой, помоги мне и укрепи меня, дабы я мог ходить по путям Твоим. Читал Св. Писание, но без надлежащего чувства. Пришел брат Урусов, беседовали о суетах мира. Рассказывал о новых предначертаниях государя. Я начал было осуждать, но вспомнил о своих правилах и слова благодетеля нашего о том, что истинный масон должен быть усердным деятелем в государстве, когда требуется его участие, и спокойным созерцателем того, к чему он не призван. Язык мой — враг мой. Посетили меня братья Г. В. и О., была приуготовительная беседа для принятия нового брата. Они возлагают на меня обязанность ритора. Чувствую себя слабым и недостойным. Потом зашла речь об объяснении семи столбов и ступеней храма 7 наук, 7 добродетелей, 7 пороков, 7 даров Святого Духа. Брат О. был очень красноречив. Вечером совершилось принятие. Новое устройство помещения много содействовало великолепию зрелища. Принят был Борис Друбецкой. Я предлагал его, я и был ритором. Странное чувство волновало меня во всё время моего пребывания с ним в темной храмине. Я застал в себе к нему чувство ненависти, которое я тщетно стремлюсь преодолеть. И потому-то я желал бы истинно спасти его от злого и ввести его на путь истины, но дурные мысли о нем не оставляли меня. Мне думалось, что его цель вступления в братство состояла только в желании сблизиться с людьми, быть в фаворе у находящихся в нашей ложе. Кроме тех оснований, что он несколько раз спрашивал, не находится ли в нашей ложе N. и S. (на чтò я не мог ему отвечать), кроме того, он по моим наблюдениям не способен чувствовать уважения к нашему святому Ордену и слишком занят и доволен внешним человеком, чтобы желать улучшения духовного, я не имел оснований сомневаться в нем; но он мне казался неискренним, и всё время, когда я стоял с ним с глазу на глаз в темной храмине, мне казалось, что он презрительно улыбается на мои слова, и хотелось действительно уколоть его обнаженную грудь шпагой, которую я держал, приставленную к ней. Я не мог быть красноречив и не мог искренно сообщить своего сомнения братьям и великому мастеру. Великий Архитектон природы, помоги мне находить истинные пути, выводящие из лабиринта лжи».

[¶6] After this, three pages were left blank in the diary, and then the following was written:

> Russian: После этого в дневнике было пропущено три листа, и потом было написано следующее:

[¶7] I have had a long and instructive talk alone with Brother V., who advised me to hold fast by Brother A. Though I am unworthy, much was revealed to me. Adonai is the name of the creator of the world. Elohim is the name of the ruler of all. The third name is the name unutterable which means the All. Talks with Brother V. strengthen, refresh, and support me in the path of virtue. In his presence doubt has no place. The distinction between the poor teachings of mundane science and our sacred all-embracing teaching is clear to me. Human sciences dissect everything to comprehend it, and kill everything to examine it. In the holy science of our order all is one, all is known in its entirety and life. The Trinity—the three elements of matter—are sulphur, mercury, and salt. Sulphur is of an oily and fiery nature; in combination with salt by its fiery nature it arouses a desire in the latter by means of which it attracts mercury, seizes it, holds it, and in combination produces other bodies. Mercury is a fluid, volatile, spiritual essence. Christ, the Holy Spirit, Him!...

> Russian: «Имел поучительный и длинный разговор наедине с братом В., который советовал мне держаться брата А. Многое, хотя и недостойному, мне было открыто. Адонаи есть имя сотворившего мир. Элоим есть имя правящего всем. Третье имя, имя неизрекаемое, имеющее значение Всего. Беседы с братом В. подкрепляют, освежают и утверждают меня на пути добродетели. При нем нет места сомнению. Мне ясно различие бедного учения наук общественных с нашим святым, всё обнимающим учением. Науки человеческие всё подразделяют — чтобы понять, всё убивают — чтобы рассмотреть. В святой науке ордена всё едино, всё познается в своей совокупности и жизни. Троица — три начала вещей — сера, меркурий и соль. Сера елейного и огненного свойства; она в соединении с солью, огненностью своею возбуждает в ней алкание, посредством которого притягивает меркурий, схватывает его, удерживает и совокупно производит отдельные тела. Меркурий есть жидкая и летучая духовная сущность — Христос, Дух Святой, Он».

[¶8] 3rd December

> Russian: «3-го декабря.

[¶9] Awoke late, read the Scriptures but was apathetic. Afterwards went and paced up and down the large hall. I wished to meditate, but instead my imagination pictured an occurrence of four years ago, when Dólokhov, meeting me in Moscow after our duel, said he hoped I was enjoying perfect peace of mind in spite of my wife’s absence. At the time I gave him no answer. Now I recalled every detail of that meeting and in my mind gave him the most malevolent and bitter replies. I recollected myself and drove away that thought only when I found myself glowing with anger, but I did not sufficiently repent. Afterwards Borís Drubetskóy came and began relating various adventures. His coming vexed me from the first, and I said something disagreeable to him. He replied. I flared up and said much that was unpleasant and even rude to him. He became silent, and I recollected myself only when it was too late. My God, I cannot get on with him at all. The cause of this is my egotism. I set myself above him and so become much worse than he, for he is lenient to my rudeness while I on the contrary nourish contempt for him. O God, grant that in his presence I may rather see my own vileness, and behave so that he too may benefit. After dinner I fell asleep and as I was drowsing off I clearly heard a voice saying in my left ear, “Thy day!”

> Russian: «Проснулся поздно, читал Св. Писание, но был бесчувствен. После вышел и ходил по зале. Хотел размышлять, но вместо того воображение представило одно происшествие, бывшее четыре года тому назад. Господин Долохов, после моей дуэли встретясь со мной в Москве, сказал мне, что он надеется, что я пользуюсь теперь полным душевным спокойствием, несмотря на отсутствие моей супруги. Я тогда ничего не отвечал. Теперь я припомнил все подробности этого свидания и в душе своей говорил ему самые злобные слова и колкие ответы. Опомнился и бросил эту мысль только тогда, когда увидал себя в распалении гнева; но недостаточно раскаялся в этом. После пришел Борис Друбецкой и стал рассказывать разные приключения; я же с самого его прихода сделался недоволен его посещением и сказал ему что-то противное. Он возразил. Я вспыхнул и наговорил ему множество неприятного и даже грубого. Он замолчал и я спохватился только тогда, когда было уже поздно. Боже мой, я совсем не умею с ним обходиться. Этому причиной мое самолюбие. Я ставлю себя выше его и потому делаюсь гораздо его хуже, ибо он снисходителен к моим грубостям, а я напротив того питаю к нему презрение. Боже мой, даруй мне в присутствии его видеть больше мою мерзость и поступать так, чтобы и ему это было полезно. После обеда заснул и в то время как засыпал, услыхал явственно голос, сказавший мне в левое ухо: — «Твой день».

[¶10] I dreamed that I was walking in the dark and was suddenly surrounded by dogs, but I went on undismayed. Suddenly a smallish dog seized my left thigh with its teeth and would not let go. I began to throttle it with my hands. Scarcely had I torn it off before another, a bigger one, began biting me. I lifted it up, but the higher I lifted it the bigger and heavier it grew. And suddenly Brother A. came and, taking my arm, led me to a building to enter which we had to pass along a narrow plank. I stepped on it, but it bent and gave way and I began to clamber up a fence which I could scarcely reach with my hands. After much effort I dragged myself up, so that my leg hung down on one side and my body on the other. I looked round and saw Brother A. standing on the fence and pointing me to a broad avenue and garden, and in the garden was a large and beautiful building. I woke up. O Lord, great Architect of Nature, help me to tear from myself these dogs—my passions especially the last, which unites in itself the strength of all the former ones, and aid me to enter that temple of virtue to a vision of which I attained in my dream.

> Russian: «Я видел во сне, что иду я в темноте, и вдруг окружен собаками, но иду без страха; вдруг одна небольшая схватила меня за левое стегно зубами и не выпускает. Я стал давить ее руками. И только что я оторвал ее, как другая, еще бòльшая, стала грызть меня. Я стал поднимать ее и чем больше поднимал, тем она становилась больше и тяжеле. И вдруг идет брат А. и, взяв меня под руку, повел с собою и привел к зданию, для входа в которое надо было пройти по узкой доске. Я ступил на нее и доска отогнулась и упала, и я стал лезть на забор, до которого едва достигал руками. После больших усилий я перетащил свое тело так, что ноги висели на одной, а туловище на другой стороне. Я оглянулся и увидал, что брат А. стоит на заборе и указывает мне на большую аллею и сад, и в саду большое и прекрасное здание. Я проснулся. Господи, Великий Архитектон природы! помоги мне оторвать от себя собак — страстей моих и последнюю из них, совокупляющую в себе силы всех прежних, и помоги мне вступить в тот храм добродетели, коего лицезрения я во сне достигнул».

[¶11] 7th December

> Russian: «7-го декабря.

[¶12] I dreamed that Joseph Alexéevich was sitting in my house, and that I was very glad and wished to entertain him. It seemed as if I chattered incessantly with other people and suddenly remembered that this could not please him, and I wished to come close to him and embrace him. But as soon as I drew near I saw that his face had changed and grown young, and he was quietly telling me something about the teaching of our order, but so softly that I could not hear it. Then it seemed that we all left the room and something strange happened. We were sitting or lying on the floor. He was telling me something, and I wished to show him my sensibility, and not listening to what he was saying I began picturing to myself the condition of my inner man and the grace of God sanctifying me. And tears came into my eyes, and I was glad he noticed this. But he looked at me with vexation and jumped up, breaking off his remarks. I felt abashed and asked whether what he had been saying did not concern me; but he did not reply, gave me a kind look, and then we suddenly found ourselves in my bedroom where there is a double bed. He lay down on the edge of it and I burned with longing to caress him and lie down too. And he said, “Tell me frankly what is your chief temptation? Do you know it? I think you know it already.” Abashed by this question, I replied that sloth was my chief temptation. He shook his head incredulously; and even more abashed, I said that though I was living with my wife as he advised, I was not living with her as her husband. To this he replied that one should not deprive a wife of one’s embraces and gave me to understand that that was my duty. But I replied that I should be ashamed to do it, and suddenly everything vanished. And I awoke and found in my mind the text from the Gospel: “The life was the light of men. And the light shineth in darkness; and the darkness comprehended it not.” Joseph Alexéevich’s face had looked young and bright. That day I received a letter from my benefactor in which he wrote about “conjugal duties.”

> Russian: «Видел сон, будто Иосиф Алексеевич в моем доме сидит, и я рад очень, и желаю угостить его. Будто я с посторонними неумолчно болтаю и вдруг вспомнил, что это ему не может нравиться, и желаю к нему приблизиться и его обнять. Но только что приблизился, вижу, что лицо его преобразилось, стало молодое, и он мне тихо что-то говорит из ученья ордена, так тихо, что я не могу расслышать. Потом, будто, вышли мы все из комнаты, и что-то тут случилось мудреное. Мы сидели или лежали на полу. Он мне что-то говорил. А мне будто захотелось показать ему свою чувствительность и я, не вслушиваясь в его речи, стал себе воображать состояние своего внутреннего человека и осенившую меня милость Божию. И появились у меня слезы на глазах, и я был доволен, что он это приметил. Но он взглянул на меня с досадой и вскочил, пресекши свой разговор. Я обробел и спросил, не ко мне ли сказанное относилось; но он ничего не отвечал, показал мне ласковый вид, и после вдруг очутились мы в спальне моей, где стоит двойная кровать. Он лег на нее на край, и я будто пылал к нему желанием ласкаться и прилечь тут же. И он будто у меня спрашивает: «Скажите по правде, какое вы имеете главное пристрастие? Узнали ли вы его? Я думаю, что вы уже его узнали». Я, смутившись сим вопросом, отвечал, что лень мое главное пристрастие. Он недоверчиво покачал головой. И я ему, еще более смутившись, отвечал, что я, хотя и живу с женою, по его совету, но не как муж жены своей. На это он возразил, что не должно жену лишать своей ласки, дал чувствовать, что в этом была моя обязанность. Но я отвечал, что я стыжусь этого, и вдруг всё скрылось. И я проснулся, и нашел в мыслях своих текст Св. Писания: Живот бе свет человеком, и свет во тме светит и тма его не объят. Лицо у Иосифа Алексеевича было моложавое и светлое. В этот день получил письмо от благодетеля, в котором он пишет об обязанностях супружества».

[¶13] 9th December

> Russian: «9-го декабря.

[¶14] I had a dream from which I awoke with a throbbing heart. I saw that I was in Moscow in my house, in the big sitting room, and Joseph Alexéevich came in from the drawing room. I seemed to know at once that the process of regeneration had already taken place in him, and I rushed to meet him. I embraced him and kissed his hands, and he said, “Hast thou noticed that my face is different?” I looked at him, still holding him in my arms, and saw that his face was young, but that he had no hair on his head and his features were quite changed. And I said, “I should have known you had I met you by chance,” and I thought to myself, “Am I telling the truth?” And suddenly I saw him lying like a dead body; then he gradually recovered and went with me into my study carrying a large book of sheets of drawing paper; I said, “I drew that,” and he answered by bowing his head. I opened the book, and on all the pages there were excellent drawings. And in my dream I knew that these drawings represented the love adventures of the soul with its beloved. And on its pages I saw a beautiful representation of a maiden in transparent garments and with a transparent body, flying up to the clouds. And I seemed to know that this maiden was nothing else than a representation of the Song of Songs. And looking at those drawings I dreamed I felt that I was doing wrong, but could not tear myself away from them. Lord, help me! My God, if Thy forsaking me is Thy doing, Thy will be done; but if I am myself the cause, teach me what I should do! I shall perish of my debauchery if Thou utterly desertest me!

> Russian: «Видел сон, от которого проснулся с трепещущимся сердцем. Видел, будто я в Москве, в своем доме, в большой диванной, и из гостиной выходит Иосиф Алексеевич. Будто я тотчас узнал, что с ним уже совершился процесс возрождения, и бросился ему на встречу. Я будто его целую, и руки его, а он говорит: «Приметил ли ты, что у меня лицо другое?» Я посмотрел на него, продолжая держать его в своих объятиях, и будто вижу, что лицо его молодое, но волòс на голове нет, и черты совершенно другие. И будто я ему говорю: «Я бы вас узнал, ежели бы случайно с вами встретился», и думаю между тем: «Правду ли я сказал?» И вдруг вижу, что он лежит как труп мертвый; потом понемногу пришел в себя и вошел со мной в большой кабинет, держа большую книгу, писанную, в александрийский лист. И будто я говорю: «это я написал». И он ответил мне наклонением головы. Я открыл книгу, и в книге этой на всех страницах прекрасно нарисовано. И я будто знаю, что эти картины представляют любовные похождения души с ее возлюбленным. И на страницах будто я вижу прекрасное изображение девицы в прозрачной одежде и с прозрачным телом, возлетающей к облакам. И будто я знаю, что эта девица есть не чтò иное, как изображение Песни песней. И будто я, глядя на эти рисунки, чувствую, что я делаю дурно, и не могу оторваться от них. Господи, помоги мне! Боже мой, если это оставление Тобою меня есть действие Твое, то да будет воля Твоя; но ежели же я сам причинил сие, то научи меня, чтò мне делать. Я погибну от своей развратности, буде Ты меня вовсе оставишь».

## 112. Book Six · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/112/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/112/#p-N

[¶0] The Rostóvs’ monetary affairs had not improved during the two years they had spent in the country.

> Russian: Денежные дела Ростовых не поправились в продолжение двух лет, которые они пробыли в деревне.

[¶1] Though Nicholas Rostóv had kept firmly to his resolution and was still serving modestly in an obscure regiment, spending comparatively little, the way of life at Otrádnoe—Mítenka’s management of affairs, in particular—was such that the debts inevitably increased every year. The only resource obviously presenting itself to the old count was to apply for an official post, so he had come to Petersburg to look for one and also, as he said, to let the lassies enjoy themselves for the last time.

> Russian: Несмотря на то, что Николай Ростов, твердо держась своего намерения, продолжал темно служить в глухом полку, расходуя сравнительно мало денег, ход жизни в Отрадном был таков, и в особенности Митинька так вел дела, что долги неудержимо росли с каждым годом. Единственная помощь, которая очевидно представлялась старому графу, это была служба, и он приехал в Петербург искать места; искать места и вместе с тем, как он говорил, в последний раз потешить девчат.

[¶2] Soon after their arrival in Petersburg Berg proposed to Véra and was accepted.

> Russian: Вскоре после приезда Ростовых в Петербург, Берг сделал предложение Вере, и предложение его было принято.

[¶3] Though in Moscow the Rostóvs belonged to the best society without themselves giving it a thought, yet in Petersburg their circle of acquaintances was a mixed and indefinite one. In Petersburg they were provincials, and the very people they had entertained in Moscow without inquiring to what set they belonged, here looked down on them.

> Russian: Несмотря на то, что в Москве Ростовы принадлежали к высшему обществу, сами того не зная и не думая о том, к какому они принадлежали обществу, в Петербурге общество их было смешанное и неопределенное. В Петербурге они были провинциалы, до которых не спускались те самые люди, которых, не спрашивая их к какому они принадлежат обществу, в Москве кормили Ростовы.

[¶4] The Rostóvs lived in the same hospitable way in Petersburg as in Moscow, and the most diverse people met at their suppers. Country neighbors from Otrádnoe, impoverished old squires and their daughters, Perónskaya a maid of honor, Pierre Bezúkhov, and the son of their district postmaster who had obtained a post in Petersburg. Among the men who very soon became frequent visitors at the Rostóvs’ house in Petersburg were Borís, Pierre whom the count had met in the street and dragged home with him, and Berg who spent whole days at the Rostóvs’ and paid the eldest daughter, Countess Véra, the attentions a young man pays when he intends to propose.

> Russian: Ростовы в Петербурге жили так же гостеприимно, как и в Москве, и на их ужинах сходились самые разнообразные лица: соседи по Отрадному, старые небогатые помещики с дочерьми и фрейлина Перонская, Пьер Безухов и сын уездного почтмейстера, служивший в Петербурге. Из мужчин домашними людьми в доме Ростовых в Петербурге очень скоро сделались Борис, Пьер, которого, встретив на улице, затащил к себе старый граф, и Берг, который целые дни проводил у Ростовых и оказывал старшей графине Вере такое внимание, которое может оказывать молодой человек, намеревающийся сделать предложение.

[¶5] Not in vain had Berg shown everybody his right hand wounded at Austerlitz and held a perfectly unnecessary sword in his left. He narrated that episode so persistently and with so important an air that everyone believed in the merit and usefulness of his deed, and he had obtained two decorations for Austerlitz.

> Russian: Берг недаром показывал всем свою раненую в Аустерлицком сражении правую руку и держал совершенно не нужную шпагу в левой. Он так упорно и с такою значительностию рассказывал всем это событие, что все поверили в целесообразность и достоинство этого поступка, и Берг получил за Аустерлиц две награды.

[¶6] In the Finnish war he also managed to distinguish himself. He had picked up the scrap of a grenade that had killed an aide-de-camp standing near the commander in chief and had taken it to his commander. Just as he had done after Austerlitz, he related this occurrence at such length and so insistently that everyone again believed it had been necessary to do this, and he received two decorations for the Finnish war also. In 1809 he was a captain in the Guards, wore medals, and held some special lucrative posts in Petersburg.

> Russian: В Финляндской войне ему удалось также отличиться. Он поднял осколок гранаты, которым был убит адъютант подле главнокомандующего и поднес начальнику этот осколок. Так же как и после Аустерлица, он так долго и упорно рассказывал всем про это событие, что все поверили тоже, что надо было это сделать, и за Финляндскую войну Берг получил две награды. В 1809-м году он был капитан гвардии с орденами и занимал в Петербурге какие-то особенные выгодные места.

[¶7] Though some skeptics smiled when told of Berg’s merits, it could not be denied that he was a painstaking and brave officer, on excellent terms with his superiors, and a moral young man with a brilliant career before him and an assured position in society. Four years before, meeting a German comrade in the stalls of a Moscow theater, Berg had pointed out Véra Rostóva to him and had said in German, “das soll mein Weib werden,” * and from that moment had made up his mind to marry her. Now in Petersburg, having considered the Rostóvs’ position and his own, he decided that the time had come to propose. * “That girl shall be my wife.”

> Russian: Хотя некоторые вольнодумцы и улыбались, когда им говорили про достоинства Берга, нельзя было не согласиться, что Берг был исправный, храбрый офицер, на отличном счету у начальства, и нравственный молодой человек с блестящею карьерой впереди и даже прочным положением в обществе. Четыре года тому назад, встретившись в партере московского театра с товарищем-немцем, Берг указал ему на Веру Ростову и по-немецки сказал: «Das soll mein Weib werden», и с той минуты решил жениться на ней. Теперь, в Петербурге, сообразив положение Ростовых и свое, он решил, что пришло время, и сделал предложение.

[¶8] Berg’s proposal was at first received with a perplexity that was not flattering to him. At first it seemed strange that the son of an obscure Livonian gentleman should propose marriage to a Countess Rostóva; but Berg’s chief characteristic was such a naïve and good natured egotism that the Rostóvs involuntarily came to think it would be a good thing, since he himself was so firmly convinced that it was good, indeed excellent. Moreover, the Rostóvs’ affairs were seriously embarrassed, as the suitor could not but know; and above all, Véra was twenty-four, had been taken out everywhere, and though she was certainly good-looking and sensible, no one up to now had proposed to her. So they gave their consent.

> Russian: Предложение Берга было принято сначала с нелестным для него недоумением. Сначала представилось странно, что сын темного, лифляндского дворянина делает предложение графине Ростовой; но главное свойство характера Берга состояло в таком наивном и добродушном эгоизме, что невольно Ростовы подумали, что это будет хорошо, ежели он сам так твердо убежден, что это хорошо и даже очень хорошо. Притом же дела Ростовых были очень расстроены, чего не мог не знать жених, а главное, Вере было 24 года, она выезжала везде, и, несмотря на то, что она несомненно была хороша и рассудительна, до сих пор никто никогда ей не сделал предложения. Согласие было дано.

[¶9] “You see,” said Berg to his comrade, whom he called “friend” only because he knew that everyone has friends, “you see, I have considered it all, and should not marry if I had not thought it all out or if it were in any way unsuitable. But on the contrary, my papa and mamma are now provided for—I have arranged that rent for them in the Baltic Provinces—and I can live in Petersburg on my pay, and with her fortune and my good management we can get along nicely. I am not marrying for money—I consider that dishonorable—but a wife should bring her share and a husband his. I have my position in the service, she has connections and some means. In our times that is worth something, isn’t it? But above all, she is a handsome, estimable girl, and she loves me....”

> Russian: — Вот видите ли, — говорил Берг своему товарищу, которого он называл другом только потому, что он знал, что у всех людей бывают друзья. — Вот видите ли, я всё это сообразил, и я бы не женился, ежели бы не обдумал всего, и это почему нибудь было бы неудобно. А теперь напротив, папенька и маменька мои теперь обеспечены, я им устроил эту аренду в Остзейском крае, а мне прожить можно в Петербурге при моем жалованьи, при ее состоянии и при моей аккуратности. Прожить можно хорошо. Я не из за денег женюсь, я считаю это неблагородно, но надо, чтобы жена принесла свое, а муж свое. У меня служба — у нее связи и маленькие средства. Это в наше время что-нибудь такое значит, не так-ли? А главное она прекрасная, почтенная девушка и любит меня...

[¶10] Berg blushed and smiled.

> Russian: Берг покраснел и улыбнулся.

[¶11] “And I love her, because her character is sensible and very good. Now the other sister, though they are the same family, is quite different—an unpleasant character and has not the same intelligence. She is so... you know?... Unpleasant... But my fiancée!... Well, you will be coming,” he was going to say, “to dine,” but changed his mind and said “to take tea with us,” and quickly doubling up his tongue he blew a small round ring of tobacco smoke, perfectly embodying his dream of happiness.

> Russian: — И я люблю ее, потому что у нее характер рассудительный — очень хороший. Вот другая ее сестра — одной фамилии, а совсем другое, и неприятный характер, и ума нет того, и эдакое, знаете?... Неприятно... А моя невеста... Вот будете приходить к нам... — продолжал Берг, он хотел сказать обедать, но раздумал и сказал: «чай пить», и, проткнув его быстро языком, выпустил круглое, маленькое колечко табачного дыма, олицетворявшее вполне его мечты о счастьи.

[¶12] After the first feeling of perplexity aroused in the parents by Berg’s proposal, the holiday tone of joyousness usual at such times took possession of the family, but the rejoicing was external and insincere. In the family’s feeling toward this wedding a certain awkwardness and constraint was evident, as if they were ashamed of not having loved Véra sufficiently and of being so ready to get her off their hands. The old count felt this most. He would probably have been unable to state the cause of his embarrassment, but it resulted from the state of his affairs. He did not know at all how much he had, what his debts amounted to, or what dowry he could give Véra. When his daughters were born he had assigned to each of them, for her dowry, an estate with three hundred serfs; but one of these estates had already been sold, and the other was mortgaged and the interest so much in arrears that it would have to be sold, so that it was impossible to give it to Véra. Nor had he any money.

> Russian: После первого чувства недоуменья, возбужденного в родителях предложением Берга, в семействе водворилась обычная в таких случаях праздничность и радость, но радость была не искренняя, а внешняя. В чувствах родных относительно этой свадьбы были заметны замешательство и стыдливость. Как будто им совестно было теперь за то, что они мало любили Веру, и теперь так охотно сбывали ее с рук. Больше всех смущен был старый граф. Он вероятно не умел бы назвать того, чтò было причиной его смущенья, а причина эта была его денежные дела. Он решительно не знал, чтò у него есть, сколько у него долгов и чтò он в состоянии будет дать в приданое Вере. Когда родились дочери, каждой было назначено по 300 душ в приданое; но одна из этих деревень была уж продана, а другая заложена и так просрочена, что должна была продаваться, поэтому отдать имение было невозможно. Денег тоже не было.

[¶13] Berg had already been engaged a month, and only a week remained before the wedding, but the count had not yet decided in his own mind the question of the dowry, nor spoken to his wife about it. At one time the count thought of giving her the Ryazán estate or of selling a forest, at another time of borrowing money on a note of hand. A few days before the wedding Berg entered the count’s study early one morning and, with a pleasant smile, respectfully asked his future father-in-law to let him know what Véra’s dowry would be. The count was so disconcerted by this long-foreseen inquiry that without consideration he gave the first reply that came into his head. “I like your being businesslike about it.... I like it. You shall be satisfied....”

> Russian: Берг уже более месяца был женихом и только неделя оставалась до свадьбы, а граф еще не решил с собой вопроса о приданом и не говорил об этом сам с женою. Граф то хотел отделить Вере рязанское имение, то хотел продать лес, то занять денег под вексель. За несколько дней до свадьбы Берг вошел рано утром в кабинет к графу и с приятною улыбкой почтительно попросил будущего тестя объявить ему, чтò будет дано за графиней Верой. Граф так смутился при этом давно предчувствуемом вопросе, что сказал необдуманно первое, чтò пришло ему в голову. — Люблю, что позаботился, люблю, останешься доволен...

[¶14] And patting Berg on the shoulder he got up, wishing to end the conversation. But Berg, smiling pleasantly, explained that if he did not know for certain how much Véra would have and did not receive at least part of the dowry in advance, he would have to break matters off.

> Russian: И он, похлопав Берга по плечу, встал, желая прекратить разговор. Но Берг, приятно улыбаясь, объяснил, что, ежели он не будет знать верно, чтò будет дано за Верой, и не получит вперед хотя части того, чтò назначено ей, то он принужден будет отказаться.

[¶15] “Because, consider, Count—if I allowed myself to marry now without having definite means to maintain my wife, I should be acting badly....”

> Russian: — Потому что рассудите, граф, ежели бы я теперь позволил себе жениться, не имея определенных средств для поддержания своей жены, я поступил бы подло...

[¶16] The conversation ended by the count, who wished to be generous and to avoid further importunity, saying that he would give a note of hand for eighty thousand rubles. Berg smiled meekly, kissed the count on the shoulder, and said that he was very grateful, but that it was impossible for him to arrange his new life without receiving thirty thousand in ready money. “Or at least twenty thousand, Count,” he added, “and then a note of hand for only sixty thousand.”

> Russian: Разговор кончился тем, что граф, желая быть великодушным и не подвергаться новым просьбам, сказал, что он выдает вексель в 80 тысяч. Берг кротко улыбнулся, поцеловал графа в плечо и сказал, что он очень благодарен, но никак не может теперь устроиться в новой жизни, не получив чистыми деньгами 30 тысяч. — Хотя бы 20 тысяч, граф, — прибавил он; — а вексель тогда только в 60 тысяч.

[¶17] “Yes, yes, all right!” said the count hurriedly. “Only excuse me, my dear fellow, I’ll give you twenty thousand and a note of hand for eighty thousand as well. Yes, yes! Kiss me.”

> Russian: — Да, да, хорошо, — скороговоркой заговорил граф, — только уж извини, дружок, 20 тысяч я дам, а вексель кроме того на 80 тысяч дам. Так-то, поцелуй меня.

## 113. Book Six · Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/113/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/113/#p-N

[¶0] Natásha was sixteen and it was the year 1809, the very year to which she had counted on her fingers with Borís after they had kissed four years ago. Since then she had not seen him. Before Sónya and her mother, if Borís happened to be mentioned, she spoke quite freely of that episode as of some childish, long-forgotten matter that was not worth mentioning. But in the secret depths of her soul the question whether her engagement to Borís was a jest or an important, binding promise tormented her.

> Russian: Наташе было шестнадцать лет, и был 1809 год, тот самый, до которого она четыре года тому назад по пальцам считала с Борисом после того, как она с ним поцеловалась. С тех пор она ни разу не видала Бориса. Перед Соней и с матерью, когда разговор заходил о Борисе, она совершенно свободно говорила, как о деле решенном, что всё, чтò было прежде, — было ребячество, про которое не стоило и говорить, и которое давно было забыто. Но в самой тайной глубине ее души, вопрос о том, было ли обязательство к Борису шуткой или важным, связывающим обещанием, мучил ее.

[¶1] Since Borís left Moscow in 1805 to join the army he had not seen the Rostóvs. He had been in Moscow several times, and had passed near Otrádnoe, but had never been to see them.

> Russian: С самых тех пор, как Борис в 1805 году из Москвы уехал в армию, он не видался с Ростовыми. Несколько раз он бывал в Москве, проезжал недалеко от Отрадного, но ни разу не был у Ростовых.

[¶2] Sometimes it occurred to Natásha that he did not wish to see her, and this conjecture was confirmed by the sad tone in which her elders spoke of him.

> Russian: Наташе приходило иногда в голову, что он не хотел видеть ее, и эти догадки ее подтверждались тем грустным тоном, которым говаривали о нем старшие:

[¶3] “Nowadays old friends are not remembered,” the countess would say when Borís was mentioned.

> Russian: — В нынешнем веке не помнят старых друзей, — говорила графиня вслед за упоминанием о Борисе.

[¶4] Anna Mikháylovna also had of late visited them less frequently, seemed to hold herself with particular dignity, and always spoke rapturously and gratefully of the merits of her son and the brilliant career on which he had entered. When the Rostóvs came to Petersburg Borís called on them.

> Russian: Анна Михайловна, в последнее время реже бывавшая у Ростовых, тоже держала себя как-то особенно достойно, и всякий раз восторженно и благодарно говорила о достоинствах своего сына и о блестящей карьере, на которой он находился. Когда Ростовы приехали в Петербург, Борис приехал к ним с визитом.

[¶5] He drove to their house in some agitation. The memory of Natásha was his most poetic recollection. But he went with the firm intention of letting her and her parents feel that the childish relations between himself and Natásha could not be binding either on her or on him. He had a brilliant position in society thanks to his intimacy with Countess Bezúkhova, a brilliant position in the service thanks to the patronage of an important personage whose complete confidence he enjoyed, and he was beginning to make plans for marrying one of the richest heiresses in Petersburg, plans which might very easily be realized. When he entered the Rostóvs’ drawing room Natásha was in her own room. When she heard of his arrival she almost ran into the drawing room, flushed and beaming with a more than cordial smile.

> Russian: Он ехал к ним не без волнения. Воспоминание о Наташе было самым поэтическим воспоминанием Бориса. Но вместе с тем он ехал с твердым намерением ясно дать почувствовать и ей, и родным ее, что детские отношения между ним и Наташей не могут быть обязательством ни для нее, ни для него. У него было блестящее положение в обществе, благодаря интимности с графиней Безуховой, блестящее положение на службе, благодаря покровительству важного лица, доверием которого он вполне пользовался и у него были зарождающиеся планы женитьбы на одной из самых богатых невест Петербурга, которые очень легко могли осуществиться. Когда Борис вошел в гостиную Ростовых, Наташа была в своей комнате. Узнав о его приезде, она раскрасневшись почти вбежала в гостиную, сияя более чем ласковою улыбкой.

[¶6] Borís remembered Natásha in a short dress, with dark eyes shining from under her curls and boisterous, childish laughter, as he had known her four years before; and so he was taken aback when quite a different Natásha entered, and his face expressed rapturous astonishment. This expression on his face pleased Natásha.

> Russian: Борис помнил ту Наташу в коротеньком платье, с черными, блестящими из под локонов глазами и с отчаянным, детским смехом, которую он знал четыре года тому назад, и потому, когда вошла совсем другая Наташа, он смутился, и лицо его выразило восторженное удивление. Это выражение его лица обрадовало Наташу.

[¶7] “Well, do you recognize your little madcap playmate?” asked the countess. Borís kissed Natásha’s hand and said that he was astonished at the change in her.

> Russian: — Чтò, узнаешь свою маленькую приятельницу-шалунью? — сказала графиня. Борис поцеловал руку Наташи и сказал, что он удивлен происшедшею в ней переменой.

[¶8] “How handsome you have grown!”

> Russian: — Как вы похорошели!

[¶9] “I should think so!” replied Natásha’s laughing eyes.

> Russian: «Еще бы!», отвечали смеющиеся глаза Наташи.

[¶10] “And is Papa older?” she asked. Natásha sat down and, without joining in Borís’ conversation with the countess, silently and minutely studied her childhood’s suitor. He felt the weight of that resolute and affectionate scrutiny and glanced at her occasionally.

> Russian: — А папа постарел? — спросила она. Наташа села и, не вступая в разговор Бориса с графиней, молча рассматривала своего детского жениха до малейших подробностей. Он чувствовал на себе тяжесть этого упорного, ласкового взгляда и изредка взглядывал на нее.

[¶11] Borís’ uniform, spurs, tie, and the way his hair was brushed were all comme il faut and in the latest fashion. This Natásha noticed at once. He sat rather sideways in the armchair next to the countess, arranging with his right hand the cleanest of gloves that fitted his left hand like a skin, and he spoke with a particularly refined compression of his lips about the amusements of the highest Petersburg society, recalling with mild irony old times in Moscow and Moscow acquaintances. It was not accidentally, Natásha felt, that he alluded, when speaking of the highest aristocracy, to an ambassador’s ball he had attended, and to invitations he had received from N.N. and S.S.

> Russian: Мундир, шпоры, галстук, прическа Бориса, всё это было самое модное и comme il faut. Это сейчас заметила Наташа. Он сидел немножко боком на кресле подле графини, поправляя правою рукой чистейшую, облитую перчатку на левой, говорил с особенным, утонченным поджатием губ об увеселениях высшего петербургского света и с кроткою насмешливостью вспоминал о прежних московских временах и московских знакомых. Не нечаянно, как это чувствовала Наташа, он упомянул, называя высшую аристократию, о бале посланника, на котором он был, о приглашениях к NN и к SS.

[¶12] All this time Natásha sat silent, glancing up at him from under her brows. This gaze disturbed and confused Borís more and more. He looked round more frequently toward her, and broke off in what he was saying. He did not stay more than ten minutes, then rose and took his leave. The same inquisitive, challenging, and rather mocking eyes still looked at him. After his first visit Borís said to himself that Natásha attracted him just as much as ever, but that he must not yield to that feeling, because to marry her, a girl almost without fortune, would mean ruin to his career, while to renew their former relations without intending to marry her would be dishonorable. Borís made up his mind to avoid meeting Natásha, but despite that resolution he called again a few days later and began calling often and spending whole days at the Rostóvs’. It seemed to him that he ought to have an explanation with Natásha and tell her that the old times must be forgotten, that in spite of everything... she could not be his wife, that he had no means, and they would never let her marry him. But he failed to do so and felt awkward about entering on such an explanation. From day to day he became more and more entangled. It seemed to her mother and Sónya that Natásha was in love with Borís as of old. She sang him his favorite songs, showed him her album, making him write in it, did not allow him to allude to the past, letting it be understood how delightful was the present; and every day he went away in a fog, without having said what he meant to, and not knowing what he was doing or why he came, or how it would all end. He left off visiting Hélène and received reproachful notes from her every day, and yet he continued to spend whole days with the Rostóvs.

> Russian: Наташа сидела всё время молча, исподлобья глядя на него. Взгляд этот всё больше и больше беспокоил и смущал Бориса. Он чаще оглядывался на Наташу и прерывался в рассказах. Он просидел не больше 10 минут и встал, раскланиваясь. Всё те же любопытные, вызывающие и несколько насмешливые глаза смотрели на него. После первого своего посещения, Борис сказал себе, что Наташа для него точно так же привлекательна, как и прежде, но что он не должен отдаваться этому чувству, потому что женитьба на ней — девушке почти без состояния, — была бы гибелью его карьеры, а возобновление прежних отношений без цели женитьбы было бы неблагородным поступком. Борис решил сам с собою избегать встреч с Наташей, но, несмотря на это решение, приехал через несколько дней и стал ездить часто и целые дни проводить у Ростовых. Ему представлялось, что ему необходимо было объясниться с Наташей, сказать ей, что всё старое должно быть забыто, что, несмотря на всё... она не может быть его женой, что у него нет состояния, и ее никогда не отдадут за него. Но ему всё не удавалось и неловко было приступить к этому объяснению. С каждым днем он более и более запутывался. Наташа, по замечанию матери и Сони, казалась по старому влюбленною в Бориса. Она пела ему его любимые песни, показывала ему свой альбом, заставляла его писать в него, не позволяла поминать ему о старом, давая понимать, как прекрасно было новое; и каждый день он уезжал в тумане, не сказав того, чтò намерен был сказать, сам не зная, чтò он делал и для чего он приезжал, и чем это кончится. Борис перестал бывать у Элен, ежедневно получал укоризненные записки от нее и всё-таки целые дни проводил у Ростовых.

## 114. Book Six · Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/114/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/114/#p-N

[¶0] One night when the old countess, in nightcap and dressing jacket, without her false curls, and with her poor little knob of hair showing under her white cotton cap, knelt sighing and groaning on a rug and bowing to the ground in prayer, her door creaked and Natásha, also in a dressing jacket with slippers on her bare feet and her hair in curlpapers, ran in. The countess—her prayerful mood dispelled—looked round and frowned. She was finishing her last prayer: “Can it be that this couch will be my grave?” Natásha, flushed and eager, seeing her mother in prayer, suddenly checked her rush, half sat down, and unconsciously put out her tongue as if chiding herself. Seeing that her mother was still praying she ran on tiptoe to the bed and, rapidly slipping one little foot against the other, pushed off her slippers and jumped onto the bed the countess had feared might become her grave. This couch was high, with a feather bed and five pillows each smaller than the one below. Natásha jumped on it, sank into the feather bed, rolled over to the wall, and began snuggling up the bedclothes as she settled down, raising her knees to her chin, kicking out and laughing almost inaudibly, now covering herself up head and all, and now peeping at her mother. The countess finished her prayers and came to the bed with a stern face, but seeing that Natásha’s head was covered, she smiled in her kind, weak way.

> Russian: Однажды вечером, когда старая графиня, вздыхая и крехтя, в ночном чепце и кофточке, без накладных буклей, и с одним бедным пучком волос, выступавшим из-под белого, коленкорового чепчика, клала на коврике земные поклоны вечерней молитвы, ее дверь скрипнула, и в туфлях на босу ногу, тоже в кофточке и в папильотках, вбежала Наташа. Графиня оглянулась и нахмурилась. Она дочитывала свою последнюю молитву: «Неужели мне одр сей гроб будет?» Молитвенное настроение ее было уничтожено. Наташа, красная, оживленная, увидав мать на молитве, вдруг остановилась на своем бегу, присела и невольно высунула язык, грозясь самой себе. Заметив, что мать продолжала молитву, она на цыпочках подбежала к кровати, быстро скользнув одною маленькою ножкой о другую, скинула туфли и прыгнула на тот одр, за который графиня боялась, как бы он не был ее гробом. Одр этот был высокий, перинный, с пятью всё уменьшающимися подушками. Наташа вскочила, утонула в перине, перевалилась к стенке и начала возиться под одеялом, укладываясь, подгибая коленки к подбородку, брыкая ногами и чуть слышно смеясь, то закрываясь с головой, то взглядывая на мать. Графиня кончила молитву и с строгим лицом подошла к постели; но, увидав, что Наташа закрыта с головой, улыбнулась своею доброю, слабою улыбкою.

[¶1] “Now then, now then!” said she.

> Russian: — Ну, ну, ну, — сказала мать.

[¶2] “Mamma, can we have a talk? Yes?” said Natásha. “Now, just one on your throat and another... that’ll do!” And seizing her mother round the neck, she kissed her on the throat. In her behavior to her mother Natásha seemed rough, but she was so sensitive and tactful that however she clasped her mother she always managed to do it without hurting her or making her feel uncomfortable or displeased.

> Russian: — Мама, можно поговорить, да? — сказала Наташа. — Ну, в душку один раз, ну еще, и будет. — И она обхватила шею матери и поцеловала ее под подбородок. В обращении своем с матерью Наташа выказывала внешнюю грубость манеры, но так была чутка и ловка, что как бы она ни обхватила руками мать, она всегда умела это сделать так, чтобы матери не было ни больно, ни неприятно, ни неловко.

[¶3] “Well, what is it tonight?” said the mother, having arranged her pillows and waited until Natásha, after turning over a couple of times, had settled down beside her under the quilt, spread out her arms, and assumed a serious expression.

> Russian: — Ну, о чем же нынче? — сказала мать, устроившись на подушках и подождав, пока Наташа, также перекатившись раза два через себя, не легла с ней рядом под одним одеялом, выпростав руки и приняв серьезное выражение.

[¶4] These visits of Natásha’s at night before the count returned from his club were one of the greatest pleasures of both mother, and daughter.

> Russian: Эти ночные посещения Наташи, совершавшиеся до возвращения графа из клуба, были одним из любимейших наслаждений матери и дочери.

[¶5] “What is it tonight?—But I have to tell you...”

> Russian: — О чем же нынче? А мне нужно тебе сказать...

[¶6] Natásha put her hand on her mother’s mouth.

> Russian: Наташа закрыла рукою рот матери.

[¶7] “About Borís... I know,” she said seriously; “that’s what I have come about. Don’t say it—I know. No, do tell me!” and she removed her hand. “Tell me, Mamma! He’s nice?”

> Russian: — О Борисе... Я знаю, — сказала она серьезно, — я затем и пришла.. Не говорите, я знаю. Нет, скажите! — Она отпустила руку. — Скажите, мама. Он мил?

[¶8] “Natásha, you are sixteen. At your age I was married. You say Borís is nice. He is very nice, and I love him like a son. But what then?... What are you thinking about? You have quite turned his head, I can see that....”

> Russian: — Наташа, тебе шестнадцать лет, в твои года я была замужем. Ты говоришь, что Боря мил. Он очень мил, и я его люблю как сына, но чтò же ты хочешь?.. Чтò ты думаешь? Ты ему совсем вскружила голову, я это вижу...

[¶9] As she said this the countess looked round at her daughter. Natásha was lying looking steadily straight before her at one of the mahogany sphinxes carved on the corners of the bedstead, so that the countess only saw her daughter’s face in profile. That face struck her by its peculiarly serious and concentrated expression.

> Russian: Говоря это, графиня оглянулась на дочь. Наташа лежала, прямо и неподвижно глядя вперед себя на одного из сфинксов красного дерева, вырезанных на углах кровати, так что графиня видела только в профиль лицо дочери. Лицо это поразило графиню своею особенностью серьезного и сосредоточенного выражения.

[¶10] Natásha was listening and considering.

> Russian: Наташа слушала и соображала.

[¶11] “Well, what then?” said she.

> Russian: — Ну, так чтò ж? — сказала она.

[¶12] “You have quite turned his head, and why? What do you want of him? You know you can’t marry him.”

> Russian: — Ты ему вскружила совсем голову, зачем? Чтò ты хочешь от него? Ты знаешь, что тебе нельзя выйти за него замуж.

[¶13] “Why not?” said Natásha, without changing her position.

> Russian: — Отчего? — не переменяя положения, сказала Наташа.

[¶14] “Because he is young, because he is poor, because he is a relation... and because you yourself don’t love him.”

> Russian: — Оттого, что он молод, оттого, что он беден, оттого, что он родня... оттого, что ты и сама не любишь его.

[¶15] “How do you know?”

> Russian: — А почему вы знаете?

[¶16] “I know. It is not right, darling!”

> Russian: — Я знаю. Это не хорошо, мой дружок.

[¶17] “But if I want to...” said Natásha.

> Russian: — А если я хочу... — сказала Наташа.

[¶18] “Leave off talking nonsense,” said the countess.

> Russian: — Перестань говорить глупости, — сказала графиня.

[¶19] “But if I want to...”

> Russian: — А если я хочу...

[¶20] “Natásha, I am in earnest...”

> Russian: — Наташа, я серьезно...

[¶21] Natásha did not let her finish. She drew the countess’ large hand to her, kissed it on the back and then on the palm, then again turned it over and began kissing first one knuckle, then the space between the knuckles, then the next knuckle, whispering, “January, February, March, April, May. Speak, Mamma, why don’t you say anything? Speak!” said she, turning to her mother, who was tenderly gazing at her daughter and in that contemplation seemed to have forgotten all she had wished to say.

> Russian: Наташа не дала ей договорить, притянула к себе большую руку графини и поцеловала ее сверху, потом в ладонь, потом опять перевернула и стала целовать ее в косточку верхнего сустава пальца, потом в промежуток, потом опять в косточку, шопотом приговаривая: «январь, февраль, март, апрель, май». — Говорите, мама, чтò же вы молчите? Говорите, — сказала она, оглядываясь на мать, которая нежным взглядом смотрела на дочь и из-за этого созерцания, казалось, забыла всё, чтò она хотела сказать.

[¶22] “It won’t do, my love! Not everyone will understand this friendship dating from your childish days, and to see him so intimate with you may injure you in the eyes of other young men who visit us, and above all it torments him for nothing. He may already have found a suitable and wealthy match, and now he’s half crazy.”

> Russian: — Это не годится, душа моя. Не все поймут вашу детскую связь, а видеть его таким близким с тобой может повредить тебе в глазах других молодых людей, которые к нам ездят, и, главное, напрасно мучает его. Он, может быть, нашел себе партию по себе, богатую; а теперь он с ума сходит.

[¶23] “Crazy?” repeated Natásha.

> Russian: — Сходит? — повторила Наташа.

[¶24] “I’ll tell you some things about myself. I had a cousin...”

> Russian: — Я тебе про себя скажу. У меня был один cousin...

[¶25] “I know! Cyril Matvéich... but he is old.”

> Russian: — Знаю — Кирила Матвеич, да ведь он старик?

[¶26] “He was not always old. But this is what I’ll do, Natásha, I’ll have a talk with Borís. He need not come so often....”

> Russian: — Не всегда был старик. Но вот чтò, Наташа, я поговорю с Борей. Ему не надо так часто ездить...

[¶27] “Why not, if he likes to?”

> Russian: — Отчего же не надо, коли ему хочется?

[¶28] “Because I know it will end in nothing....”

> Russian: — Оттого, что я знаю, что это ничем не кончится.

[¶29] “How can you know? No, Mamma, don’t speak to him! What nonsense!” said Natásha in the tone of one being deprived of her property. “Well, I won’t marry, but let him come if he enjoys it and I enjoy it.” Natásha smiled and looked at her mother. “Not to marry, but just so,” she added.

> Russian: — Почему вы знаете? Нет, мама, вы не говорите ему. Чтò за глупости! — говорила Наташа тоном человека, у которого хотят отнять его собственность. — Ну не выйду замуж, так пускай ездит, коли ему весело и мне весело. — Наташа улыбаясь поглядела на мать. — Не замуж, а так, — повторила она.

[¶30] “How so, my pet?”

> Russian: — Как же это, мой друг?

[¶31] “Just so. There’s no need for me to marry him. But... just so.”

> Russian: — Да так. Ну, очень нужно, что замуж не выйду, а... так.

[¶32] “Just so, just so,” repeated the countess, and shaking all over, she went off into a good humored, unexpected, elderly laugh.

> Russian: — Так, так, — повторила графиня и, трясясь всем своим телом, засмеялась добрым, неожиданным старушечьим смехом.

[¶33] “Don’t laugh, stop!” cried Natásha. “You’re shaking the whole bed! You’re awfully like me, just such another giggler.... Wait...” and she seized the countess’ hands and kissed a knuckle of the little finger, saying, “June,” and continued, kissing, “July, August,” on the other hand. “But, Mamma, is he very much in love? What do you think? Was anybody ever so much in love with you? And he’s very nice, very, very nice. Only not quite my taste—he is so narrow, like the dining-room clock.... Don’t you understand? Narrow, you know—gray, light gray...”

> Russian: — Полноте смеяться, перестаньте, — закричала Наташа, — всю кровать трясете. Ужасно вы на меня похожи, такая же хохотунья... Постойте... — Она схватила обе руки графини, поцеловала на одной кость мизинца — июнь, и продолжала целовать июль, август на другой руке. — Мама, а он очень влюблен? Как на ваши глаза? В вас были так влюблены? И очень мил, очень, очень мил! Только не совсем в моем вкусе — он узкий такой, как часы столовые... Вы не понимаете?... Узкий, знаете, серый, светлый...

[¶34] “What rubbish you’re talking!” said the countess.

> Russian: — Что ты врешь! — сказала графиня.

[¶35] Natásha continued: “Don’t you really understand? Nicholas would understand.... Bezúkhov, now, is blue, dark-blue and red, and he is square.”

> Russian: Наташа продолжала: — Неужели вы не понимаете? Николинька бы понял... Безухов — тот синий, темно-синий с красным, и он четвероугольный.

[¶36] “You flirt with him too,” said the countess, laughing.

> Russian: — Ты и с ним кокетничаешь, — смеясь сказала графиня.

[¶37] “No, he is a Freemason, I have found out. He is fine, dark-blue and red.... How can I explain it to you?”

> Russian: — Нет, он франмасон, я узнала. Он славный, темно-синий с красным, как вам растолковать...

[¶38] “Little countess!” the count’s voice called from behind the door. “You’re not asleep?” Natásha jumped up, snatched up her slippers, and ran barefoot to her own room.

> Russian: — Графинюшка, — послышался голос графа из-за двери. — Ты не спишь? — Наташа вскочила босиком, захватила в руки туфли и убежала в свою комнату.

[¶39] It was a long time before she could sleep. She kept thinking that no one could understand all that she understood and all there was in her.

> Russian: Она долго не могла заснуть. Она всё думала о том, что никто никак не может понять всего, чтò она понимает, и чтò в ней есть.

[¶40] “Sónya?” she thought, glancing at that curled-up, sleeping little kitten with her enormous plait of hair. “No, how could she? She’s virtuous. She fell in love with Nicholas and does not wish to know anything more. Even Mamma does not understand. It is wonderful how clever I am and how... charming she is,” she went on, speaking of herself in the third person, and imagining it was some very wise man—the wisest and best of men—who was saying it of her. “There is everything, everything in her,” continued this man. “She is unusually intelligent, charming... and then she is pretty, uncommonly pretty, and agile—she swims and rides splendidly... and her voice! One can really say it’s a wonderful voice!” She hummed a scrap from her favorite opera by Cherubini, threw herself on her bed, laughed at the pleasant thought that she would immediately fall asleep, called Dunyásha the maid to put out the candle, and before Dunyásha had left the room had already passed into yet another happier world of dreams, where everything was as light and beautiful as in reality, and even more so because it was different.

> Russian: «Соня?» — подумала она, глядя на спящую, свернувшуюся кошечку с ее огромною косой. — «Нет, куда ей! Она добродетельная. Она влюбилась в Николиньку и больше ничего знать не хочет. Мама, и та не понимает. Это удивительно, как я умна и как... она мила», — продолжала она, говоря про себя в третьем лице и воображая, что это говорит про нее какой-то очень умный, самый умный и самый хороший мужчина... «Всё, всё в ней есть, — продолжал этот мужчина, — умна необыкновенно, мила и потом хороша, необыкновенно хороша, ловка, — плавает, верхом ездит отлично, а голос! Можно сказать, удивительный голос!» Она пропела свою любимую музыкальную фразу из Херубиниевской оперы, бросилась на постель, засмеялась от радостной мысли, что она сейчас заснет, крикнула Дуняшу потушить свечку, и еще Дуняша не успела выйти из комнаты, как она уже перешла в другой, еще более счастливый мир сновидений, где всё было так же легко и прекрасно, как и в действительности, но только было еще лучше, потому что было по другому. —————

[¶41] Next day the countess called Borís aside and had a talk with him, after which he ceased coming to the Rostóvs’.

> Russian: На другой день графиня, пригласив к себе Бориса, переговорила с ним, и с того дня он перестал бывать у Ростовых.

## 115. Book Six · Chapter XIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/115/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/115/#p-N

[¶0] On the thirty-first of December, New Year’s Eve, 1809 - 10 an old grandee of Catherine’s day was giving a ball and midnight supper. The diplomatic corps and the Emperor himself were to be present.

> Russian: 31-го декабря, накануне нового 1810 года, le réveillon, был бал у Екатерининского вельможи. На бале должен был быть дипломатический корпус и государь.

[¶1] The grandee’s well-known mansion on the English Quay glittered with innumerable lights. Police were stationed at the brightly lit entrance which was carpeted with red baize, and not only gendarmes but dozens of police officers and even the police master himself stood at the porch. Carriages kept driving away and fresh ones arriving, with red-liveried footmen and footmen in plumed hats. From the carriages emerged men wearing uniforms, stars, and ribbons, while ladies in satin and ermine cautiously descended the carriage steps which were let down for them with a clatter, and then walked hurriedly and noiselessly over the baize at the entrance.

> Russian: На Английской набережной светился бесчисленными огнями иллюминации известный дом вельможи. У освещенного подъезда с красным сукном стояла полиция, и не одни жандармы, но и полицеймейстер на подъезде и десятки офицеров полиции. Экипажи отъезжали, и всё подъезжали новые с красными лакеями и с лакеями в перьях на шляпах. Из карет выходили мужчины в мундирах, звездах и лентах; дамы в атласе и горностаях осторожно сходили по шумно откладываемым подножкам, и торопливо и беззвучно проходили по сукну подъезда.

[¶2] Almost every time a new carriage drove up a whisper ran through the crowd and caps were doffed.

> Russian: Почти всякий раз, как подъезжал новый экипаж, в толпе пробегал шопот и снимались шапки.

[¶3] “The Emperor?... No, a minister... prince... ambassador. Don’t you see the plumes?...” was whispered among the crowd. One person, better dressed than the rest, seemed to know everyone and mentioned by name the greatest dignitaries of the day.

> Russian: — Государь?.. Нет, министр... принц... посланник... Разве не видишь перья?... — говорилось из толпы. Один из толпы, одетый лучше других, казалось, знал всех, и называл по имени знатнейших вельмож того времени.

[¶4] A third of the visitors had already arrived, but the Rostóvs, who were to be present, were still hurrying to get dressed.

> Russian: Уже одна треть гостей приехали на этот бал, а у Ростовых, долженствующих быть на этом бале, еще шли торопливые приготовления одеваний.

[¶5] There had been many discussions and preparations for this ball in the Rostóv family, many fears that the invitation would not arrive, that the dresses would not be ready, or that something would not be arranged as it should be.

> Russian: Много было толков и приготовлений для этого бала в семействе Ростовых, много страхов, что приглашение не будет получено, платье не будет готово, и не устроится всё так, как было нужно.

[¶6] Márya Ignátevna Perónskaya, a thin and shallow maid of honor at the court of the Dowager Empress, who was a friend and relation of the countess and piloted the provincial Rostóvs in Petersburg high society, was to accompany them to the ball.

> Russian: Вместе с Ростовыми ехала на бал Марья Игнатьевна Перонская, приятельница и родственница графини, худая и желтая фрейлина старого двора, руководящая провинциальных Ростовых в высшем петербургском свете.

[¶7] They were to call for her at her house in the Taurida Gardens at ten o’clock, but it was already five minutes to ten, and the girls were not yet dressed.

> Russian: В 10 часов вечера Ростовы должны были заехать за фрейлиной к Таврическому саду; а между тем было уже без пяти минут десять, а еще барышни не были одеты.

[¶8] Natásha was going to her first grand ball. She had got up at eight that morning and had been in a fever of excitement and activity all day. All her powers since morning had been concentrated on ensuring that they all—she herself, Mamma, and Sónya—should be as well dressed as possible. Sónya and her mother put themselves entirely in her hands. The countess was to wear a claret-colored velvet dress, and the two girls white gauze over pink silk slips, with roses on their bodices and their hair dressed à la grecque. Everything essential had already been done; feet, hands, necks, and ears washed, perfumed, and powdered, as befits a ball; the openwork silk stockings and white satin shoes with ribbons were already on; the hairdressing was almost done. Sónya was finishing dressing and so was the countess, but Natásha, who had bustled about helping them all, was behindhand. She was still sitting before a looking-glass with a dressing jacket thrown over her slender shoulders. Sónya stood ready dressed in the middle of the room and, pressing the head of a pin till it hurt her dainty finger, was fixing on a last ribbon that squeaked as the pin went through it.

> Russian: Наташа ехала на первый большой бал в своей жизни. Она в этот день встала в 8 часов утра и целый день находилась в лихорадочной тревоге и деятельности. Все силы ее, с самого утра, были устремлены на то, чтоб они все: она, мама, Соня были одеты как нельзя лучше. Соня и графиня поручились вполне ей. На графине должно было быть масакà бархатное платье, на них двух белые дымковые платья на розовых, шелковых чехлах с розанами в корсаже. Волоса должны были быть причесаны à la grecque. Все существенное уже было сделано: ноги, руки, шея, уши были уже особенно тщательно, по бальному, вымыты, надушены и напудрены; обуты уже были шелковые, ажурные чулки и белые атласные башмаки с бантиками; прически были почти окончены. Соня кончала одеваться, графиня тоже; но Наташа, хлопотавшая за всех, отстала. Она еще сидела перед зеркалом в накинутом на худенькие плечи пеньюаре. Соня, уже одетая, стояла посреди комнаты и, нажимая до боли маленьким пальцем, прикалывала последнюю визжавшую под булавкой ленту.

[¶9] “That’s not the way, that’s not the way, Sónya!” cried Natásha turning her head and clutching with both hands at her hair which the maid who was dressing it had not time to release. “That bow is not right. Come here!” Sónya sat down and Natásha pinned the ribbon on differently.

> Russian: — Не так, не так, Соня! — сказала Наташа, поворачивая голову от прически и хватаясь руками за волоса, которые не поспела отпустить державшая их горничная. — Не так бант, поди сюда. — Соня присела. Наташа переколола ленту иначе.

[¶10] “Allow me, Miss! I can’t do it like that,” said the maid who was holding Natásha’s hair.

> Russian: — Позвольте, барышня, нельзя так, — говорила горничная, державшая волоса Наташи.

[¶11] “Oh, dear! Well then, wait. That’s right, Sónya.”

> Russian: — Ах, Боже мой, ну после! Вот так, Соня.

[¶12] “Aren’t you ready? It is nearly ten,” came the countess’ voice.

> Russian: — Скоро ли вы? — послышался голос графини, — уж десять сейчас.

[¶13] “Directly! Directly! And you, Mamma?”

> Russian: — Сейчас, сейчас. — А вы готовы, мама?

[¶14] “I have only my cap to pin on.”

> Russian: — Только току приколоть.

[¶15] “Don’t do it without me!” called Natásha. “You won’t do it right.”

> Russian: — Не делайте без меня, — крикнула Наташа: — вы не сумеете!

[¶16] “But it’s already ten.”

> Russian: — Да уж десять.

[¶17] They had decided to be at the ball by half-past ten, and Natásha had still to get dressed and they had to call at the Taurida Gardens.

> Russian: На бале решено было быть в половине одиннадцатого, а надо было еще Наташе одеться и заехать к Таврическому саду.

[¶18] When her hair was done, Natásha, in her short petticoat from under which her dancing shoes showed, and in her mother’s dressing jacket, ran up to Sónya, scrutinized her, and then ran to her mother. Turning her mother’s head this way and that, she fastened on the cap and, hurriedly kissing her gray hair, ran back to the maids who were turning up the hem of her skirt.

> Russian: Окончив прическу, Наташа в коротенькой юбке, из-под которой виднелись бальные башмачки, и в материнской кофточке, подбежала к Соне, осмотрела ее и потом побежала к матери. Поворачивая ей голову, она приколола току, и, едва успев поцеловать ее седые волосы, опять побежала к девушкам, подшивавшим ей юбку.

[¶19] The cause of the delay was Natásha’s skirt, which was too long. Two maids were turning up the hem and hurriedly biting off the ends of thread. A third with pins in her mouth was running about between the countess and Sónya, and a fourth held the whole of the gossamer garment up high on one uplifted hand.

> Russian: Дело стояло за наташиной юбкой, которая была слишком длинна; ее подшивали две девушки, обкусывая торопливо нитки. Третья, с булавками в губах и зубах, бегала от графини к Соне; четвертая держала на высоко-поднятой руке всё дымковое платье.

[¶20] “Mávra, quicker, darling!”

> Russian: — Мавруша, скорее, голубушка!

[¶21] “Give me my thimble, Miss, from there...”

> Russian: — Дайте наперсток оттуда, барышня.

[¶22] “Whenever will you be ready?” asked the count coming to the door. “Here is some scent. Perónskaya must be tired of waiting.”

> Russian: — Скоро ли, наконец? — сказал граф, входя из-за двери. — Вот вам духи. Перонская уж заждалась.

[¶23] “It’s ready, Miss,” said the maid, holding up the shortened gauze dress with two fingers, and blowing and shaking something off it, as if by this to express a consciousness of the airiness and purity of what she held.

> Russian: — Готово, барышня, — говорила горничная, двумя пальцами поднимая подшитое дымковое платье и что-то обдувая и потряхивая, высказывая этим жестом сознание воздушности и чистоты того, чтò она держала.

[¶24] Natásha began putting on the dress.

> Russian: Наташа стала надевать платье.

[¶25] “In a minute! In a minute! Don’t come in, Papa!” she cried to her father as he opened the door—speaking from under the filmy skirt which still covered her whole face. Sónya slammed the door to. A minute later they let the count in. He was wearing a blue swallow-tail coat, shoes and stockings, and was perfumed and his hair pomaded.

> Russian: — Сейчас, сейчас, не ходи, папа, — крикнула она отцу, отворившему дверь, еще из под дымки юбки, закрывавшей всё ее лицо. Соня захлопнула дверь. Через минуту графа впустили. Он был в синем фраке, чулках и башмаках, надушенный и припомаженный.

[¶26] “Oh, Papa! how nice you look! Charming!” cried Natásha, as she stood in the middle of the room smoothing out the folds of the gauze.

> Russian: — Ах, папа, ты как хорош, прелесть! — сказала Наташа, стоя посреди комнаты и расправляя складки дымки.

[¶27] “If you please, Miss! allow me,” said the maid, who on her knees was pulling the skirt straight and shifting the pins from one side of her mouth to the other with her tongue.

> Russian: — Позвольте, барышня, позвольте, — говорила девушка, стоя на коленах, обдергивая платье и с одной стороны рта на другую переворачивая языком булавки.

[¶28] “Say what you like,” exclaimed Sónya, in a despairing voice as she looked at Natásha, “say what you like, it’s still too long.”

> Russian: — Воля твоя! — с отчаянием в голосе вскрикнула Соня, оглядев платье Наташи, — воля твоя, опять длинно!

[¶29] Natásha stepped back to look at herself in the pier glass. The dress was too long.

> Russian: Наташа отошла подальше, чтоб осмотреться в трюмо. Платье было длинно.

[¶30] “Really, madam, it is not at all too long,” said Mávra, crawling on her knees after her young lady.

> Russian: — Ей Богу, сударыня, ничего не длинно, — сказала Мавруша, ползавшая по полу за барышней.

[¶31] “Well, if it’s too long we’ll tack it up... we’ll tack it up in one minute,” said the resolute Dunyásha taking a needle that was stuck on the front of her little shawl and, still kneeling on the floor, set to work once more.

> Russian: — Ну длинно, так заметаем, в одну минуту заметаем, — сказала решительная Дуняша, из платочка на груди вынимая иголку и опять на полу принимаясь за работу.

[¶32] At that moment, with soft steps, the countess came in shyly, in her cap and velvet gown.

> Russian: В это время застенчиво, тихими шагами, вошла графиня в своей токе и бархатном платье.

[¶33] “Oo-oo, my beauty!” exclaimed the count, “she looks better than any of you!” He would have embraced her but, blushing, she stepped aside fearing to be rumpled.

> Russian: — Уу! моя красавица! — закричал граф, — лучше вас всех!... — Он хотел обнять ее, но она краснея отстранилась, чтобы не измяться.

[¶34] “Mamma, your cap, more to this side,” said Natásha. “I’ll arrange it,” and she rushed forward so that the maids who were tacking up her skirt could not move fast enough and a piece of gauze was torn off.

> Russian: — Мама, больше на бок току, — проговорила Наташа. — Я переколю, — и бросилась вперед, а девушки, подшивавшие, не успевшие за ней броситься, оторвали кусочек дымки.

[¶35] “Oh goodness! What has happened? Really it was not my fault!”

> Russian: — Боже мой! Чтò ж это такое? Я ей Богу не виновата...

[¶36] “Never mind, I’ll run it up, it won’t show,” said Dunyásha.

> Russian: — Ничего, заметаю, не видно будет, — говорила Дуняша.

[¶37] “What a beauty—a very queen!” said the nurse as she came to the door. “And Sónya! They are lovely!”

> Russian: — Красавица, краля-то моя! — сказала из-за двери вошедшая няня. — А Сонюшка-то, ну красавицы!...

[¶38] At a quarter past ten they at last got into their carriages and started. But they had still to call at the Taurida Gardens.

> Russian: В четверть одиннадцатого наконец сели в кареты и поехали. Но еще нужно было заехать к Таврическому саду.

[¶39] Perónskaya was quite ready. In spite of her age and plainness she had gone through the same process as the Rostóvs, but with less flurry—for to her it was a matter of routine. Her ugly old body was washed, perfumed, and powdered in just the same way. She had washed behind her ears just as carefully, and when she entered her drawing room in her yellow dress, wearing her badge as maid of honor, her old lady’s maid was as full of rapturous admiration as the Rostóvs’ servants had been. She praised the Rostóvs’ toilets. They praised her taste and toilet, and at eleven o’clock, careful of their coiffures and dresses, they settled themselves in their carriages and drove off.

> Russian: Перонская была уже готова. Несмотря на ее старость и некрасивость, у нее происходило точно то же, чтò у Ростовых, хотя не с такою торопливостью (для нее это было дело привычное), но также было надушено, вымыто, напудрено старое, некрасивое тело, также старательно промыто за ушами, и даже, так же, как у Ростовых, старая горничная восторженно любовалась нарядом своей госпожи, когда она в желтом платье с шифром вышла в гостиную. Перонская похвалила туалеты Ростовых. Ростовы похвалили ее вкус и туалет, и, бережа прически и платья, в одиннадцать часов разместились по каретам и поехали.

## 116. Book Six · Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/116/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/116/#p-N

[¶0] Natásha had not had a moment free since early morning and had not once had time to think of what lay before her.

> Russian: Наташа с утра этого дня не имела ни минуты свободы, и ни разу не успела подумать о том, чтò предстоит ей.

[¶1] In the damp chill air and crowded closeness of the swaying carriage, she for the first time vividly imagined what was in store for her there at the ball, in those brightly lighted rooms—with music, flowers, dances, the Emperor, and all the brilliant young people of Petersburg. The prospect was so splendid that she hardly believed it would come true, so out of keeping was it with the chill darkness and closeness of the carriage. She understood all that awaited her only when, after stepping over the red baize at the entrance, she entered the hall, took off her fur cloak, and, beside Sónya and in front of her mother, mounted the brightly illuminated stairs between the flowers. Only then did she remember how she must behave at a ball, and tried to assume the majestic air she considered indispensable for a girl on such an occasion. But, fortunately for her, she felt her eyes growing misty, she saw nothing clearly, her pulse beat a hundred to the minute, and the blood throbbed at her heart. She could not assume that pose, which would have made her ridiculous, and she moved on almost fainting from excitement and trying with all her might to conceal it. And this was the very attitude that became her best. Before and behind them other visitors were entering, also talking in low tones and wearing ball dresses. The mirrors on the landing reflected ladies in white, pale-blue, and pink dresses, with diamonds and pearls on their bare necks and arms.

> Russian: В сыром, холодном воздухе, в тесноте и неполной темноте колыхающейся кареты, она в первый раз живо представила себе то, чтò ожидает ее там, на бале, в освещенных залах — музыка, цветы, танцы, государь, вся блестящая молодежь Петербурга. То, чтò ее ожидало, было так прекрасно, что она не верила даже тому, что это будет: так это было несообразно с впечатлением холода, тесноты и темноты кареты. Она поняла всё то, чтò ее ожидает, только тогда, когда, пройдя по красному сукну подъезда, она вошла в сени, сняла шубу и пошла рядом с Соней впереди матери между цветами по освещенной лестнице. Только тогда она вспомнила, как ей надо было себя держать на бале и постаралась принять ту величественную манеру, которую она считала необходимою для девушки на бале. Но к счастью ее она почувствовала, что глаза ее разбегались: она ничего не видала ясно, пульс ее забил сто раз в минуту, и кровь стала стучать у ее сердца. Она не могла принять той манеры, которая бы сделала ее смешною, и шла, замирая от волнения и стараясь всеми силами только скрыть его. И это-то была та самая манера, которая более всего шла к ней. Впереди и сзади их, так же тихо переговариваясь и так же в бальных платьях, входили гости. Зеркала по лестнице отражали дам в белых, голубых, розовых платьях, с бриллиантами и жемчугами на открытых руках и шеях.

[¶2] Natásha looked in the mirrors and could not distinguish her reflection from the others. All was blended into one brilliant procession. On entering the ballroom the regular hum of voices, footsteps, and greetings deafened Natásha, and the light and glitter dazzled her still more. The host and hostess, who had already been standing at the door for half an hour repeating the same words to the various arrivals, “Charmé de vous voir,” * greeted the Rostóvs and Perónskaya in the same manner. * “Delighted to see you.”

> Russian: Наташа смотрела в зеркала и в отражении не могла отличить себя от других. Всё смешивалось в одну блестящую процессию. При входе в первую залу, равномерный гул голосов, шагов, приветствий — оглушил Наташу; свет и блеск еще более ослепил ее. Хозяин и хозяйка, уже полчаса стоявшие у входной двери и говорившие одни и те же слова входившим: «charmé de vous voir», так же встретили и Ростовых с Перонской.

[¶3] The two girls in their white dresses, each with a rose in her black hair, both curtsied in the same way, but the hostess’ eye involuntarily rested longer on the slim Natásha. She looked at her and gave her alone a special smile in addition to her usual smile as hostess. Looking at her she may have recalled the golden, irrecoverable days of her own girlhood and her own first ball. The host also followed Natásha with his eyes and asked the count which was his daughter.

> Russian: Две девочки в белых платьях, с одинаковыми розами в черных волосах, одинаково присели, но невольно хозяйка остановила дольше свой взгляд на тоненькой Наташе. Она посмотрела на нее, и ей одной особенно улыбнулась в придачу к своей хозяйской улыбке. Глядя на нее, хозяйка вспомнила, может быть, и свое золотое, невозвратное девичье время, и свой первый бал. Хозяин тоже проводил глазами Наташу и спросил у графа, которая его дочь?

[¶4] “Charming!” said he, kissing the tips of his fingers.

> Russian: — Charmante! — сказал он, поцеловав кончики своих пальцев.

[¶5] In the ballroom guests stood crowding at the entrance doors awaiting the Emperor. The countess took up a position in one of the front rows of that crowd. Natásha heard and felt that several people were asking about her and looking at her. She realized that those noticing her liked her, and this observation helped to calm her.

> Russian: В зале стояли гости, теснясь у входной двери, ожидая государя. Графиня поместилась в первых рядах этой толпы. Наташа слышала и чувствовала, что несколько голосов спросили про нее и смотрели на нее. Она поняла, что она понравилась тем, которые обратили на нее внимание, и это наблюдение несколько успокоило ее.

[¶6] “There are some like ourselves and some worse,” she thought.

> Russian: «Есть такие же, как и мы, есть и хуже нас» — подумала она.

[¶7] Perónskaya was pointing out to the countess the most important people at the ball.

> Russian: Перонская называла графине самых значительных лиц, бывших на бале.

[¶8] “That is the Dutch ambassador, do you see? That gray-haired man,” she said, indicating an old man with a profusion of silver-gray curly hair, who was surrounded by ladies laughing at something he said.

> Russian: — Вот это голландский посланник, видите, седой, — говорила Перонская, указывая на старичка с серебряною сединой курчавых, обильных волос, окруженного дамами, которых он чему-то заставлял смеяться.

[¶9] “Ah, here she is, the Queen of Petersburg, Countess Bezúkhova,” said Perónskaya, indicating Hélène who had just entered. “How lovely! She is quite equal to Márya Antónovna. See how the men, young and old, pay court to her. Beautiful and clever... they say Prince —— is quite mad about her. But see, those two, though not good-looking, are even more run after.”

> Russian: — А вот она, царица Петербурга, графиня Безухова, — говорила она, указывая на входившую Элен. — Как хороша! Не уступит Марье Антоновне; смотрите, как за ней увиваются и молодые и старые. И хороша, и умна... Говорят принц... без ума от нее. А вот эти две, хоть и нехороши, да еще больше окружены.

[¶10] She pointed to a lady who was crossing the room followed by a very plain daughter.

> Russian: Она указала на проходивших через залу даму с очень некрасивою дочерью.

[¶11] “She is a splendid match, a millionairess,” said Perónskaya. “And look, here come her suitors.”

> Russian: — Это миллионерка-невеста, — сказала Перонская. — А вот и женихи.

[¶12] “That is Bezúkhova’s brother, Anatole Kurágin,” she said, indicating a handsome officer of the Horse Guards who passed by them with head erect, looking at something over the heads of the ladies. “He’s handsome, isn’t he? I hear they will marry him to that rich girl. But your cousin, Drubetskóy, is also very attentive to her. They say she has millions. Oh yes, that’s the French ambassador himself!” she replied to the countess’ inquiry about Caulaincourt. “Looks as if he were a king! All the same, the French are charming, very charming. No one more charming in society. Ah, here she is! Yes, she is still the most beautiful of them all, our Márya Antónovna! And how simply she is dressed! Lovely! And that stout one in spectacles is the universal Freemason,” she went on, indicating Pierre. “Put him beside his wife and he looks a regular buffoon!”

> Russian: — Это брат Безуховой — Анатоль Курагин, — сказала она, указывая на красавца кавалергарда, который прошел мимо их, с высоты поднятой головы через дам глядя куда-то. — Как хорош! неправда ли? Говорят, женят его на этой богатой. И ваш-то cousin, Друбецкой, тоже очень увивается. Говорят, миллионы. — Как же, это сам французский посланник, — отвечала она о Коленкуре на вопрос графини, кто это. — Посмотрите, как царь какой-нибудь. А всё-таки милы, очень милы французы. Нет милей для общества. А вот и она! Нет, всё лучше всех наша Марья-то Антоновна! И как просто одета. Прелесть! — А этот-то, толстый, в очках, фармазон-всемирный, — сказала Перонская, указывая на Безухова. — С женою-то его рядом поставьте: то-то шут гороховый!

[¶13] Pierre, swaying his stout body, advanced, making way through the crowd and nodding to right and left as casually and good-naturedly as if he were passing through a crowd at a fair. He pushed through, evidently looking for someone.

> Russian: Пьер шел, переваливаясь своим толстым телом, раздвигая толпу, кивая направо и налево так же небрежно и добродушно, как бы он шел по толпе базара. Он продвигался через толпу, очевидно отыскивая кого-то.

[¶14] Natásha looked joyfully at the familiar face of Pierre, “the buffoon,” as Perónskaya had called him, and knew he was looking for them, and for her in particular. He had promised to be at the ball and introduce partners to her.

> Russian: Наташа с радостию смотрела на знакомое лицо Пьера, этого шута горохового, как называла его Перонская, и знала, что Пьер их, и в особенности ее, отыскивал в толпе. Пьер обещал ей быть на бале и представить ей кавалеров.

[¶15] But before he reached them Pierre stopped beside a very handsome, dark man of middle height, and in a white uniform, who stood by a window talking to a tall man wearing stars and a ribbon. Natásha at once recognized the shorter and younger man in the white uniform: it was Bolkónski, who seemed to her to have grown much younger, happier, and better-looking.

> Russian: Но, не дойдя до них, Безухов остановился подле невысокого, очень красивого брюнета в белом мундире, который, стоя у окна, разговаривал с каким-то высоким мужчиной в звездах и ленте. Наташа тотчас же узнала невысокого молодого человека в белом мундире: это был Болконский, который показался ей очень помолодевшим, повеселевшим и похорошевшим.

[¶16] “There’s someone else we know—Bolkónski, do you see, Mamma?” said Natásha, pointing out Prince Andrew. “You remember, he stayed a night with us at Otrádnoe.”

> Russian: — Вот еще знакомый, Болконский, видите, мама? — сказала Наташа, указывая на князя Андрея. — Помните, он у нас ночевал в Отрадном.

[¶17] “Oh, you know him?” said Perónskaya. “I can’t bear him. Il fait à présent la pluie et le beau temps. * He’s too proud for anything. Takes after his father. And he’s hand in glove with Speránski, writing some project or other. Just look how he treats the ladies! There’s one talking to him and he has turned away,” she said, pointing at him. “I’d give it to him if he treated me as he does those ladies.” * “He is all the rage just now.”

> Russian: — А, вы его знаете? — сказала Перонская. — Терпеть не могу. Il fait à présent la pluie et le beau temps. И гордость такая, что границ нет! По папеньке пошел. И связался с Сперанским, какие-то проекты пишут. Смотрите, как с дамами обращается! Она с ним говорит, а он отвернулся, — сказала она, указывая на него. — Я бы его отделала, еслиб он со мной так поступил, как с этими дамами.

## 117. Book Six · Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/117/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/117/#p-N

[¶0] Suddenly everybody stirred, began talking, and pressed forward and then back, and between the two rows, which separated, the Emperor entered to the sounds of music that had immediately struck up. Behind him walked his host and hostess. He walked in rapidly, bowing to right and left as if anxious to get the first moments of the reception over. The band played the polonaise in vogue at that time on account of the words that had been set to it, beginning: “Alexander, Elisaveta, all our hearts you ravish quite...” The Emperor passed on to the drawing room, the crowd made a rush for the doors, and several persons with excited faces hurried there and back again. Then the crowd hastily retired from the drawing room door, at which the Emperor reappeared talking to the hostess. A young man, looking distraught, pounced down on the ladies, asking them to move aside. Some ladies, with faces betraying complete forgetfulness of all the rules of decorum, pushed forward to the detriment of their toilets. The men began to choose partners and take their places for the polonaise.

> Russian: Вдруг всё зашевелилось, толпа заговорила, подвинулась, опять раздвинулась, и между двух расступившихся рядов, при звуках заигравшей музыки, вошел государь. За ним шли хозяин и хозяйка. Государь шел быстро, кланяясь направо и налево, как бы стараясь скорее избавиться от этой первой минуты встречи. Музыканты играли польский, известный тогда по словам, сочиненным на него. Слова эти начинались: «Александр, Елизавета, восхищаете вы нас». Государь прошел в гостиную, толпа хлынула к дверям; несколько лиц с изменившимися выражениями поспешно прошли туда и назад. Толпа опять отхлынула от дверей гостиной, в которой показался государь, разговаривая с хозяйкой. Какой-то молодой человек с растерянным видом наступал на дам, прося их посторониться. Некоторые дамы с лицами, выражавшими совершенную забывчивость всех условий света, портя свои туалеты, теснились вперед. Мужчины стали подходить к дамам и строиться в пары польского.

[¶1] Everyone moved back, and the Emperor came smiling out of the drawing room leading his hostess by the hand but not keeping time to the music. The host followed with Márya Antónovna Narýshkina; then came ambassadors, ministers, and various generals, whom Perónskaya diligently named. More than half the ladies already had partners and were taking up, or preparing to take up, their positions for the polonaise. Natásha felt that she would be left with her mother and Sónya among a minority of women who crowded near the wall, not having been invited to dance. She stood with her slender arms hanging down, her scarcely defined bosom rising and falling regularly, and with bated breath and glittering, frightened eyes gazed straight before her, evidently prepared for the height of joy or misery. She was not concerned about the Emperor or any of those great people whom Perónskaya was pointing out—she had but one thought: “Is it possible no one will ask me, that I shall not be among the first to dance? Is it possible that not one of all these men will notice me? They do not even seem to see me, or if they do they look as if they were saying, ‘Ah, she’s not the one I’m after, so it’s not worth looking at her!’ No, it’s impossible,” she thought. “They must know how I long to dance, how splendidly I dance, and how they would enjoy dancing with me.”

> Russian: Всё расступилось, и государь, улыбаясь и не в такт ведя за руку хозяйку дома, вышел из дверей гостиной. За ним шли хозяин с М. А. Нарышкиной, потом посланники, министры, разные генералы, которых не умолкая называла Перонская. Больше половины дам имели кавалеров и шли или приготовлялись итти в польский. Наташа чувствовала, что она оставалась с матерью и Соней в числе меньшей части дам, оттесненных к стене и не взятых в польский. Она стояла, опустив свои тоненькие руки, и с мерно-поднимающеюся, чуть определенною грудью, сдерживая дыхание, блестящими, испуганными глазами глядела перед собой, с выражением готовности на величайшую радость и на величайшее горе. Ее не занимали ни государь, ни все важные лица, на которых указывала Перонская — у ней была одна мысль: «неужели так никто не подойдет ко мне, неужели я не буду танцовать между первыми, неужели меня не заметят все эти мужчины, которые теперь, кажется, и не видят меня, а ежели смотрят на меня, то смотрят с таким выражением, как будто говорят: А! это не она, так и нѐчего смотреть. Нет, это не может быть!» — думала она. — «Они должны же знать, как мне хочется танцовать, как я отлично танцую, и как им весело будет танцовать со мною».

[¶2] The strains of the polonaise, which had continued for a considerable time, had begun to sound like a sad reminiscence to Natásha’s ears. She wanted to cry. Perónskaya had left them. The count was at the other end of the room. She and the countess and Sónya were standing by themselves as in the depths of a forest amid that crowd of strangers, with no one interested in them and not wanted by anyone. Prince Andrew with a lady passed by, evidently not recognizing them. The handsome Anatole was smilingly talking to a partner on his arm and looked at Natásha as one looks at a wall. Borís passed them twice and each time turned away. Berg and his wife, who were not dancing, came up to them.

> Russian: Звуки польского, продолжавшегося довольно долго, уже начали звучать грустно, — воспоминанием в ушах Наташи. Ей хотелось плакать. Перонская отошла от них. Граф был на другом конце залы, графиня, Соня и она стояли одни как в лесу в этой чуждой толпе, никому неинтересные и ненужные. Князь Андрей прошел с какою-то дамой мимо них, очевидно их не узнавая. Красавец Анатоль, улыбаясь, что-то говорил даме, которую он вел, и взглянул на лицо Наташи тем взглядом, каким глядят на стены. Борис два раза прошел мимо них и всякий раз отворачивался. Берг с женою, не танцовавшие, подошли к ним.

[¶3] This family gathering seemed humiliating to Natásha—as if there were nowhere else for the family to talk but here at the ball. She did not listen to or look at Véra, who was telling her something about her own green dress.

> Russian: Наташе показалось оскорбительно это семейное сближение здесь, на бале, как будто не было другого места для семейных разговоров, кроме как на бале. Она не слушала и не смотрела на Веру, что-то говорившую ей про свое зеленое платье.

[¶4] At last the Emperor stopped beside his last partner (he had danced with three) and the music ceased. A worried aide-de-camp ran up to the Rostóvs requesting them to stand farther back, though as it was they were already close to the wall, and from the gallery resounded the distinct, precise, enticingly rhythmical strains of a waltz. The Emperor looked smilingly down the room. A minute passed but no one had yet begun dancing. An aide-de-camp, the Master of Ceremonies, went up to Countess Bezúkhova and asked her to dance. She smilingly raised her hand and laid it on his shoulder without looking at him. The aide-de-camp, an adept in his art, grasping his partner firmly round her waist, with confident deliberation started smoothly, gliding first round the edge of the circle, then at the corner of the room he caught Hélène’s left hand and turned her, the only sound audible, apart from the ever-quickening music, being the rhythmic click of the spurs on his rapid, agile feet, while at every third beat his partner’s velvet dress spread out and seemed to flash as she whirled round. Natásha gazed at them and was ready to cry because it was not she who was dancing that first turn of the waltz.

> Russian: Наконец государь остановился подле своей последней дамы (он танцовал с тремя), музыка замолкла; озабоченный адъютант набежал на Ростовых, прося их еще куда-то посторониться, хотя они стояли у стены, и с хор раздались отчетливые, осторожные и увлекательно-мерные звуки вальса. Государь с улыбкой взглянул на залу. Прошла минута — никто еще не начинал. Адъютант-распорядитель подошел к графине Безуховой и пригласил ее. Она улыбаясь подняла руку и положила ее, не глядя на него, на плечо адъютанта. Адъютант-распорядитель, мастер своего дела, уверенно, неторопливо и мерно, крепко обняв свою даму, пустился с ней сначала глиссадом, по краю круга, на углу залы подхватил ее левую руку, повернул ее, и из-за всё убыстряющихся звуков музыки слышны были только мерные щелчки шпор быстрых и ловких ног адъютанта, и через каждые три такта на повороте как бы вспыхивало развеваясь бархатное платье его дамы. Наташа смотрела на них и готова была плакать, что это не она танцует этот первый тур вальса.

[¶5] Prince Andrew, in the white uniform of a cavalry colonel, wearing stockings and dancing shoes, stood looking animated and bright in the front row of the circle not far from the Rostóvs. Baron Firhoff was talking to him about the first sitting of the Council of State to be held next day. Prince Andrew, as one closely connected with Speránski and participating in the work of the legislative commission, could give reliable information about that sitting, concerning which various rumors were current. But not listening to what Firhoff was saying, he was gazing now at the sovereign and now at the men intending to dance who had not yet gathered courage to enter the circle.

> Russian: Князь Андрей в своем полковничьем, белом (по кавалерии) мундире, в чулках и башмаках, оживленный и веселый, стоял в первых рядах круга, недалеко от Ростовых. Барон Фиргоф говорил с ним о завтрашнем, предполагаемом первом заседании Государственного Совета. Князь Андрей, как человек близкий Сперанскому и участвующий в работах законодательной комиссии, мог дать верные сведения о заседании завтрашнего дня, о котором ходили различные толки. Но он не слушал того, чтò ему говорил Фиргоф, и глядел то на государя, то на сбиравшихся танцовать кавалеров, не решавшихся вступить в круг.

[¶6] Prince Andrew was watching these men abashed by the Emperor’s presence, and the women who were breathlessly longing to be asked to dance.

> Russian: Князь Андрей наблюдал этих робевших при государе кавалеров и дам, замиравших от желания быть приглашенными.

[¶7] Pierre came up to him and caught him by the arm.

> Russian: Пьер подошел к князю Андрею и схватил его за руку.

[¶8] “You always dance. I have a protégée, the young Rostóva, here. Ask her,” he said.

> Russian: — Вы всегда танцуете. Тут есть моя protegée, Ростова молодая, пригласите ее, — сказал он.

[¶9] “Where is she?” asked Bolkónski. “Excuse me!” he added, turning to the baron, “we will finish this conversation elsewhere—at a ball one must dance.” He stepped forward in the direction Pierre indicated. The despairing, dejected expression of Natásha’s face caught his eye. He recognized her, guessed her feelings, saw that it was her début, remembered her conversation at the window, and with an expression of pleasure on his face approached Countess Rostóva.

> Russian: — Где? — спросил Болконский. — Виноват, — сказал он обращаясь к барону, — этот разговор мы в другом месте доведем до конца, а на бале надо танцовать. — Он вышел вперед, по направлению, которое ему указывал Пьер. Отчаянное, замирающее лицо Наташи бросилось в глаза князю Андрею. Он узнал ее, угадал ее чувство, понял, что она была начинающая, вспомнил ее разговор на окне и с веселым выражением лица подошел к графине Ростовой.

[¶10] “Allow me to introduce you to my daughter,” said the countess, with heightened color.

> Russian: — Позвольте вас познакомить с моею дочерью, — сказала графиня, краснея.

[¶11] “I have the pleasure of being already acquainted, if the countess remembers me,” said Prince Andrew with a low and courteous bow quite belying Perónskaya’s remarks about his rudeness, and approaching Natásha he held out his arm to grasp her waist before he had completed his invitation. He asked her to waltz. That tremulous expression on Natásha’s face, prepared either for despair or rapture, suddenly brightened into a happy, grateful, childlike smile.

> Russian: — Я имею удовольствие быть знакомым, ежели графиня помнит меня, — сказал князь Андрей с учтивым и низким поклоном, совершенно противоречащим замечаниям Перонской о его грубости, подходя к Наташе, и занося руку, чтоб обнять ее талию еще прежде, чем он договорил приглашение на танец. Он предложил тур вальса. То замирающее выражение лица Наташи, готовое на отчаяние и на восторг, вдруг осветилось счастливою, благодарною, детскою улыбкой.

[¶12] “I have long been waiting for you,” that frightened happy little girl seemed to say by the smile that replaced the threatened tears, as she raised her hand to Prince Andrew’s shoulder. They were the second couple to enter the circle. Prince Andrew was one of the best dancers of his day and Natásha danced exquisitely. Her little feet in their white satin dancing shoes did their work swiftly, lightly, and independently of herself, while her face beamed with ecstatic happiness. Her slender bare arms and neck were not beautiful—compared to Hélène’s her shoulders looked thin and her bosom undeveloped. But Hélène seemed, as it were, hardened by a varnish left by the thousands of looks that had scanned her person, while Natásha was like a girl exposed for the first time, who would have felt very much ashamed had she not been assured that this was absolutely necessary.

> Russian: «Давно я ждала тебя», — как будто сказала эта испуганная и счастливая девочка, своею проявившеюся из-за готовых слез улыбкой, поднимая свою руку на плечо князя Андрея. Они были вторая пара, вошедшая в круг. Князь Андрей был одним из лучших танцоров своего времени. Наташа танцовала превосходно. Ножки ее в бальных атласных башмачках быстро, легко и независимо от нее делали свое дело, а лицо ее сияло восторгом счастия. Ее оголенные шея и руки были худы и некрасивы. В сравнении с плечами Элен, ее плечи были худы, грудь неопределенна, руки тонки; но на Элен был уже как будто лак от всех тысяч взглядов, скользивших по ее телу, а Наташа казалась девочкой, которую в первый раз оголили, и которой бы очень стыдно это было, ежели бы ее не уверили, что это так необходимо надо.

[¶13] Prince Andrew liked dancing, and wishing to escape as quickly as possible from the political and clever talk which everyone addressed to him, wishing also to break up the circle of restraint he disliked, caused by the Emperor’s presence, he danced, and had chosen Natásha because Pierre pointed her out to him and because she was the first pretty girl who caught his eye; but scarcely had he embraced that slender supple figure and felt her stirring so close to him and smiling so near him than the wine of her charm rose to his head, and he felt himself revived and rejuvenated when after leaving her he stood breathing deeply and watching the other dancers.

> Russian: Князь Андрей любил танцовать, и желая поскорее отделаться от политических и умных разговоров, с которыми все обращались к нему, и желая поскорее разорвать этот досадный ему круг смущения, образовавшегося от присутствия государя, пошел танцовать и выбрал Наташу, потому что на нее указал ему Пьер и потому, что она первая из хорошеньких женщин попала ему на глаза; но едва он обнял этот тонкий, подвижный стан, и она зашевелилась так близко от него и улыбнулась так близко ему, вино ее прелести ударило ему в голову: он почувствовал себя ожившим и помолодевшим, когда, переводя дыханье и оставив ее, остановился и стал глядеть на танцующих.

## 118. Book Six · Chapter XVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/118/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/118/#p-N

[¶0] After Prince Andrew, Borís came up to ask Natásha for a dance, and then the aide-de-camp who had opened the ball, and several other young men, so that, flushed and happy, and passing on her superfluous partners to Sónya, she did not cease dancing all the evening. She noticed and saw nothing of what occupied everyone else. Not only did she fail to notice that the Emperor talked a long time with the French ambassador, and how particularly gracious he was to a certain lady, or that Prince So-and-so and So-and-so did and said this and that, and that Hélène had great success and was honored by the special attention of So-and-so, but she did not even see the Emperor, and only noticed that he had gone because the ball became livelier after his departure. For one of the merry cotillions before supper Prince Andrew was again her partner. He reminded her of their first encounter in the Otrádnoe avenue, and how she had been unable to sleep that moonlight night, and told her how he had involuntarily overheard her. Natásha blushed at that recollection and tried to excuse herself, as if there had been something to be ashamed of in what Prince Andrew had overheard.

> Russian: После князя Андрея к Наташе подошел Борис, приглашая ее на танцы, подошел и тот танцор-адъютант, начавший бал, и еще молодые люди, и Наташа, передавая своих излишних кавалеров Соне, счастливая и раскрасневшаяся, не переставала танцовать целый вечер. Она ничего не заметила и не видала из того, чтò занимало всех на этом бале. Она не только не заметила, как государь долго говорил с французским посланником, как он особенно милостиво говорил с такою-то дамой, как принц такой-то и такой-то сделали и сказали то-то, как Элен имела большой успех и удостоилась особенного внимания такого-то; она не видала даже государя и заметила, что он уехал только по тому, что после его отъезда бал более оживился. Один из веселых котильонов, перед ужином, князь Андрей опять танцовал с Наташей. Он напомнил ей о их первом свиданьи в отрадненской аллее и о том, как она не могла заснуть в лунную ночь, и как он невольно слышал ее. Наташа покраснела при этом напоминании и старалась оправдаться, как будто было что-то стыдное в том чувстве, в котором невольно подслушал ее князь Андрей.

[¶1] Like all men who have grown up in society, Prince Andrew liked meeting someone there not of the conventional society stamp. And such was Natásha, with her surprise, her delight, her shyness, and even her mistakes in speaking French. With her he behaved with special care and tenderness, sitting beside her and talking of the simplest and most unimportant matters; he admired her shy grace. In the middle of the cotillion, having completed one of the figures, Natásha, still out of breath, was returning to her seat when another dancer chose her. She was tired and panting and evidently thought of declining, but immediately put her hand gaily on the man’s shoulder, smiling at Prince Andrew.

> Russian: Князь Андрей, как все люди, выросшие в свете, любил встречать в свете то, чтò не имело на себе общего светского отпечатка. И такова была Наташа, с ее удивлением, радостью и робостью и даже ошибками во французском языке. Он особенно нежно и бережно обращался и говорил с нею. Сидя подле нее, разговаривая с нею о самых простых и ничтожных предметах, князь Андрей любовался на радостный блеск ее глаз и улыбки, относившейся не к говоренным речам, а к ее внутреннему счастию. В то время, как Наташу выбирали и она с улыбкой вставала и танцовала по зале, князь Андрей любовался в особенности на ее робкую грацию. В середине котильона Наташа, окончив фигуру, еще тяжело дыша, подходила к своему месту. Новый кавалер опять пригласил ее. Она устала и запыхалась, и видимо подумала отказаться, но тотчас опять весело подняла руку на плечо кавалера и улыбнулась князю Андрею.

[¶2] “I’d be glad to sit beside you and rest: I’m tired; but you see how they keep asking me, and I’m glad of it, I’m happy and I love everybody, and you and I understand it all,” and much, much more was said in her smile. When her partner left her Natásha ran across the room to choose two ladies for the figure.

> Russian: «Я бы рада была отдохнуть и посидеть с вами, я устала; но вы видите, как меня выбирают, и я этому рада, и я счастлива, и я всех люблю, и мы с вами всё это понимаем», и еще многое и многое сказала эта улыбка. Когда кавалер оставил ее, Наташа побежала через залу, чтобы взять двух дам для фигур.

[¶3] “If she goes to her cousin first and then to another lady, she will be my wife,” said Prince Andrew to himself quite to his own surprise, as he watched her. She did go first to her cousin.

> Russian: «Ежели она подойдет прежде к своей кузине, а потом к другой даме, то она будет моею женой», сказал совершенно неожиданно сам себе князь Андрей, глядя на нее. Она подошла прежде к кузине.

[¶4] “What rubbish sometimes enters one’s head!” thought Prince Andrew, “but what is certain is that that girl is so charming, so original, that she won’t be dancing here a month before she will be married.... Such as she are rare here,” he thought, as Natásha, readjusting a rose that was slipping on her bodice, settled herself beside him.

> Russian: «Какой вздор иногда приходит в голову! — подумал князь Андрей; — но верно только то, что эта девушка так мила, так особенна, что она не протанцует здесь месяца и выйдет замуж... Это здесь редкость», думал он, когда Наташа, поправляя откинувшуюся у корсажа розу, усаживалась подле него.

[¶5] When the cotillion was over the old count in his blue coat came up to the dancers. He invited Prince Andrew to come and see them, and asked his daughter whether she was enjoying herself. Natásha did not answer at once but only looked up with a smile that said reproachfully: “How can you ask such a question?”

> Russian: В конце котильона старый граф подошел в своем синем фраке к танцующим. Он пригласил к себе князя Андрея и спросил у дочери, весело ли ей? Наташа не ответила и только улыбнулась такою улыбкой, которая с упреком говорила: «как можно было спрашивать об этом?»

[¶6] “I have never enjoyed myself so much before!” she said, and Prince Andrew noticed how her thin arms rose quickly as if to embrace her father and instantly dropped again. Natásha was happier than she had ever been in her life. She was at that height of bliss when one becomes completely kind and good and does not believe in the possibility of evil, unhappiness, or sorrow.

> Russian: — Так весело, как никогда в жизни! — сказала она, и князь Андрей заметил, как быстро поднялись было ее худые руки, чтоб обнять отца и тотчас же опустились. Наташа была так счастлива, как никогда еще в жизни. Она была на той высшей ступени счастия, когда человек делается вполне добр и хорош, и не верит в возможность зла, несчастия и горя. —————

[¶7] At that ball Pierre for the first time felt humiliated by the position his wife occupied in court circles. He was gloomy and absent-minded. A deep furrow ran across his forehead, and standing by a window he stared over his spectacles seeing no one.

> Russian: Пьер на этом бале в первый раз почувствовал себя оскорбленным тем положением, которое занимала его жена в высших сферах. Он был угрюм и рассеян. Поперек лба его была широкая складка, и он, стоя у окна, смотрел через очки, никого не видя.

[¶8] On her way to supper Natásha passed him.

> Russian: Наташа, направляясь к ужину, прошла мимо его.

[¶9] Pierre’s gloomy, unhappy look struck her. She stopped in front of him. She wished to help him, to bestow on him the superabundance of her own happiness.

> Russian: Мрачное, несчастное лицо Пьера поразило ее. Она остановилась против него. Ей хотелось помочь ему, передать ему излишек своего счастия.

[¶10] “How delightful it is, Count!” said she. “Isn’t it?”

> Russian: — Как весело, граф, — сказала она, — не правда ли?

[¶11] Pierre smiled absent-mindedly, evidently not grasping what she said.

> Russian: Пьер рассеянно улыбнулся, очевидно не понимая того, чтò ему говорили.

[¶12] “Yes, I am very glad,” he said.

> Russian: — Да, я очень рад, — сказал он.

[¶13] “How can people be dissatisfied with anything?” thought Natásha. “Especially such a capital fellow as Bezúkhov!” In Natásha’s eyes all the people at the ball alike were good, kind, and splendid people, loving one another; none of them capable of injuring another—and so they ought all to be happy.

> Russian: «Как могут они быть недовольны чем-то, — думала Наташа. — Особенно такой хороший, как этот Безухов?» На глаза Наташи все бывшие на бале были одинаково добрые, милые, прекрасные люди, любящие друг друга: никто не мог обидеть друг друга, и потому все должны были быть счастливы.

## 119. Book Six · Chapter XVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/119/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/119/#p-N

[¶0] Next day Prince Andrew thought of the ball, but his mind did not dwell on it long. “Yes, it was a very brilliant ball,” and then... “Yes, that little Rostóva is very charming. There’s something fresh, original, un-Petersburg-like about her that distinguishes her.” That was all he thought about yesterday’s ball, and after his morning tea he set to work.

> Russian: На другой день князь Андрей вспомнил вчерашний бал, но не на долго остановился на нем мыслями. «Да, очень блестящий был бал. И еще... да, Ростова очень мила. Что-то в ней есть свежее, особенное, не петербургское, отличающее ее». Вот всё, чтò он думал о вчерашнем бале, и напившись чаю, сел за работу.

[¶1] But either from fatigue or want of sleep he was ill-disposed for work and could get nothing done. He kept criticizing his own work, as he often did, and was glad when he heard someone coming.

> Russian: Но от усталости или бессонницы день был нехороший для занятий, и князь Андрей ничего не мог делать, он всё критиковал сам свою работу, как это часто с ним бывало, и рад был, когда услыхал, что кто-то приехал.

[¶2] The visitor was Bítski, who served on various committees, frequented all the societies in Petersburg, and was a passionate devotee of the new ideas and of Speránski, and a diligent Petersburg newsmonger—one of those men who choose their opinions like their clothes according to the fashion, but who for that very reason appear to be the warmest partisans. Hardly had he got rid of his hat before he ran into Prince Andrew’s room with a preoccupied air and at once began talking. He had just heard particulars of that morning’s sitting of the Council of State opened by the Emperor, and he spoke of it enthusiastically. The Emperor’s speech had been extraordinary. It had been a speech such as only constitutional monarchs deliver. “The Sovereign plainly said that the Council and Senate are estates of the realm, he said that the government must rest not on authority but on secure bases. The Emperor said that the fiscal system must be reorganized and the accounts published,” recounted Bítski, emphasizing certain words and opening his eyes significantly.

> Russian: Приехавший был Бицкий, служивший в различных комиссиях, бывавший во всех обществах Петербурга, страстный поклонник новых идей и Сперанского и озабоченный вестовщик Петербурга, один из тех людей, которые выбирают направление как платье — по моде, но которые по этому-то кажутся самыми горячими партизанами направлений. Он озабоченно, едва успев снять шляпу, вбежал к князю Андрею и тотчас же начал говорить. Он только что узнал подробности заседания Государственного Совета нынешнего утра, открытого государем, и с восторгом рассказывал о том. Речь государя была необычайна. Это была одна из тех речей, которые произносятся только конституционными монархами. «Государь прямо сказал, что Совет и Сенат суть государственные сословия; он сказал, что правление должно иметь основанием не произвол, а твердые начала. Государь сказал, что финансы должны быть преобразованы и отчеты быть публичны», рассказывал Бицкий, ударяя на известные слова и значительно раскрывая глаза.

[¶3] “Ah, yes! Today’s events mark an epoch, the greatest epoch in our history,” he concluded.

> Russian: — Да, нынешнее событие есть эра, величайшая эра в нашей истории, — заключил он.

[¶4] Prince Andrew listened to the account of the opening of the Council of State, which he had so impatiently awaited and to which he had attached such importance, and was surprised that this event, now that it had taken place, did not affect him, and even seemed quite insignificant. He listened with quiet irony to Bítski’s enthusiastic account of it. A very simple thought occurred to him: “What does it matter to me or to Bítski what the Emperor was pleased to say at the Council? Can all that make me any happier or better?”

> Russian: Князь Андрей слушал рассказ об открытии Государственного Совета, которого он ожидал с таким нетерпением и которому приписывал такую важность, и удивлялся, что событие это теперь, когда оно совершилось, не только не трогало его, но представлялось ему более чем ничтожным. Он с тихою насмешкой слушал восторженный рассказ Бицкого. Самая простая мысль приходила ему в голову: «Какое дело мне и Бицкому, какое дело нам до того, чтò государю угодно было сказать в Совете? Разве всё это может сделать меня счастливее и лучше?»

[¶5] And this simple reflection suddenly destroyed all the interest Prince Andrew had felt in the impending reforms. He was going to dine that evening at Speránski’s, “with only a few friends,” as the host had said when inviting him. The prospect of that dinner in the intimate home circle of the man he so admired had greatly interested Prince Andrew, especially as he had not yet seen Speránski in his domestic surroundings, but now he felt disinclined to go to it.

> Russian: И это простое рассуждение вдруг уничтожило для князя Андрея весь прежний интерес совершаемых преобразований. В этот же день князь Андрей должен был обедать у Сперанского «en petit comité», как ему сказал хозяин, приглашая его. Обед этот в семейном и дружеском кругу человека, которым он так восхищался, прежде очень интересовал князя Андрея, тем более что до сих пор он не видал Сперанского в его домашнем быту; но теперь ему не хотелось ехать.

[¶6] At the appointed hour, however, he entered the modest house Speránski owned in the Taurida Gardens. In the parqueted dining room of this small house, remarkable for its extreme cleanliness (suggesting that of a monastery), Prince Andrew, who was rather late, found the friendly gathering of Speránski’s intimate acquaintances already assembled at five o’clock. There were no ladies present except Speránski’s little daughter (long-faced like her father) and her governess. The other guests were Gervais, Magnítski, and Stolýpin. While still in the anteroom Prince Andrew heard loud voices and a ringing staccato laugh—a laugh such as one hears on the stage. Someone—it sounded like Speránski—was distinctly ejaculating ha-ha-ha. Prince Andrew had never before heard Speránski’s famous laugh, and this ringing, high-pitched laughter from a statesman made a strange impression on him.

> Russian: В назначенный час обеда, однако, князь Андрей уже входил в собственный, небольшой дом Сперанского у Таврического сада. В паркетной столовой небольшого домика, отличавшегося необыкновенною чистотой (напоминающею монашескую чистоту) князь Андрей, несколько опоздавший, уже нашел в пять часов всё собравшееся общество этого petit comité, интимных знакомых Сперанского. Дам не было никого кроме маленькой дочери Сперанского (с длинным лицом, похожим на отца) и ее гувернантки. Гости были Жерве, Магницкий и Столыпин. Еще из передней князь Андрей услыхал громкие голоса и звонкий, отчетливый хохот — хохот, похожий на тот, каким смеются на сцене. Кто-то голосом, похожим на голос Сперанского, отчетливо отбивал: ха... ха... ха... Князь Андрей никогда не слыхал смеха Сперанского, и этот звонкий, тонкий смех государственного человека странно поразил его.

[¶7] He entered the dining room. The whole company were standing between two windows at a small table laid with hors-d’oeuvres. Speránski, wearing a gray swallow-tail coat with a star on the breast, and evidently still the same waistcoat and high white stock he had worn at the meeting of the Council of State, stood at the table with a beaming countenance. His guests surrounded him. Magnítski, addressing himself to Speránski, was relating an anecdote, and Speránski was laughing in advance at what Magnítski was going to say. When Prince Andrew entered the room Magnítski’s words were again crowned by laughter. Stolýpin gave a deep bass guffaw as he munched a piece of bread and cheese. Gervais laughed softly with a hissing chuckle, and Speránski in a high-pitched staccato manner.

> Russian: Князь Андрей вошел в столовую. Всё общество стояло между двух окон у небольшого стола с закуской. Сперанский в сером фраке с звездой, очевидно в том еще белом жилете и высоком белом галстуке, в которых он был в знаменитом заседании Государственного Совета, с веселым лицом стоял у стола. Гости окружали его. Магницкий, обращаясь к Михайлу Михайловичу, рассказывал анекдот. Сперанский слушал, вперед смеясь тому, чтò скажет Магницкий. В то время как князь Андрей вошел в комнату, слова Магницкого опять заглушились смехом. Громко басил Столыпин, пережевывая кусок хлеба с сыром; тихим смехом шипел Жерве, и тонко, отчетливо смеялся Сперанский.

[¶8] Still laughing, Speránski held out his soft white hand to Prince Andrew.

> Russian: Сперанский, всё еще смеясь, подал князю Андрею свою белую, нежную руку.

[¶9] “Very pleased to see you, Prince,” he said. “One moment...” he went on, turning to Magnítski and interrupting his story. “We have agreed that this is a dinner for recreation, with not a word about business!” and turning again to the narrator he began to laugh afresh.

> Russian: — Очень рад вас видеть, князь, — сказал он. — Минутку... обратился он к Магницкому, прерывая его рассказ. — У нас нынче уговор: обед удовольствия, и ни слова про дела. — И он опять обратился к рассказчику, и опять засмеялся.

[¶10] Prince Andrew looked at the laughing Speránski with astonishment, regret, and disillusionment. It seemed to him that this was not Speránski but someone else. Everything that had formerly appeared mysterious and fascinating in Speránski suddenly became plain and unattractive.

> Russian: Князь Андрей с удивлением и грустью разочарования слушал его смех и смотрел на смеющегося Сперанского. Это был не Сперанский, а другой человек, казалось князю Андрею. Всё, чтò прежде таинственно и привлекательно представлялось князю Андрею в Сперанском, вдруг стало ему ясно и непривлекательно.

[¶11] At dinner the conversation did not cease for a moment and seemed to consist of the contents of a book of funny anecdotes. Before Magnítski had finished his story someone else was anxious to relate something still funnier. Most of the anecdotes, if not relating to the state service, related to people in the service. It seemed that in this company the insignificance of those people was so definitely accepted that the only possible attitude toward them was one of good humored ridicule. Speránski related how at the Council that morning a deaf dignitary, when asked his opinion, replied that he thought so too. Gervais gave a long account of an official revision, remarkable for the stupidity of everybody concerned. Stolýpin, stuttering, broke into the conversation and began excitedly talking of the abuses that existed under the former order of things—threatening to give a serious turn to the conversation. Magnítski starting quizzing Stolýpin about his vehemence. Gervais intervened with a joke, and the talk reverted to its former lively tone.

> Russian: За столом разговор ни на мгновение не умолкал и состоял как будто бы из собрания смешных анекдотов. Еще Магницкий не успел докончить своего рассказа, как уж кто-то другой заявил свою готовность рассказать что-то, чтò было еще смешнее. Анекдоты большею частью касались ежели не самого служебного мира, то лиц служебных. Казалось, что в этом обществе так окончательно было решено ничтожество этих лиц, что единственное отношение к ним могло быть только добродушно-комическое. Сперанский рассказал, как на совете сегодняшнего утра на вопрос у глухого сановника о его мнении, сановник этот отвечал, что он того же мнения. Жерве рассказал целое дело о ревизии, замечательное по бессмыслице всех действующих лиц. Столыпин заикаясь вмешался в разговор и с горячностью начал говорить о злоупотреблениях прежнего порядка вещей, угрожая придать разговору серьезный характер. Магницкий стал трунить над горячностью Столыпина, Жерве вставил шутку и разговор принял опять прежнее, веселое направление.

[¶12] Evidently Speránski liked to rest after his labors and find amusement in a circle of friends, and his guests, understanding his wish, tried to enliven him and amuse themselves. But their gaiety seemed to Prince Andrew mirthless and tiresome. Speránski’s high-pitched voice struck him unpleasantly, and the incessant laughter grated on him like a false note. Prince Andrew did not laugh and feared that he would be a damper on the spirits of the company, but no one took any notice of his being out of harmony with the general mood. They all seemed very gay.

> Russian: Очевидно, Сперанский после трудов любил отдохнуть и повеселиться в приятельском кружке, и все его гости, понимая его желание, старались веселить его и сами веселиться. Но веселье это казалось князю Андрею тяжелым и невеселым. Тонкий звук голоса Сперанского неприятно поражал его, и неумолкавший смех своею фальшивою нотой почему-то оскорблял чувство князя Андрея. Князь Андрей не смеялся и боялся, что он будет тяжел для этого общества. Но никто не замечал его несоответственности общему настроению. Всем было, казалось, очень весело.

[¶13] He tried several times to join in the conversation, but his remarks were tossed aside each time like a cork thrown out of the water, and he could not jest with them.

> Russian: Он несколько раз желал вступить в разговор, но всякий раз его слово выбрасывалось вон, как пробка из воды; и он не мог шутить с ними вместе.

[¶14] There was nothing wrong or unseemly in what they said, it was witty and might have been funny, but it lacked just that something which is the salt of mirth, and they were not even aware that such a thing existed.

> Russian: Ничего не было дурного или неуместного в том, чтò они говорили, всё было остроумно и могло бы быть смешно; но чего-то того самого, чтò составляет соль веселья, не только не было, но они и не знали, что оно бывает.

[¶15] After dinner Speránski’s daughter and her governess rose. He patted the little girl with his white hand and kissed her. And that gesture, too, seemed unnatural to Prince Andrew.

> Russian: После обеда дочь Сперанского с своею гувернанткой встали. Сперанский приласкал дочь своею белою рукой, и поцеловал ее. И этот жест показался неестественным князю Андрею.

[¶16] The men remained at table over their port—English fashion. In the midst of a conversation that was started about Napoleon’s Spanish affairs, which they all agreed in approving, Prince Andrew began to express a contrary opinion. Speránski smiled and, with an evident wish to prevent the conversation from taking an unpleasant course, told a story that had no connection with the previous conversation. For a few moments all were silent.

> Russian: Мужчины, по-английски, остались за столом и за портвейном. В середине начавшегося разговора об испанских делах Наполеона, одобряя которые, все были одного и того же мнения, князь Андрей стал противоречить им. Сперанский улыбнулся и, очевидно желая отклонить разговор от принятого направления, рассказал анекдот, не имеющий отношения к разговору. На несколько мгновений все замолкли.

[¶17] Having sat some time at table, Speránski corked a bottle of wine and, remarking, “Nowadays good wine rides in a carriage and pair,” passed it to the servant and got up. All rose and continuing to talk loudly went into the drawing room. Two letters brought by a courier were handed to Speránski and he took them to his study. As soon as he had left the room the general merriment stopped and the guests began to converse sensibly and quietly with one another.

> Russian: Посидев за столом, Сперанский закупорил бутылку с вином и сказав: «нынче хорошее винцо в сапожках ходит», отдал слуге и встал. Все встали и также шумно разговаривая пошли в гостиную. Сперанскому подали два конверта, привезенные курьером. Он взял их и прошел в кабинет. Как только он вышел, общее веселье замолкло и гости рассудительно и тихо стали переговариваться друг с другом.

[¶18] “Now for the recitation!” said Speránski on returning from his study. “A wonderful talent!” he said to Prince Andrew, and Magnítski immediately assumed a pose and began reciting some humorous verses in French which he had composed about various well-known Petersburg people. He was interrupted several times by applause. When the verses were finished Prince Andrew went up to Speránski and took his leave.

> Russian: — Ну, теперь декламация! — сказал Сперанский, выходя из кабинета. — Удивительный талант! — обратился он к князю Андрею. Магницкий тотчас же стал в позу и начал говорить французские шутливые стихи, сочиненные им на некоторых известных лиц Петербурга, и несколько раз был прерываем аплодисментами. Князь Андрей, по окончании стихов, подошел к Сперанскому, прощаясь с ним.

[¶19] “Where are you off to so early?” asked Speránski.

> Russian: — Куда вы так рано? — сказал Сперанский.

[¶20] “I promised to go to a reception.”

> Russian: — Я обещал на вечер...

[¶21] They said no more. Prince Andrew looked closely into those mirrorlike, impenetrable eyes, and felt that it had been ridiculous of him to have expected anything from Speránski and from any of his own activities connected with him, or ever to have attributed importance to what Speránski was doing. That precise, mirthless laughter rang in Prince Andrew’s ears long after he had left the house.

> Russian: Они помолчали. Князь Андрей смотрел близко в эти зеркальные, непропускающие к себе глаза и ему стало смешно, как он мог ждать чего-нибудь от Сперанского и от всей своей деятельности, связанной с ним, и как мог он приписывать важность тому, чтò делал Сперанский. Этот аккуратный, невеселый смех долго не переставал звучать в ушах князя Андрея после того, как он уехал от Сперанского.

[¶22] When he reached home Prince Andrew began thinking of his life in Petersburg during those last four months as if it were something new. He recalled his exertions and solicitations, and the history of his project of army reform, which had been accepted for consideration and which they were trying to pass over in silence simply because another, a very poor one, had already been prepared and submitted to the Emperor. He thought of the meetings of a committee of which Berg was a member. He remembered how carefully and at what length everything relating to form and procedure was discussed at those meetings, and how sedulously and promptly all that related to the gist of the business was evaded. He recalled his labors on the Legal Code, and how painstakingly he had translated the articles of the Roman and French codes into Russian, and he felt ashamed of himself. Then he vividly pictured to himself Boguchárovo, his occupations in the country, his journey to Ryazán; he remembered the peasants and Dron the village elder, and mentally applying to them the Personal Rights he had divided into paragraphs, he felt astonished that he could have spent so much time on such useless work.

> Russian: Вернувшись домой, князь Андрей стал вспоминать свою петербургскую жизнь за эти четыре месяца, как будто что-то новое. Он вспоминал свои хлопоты, искательства, историю своего проекта военного устава, который был принят к сведению и о котором старались умолчать единственно потому, что другая работа, очень дурная, была уже сделана и представлена государю; вспомнил о заседаниях комитета, членом которого был Берг; вспомнил, как в этих заседаниях старательно и продолжительно обсуживалось всё касающееся формы и процесса заседаний комитета, и как старательно и кратко обходилось всё, чтò касалось сущности дела. Он вспомнил о своей законодательной работе, о том, как он озабоченно переводил на русский язык статьи римского и французского свода, и ему стало совестно за себя. Потом он живо представил себе Богучарово, свои занятия в деревне, свою поездку в Рязань, вспомнил мужиков, Дрона-старосту, и приложив к ним права лиц, которые он распределял по параграфам, ему стало удивительно, как он мог так долго заниматься такою праздною работой.

## 120. Book Six · Chapter XIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/120/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/120/#p-N

[¶0] Next day Prince Andrew called at a few houses he had not visited before, and among them at the Rostóvs’ with whom he had renewed acquaintance at the ball. Apart from considerations of politeness which demanded the call, he wanted to see that original, eager girl who had left such a pleasant impression on his mind, in her own home.

> Russian: На другой день князь Андрей поехал с визитами в некоторые дома, где он еще не был, и в том числе к Ростовым, с которыми он возобновил знакомство на последнем бале. Кроме законов учтивости, по которым ему нужно было быть у Ростовых, князю Андрею хотелось видеть дома эту особенную, оживленную девушку, которая оставила ему приятное воспоминание.

[¶1] Natásha was one of the first to meet him. She was wearing a dark-blue house dress in which Prince Andrew thought her even prettier than in her ball dress. She and all the Rostóv family welcomed him as an old friend, simply and cordially. The whole family, whom he had formerly judged severely, now seemed to him to consist of excellent, simple, and kindly people. The old count’s hospitality and good nature, which struck one especially in Petersburg as a pleasant surprise, were such that Prince Andrew could not refuse to stay to dinner. “Yes,” he thought, “they are capital people, who of course have not the slightest idea what a treasure they possess in Natásha; but they are kindly folk and form the best possible setting for this strikingly poetic, charming girl, overflowing with life!”

> Russian: Наташа одна из первых встретила его. Она была в домашнем синем платье, в котором она показалась князю Андрею еще лучше, чем в бальном. Она и всё семейство Ростовых приняли князя Андрея, как старого друга, просто и радушно. Всё семейство, которое строго судил прежде князь Андрей, теперь показалось ему составленным из прекрасных, простых и добрых людей. Гостеприимство и добродушие старого графа, особенно мило поразительное в Петербурге, было таково, что князь Андрей не мог отказаться от обеда. «Да, это добрые, славные люди, — думал Болконский, — разумеется, не понимающие ни на волос того сокровища, которое они имеют в Наташе; но добрые люди, которые составляют наилучший фон для того, чтобы на нем отделялась эта особенно-поэтическая, переполненная жизни, прелестная девушка!»

[¶2] In Natásha Prince Andrew was conscious of a strange world completely alien to him and brimful of joys unknown to him, a different world, that in the Otrádnoe avenue and at the window that moonlight night had already begun to disconcert him. Now this world disconcerted him no longer and was no longer alien to him, but he himself having entered it found in it a new enjoyment.

> Russian: Князь Андрей чувствовал в Наташе присутствие совершенно чуждого для него, особенного мира, преисполненного каких-то неизвестных ему радостей, того чуждого мира, который еще тогда, в отрадненской аллее и на окне, в лунную ночь, так дразнил его. Теперь этот мир уже более не дразнил его, не был чуждый мир; но он сам, вступив в него, находил в нем новое для себя наслаждение.

[¶3] After dinner Natásha, at Prince Andrew’s request, went to the clavichord and began singing. Prince Andrew stood by a window talking to the ladies and listened to her. In the midst of a phrase he ceased speaking and suddenly felt tears choking him, a thing he had thought impossible for him. He looked at Natásha as she sang, and something new and joyful stirred in his soul. He felt happy and at the same time sad. He had absolutely nothing to weep about yet he was ready to weep. What about? His former love? The little princess? His disillusionments?... His hopes for the future?... Yes and no. The chief reason was a sudden, vivid sense of the terrible contrast between something infinitely great and illimitable within him and that limited and material something that he, and even she, was. This contrast weighed on and yet cheered him while she sang.

> Russian: После обеда Наташа, по просьбе князя Андрея, пошла к клавикордам и стала петь. Князь Андрей стоял у окна, разговаривая с дамами, и слушал ее. В середине фразы князь Андрей замолчал и почувствовал неожиданно, что к его горлу подступают слезы, возможность которых он не знал за собой. Он посмотрел на поющую Наташу, и в душе его произошло что-то новое и счастливое. Он был счастлив и ему вместе с тем было грустно. Ему решительно не о чем было плакать, но он готов был плакать. О чем? О прежней любви? О маленькой княгине? О своих разочарованиях?... О своих надеждах на будущее?... Да и нет. Главное, о чем ему хотелось плакать, была вдруг живо-сознанная им страшная противоположность между чем-то бесконечно-великим и неопределимым, бывшим в нем, и чем-то узким и телесным, чем он был сам и даже была она. Эта противоположность томила и радовала его во время ее пения.

[¶4] As soon as Natásha had finished she went up to him and asked how he liked her voice. She asked this and then became confused, feeling that she ought not to have asked it. He smiled, looking at her, and said he liked her singing as he liked everything she did.

> Russian: Только что Наташа кончила петь, она подошла к нему и спросила его, как ему нравится ее голос? Она спросила это и смутилась уже после того, как она это сказала, поняв, что этого не надо было спрашивать. Он улыбнулся, глядя на нее, и сказал, что ему нравится ее пение так же, как и всё, чтò она делает.

[¶5] Prince Andrew left the Rostóvs’ late in the evening. He went to bed from habit, but soon realized that he could not sleep. Having lit his candle he sat up in bed, then got up, then lay down again not at all troubled by his sleeplessness: his soul was as fresh and joyful as if he had stepped out of a stuffy room into God’s own fresh air. It did not enter his head that he was in love with Natásha; he was not thinking about her, but only picturing her to himself, and in consequence all life appeared in a new light. “Why do I strive, why do I toil in this narrow, confined frame, when life, all life with all its joys, is open to me?” said he to himself. And for the first time for a very long while he began making happy plans for the future. He decided that he must attend to his son’s education by finding a tutor and putting the boy in his charge, then he ought to retire from the service and go abroad, and see England, Switzerland and Italy. “I must use my freedom while I feel so much strength and youth in me,” he said to himself. “Pierre was right when he said one must believe in the possibility of happiness in order to be happy, and now I do believe in it. Let the dead bury their dead, but while one has life one must live and be happy!” thought he.

> Russian: Князь Андрей поздно вечером уехал от Ростовых. Он лег спать по привычке ложиться, но увидал скоро, что он не может спать. Он то, зажегши свечку, сидел в постели, то вставал, то опять ложился, нисколько не тяготясь бессонницей: так радостно и ново ему было на душе, как будто он из душной комнаты вышел на вольный свет Божий. Ему и в голову не приходило, чтоб он был влюблен в Ростову; он не думал о ней; он только воображал ее себе, и вследствие этого вся жизнь его представлялась ему в новом свете. «Из чего я бьюсь, из чего я хлопочу в этой узкой, замкнутой рамке, когда жизнь, вся жизнь со всеми ее радостями открыта мне?» — говорил он себе. И он в первый раз после долгого времени стал делать счастливые планы на будущее. Он решил сам собой, что ему надо заняться воспитанием своего сына, найдя ему воспитателя и поручив ему; потом надо выйти в отставку и ехать за границу, видеть Англию, Швейцарию, Италию. «Мне надо пользоваться своею свободой, пока так много в себе чувствую силы и молодости — говорил он сам себе. — Пьер был прав, говоря, что надо верить в возможность счастия, чтобы быть счастливым, и я теперь верю в него. Оставим мертвым хоронить мертвых, а пока жив, надо жить и быть счастливым», думал он.

## 121. Book Six · Chapter XX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/121/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/121/#p-N

[¶0] One morning Colonel Berg, whom Pierre knew as he knew everybody in Moscow and Petersburg, came to see him. Berg arrived in an immaculate brand-new uniform, with his hair pomaded and brushed forward over his temples as the Emperor Alexander wore his hair.

> Russian: В одно утро полковник Адольф Берг, которого Пьер знал, как знал всех в Москве и Петербурге, в чистеньком с иголочки мундире, с припомаженными наперед височками, как носил государь Александр Павлович, приехал к нему.

[¶1] “I have just been to see the countess, your wife. Unfortunately she could not grant my request, but I hope, Count, I shall be more fortunate with you,” he said with a smile.

> Russian: — Я сейчас был у графини, вашей супруги, и был так несчастлив, чтò моя просьба не могла быть исполнена; надеюсь, что у вас, граф, я буду счастливее, — сказал он, улыбаясь.

[¶2] “What is it you wish, Colonel? I am at your service.”

> Russian: — Что вам угодно, полковник? Я к вашим услугам.

[¶3] “I have now quite settled in my new rooms, Count” (Berg said this with perfect conviction that this information could not but be agreeable), “and so I wish to arrange just a small party for my own and my wife’s friends.” (He smiled still more pleasantly.) “I wished to ask the countess and you to do me the honor of coming to tea and to supper.”

> Russian: — Я теперь, граф, уже совершенно устроился на новой квартире, — сообщил Берг, очевидно зная, что это слышать не могло не быть приятно; — и потому желал сделать так, маленький вечерок для моих и моей супруги знакомых. (Он еще приятнее улыбнулся.) Я хотел просить графиню и вас сделать мне честь пожаловать к нам на чашку чая и... на ужин.

[¶4] Only Countess Hélène, considering the society of such people as the Bergs beneath her, could be cruel enough to refuse such an invitation. Berg explained so clearly why he wanted to collect at his house a small but select company, and why this would give him pleasure, and why though he grudged spending money on cards or anything harmful, he was prepared to run into some expense for the sake of good society—that Pierre could not refuse, and promised to come.

> Russian: Только графиня Елена Васильевна, сочтя для себя унизительным общество каких-то Бергов, могла иметь жестокость отказаться от такого приглашения. — Берг так ясно объяснил, почему он желает собрать у себя небольшое и хорошее общество, и почему это ему будет приятно, и почему он для карт и для чего-нибудь дурного жалеет деньги, но для хорошего общества готов и понести расходы, что Пьер не мог отказаться и обещался быть.

[¶5] “But don’t be late, Count, if I may venture to ask; about ten minutes to eight, please. We shall make up a rubber. Our general is coming. He is very good to me. We shall have supper, Count. So you will do me the favor.”

> Russian: — Только не поздно, граф, ежели смею просить, так без 10-ти минут в восемь, смею просить. Партию составим, генерал наш будет. Он очень добр ко мне. Поужинаем, граф. Так сделайте одолжение.

[¶6] Contrary to his habit of being late, Pierre on that day arrived at the Bergs’ house, not at ten but at fifteen minutes to eight.

> Russian: Противно своей привычке опаздывать, Пьер в этот день вместо восьми без 10-ти минут, приехал к Бергам в восемь часов без четверти.

[¶7] Having prepared everything necessary for the party, the Bergs were ready for their guests’ arrival.

> Russian: Берги, припася, чтò нужно было для вечера, уже готовы были к приему гостей.

[¶8] In their new, clean, and light study with its small busts and pictures and new furniture sat Berg and his wife. Berg, closely buttoned up in his new uniform, sat beside his wife explaining to her that one always could and should be acquainted with people above one, because only then does one get satisfaction from acquaintances.

> Russian: В новом, чистом, светлом, убранном бюстиками и картинками и новою мебелью, кабинете сидел Берг о женою. Берг в новеньком, застегнутом мундире сидел возле жены, объясняя ей, что всегда можно и должно иметь знакомства людей, которые выше себя, потому что тогда только есть приятность от знакомств.

[¶9] “You can get to know something, you can ask for something. See how I managed from my first promotion.” (Berg measured his life not by years but by promotions.) “My comrades are still nobodies, while I am only waiting for a vacancy to command a regiment, and have the happiness to be your husband.” (He rose and kissed Véra’s hand, and on the way to her straightened out a turned-up corner of the carpet.) “And how have I obtained all this? Chiefly by knowing how to choose my aquaintances. It goes without saying that one must be conscientious and methodical.”

> Russian: — Переймешь что-нибудь, можешь попросить о чем-нибудь. Вот посмотри, как я жил с первых чинов (Берг жизнь свою считал не годами, а высочайшими наградами). Мои товарищи теперь еще ничто, а я на ваканции полкового командира, я имею счастье быть вашим мужем (он встал и поцеловал руку Веры, но по пути к ней отогнул угол заворотившегося ковра). И чем я приобрел всё это? Главное уменьем выбирать свои знакомства. Само собой разумеется, что надо быть добродетельным и аккуратным.

[¶10] Berg smiled with a sense of his superiority over a weak woman, and paused, reflecting that this dear wife of his was after all but a weak woman who could not understand all that constitutes a man’s dignity, what it was ein Mann zu sein. * Véra at the same time smiling with a sense of superiority over her good, conscientious husband, who all the same understood life wrongly, as according to Véra all men did. Berg, judging by his wife, thought all women weak and foolish. Véra, judging only by her husband and generalizing from that observation, supposed that all men, though they understand nothing and are conceited and selfish, ascribe common sense to themselves alone. * To be a man.

> Russian: Берг улыбнулся с сознанием своего превосходства над слабою женщиной и замолчал, подумав, что всё-таки эта милая жена его есть слабая женщина, которая не может постигнуть всего того, чтò составляет достоинство мужчины, — ein Mann zu sein. Вера в то же время также улыбнулась с сознанием своего превосходства над добродетельным, хорошим мужем, но который всё-таки ошибочно, как и все мужчины, по понятию Веры, понимал жизнь. Берг, судя по своей жене, считал всех женщин слабыми и глупыми. Вера, судя по одному своему мужу и распространяя это замечание, полагала, что все мужчины приписывают только себе разум, а вместе с тем ничего не понимают, горды и эгоисты.

[¶11] Berg rose and embraced his wife carefully, so as not to crush her lace fichu for which he had paid a good price, kissing her straight on the lips.

> Russian: Берг встал и, обняв свою жену осторожно, чтобы не измять кружевную пелеринку, за которую он дорого заплатил, поцеловал ее в середину губ.

[¶12] “The only thing is, we mustn’t have children too soon,” he continued, following an unconscious sequence of ideas.

> Russian: — Одно только, чтоб у нас не было так скоро детей, — сказал он по бессознательной для себя филиации идей.

[¶13] “Yes,” answered Véra, “I don’t at all want that. We must live for society.”

> Russian: — Да, — отвечала Вера, — я совсем этого не желаю. Надо жить для общества.

[¶14] “Princess Yusúpova wore one exactly like this,” said Berg, pointing to the fichu with a happy and kindly smile.

> Russian: — Точно такая была на княгине Юсуповой, — сказал Берг, с счастливою и доброю улыбкой, указывая на пелеринку.

[¶15] Just then Count Bezúkhov was announced. Husband and wife glanced at one another, both smiling with self-satisfaction, and each mentally claiming the honor of this visit.

> Russian: В это время доложили о приезде графа Безухова. Оба супруга переглянулись самодовольною улыбкой, каждый себе приписывая честь этого посещения.

[¶16] “This is what comes of knowing how to make acquaintances,” thought Berg. “This is what comes of knowing how to conduct oneself.”

> Russian: «Вот чтò значит уметь делать знакомства, подумал Берг, вот чтò значит уметь держать себя!»

[¶17] “But please don’t interrupt me when I am entertaining the guests,” said Véra, “because I know what interests each of them and what to say to different people.”

> Russian: — Только пожалуста, когда я занимаю гостей, — сказала Вера, — ты не перебивай меня, потому что я знаю чем занять каждого, и в каком обществе чтò надо говорить.

[¶18] Berg smiled again.

> Russian: Берг тоже улыбнулся.

[¶19] “It can’t be helped: men must sometimes have masculine conversation,” said he.

> Russian: — Нельзя же: иногда с мужчинами мужской разговор должен быть, — сказал он.

[¶20] They received Pierre in their small, new drawing room, where it was impossible to sit down anywhere without disturbing its symmetry, neatness, and order; so it was quite comprehensible and not strange that Berg, having generously offered to disturb the symmetry of an armchair or of the sofa for his dear guest, but being apparently painfully undecided on the matter himself, eventually left the visitor to settle the question of selection. Pierre disturbed the symmetry by moving a chair for himself, and Berg and Véra immediately began their evening party, interrupting each other in their efforts to entertain their guest.

> Russian: Пьер был принят в новенькой гостиной, в которой нигде сесть нельзя было, не нарушив симметрии, чистоты и порядка, и потому весьма понятно было и не странно, что Берг великодушно предлагал разрушить симметрию кресла, или дивана для дорогого гостя, и видимо находясь сам в этом отношении в болезненной нерешительности, предложил решение этого вопроса выбору гостя. Пьер расстроил симметрию, подвинув себе стул, и тотчас же Берг и Вера начали вечер, перебивая один другого и занимая гостя.

[¶21] Véra, having decided in her own mind that Pierre ought to be entertained with conversation about the French embassy, at once began accordingly. Berg, having decided that masculine conversation was required, interrupted his wife’s remarks and touched on the question of the war with Austria, and unconsciously jumped from the general subject to personal considerations as to the proposals made him to take part in the Austrian campaign and the reasons why he had declined them. Though the conversation was very incoherent and Véra was angry at the intrusion of the masculine element, both husband and wife felt with satisfaction that, even if only one guest was present, their evening had begun very well and was as like as two peas to every other evening party with its talk, tea, and lighted candles.

> Russian: Вера, решив в своем уме, что Пьера надо занимать разговором о французском посольстве, тотчас же начала этот разговор. Берг, решив, что надобен и мужской разговор, перебил речь жены, затрогивая вопрос о войне с Австриею и невольно с общего разговора соскочил на личные соображения о тех предложениях, которые ему были деланы для участия в австрийском походе, и о тех причинах, почему он не принял их. Несмотря на то, что разговор был очень нескладный, и что Вера сердилась за вмешательство мужского элемента, оба супруга с удовольствием чувствовали, что, несмотря на то, что был только один гость, вечер был начат очень хорошо, и что вечер был, как две капли воды похож на всякий другой вечер с разговорами, чаем и зажженными свечами.

[¶22] Before long Borís, Berg’s old comrade, arrived. There was a shade of condescension and patronage in his treatment of Berg and Véra. After Borís came a lady with the colonel, then the general himself, then the Rostóvs, and the party became unquestionably exactly like all other evening parties. Berg and Véra could not repress their smiles of satisfaction at the sight of all this movement in their drawing room, at the sound of the disconnected talk, the rustling of dresses, and the bowing and scraping. Everything was just as everybody always has it, especially so the general, who admired the apartment, patted Berg on the shoulder, and with parental authority superintended the setting out of the table for boston. The general sat down by Count Ilyá Rostóv, who was next to himself the most important guest. The old people sat with the old, the young with the young, and the hostess at the tea table, on which stood exactly the same kind of cakes in a silver cake basket as the Panins had at their party. Everything was just as it was everywhere else.

> Russian: Вскоре приехал Борис, старый товарищ Берга. Он с некоторым оттенком превосходства и покровительства обращался с Бергом и Верой. За Борисом приехала дама с полковником, потом сам генерал, потом Ростовы, и вечер уже совершенно, несомненно стал похож на все вечера. Берг с Верой не могли удерживать радостной улыбки при виде этого движения по гостиной, при звуке этого бессвязного говора, шуршанья платьев и поклонов. Всё было, как и у всех, особенно похож был генерал, похваливший квартиру, потрепавший по плечу Берга, и с отеческим самоуправством распорядившийся постановкой бостонного стола. Генерал подсел к графу Илье Андреичу, как к самому знатному из гостей после себя. Старички со старичками, молодые с молодыми, хозяйка у чайного стола, на котором были точно такие же печенья в серебряной корзинке, какие были у Паниных на вечере, всё было совершенно так же, как у других.

## 122. Book Six · Chapter XXI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/122/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/122/#p-N

[¶0] Pierre, as one of the principal guests, had to sit down to boston with Count Rostóv, the general, and the colonel. At the card table he happened to be directly facing Natásha, and was struck by a curious change that had come over her since the ball. She was silent, and not only less pretty than at the ball, but only redeemed from plainness by her look of gentle indifference to everything around.

> Russian: Пьер, как один из почетнейших гостей, должен был сесть в бостон с Ильей Андреичем, генералом и полковником. Пьеру за бостонным столом пришлось сидеть против Наташи и странная перемена, происшедшая в ней со дня бала, поразила его. Наташа была молчалива, и не только не была так хороша, как она была на бале, но она была бы дурна, ежели бы она не имела такого кроткого и равнодушного ко всему вида.

[¶1] “What’s the matter with her?” thought Pierre, glancing at her. She was sitting by her sister at the tea table, and reluctantly, without looking at him, made some reply to Borís who sat down beside her. After playing out a whole suit and to his partner’s delight taking five tricks, Pierre, hearing greetings and the steps of someone who had entered the room while he was picking up his tricks, glanced again at Natásha.

> Russian: «Чтò с ней?» подумал Пьер, взглянув на нее. Она сидела подле сестры у чайного стола и неохотно, не глядя на него, отвечала что-то подсевшему к ней Борису. Отходив целую масть и забрав к удовольствию своего партнера пять взяток, Пьер, слышавший говор приветствий и звук чьих-то шагов, вошедших в комнату во время сбора взяток, опять взглянул на нее.

[¶2] “What has happened to her?” he asked himself with still greater surprise.

> Russian: «Чтò с ней сделалось?» еще удивленнее сказал он сам себе.

[¶3] Prince Andrew was standing before her, saying something to her with a look of tender solicitude. She, having raised her head, was looking up at him, flushed and evidently trying to master her rapid breathing. And the bright glow of some inner fire that had been suppressed was again alight in her. She was completely transformed and from a plain girl had again become what she had been at the ball.

> Russian: Князь Андрей с бережливо-нежным выражением стоял перед нею и говорил ей что-то. Она, подняв голову, разрумянившись и видимо стараясь удержать порывистое дыханье, смотрела на него. И яркий свет какого-то внутреннего, прежде потушенного огня, опять горел в ней. Она вся преобразилась. Из дурной опять сделалась такою же, какою она была на бале.

[¶4] Prince Andrew went up to Pierre, and the latter noticed a new and youthful expression in his friend’s face.

> Russian: Князь Андрей подошел к Пьеру и Пьер заметил новое, молодое выражение и в лице своего друга.

[¶5] Pierre changed places several times during the game, sitting now with his back to Natásha and now facing her, but during the whole of the six rubbers he watched her and his friend.

> Russian: Пьер несколько раз пересаживался во время игры, то спиной, то лицом к Наташе, и во всё продолжение шести роберов делал наблюдения над ней и своим другом.

[¶6] “Something very important is happening between them,” thought Pierre, and a feeling that was both joyful and painful agitated him and made him neglect the game.

> Russian: «Что-то очень важное происходит между ними», думал Пьер, и радостное и вместе горькое чувство заставляло его волноваться и забывать об игре.

[¶7] After six rubbers the general got up, saying that it was no use playing like that, and Pierre was released. Natásha on one side was talking with Sónya and Borís, and Véra with a subtle smile was saying something to Prince Andrew. Pierre went up to his friend and, asking whether they were talking secrets, sat down beside them. Véra, having noticed Prince Andrew’s attentions to Natásha, decided that at a party, a real evening party, subtle allusions to the tender passion were absolutely necessary and, seizing a moment when Prince Andrew was alone, began a conversation with him about feelings in general and about her sister. With so intellectual a guest as she considered Prince Andrew to be, she felt that she had to employ her diplomatic tact.

> Russian: После шести роберов генерал встал, сказав, что эдак невозможно играть, и Пьер получил свободу. Наташа в одной стороне говорила с Соней и Борисом, Вера о чем-то с тонкою улыбкой говорила с князем Андреем. Пьер подошел к своему другу и спросив не тайна ли то, чтò говорится, сел подле них. Вера, заметив внимание князя Андрея к Наташе, нашла, что на вечере, на настоящем вечере, необходимо нужно, чтобы были тонкие намеки на чувства, и улучив время, когда князь Андрей был один, начала с ним разговор о чувствах вообще и о своей сестре. Ей нужно было с таким умным (каким она считала князя Андрея) гостем приложить к делу свое дипломатическое искусство.

[¶8] When Pierre went up to them he noticed that Véra was being carried away by her self-satisfied talk, but that Prince Andrew seemed embarrassed, a thing that rarely happened with him.

> Russian: Когда Пьер подошел к ним, он заметил, что Вера находилась в самодовольном увлечении разговора, князь Андрей (чтò с ним редко бывало) казался смущен.

[¶9] “What do you think?” Véra was saying with an arch smile. “You are so discerning, Prince, and understand people’s characters so well at a glance. What do you think of Natalie? Could she be constant in her attachments? Could she, like other women” (Véra meant herself), “love a man once for all and remain true to him forever? That is what I consider true love. What do you think, Prince?”

> Russian: — Как вы полагаете? — с тонкою улыбкой говорила Вера. — Вы, князь, так проницательны и так понимаете сразу характер людей. Чтò вы думаете о Натали, может ли она быть постоянна в своих привязанностях, может ли она так, как другие женщины (Вера разумела себя), один раз полюбить человека и навсегда остаться ему верною? Это я считаю настоящею любовью. Как вы думаете, князь?

[¶10] “I know your sister too little,” replied Prince Andrew, with a sarcastic smile under which he wished to hide his embarrassment, “to be able to solve so delicate a question, and then I have noticed that the less attractive a woman is the more constant she is likely to be,” he added, and looked up at Pierre who was just approaching them.

> Russian: — Я слишком мало знаю вашу сестру, — отвечал князь Андрей с насмешливою улыбкой, под которою он хотел скрыть свое смущение, — чтобы решить такой тонкий вопрос; и потом я замечал, что чем менее нравится женщина, тем она бывает постояннее, — прибавил он и посмотрел на Пьера, подошедшего в это время к ним.

[¶11] “Yes, that is true, Prince. In our days,” continued Véra—mentioning “our days” as people of limited intelligence are fond of doing, imagining that they have discovered and appraised the peculiarities of “our days” and that human characteristics change with the times—“in our days a girl has so much freedom that the pleasure of being courted often stifles real feeling in her. And it must be confessed that Natalie is very susceptible.” This return to the subject of Natalie caused Prince Andrew to knit his brows with discomfort: he was about to rise, but Véra continued with a still more subtle smile:

> Russian: — Да это правда, князь; в наше время, — продолжала Вера (упоминая о нашем времени, как вообще любят упоминать ограниченные люди, полагающие, что они нашли и оценили особенности нашего времени и что свойства людей изменяются со временем), в наше время девушка имеет столько свободы, что le plaisir d’être courtisée часто заглушает в ней истинное чувство. Et Nathalie, il faut l’аvouer, y est très sensible. Возвращение к Натали опять заставило неприятно поморщиться князя Андрея; он хотел встать, но Вера продолжала с еще более утонченной улыбкой.

[¶12] “I think no one has been more courted than she,” she went on, “but till quite lately she never cared seriously for anyone. Now you know, Count,” she said to Pierre, “even our dear cousin Borís, who, between ourselves, was very far gone in the land of tenderness...” (alluding to a map of love much in vogue at that time).

> Russian: — Я думаю, никто так не был courtisée, как она, — говорила Вера; — но никогда, до самого последнего времени никто серьезно ей не нравился. Вот вы знаете, граф, — обратилась она к Пьеру, — даже наш милый cousin Борис, который был, entre nous, очень и очень dans le pays du tendre... говорила она, намекая на бывшую в ходу тогда карту любви.

[¶13] Prince Andrew frowned and remained silent.

> Russian: Князь Андрей нахмурившись молчал.

[¶14] “You are friendly with Borís, aren’t you?” asked Véra.

> Russian: — Вы ведь дружны с Борисом? — сказала ему Вера.

[¶15] “Yes, I know him....”

> Russian: — Да, я его знаю...

[¶16] “I expect he has told you of his childish love for Natásha?”

> Russian: — Он верно вам говорил про свою детскую любовь к Наташе?

[¶17] “Oh, there was childish love?” suddenly asked Prince Andrew, blushing unexpectedly.

> Russian: — А была детская любовь? — вдруг неожиданно покраснев, спросил князь Андрей.

[¶18] “Yes, you know between cousins intimacy often leads to love. Le cousinage est un dangereux voisinage. * Don’t you think so?” * “Cousinhood is a dangerous neighborhood.”

> Russian: — Да. Vous savez entre cousin et cousine cette intimité mène quelquefois à l’amour: le cousinage est un dangereux voisinage. N’est ce pas?

[¶19] “Oh, undoubtedly!” said Prince Andrew, and with sudden and unnatural liveliness he began chaffing Pierre about the need to be very careful with his fifty-year-old Moscow cousins, and in the midst of these jesting remarks he rose, taking Pierre by the arm, and drew him aside.

> Russian: — О, без сомнения, — сказал князь Андрей, и вдруг, неестественно оживившись, он стал шутить с Пьером о том, как он должен быть осторожным в своем обращении с своими 50-летними московскими кузинами, и в середине шутливого разговора встал и, взяв под руку Пьера, отвел его в сторону.

[¶20] “Well?” asked Pierre, seeing his friend’s strange animation with surprise, and noticing the glance he turned on Natásha as he rose.

> Russian: — Ну чтò? — сказал Пьер, с удивлением смотревший на странное оживление своего друга и заметивший взгляд, который он вставая бросил на Наташу.

[¶21] “I must... I must have a talk with you,” said Prince Andrew. “You know that pair of women’s gloves?” (He referred to the Masonic gloves given to a newly initiated Brother to present to the woman he loved.) “I... but no, I will talk to you later on,” and with a strange light in his eyes and restlessness in his movements, Prince Andrew approached Natásha and sat down beside her. Pierre saw how Prince Andrew asked her something and how she flushed as she replied.

> Russian: — Мне надо, мне надо поговорить с тобой, — сказал князь Андрей. — Ты знаешь наши женские перчатки (он говорил о тех масонских перчатках, которые давались вновь избранному брату для вручения любимой женщине). — Я... Но нет, я после поговорю с тобой... — И с странным блеском в глазах и беспокойством в движениях князь Андрей подошел к Наташе и сел подле нее. Пьер видел, как князь Андрей что-то спросил у нее, и она вспыхнув отвечала ему.

[¶22] But at that moment Berg came to Pierre and began insisting that he should take part in an argument between the general and the colonel on the affairs in Spain.

> Russian: Но в это время Берг подошел к Пьеру, настоятельно упрашивая его принять участие в споре между генералом и полковником об испанских делах.

[¶23] Berg was satisfied and happy. The smile of pleasure never left his face. The party was very successful and quite like other parties he had seen. Everything was similar: the ladies’ subtle talk, the cards, the general raising his voice at the card table, and the samovar and the tea cakes; only one thing was lacking that he had always seen at the evening parties he wished to imitate. They had not yet had a loud conversation among the men and a dispute about something important and clever. Now the general had begun such a discussion and so Berg drew Pierre to it.

> Russian: Берг был доволен и счастлив. Улыбка радости не сходила с его лица. Вечер был очень хорош и совершенно такой, как и другие вечера, которые он видел. Всё было похоже. И дамские, тонкие разговоры, и карты, и за картами генерал, возвышающий голос, и самовар, и печенье; но одного еще недоставало, того, чтò он всегда видел на вечерах, которым он желал подражать. Недоставало громкого разговора между мужчинами и спора о чем-нибудь важном и умном. Генерал начал этот разговор и к нему-то Берг привлек Пьера.

## 123. Book Six · Chapter XXII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/123/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/123/#p-N

[¶0] Next day, having been invited by the count, Prince Andrew dined with the Rostóvs and spent the rest of the day there.

> Russian: На другой день князь Андрей поехал к Ростовым обедать, так как его звал граф Илья Андреич, и провел у них целый день.

[¶1] Everyone in the house realized for whose sake Prince Andrew came, and without concealing it he tried to be with Natásha all day. Not only in the soul of the frightened yet happy and enraptured Natásha, but in the whole house, there was a feeling of awe at something important that was bound to happen. The countess looked with sad and sternly serious eyes at Prince Andrew when he talked to Natásha and timidly started some artificial conversation about trifles as soon as he looked her way. Sónya was afraid to leave Natásha and afraid of being in the way when she was with them. Natásha grew pale, in a panic of expectation, when she remained alone with him for a moment. Prince Andrew surprised her by his timidity. She felt that he wanted to say something to her but could not bring himself to do so.

> Russian: Все в доме чувствовали для кого ездил князь Андрей, и он, не скрывая, целый день старался быть с Наташей. Не только в душе Наташи испуганной, но счастливой и восторженной, но во всем доме чувствовался страх перед чем-то важным, имеющим совершиться. Графиня печальными и серьезно-строгими глазами смотрела на князя Андрея, когда он говорил с Наташей, и робко и притворно начинала какой-нибудь ничтожный разговор, как скоро он оглядывался на нее. Соня боялась уйти от Наташи и боялась быть помехой, когда она была с ними. Наташа бледнела от страха ожидания, когда она на минуту оставалась с ним с глазу на глаз. Князь Андрей поражал ее своею робостью. Она чувствовала, что ему нужно было сказать ей что-то, но что он не мог на это решиться.

[¶2] In the evening, when Prince Andrew had left, the countess went up to Natásha and whispered: “Well, what?”

> Russian: Когда вечером князь Андрей уехал, графиня подошла к Наташе и шопотом сказала:

[¶3] “Mamma! For heaven’s sake don’t ask me anything now! One can’t talk about that,” said Natásha.

> Russian: — Ну чтò? — Мама, ради Бога ничего не спрашивайте у меня теперь. Это нельзя говорить, — сказала Наташа.

[¶4] But all the same that night Natásha, now agitated and now frightened, lay a long time in her mother’s bed gazing straight before her. She told her how he had complimented her, how he told her he was going abroad, asked her where they were going to spend the summer, and then how he had asked her about Borís.

> Russian: Но несмотря на то, в этот вечер Наташа, то взволнованная, то испуганная, с останавливающимися глазами лежала долго в постели матери. То она рассказывала ей, как он хвалил ее, то как он говорил, что поедет за-границу, то, что он спрашивал, где они будут жить это лето, то как он спрашивал ее про Бориса.

[¶5] “But such a... such a... never happened to me before!” she said. “Only I feel afraid in his presence. I am always afraid when I’m with him. What does that mean? Does it mean that it’s the real thing? Yes? Mamma, are you asleep?”

> Russian: — Но такого, такого... со мной никогда не бывало! — говорила она. — Только мне страшно при нем, мне всегда страшно при нем, что это значит? Значит, что это настоящее, да? Мама, вы спите?

[¶6] “No, my love; I am frightened myself,” answered her mother. “Now go!”

> Russian: — Нет, душа моя, мне самой страшно, — отвечала мать. — Иди.

[¶7] “All the same I shan’t sleep. What silliness, to sleep! Mummy! Mummy! such a thing never happened to me before,” she said, surprised and alarmed at the feeling she was aware of in herself. “And could we ever have thought!...”

> Russian: — Все равно я не буду спать. Чтò за глупости спать! Мамаша, мамаша, такого со мной никогда не бывало! — говорила она с удивлением и испугом перед тем чувством, которое она сознавала в себе. — И могли ли мы думать!...

[¶8] It seemed to Natásha that even at the time she first saw Prince Andrew at Otrádnoe she had fallen in love with him. It was as if she feared this strange, unexpected happiness of meeting again the very man she had then chosen (she was firmly convinced she had done so) and of finding him, as it seemed, not indifferent to her. “And it had to happen that he should come specially to Petersburg while we are here. And it had to happen that we should meet at that ball. It is fate. Clearly it is fate that everything led up to this! Already then, directly I saw him I felt something peculiar.”

> Russian: Наташе казалось, что еще когда она в первый раз увидала князя Андрея в Отрадном, она влюбилась в него. Ее как будто пугало это странное, неожиданное счастье, что тот, кого она выбрала еще тогда (она твердо была уверена в этом), что тот самый теперь опять встретился ей, и, как кажется, неравнодушен к ней. «И надо было ему нарочно теперь, когда мы здесь, приехать в Петербург. И надо было нам встретиться на этом бале. Всё это судьба. Ясно, что это судьба, что всё это велось к этому. Еще тогда, как только я увидала его, я почувствовала что-то особенное».

[¶9] “What else did he say to you? What are those verses? Read them...” said her mother, thoughtfully, referring to some verses Prince Andrew had written in Natásha’s album.

> Russian: — Чтò ж он тебе еще говорил? Какие стихи-то эти? Прочти... — задумчиво сказала мать, спрашивая про стихи, которые князь Андрей написал в альбом Наташе.

[¶10] “Mamma, one need not be ashamed of his being a widower?”

> Russian: — Мама, это не стыдно, что он вдовец?

[¶11] “Don’t, Natásha! Pray to God. ‘Marriages are made in heaven,’” said her mother.

> Russian: — Полно, Наташа. Молись Богу. Les mariages se font dans les cieux.

[¶12] “Darling Mummy, how I love you! How happy I am!” cried Natásha, shedding tears of joy and excitement and embracing her mother.

> Russian: — Голубушка, мамаша, как я вас люблю, как мне хорошо! — крикнула Наташа, плача слезами счастья и волнения и обнимая мать.

[¶13] At that very time Prince Andrew was sitting with Pierre and telling him of his love for Natásha and his firm resolve to make her his wife.

> Russian: В это же самое время князь Андрей сидел у Пьера и говорил ему о своей любви к Наташе и о твердо-взятом намерении жениться на ней.

[¶14] That day Countess Hélène had a reception at her house. The French ambassador was there, and a foreign prince of the blood who had of late become a frequent visitor of hers, and many brilliant ladies and gentlemen. Pierre, who had come downstairs, walked through the rooms and struck everyone by his preoccupied, absent-minded, and morose air.

> Russian: ————— В этот день у графини Елены Васильевны был раут, был французский посланник, был принц, сделавшийся с недавнего времени частым посетителем дома графини, и много блестящих дам и мужчин. Пьер был внизу, прошелся по залам, и поразил всех гостей своим сосредоточенно-рассеянным и мрачным видом.

[¶15] Since the ball he had felt the approach of a fit of nervous depression and had made desperate efforts to combat it. Since the intimacy of his wife with the royal prince, Pierre had unexpectedly been made a gentleman of the bedchamber, and from that time he had begun to feel oppressed and ashamed in court society, and dark thoughts of the vanity of all things human came to him oftener than before. At the same time the feeling he had noticed between his protégée Natásha and Prince Andrew accentuated his gloom by the contrast between his own position and his friend’s. He tried equally to avoid thinking about his wife, and about Natásha and Prince Andrew; and again everything seemed to him insignificant in comparison with eternity; again the question: for what? presented itself; and he forced himself to work day and night at Masonic labors, hoping to drive away the evil spirit that threatened him. Toward midnight, after he had left the countess’ apartments, he was sitting upstairs in a shabby dressing gown, copying out the original transaction of the Scottish lodge of Freemasons at a table in his low room cloudy with tobacco smoke, when someone came in. It was Prince Andrew.

> Russian: Пьер со времени бала чувствовал в себе приближение припадков ипохондрии и с отчаянным усилием старался бороться против них. Со времени сближения принца с его женою, Пьер неожиданно был пожалован в камергеры, и с этого времени он стал чувствовать тяжесть и стыд в большом обществе, и чаще ему стали приходить прежние мрачные мысли о тщете всего человеческого. В это же время замеченное им чувство между покровительствуемою им Наташей и князем Андреем, своею противуположностью между его положением и положением его друга, еще усиливало это мрачное настроение. Он одинаково старался избегать мыслей о своей жене и о Наташе и князе Андрее. Опять всё ему казалось ничтожно в сравнении с вечностью, опять представлялся вопрос: «к чему?». И он дни и ночи заставлял себя трудиться над масонскими работами, надеясь отогнать приближение злого духа. Пьер в 12-м часу, выйдя из покоев графини, сидел у себя наверху перед столом в накуренной, низкой комнате, в затасканном халате и переписывал подлинные шотландские акты, когда кто-то вошел к нему в комнату. Это был князь Андрей.

[¶16] “Ah, it’s you!” said Pierre with a preoccupied, dissatisfied air. “And I, you see, am hard at it.” He pointed to his manuscript book with that air of escaping from the ills of life with which unhappy people look at their work.

> Russian: — А, это вы, — сказал Пьер с рассеянным и недовольным видом. — А я вот работаю, — сказал он, указывая на тетрадь с тем видом спасения от невзгод жизни, с которым смотрят несчастливые люди на свою работу.

[¶17] Prince Andrew, with a beaming, ecstatic expression of renewed life on his face, paused in front of Pierre and, not noticing his sad look, smiled at him with the egotism of joy.

> Russian: Князь Андрей с сияющим, восторженным и обновленным к жизни лицом остановился перед Пьером и, не замечая его печального лица, с эгоизмом счастия улыбнулся ему.

[¶18] “Well, dear heart,” said he, “I wanted to tell you about it yesterday and I have come to do so today. I never experienced anything like it before. I am in love, my friend!”

> Russian: — Ну, душа моя, — сказал он, — я вчера хотел сказать тебе и нынче за этим приехал к тебе. Никогда не испытывал ничего подобного. Я влюблен, мой друг.

[¶19] Suddenly Pierre heaved a deep sigh and dumped his heavy person down on the sofa beside Prince Andrew.

> Russian: Пьер вдруг тяжело вздохнул и повалился своим тяжелым телом на диван, подле князя Андрея.

[¶20] “With Natásha Rostóva, yes?” said he.

> Russian: — В Наташу Ростову, да? — сказал он.

[¶21] “Yes, yes! Who else should it be? I should never have believed it, but the feeling is stronger than I. Yesterday I tormented myself and suffered, but I would not exchange even that torment for anything in the world, I have not lived till now. At last I live, but I can’t live without her! But can she love me?... I am too old for her.... Why don’t you speak?”

> Russian: — Да, да, в кого же? Никогда не поверил бы, но это чувство сильнее меня. Вчера я мучился, страдал, но и мученья этого я не отдам ни за чтò в мире. Я не жил прежде. Теперь только я живу, но я не могу жить без нее. Но может ли она любить меня?... Я стар для нее... Что ты не говоришь?...

[¶22] “I? I? What did I tell you?” said Pierre suddenly, rising and beginning to pace up and down the room. “I always thought it.... That girl is such a treasure... she is a rare girl.... My dear friend, I entreat you, don’t philosophize, don’t doubt, marry, marry, marry.... And I am sure there will not be a happier man than you.”

> Russian: — Я? Я? Чтò я говорил вам, — вдруг сказал Пьер, вставая и начиная ходить по комнате. — Я всегда это думал... Эта девушка такое сокровище, такое... Это редкая девушка... Милый друг, я вас прошу, вы не умствуйте, не сомневайтесь, женитесь, женитесь и женитесь... И я уверен, что счастливее вас не будет человека.

[¶23] “But what of her?”

> Russian: — Но она?

[¶24] “She loves you.”

> Russian: — Она любит вас.

[¶25] “Don’t talk rubbish...” said Prince Andrew, smiling and looking into Pierre’s eyes.

> Russian: — Не говори вздору... — сказал князь Андрей, улыбаясь и глядя в глаза Пьеру.

[¶26] “She does, I know,” Pierre cried fiercely.

> Russian: — Любит, я знаю, — сердито закричал Пьер.

[¶27] “But do listen,” returned Prince Andrew, holding him by the arm. “Do you know the condition I am in? I must talk about it to someone.”

> Russian: — Нет, слушай, — сказал князь Андрей, останавливая его за руку. — Ты знаешь ли, в каком я положении? Мне нужно сказать всё кому-нибудь.

[¶28] “Well, go on, go on. I am very glad,” said Pierre, and his face really changed, his brow became smooth, and he listened gladly to Prince Andrew. Prince Andrew seemed, and really was, quite a different, quite a new man. Where was his spleen, his contempt for life, his disillusionment? Pierre was the only person to whom he made up his mind to speak openly; and to him he told all that was in his soul. Now he boldly and lightly made plans for an extended future, said he could not sacrifice his own happiness to his father’s caprice, and spoke of how he would either make his father consent to this marriage and love her, or would do without his consent; then he marveled at the feeling that had mastered him as at something strange, apart from and independent of himself.

> Russian: — Ну, ну, говорите, я очень рад, — говорил Пьер, и действительно лицо его изменилось, морщина разгладилась, и он радостно слушал князя Андрея. Князь Андрей казался и был совсем другим, новым человеком. Где была его тоска, его презрение к жизни, его разочарованность? Пьер был единственный человек, перед которым он решался высказаться; но за то он ему высказывал всё, чтò у него было на душе. То он легко и смело делал планы на продолжительное будущее, говорил о том, как он не может пожертвовать своим счастьем для каприза своего отца, как он заставит отца согласиться на этот брак и полюбить ее или обойдется без его согласия, то он удивлялся, как на что-то странное, чуждое, от него независящее, на то чувство, которое владело им.

[¶29] “I should not have believed anyone who told me that I was capable of such love,” said Prince Andrew. “It is not at all the same feeling that I knew in the past. The whole world is now for me divided into two halves: one half is she, and there all is joy, hope, light: the other half is everything where she is not, and there is all gloom and darkness....”

> Russian: — Я бы не поверил тому, кто бы мне сказал, что я могу так любить, — говорил князь Андрей. — Это совсем не то чувство, которое было у меня прежде. Весь мир разделен для меня на две половины: одна — она и там всё счастье, надежда, свет; другая половина — всё, где ее нет, там всё уныние и темнота...

[¶30] “Darkness and gloom,” reiterated Pierre: “yes, yes, I understand that.”

> Russian: — Темнота и мрак, — повторил Пьер, — да, да, я понимаю это.

[¶31] “I cannot help loving the light, it is not my fault. And I am very happy! You understand me? I know you are glad for my sake.”

> Russian: — Я не могу не любить света, я не виноват в этом. И я очень счастлив. Ты понимаешь меня? Я знаю, что ты рад за меня.

[¶32] “Yes, yes,” Pierre assented, looking at his friend with a touched and sad expression in his eyes. The brighter Prince Andrew’s lot appeared to him, the gloomier seemed his own.

> Russian: — Да, да, — подтверждал Пьер, умиленными и грустными глазами глядя на своего друга. Чем светлее представлялась ему судьба князя Андрея, тем мрачнее представлялась своя собственная.

## 124. Book Six · Chapter XXIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/124/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/124/#p-N

[¶0] Prince Andrew needed his father’s consent to his marriage, and to obtain this he started for the country next day.

> Russian: Для женитьбы нужно было согласие отца, и для этого на другой день князь Андрей уехал к отцу.

[¶1] His father received his son’s communication with external composure, but inward wrath. He could not comprehend how anyone could wish to alter his life or introduce anything new into it, when his own life was already ending. “If only they would let me end my days as I want to,” thought the old man, “then they might do as they please.” With his son, however, he employed the diplomacy he reserved for important occasions and, adopting a quiet tone, discussed the whole matter.

> Russian: Отец с наружным спокойствием, но внутреннею злобой принял сообщение сына. Он не мог понять того, чтобы кто-нибудь хотел изменить жизнь, вносить в нее что-нибудь новое, когда жизнь для него уже кончилась. — «Дали бы только дожить так, как я хочу, а потом бы делали, чтò хотели», говорил себе старик. С сыном однако он употребил ту дипломацию, которую он употреблял в важных случаях. Приняв спокойный тон, он обсудил всё дело.

[¶2] In the first place the marriage was not a brilliant one as regards birth, wealth, or rank. Secondly, Prince Andrew was no longer as young as he had been and his health was poor (the old man laid special stress on this), while she was very young. Thirdly, he had a son whom it would be a pity to entrust to a chit of a girl. “Fourthly and finally,” the father said, looking ironically at his son, “I beg you to put it off for a year: go abroad, take a cure, look out as you wanted to for a German tutor for Prince Nicholas. Then if your love or passion or obstinacy—as you please—is still as great, marry! And that’s my last word on it. Mind, the last...” concluded the prince, in a tone which showed that nothing would make him alter his decision.

> Russian: Во-первых, женитьба была не блестящая в отношении родства, богатства и знатности. Во-вторых, князь Андрей был не первой молодости и слаб здоровьем (старик особенно налегал на это), а она была очень молода. В-третьих, был сын, которого жалко было отдать девчонке. В-четвертых, наконец, — сказал отец, насмешливо глядя на сына, «я тебя прошу, отложи дело на год, съезди за-границу, полечись, сыщи, как ты и хочешь, немца, для князя Николая, и потом, ежели уж любовь, страсть, упрямство, чтò хочешь, так велики, тогда женись. — И это последнее мое слово, знай, последнее...» — кончил князь таким тоном, которым показывал, что ничто не заставит его изменить свое решение.

[¶3] Prince Andrew saw clearly that the old man hoped that his feelings, or his fiancée’s, would not stand a year’s test, or that he (the old prince himself) would die before then, and he decided to conform to his father’s wish—to propose, and postpone the wedding for a year.

> Russian: Князь Андрей ясно видел, что старик надеялся, что чувство его или его будущей невесты не выдержит испытания года, или что он сам, старый князь, умрет к этому времени, и решил исполнить волю отца: сделать предложение и отложить свадьбу на год.

[¶4] Three weeks after the last evening he had spent with the Rostóvs, Prince Andrew returned to Petersburg.

> Russian: Через три недели после своего последнего вечера у Ростовых, князь Андрей вернулся в Петербург. —————

[¶5] Next day after her talk with her mother Natásha expected Bolkónski all day, but he did not come. On the second and third day it was the same. Pierre did not come either and Natásha, not knowing that Prince Andrew had gone to see his father, could not explain his absence to herself.

> Russian: На другой день после своего объяснения с матерью, Наташа ждала целый день Болконского, но он не приехал. На другой, на третий день было то же самое. Пьер также не приезжал, и Наташа, не зная того, что князь Андрей уехал к отцу, не могла объяснить его отсутствия.

[¶6] Three weeks passed in this way. Natásha had no desire to go out anywhere and wandered from room to room like a shadow, idle and listless; she wept secretly at night and did not go to her mother in the evenings. She blushed continually and was irritable. It seemed to her that everybody knew about her disappointment and was laughing at her and pitying her. Strong as was her inward grief, this wound to her vanity intensified her misery.

> Russian: Так прошли три недели. Наташа никуда не хотела выезжать и как тень, праздная и унылая, ходила по комнатам, вечером тайно от всех плакала и не являлась по вечерам к матери. Она беспрестанно краснела и раздражалась. Ей казалось, что все знают о ее разочаровании, смеются и жалеют о ней. При всей силе внутреннего горя, это тщеславное горе усиливало ее несчастие.

[¶7] Once she came to her mother, tried to say something, and suddenly began to cry. Her tears were those of an offended child who does not know why it is being punished.

> Russian: Однажды она пришла к графине, хотела что-то сказать ей, и вдруг заплакала. Слезы ее были слезы обиженного ребенка, который сам не знает, за чтò он наказан.

[¶8] The countess began to soothe Natásha, who after first listening to her mother’s words, suddenly interrupted her: “Leave off, Mamma! I don’t think, and don’t want to think about it! He just came and then left off, left off....”

> Russian: Графиня стала успокаивать Наташу. Наташа, вслушивавшаяся сначала в слова матери, вдруг прервала ее: — Перестаньте, мама, я и не думаю, и не хочу думать! Так, поездил и перестал, и перестал...

[¶9] Her voice trembled, and she again nearly cried, but recovered and went on quietly:

> Russian: Голос ее задрожал, она чуть не заплакала, но оправилась и спокойно продолжала:

[¶10] “And I don’t at all want to get married. And I am afraid of him; I have now become quite calm, quite calm.”

> Russian: — И совсем я не хочу выходить замуж. И я его боюсь; я теперь совсем, совсем, успокоилась...

[¶11] The day after this conversation Natásha put on the old dress which she knew had the peculiar property of conducing to cheerfulness in the mornings, and that day she returned to the old way of life which she had abandoned since the ball. Having finished her morning tea she went to the ballroom, which she particularly liked for its loud resonance, and began singing her solfeggio. When she had finished her first exercise she stood still in the middle of the room and sang a musical phrase that particularly pleased her. She listened joyfully (as though she had not expected it) to the charm of the notes reverberating, filling the whole empty ballroom, and slowly dying away; and all at once she felt cheerful. “What’s the good of making so much of it? Things are nice as it is,” she said to herself, and she began walking up and down the room, not stepping simply on the resounding parquet but treading with each step from the heel to the toe (she had on a new and favorite pair of shoes) and listening to the regular tap of the heel and creak of the toe as gladly as she had to the sounds of her own voice. Passing a mirror she glanced into it. “There, that’s me!” the expression of her face seemed to say as she caught sight of herself. “Well, and very nice too! I need nobody.”

> Russian: На другой день после этого разговора Наташа надела то старое платье, которое было ей особенно известно за доставляемую им по утрам веселость, и с утра начала тот свой прежний образ жизни, от которого она отстала после бала. Она, напившись чаю, пошла в залу, которую она особенно любила за сильный резонанс, и начала петь свои солфеджи (упражнения пения). Окончив первый урок, она остановилась на середине залы и повторила одну музыкальную фразу, особенно понравившуюся ей. Она прислушалась радостно к той (как будто неожиданной для нее) прелести, с которою эти звуки переливаясь наполнили всю пустоту залы и медленно замерли, и ей вдруг стало весело. «Что об этом думать много и так хорошо», сказала она себе и стала взад и вперед ходить по зале, ступая не простыми шагами по звонкому паркету, но на всяком шагу переступая с каблучка (на ней были новые, любимые башмаки) на носок, и так же радостно, как и к звукам своего голоса прислушиваясь к этому мерному топоту каблучка и поскрипыванию носка. Проходя мимо зеркала, она заглянула в него. — «Вот она я!» как будто говорило выражение ее лица при виде себя. — «Ну, и хорошо. И никого мне не нужно».

[¶12] A footman wanted to come in to clear away something in the room but she would not let him, and having closed the door behind him continued her walk. That morning she had returned to her favorite mood—love of, and delight in, herself. “How charming that Natásha is!” she said again, speaking as some third, collective, male person. “Pretty, a good voice, young, and in nobody’s way if only they leave her in peace.” But however much they left her in peace she could not now be at peace, and immediately felt this. In the hall the porch door opened, and someone asked, “At home?” and then footsteps were heard. Natásha was looking at the mirror, but did not see herself. She listened to the sounds in the hall. When she saw herself, her face was pale. It was he. She knew this for certain, though she hardly heard his voice through the closed doors.

> Russian: Лакей хотел войти, чтоб убрать что-то в зале, но она не пустила его, опять затворив за ним дверь, и продолжала свою прогулку. Она возвратилась в это утро опять к своему любимому состоянию любви к себе и восхищения перед собою. — «Чтò за прелесть эта Наташа!» сказала она опять про себя словами какого-то третьего, собирательного, мужского лица. — «Хороша, голос, молода, и никому она не мешает, оставьте только ее в покое». Но сколько бы ни оставляли ее в покое, она уже не могла быть покойна и тотчас же почувствовала это. В передней отворилась дверь подъезда, кто-то спросил: дома ли? и послышались чьи-то шаги. Наташа смотрелась в зеркало, но она не видала себя. Она слушала звуки в передней. Когда она увидала себя, лицо ее было бледно. Это был он. Она это верно знала, хотя чуть слышала звук его голоса из затворенных дверей.

[¶13] Pale and agitated, Natásha ran into the drawing room.

> Russian: Наташа, бледная и испуганная, вбежала в гостиную.

[¶14] “Mamma! Bolkónski has come!” she said. “Mamma, it is awful, it is unbearable! I don’t want... to be tormented? What am I to do?...”

> Russian: — Мама, Болконский приехал! — сказала она. — Мама, это ужасно, это несносно! — Я не хочу... мучиться! Чтò же мне делать?...

[¶15] Before the countess could answer, Prince Andrew entered the room with an agitated and serious face. As soon as he saw Natásha his face brightened. He kissed the countess’ hand and Natásha’s, and sat down beside the sofa.

> Russian: Еще графиня не успела ответить ей, как князь Андрей с тревожным и серьезным лицом вошел в гостиную. Как только он увидал Наташу, лицо его просияло. Он поцеловал руку графини и Наташи и сел подле дивана.

[¶16] “It is long since we had the pleasure...” began the countess, but Prince Andrew interrupted her by answering her intended question, obviously in haste to say what he had to.

> Russian: — Давно уже мы не имели удовольствия... — начала было графиня, но князь Андрей перебил ее, отвечая на ее вопрос и очевидно торопясь сказать то, чтò ему было нужно.

[¶17] “I have not been to see you all this time because I have been at my father’s. I had to talk over a very important matter with him. I only got back last night,” he said glancing at Natásha; “I want to have a talk with you, Countess,” he added after a moment’s pause.

> Russian: — Я не был у вас всё это время, потому что был у отца: мне нужно было переговорить с ним о весьма важном деле. Я вчера ночью только вернулся, — сказал он, взглянув на Наташу. — Мне нужно переговорить с вами, графиня, — прибавил он после минутного молчания.

[¶18] The countess lowered her eyes, sighing deeply.

> Russian: Графиня, тяжело вздохнув, опустила глаза.

[¶19] “I am at your disposal,” she murmured.

> Russian: — Я к вашим услугам, — проговорила она.

[¶20] Natásha knew that she ought to go away, but was unable to do so: something gripped her throat, and regardless of manners she stared straight at Prince Andrew with wide-open eyes.

> Russian: Наташа знала, что ей надо уйти, но она не могла этого сделать: что-то сжимало ей горло, и она неучтиво, прямо, открытыми глазами смотрела на князя Андрея.

[¶21] “At once? This instant!... No, it can’t be!” she thought.

> Russian: «Сейчас? Сию минуту!... Нет, это не может быть!» думала она.

[¶22] Again he glanced at her, and that glance convinced her that she was not mistaken. Yes, at once, that very instant, her fate would be decided.

> Russian: Он опять взглянул на нее, и этот взгляд убедил ее в том, что она не ошиблась. — Да, сейчас, сию минуту решалась ее судьба.

[¶23] “Go, Natásha! I will call you,” said the countess in a whisper.

> Russian: — Поди, Наташа, я позову тебя, — сказала графиня шопотом.

[¶24] Natásha glanced with frightened imploring eyes at Prince Andrew and at her mother and went out.

> Russian: Наташа испуганными, умоляющими глазами взглянула на князя Андрея и на мать, и вышла.

[¶25] “I have come, Countess, to ask for your daughter’s hand,” said Prince Andrew.

> Russian: — Я приехал, графиня, просить руки вашей дочери, — сказал князь Андрей.

[¶26] The countess’ face flushed hotly, but she said nothing.

> Russian: Лицо графини вспыхнуло, но она ничего не сказала.

[¶27] “Your offer...” she began at last sedately. He remained silent, looking into her eyes. “Your offer...” (she grew confused) “is agreeable to us, and I accept your offer. I am glad. And my husband... I hope... but it will depend on her....”

> Russian: — Ваше предложение... — степенно начала графиня. Он молчал, глядя ей в глаза. — Ваше предложение... (она сконфузилась) нам приятно, и... я принимаю ваше предложение, я рада. И муж мой... я надеюсь... но от нее самой будет зависеть...

[¶28] “I will speak to her when I have your consent.... Do you give it to me?” said Prince Andrew.

> Russian: — Я скажу ей тогда, когда буду иметь ваше согласие... даете ли вы мне его? — сказал князь Андрей.

[¶29] “Yes,” replied the countess. She held out her hand to him, and with a mixed feeling of estrangement and tenderness pressed her lips to his forehead as he stooped to kiss her hand. She wished to love him as a son, but felt that to her he was a stranger and a terrifying man. “I am sure my husband will consent,” said the countess, “but your father...”

> Russian: — Да, — сказала графиня и протянула ему руку и с смешанным чувством отчужденности и нежности прижалась губами к его лбу, когда он наклонился над ее рукой. Она желала любить его, как сына; но чувствовала, что он был чужой и страшный для нее человек. — Я уверена, что мой муж будет согласен, — сказала графиня, — но ваш батюшка...

[¶30] “My father, to whom I have told my plans, has made it an express condition of his consent that the wedding is not to take place for a year. And I wished to tell you of that,” said Prince Andrew.

> Russian: — Мой отец, которому я сообщил свои планы, непременным условием согласия положил то, чтобы свадьба была не раньше года. И это-то я хотел сообщить вам, — сказал князь Андрей.

[¶31] “It is true that Natásha is still young, but—so long as that?...”

> Russian: — Правда, что Наташа еще молода, но — так долго!

[¶32] “It is unavoidable,” said Prince Andrew with a sigh.

> Russian: — Это не могло быть иначе, — со вздохом сказал князь Андрей.

[¶33] “I will send her to you,” said the countess, and left the room.

> Russian: — Я пошлю вам ее, — сказала графиня и вышла из комнаты.

[¶34] “Lord have mercy upon us!” she repeated while seeking her daughter. Sónya said that Natásha was in her bedroom. Natásha was sitting on the bed, pale and dry-eyed, and was gazing at the icons and whispering something as she rapidly crossed herself. Seeing her mother she jumped up and flew to her.

> Russian: — Господи, помилуй нас, — твердила она, отыскивая дочь. Соня сказала, что Наташа в спальне. Наташа сидела на своей кровати, бледная, с сухими глазами, смотрела на образа и, быстро крестясь, шептала что-то. Увидав мать, она вскочила и бросилась к ней.

[¶35] “Well, Mamma?... Well?...”

> Russian: — Чтò, мама?... Чтò?

[¶36] “Go, go to him. He is asking for your hand,” said the countess, coldly it seemed to Natásha. “Go... go,” said the mother, sadly and reproachfully, with a deep sigh, as her daughter ran away.

> Russian: — Поди, поди к нему. Он просит твоей руки, — сказала графиня холодно, как показалось Наташе... — Поди... поди, — проговорила мать с грустью и укоризной вслед убегавшей дочери, и тяжело вздохнула.

[¶37] Natásha never remembered how she entered the drawing room. When she came in and saw him she paused. “Is it possible that this stranger has now become everything to me?” she asked herself, and immediately answered, “Yes, everything! He alone is now dearer to me than everything in the world.” Prince Andrew came up to her with downcast eyes.

> Russian: Наташа не помнила, как она вошла в гостиную. Войдя в дверь и увидав его, она остановилась. «Неужели этот чужой человек сделался теперь всё для меня?» спросила она себя и мгновенно ответила: «Да, всё: он один теперь дороже для меня всего на свете». Князь Андрей подошел к ней, опустив глаза.

[¶38] “I have loved you from the very first moment I saw you. May I hope?”

> Russian: — Я полюбил вас с той минуты, как увидал вас. Могу ли я надеяться?

[¶39] He looked at her and was struck by the serious impassioned expression of her face. Her face said: “Why ask? Why doubt what you cannot but know? Why speak, when words cannot express what one feels?”

> Russian: Он взглянул на нее, и серьезная страстность выражения ее лица поразила его. Лицо ее говорило: «Зачем спрашивать? Зачем сомневаться в том, чего нельзя не знать? Зачем говорить, когда нельзя словами выразить того, чтò чувствуешь».

[¶40] She drew near to him and stopped. He took her hand and kissed it.

> Russian: Она приблизилась к нему и остановилась. Он взял ее руку и поцеловал.

[¶41] “Do you love me?”

> Russian: — Любите ли вы меня?

[¶42] “Yes, yes!” Natásha murmured as if in vexation. Then she sighed loudly and, catching her breath more and more quickly, began to sob.

> Russian: — Да, да, — как будто с досадой проговорила Наташа, громко вздохнула, другой раз, чаще и чаще, и зарыдала.

[¶43] “What is it? What’s the matter?”

> Russian: — О чем? Чтò с вами?

[¶44] “Oh, I am so happy!” she replied, smiled through her tears, bent over closer to him, paused for an instant as if asking herself whether she might, and then kissed him.

> Russian: — Ах, я так счастлива, — отвечала она, улыбнулась сквозь слезы, нагнулась ближе к нему, подумала секунду, как будто спрашивая себя, можно ли это, и поцеловала его.

[¶45] Prince Andrew held her hands, looked into her eyes, and did not find in his heart his former love for her. Something in him had suddenly changed; there was no longer the former poetic and mystic charm of desire, but there was pity for her feminine and childish weakness, fear at her devotion and trustfulness, and an oppressive yet joyful sense of the duty that now bound him to her forever. The present feeling, though not so bright and poetic as the former, was stronger and more serious.

> Russian: Князь Андрей держал ее руки, смотрел ей в глаза, и не находил в своей душе прежней любви к ней. В душе его вдруг повернулось что-то: не было прежней поэтической и таинственной прелести желания, а была жалость к ее женской и детской слабости, был страх перед ее преданностью и доверчивостью, тяжелое и вместе радостное сознание долга, навеки связавшего его с нею. Настоящее чувство, хотя и не было так светло и поэтично как прежде, было серьезнее и сильнее.

[¶46] “Did your mother tell you that it cannot be for a year?” asked Prince Andrew, still looking into her eyes.

> Russian: — Сказала ли вам maman, что это не может быть раньше года? — сказал князь Андрей, продолжая глядеть в ее глаза.

[¶47] “Is it possible that I—the ‘chit of a girl,’ as everybody called me,” thought Natásha—“is it possible that I am now to be the wife and the equal of this strange, dear, clever man whom even my father looks up to? Can it be true? Can it be true that there can be no more playing with life, that now I am grown up, that on me now lies a responsibility for my every word and deed? Yes, but what did he ask me?”

> Russian: «Неужели это я, та девочка-ребенок (все так говорили обо мне) — думала Наташа, — неужели я теперь с этой минуты жена, равная этого чужого, милого, умного человека, уважаемого даже отцом моим? Неужели это правда? Неужели правда, что теперь уже нельзя шутить жизнию, теперь уж я большая, теперь уж лежит на мне ответственность за всякое мое дело и слово? Да, чтò он спросил у меня?»

[¶48] “No,” she replied, but she had not understood his question.

> Russian: — Нет, — отвечала она, но она не понимала того, чтò он спрашивал.

[¶49] “Forgive me!” he said. “But you are so young, and I have already been through so much in life. I am afraid for you, you do not yet know yourself.”

> Russian: — Простите меня, — сказал князь Андрей, — но вы так молоды, а я уже так много испытал жизни. Мне страшно за вас. Вы не знаете себя.

[¶50] Natásha listened with concentrated attention, trying but failing to take in the meaning of his words.

> Russian: Наташа с сосредоточенным вниманием слушала, стараясь понять смысл его слов и не понимала.

[¶51] “Hard as this year which delays my happiness will be,” continued Prince Andrew, “it will give you time to be sure of yourself. I ask you to make me happy in a year, but you are free: our engagement shall remain a secret, and should you find that you do not love me, or should you come to love...” said Prince Andrew with an unnatural smile.

> Russian: — Как ни тяжел мне будет этот год, отсрочивающий мое счастие, — продолжал князь Андрей, — в этот срок вы поверите себя. Я прошу вас через год сделать мое счастие; но вы свободны: помолвка наша останется тайной и, ежели вы убедились бы, что вы не любите меня, или полюбили бы... — сказал князь Андрей с неестественною улыбкой.

[¶52] “Why do you say that?” Natásha interrupted him. “You know that from the very day you first came to Otrádnoe I have loved you,” she cried, quite convinced that she spoke the truth.

> Russian: — Зачем вы это говорите? — перебила его Наташа. — Вы знаете, что с того самого дня, как вы в первый раз приехали в Отрадное, я полюбила вас, — сказала она, твердо уверенная, что она говорила правду.

[¶53] “In a year you will learn to know yourself....”

> Russian: — В год вы узнаете себя...

[¶54] “A whole year!” Natásha repeated suddenly, only now realizing that the marriage was to be postponed for a year. “But why a year? Why a year?...” Prince Andrew began to explain to her the reasons for this delay. Natásha did not hear him.

> Russian: — Це — лый год! — вдруг сказала Наташа, теперь только поняв то, что свадьба отсрочена на год. — Да отчего ж год? Отчего ж год?.. — Князь Андрей стал ей объяснять причины этой отсрочки. Наташа не слушала его.

[¶55] “And can’t it be helped?” she asked. Prince Andrew did not reply, but his face expressed the impossibility of altering that decision.

> Russian: — И нельзя иначе? — спросила она. Князь Андрей ничего не ответил, но в лице его выразилась невозможность изменить это решение.

[¶56] “It’s awful! Oh, it’s awful! awful!” Natásha suddenly cried, and again burst into sobs. “I shall die, waiting a year: it’s impossible, it’s awful!” She looked into her lover’s face and saw in it a look of commiseration and perplexity.

> Russian: — Это ужасно! Нет, это ужасно, ужасно! — вдруг заговорила Наташа и опять зарыдала. — Я умру, дожидаясь года: это нельзя, это ужасно. — Она взглянула в лицо своего жениха и увидала в нем выражение сострадания и недоумения.

[¶57] “No, no! I’ll do anything!” she said, suddenly checking her tears. “I am so happy.”

> Russian: — Нет, нет, я всё сделаю, — сказала она, вдруг остановив слезы, — я так счастлива!

[¶58] The father and mother came into the room and gave the betrothed couple their blessing.

> Russian: Отец и мать вошли в комнату и благословили жениха и невесту.

[¶59] From that day Prince Andrew began to frequent the Rostóvs’ as Natásha’s affianced lover.

> Russian: С этого дня князь Андрей женихом стал ездить к Ростовым.

## 125. Book Six · Chapter XXIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/125/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/125/#p-N

[¶0] No betrothal ceremony took place and Natásha’s engagement to Bolkónski was not announced; Prince Andrew insisted on that. He said that as he was responsible for the delay he ought to bear the whole burden of it; that he had given his word and bound himself forever, but that he did not wish to bind Natásha and gave her perfect freedom. If after six months she felt that she did not love him she would have full right to reject him. Naturally neither Natásha nor her parents wished to hear of this, but Prince Andrew was firm. He came every day to the Rostóvs’, but did not behave to Natásha as an affianced lover: he did not use the familiar thou, but said you to her, and kissed only her hand. After their engagement, quite different, intimate, and natural relations sprang up between them. It was as if they had not known each other till now. Both liked to recall how they had regarded each other when as yet they were nothing to one another; they felt themselves now quite different beings: then they were artificial, now natural and sincere. At first the family felt some constraint in intercourse with Prince Andrew; he seemed a man from another world, and for a long time Natásha trained the family to get used to him, proudly assuring them all that he only appeared to be different, but was really just like all of them, and that she was not afraid of him and no one else ought to be. After a few days they grew accustomed to him, and without restraint in his presence pursued their usual way of life, in which he took his part. He could talk about rural economy with the count, fashions with the countess and Natásha, and about albums and fancywork with Sónya. Sometimes the household both among themselves and in his presence expressed their wonder at how it had all happened, and at the evident omens there had been of it: Prince Andrew’s coming to Otrádnoe and their coming to Petersburg, and the likeness between Natásha and Prince Andrew which her nurse had noticed on his first visit, and Andrew’s encounter with Nicholas in 1805, and many other incidents betokening that it had to be.

> Russian: Обручения не было и никому не было объявлено о помолвке Болконского с Наташей; на этом настоял князь Андрей. Он говорил, что так как он причиной отсрочки, то он и должен нести всю тяжесть ее. Он говорил, что он навеки связал себя своим словом, но что он не хочет связывать Наташу и предоставляет ей полную свободу. Ежели она через полгода почувствует, что она не любит его, она будет в своем праве, ежели откажет ему. Само собою разумеется, что ни родители, ни Наташа не хотели слышать об этом; но князь Андрей настаивал на своем. Князь Андрей бывал каждый день у Ростовых, но не как жених обращался с Наташей: он говорил ей вы и целовал только ее руку. Между князем Андреем и Наташей после дня предложения установились совсем другие чем прежде, близкие, простые отношения. Они как будто до сих пор не знали друг друга. И он и она любили вспоминать о том, как они смотрели друг на друга, когда были еще ничем; теперь оба они чувствовали себя совсем другими существами: тогда притворными, теперь простыми и искренними. Сначала в семействе чувствовалась неловкость в обращении с князем Андреем; он казался человеком из чуждого мира, и Наташа долго приучала домашних к князю Андрею и с гордостию уверяла всех, что он только кажется таким особенным, а что он такой же, как и все, и что она его не боится и что никто не должен бояться его. После нескольких дней, в семействе к нему привыкли и не стесняясь вели при нем прежний образ жизни, в котором он принимал участие. Он про хозяйство умел говорить с графом и про наряды с графиней и Наташей, и про альбомы и канву с Соней. Иногда домашние Ростовы между собою и при князе Андрее удивлялись тому, как всё это случилось и как очевидны были предзнаменования этого: и приезд князя Андрея в Отрадное, и их приезд в Петербург, и сходство между Наташей и князем Андреем, которое заметила няня в первый приезд князя Андрея, и столкновение в 1805-м году между Андреем и Николаем, и еще много других предзнаменований того, чтò случилось, было замечено домашними.

[¶1] In the house that poetic dullness and quiet reigned which always accompanies the presence of a betrothed couple. Often when all sitting together everyone kept silent. Sometimes the others would get up and go away and the couple, left alone, still remained silent. They rarely spoke of their future life. Prince Andrew was afraid and ashamed to speak of it. Natásha shared this as she did all his feelings, which she constantly divined. Once she began questioning him about his son. Prince Andrew blushed, as he often did now—Natásha particularly liked it in him—and said that his son would not live with them.

> Russian: В доме царствовала та поэтическая скука и молчаливость, которая всегда сопутствует присутствию жениха и невесты. Часто сидя вместе, все молчали. Иногда вставали и уходили, и жених с невестой, оставаясь одни, всё также молчали. Редко они говорили о будущей своей жизни. Князю Андрею страшно и совестно было говорить об этом. Наташа разделяла это чувство, как и все его чувства, которые она постоянно угадывала. Один раз Наташа стала расспрашивать про его сына. Князь Андрей покраснел, чтò с ним часто случалось теперь и чтò особенно любила Наташа, и сказал, что сын его не будет жить с ними.

[¶2] “Why not?” asked Natásha in a frightened tone.

> Russian: — Отчего? — испуганно сказала Наташа.

[¶3] “I cannot take him away from his grandfather, and besides...”

> Russian: — Я не могу отнять его у деда и потом...

[¶4] “How I should have loved him!” said Natásha, immediately guessing his thought; “but I know you wish to avoid any pretext for finding fault with us.”

> Russian: — Как бы я его любила! — сказала Наташа, тотчас же угадав его мысль; но я знаю, вы хотите, чтобы не было предлогов обвинять вас и меня.

[¶5] Sometimes the old count would come up, kiss Prince Andrew, and ask his advice about Pétya’s education or Nicholas’ service. The old countess sighed as she looked at them; Sónya was always getting frightened lest she should be in the way and tried to find excuses for leaving them alone, even when they did not wish it. When Prince Andrew spoke (he could tell a story very well), Natásha listened to him with pride; when she spoke she noticed with fear and joy that he gazed attentively and scrutinizingly at her. She asked herself in perplexity: “What does he look for in me? He is trying to discover something by looking at me! What if what he seeks in me is not there?” Sometimes she fell into one of the mad, merry moods characteristic of her, and then she particularly loved to hear and see how Prince Andrew laughed. He seldom laughed, but when he did he abandoned himself entirely to his laughter, and after such a laugh she always felt nearer to him. Natásha would have been completely happy if the thought of the separation awaiting her and drawing near had not terrified her, just as the mere thought of it made him turn pale and cold.

> Russian: Старый граф иногда подходил к князю Андрею, целовал его, спрашивал у него совета на счет воспитания Пети или службы Николая. Старая графиня вздыхала, глядя на них. Соня боялась всякую минуту быть лишнею и старалась находить предлоги оставлять их одних, когда им этого и не нужно было. Когда князь Андрей говорил (он очень хорошо рассказывал), Наташа с гордостью слушала его; когда она говорила, то со страхом и радостью замечала, что он внимательно и испытующе смотрит на нее. Она с недоумением спрашивала себя: «Чтò он ищет во мне? Чего-то он добивается своим взглядом? Чтò, как нет во мне того, чтò он ищет этим взглядом?» Иногда она входила в свойственное ей безумно-веселое расположение духа, и тогда она особенно любила слушать и смотреть, как князь Андрей смеялся. Он редко смеялся, но зато, когда он смеялся, то отдавался весь своему смеху, и всякий раз после этого смеха она чувствовала себя ближе к нему. Наташа была бы совершенно счастлива, ежели бы мысль о предстоящей и приближающейся разлуке не пугала ее.

[¶6] On the eve of his departure from Petersburg Prince Andrew brought with him Pierre, who had not been to the Rostóvs’ once since the ball. Pierre seemed disconcerted and embarrassed. He was talking to the countess, and Natásha sat down beside a little chess table with Sónya, thereby inviting Prince Andrew to come too. He did so.

> Russian: Накануне своего отъезда из Петербурга, князь Андрей привез с собой Пьера, со времени бала ни разу не бывшего у Ростовых. Пьер казался растерянным и смущенным. Он разговаривал с матерью. Наташа села с Соней у шахматного столика, приглашая этим к себе князя Андрея. Он подошел к ним.

[¶7] “You have known Bezúkhov a long time?” he asked. “Do you like him?”

> Russian: — Вы ведь давно знаете Безухова? — спросил он. — Вы любите его?

[¶8] “Yes, he’s a dear, but very absurd.”

> Russian: — Да, он славный, но смешной очень.

[¶9] And as usual when speaking of Pierre, she began to tell anecdotes of his absent-mindedness, some of which had even been invented about him.

> Russian: И она, как всегда говоря о Пьере, стала рассказывать анекдоты о его рассеянности, анекдоты, которые даже выдумывали на него.

[¶10] “Do you know I have entrusted him with our secret? I have known him from childhood. He has a heart of gold. I beg you, Natalie,” Prince Andrew said with sudden seriousness—“I am going away and heaven knows what may happen. You may cease to... all right, I know I am not to say that. Only this, then: whatever may happen to you when I am not here...”

> Russian: — Вы знаете, я поверил ему нашу тайну, — сказал князь Андрей. — Я знаю его с детства. Это золотое сердце. Я вас прошу, Натали, — сказал он вдруг серьезно; — я уеду, Бог знает, чтò может случиться. Вы можете разлю... Ну, знаю, что я не должен говорить об этом. Одно, — чтò бы ни случилось с вами, когда меня на будет...

[¶11] “What can happen?”

> Russian: — Чтò ж случится?...

[¶12] “Whatever trouble may come,” Prince Andrew continued, “I beg you, Mademoiselle Sophie, whatever may happen, to turn to him alone for advice and help! He is a most absent-minded and absurd fellow, but he has a heart of gold.”

> Russian: — Какое бы горе ни было, — продолжал князь Андрей, — я вас прошу, m-lle Sophie, чтò бы ни случилось, обратитесь к нему одному за советом и помощью. Это самый рассеянный и смешной человек, но самое золотое сердце.

[¶13] Neither her father, nor her mother, nor Sónya, nor Prince Andrew himself could have foreseen how the separation from her lover would act on Natásha. Flushed and agitated she went about the house all that day, dry-eyed, occupied with most trivial matters as if not understanding what awaited her. She did not even cry when, on taking leave, he kissed her hand for the last time. “Don’t go!” she said in a tone that made him wonder whether he really ought not to stay and which he remembered long afterwards. Nor did she cry when he was gone; but for several days she sat in her room dry-eyed, taking no interest in anything and only saying now and then, “Oh, why did he go away?”

> Russian: Ни отец и мать, ни Соня, ни сам князь Андрей не могли предвидеть того, как подействует на Наташу расставанье с ее женихом. Красная и взволнованная, с сухими глазами, она ходила этот день по дому, занимаясь самыми ничтожными делами, как будто не понимая того, чтò ожидает ее. Она не плакала и в ту минуту, как он, прощаясь, последний раз поцеловал ее руку. — Не уезжайте! — только проговорила она ему таким голосом, который заставил его задуматься о том, не нужно ли ему действительно остаться и который он долго помнил после этого. Когда он уехал, она тоже не плакала; но несколько дней она не плача сидела в своей комнате, не интересовалась ничем и только говорила иногда: «Ах, зачем он уехал!»

[¶14] But a fortnight after his departure, to the surprise of those around her, she recovered from her mental sickness just as suddenly and became her old self again, but with a change in her moral physiognomy, as a child gets up after a long illness with a changed expression of face.

> Russian: Но через две недели после его отъезда, она так же неожиданно для окружающих ее, очнулась от своей нравственной болезни, стала такая же как прежде, но только с измененною нравственною физиономией, как дети с другим лицом встают с постели после продолжительной болезни.

## 126. Book Six · Chapter XXV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/126/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/126/#p-N

[¶0] During that year after his son’s departure, Prince Nicholas Bolkónski’s health and temper became much worse. He grew still more irritable, and it was Princess Mary who generally bore the brunt of his frequent fits of unprovoked anger. He seemed carefully to seek out her tender spots so as to torture her mentally as harshly as possible. Princess Mary had two passions and consequently two joys—her nephew, little Nicholas, and religion—and these were the favorite subjects of the prince’s attacks and ridicule. Whatever was spoken of he would bring round to the superstitiousness of old maids, or the petting and spoiling of children. “You want to make him”—little Nicholas—“into an old maid like yourself! A pity! Prince Andrew wants a son and not an old maid,” he would say. Or, turning to Mademoiselle Bourienne, he would ask her in Princess Mary’s presence how she liked our village priests and icons and would joke about them.

> Russian: Здоровье и характер князя Николая Андреича Болконского, в этот последний год после отъезда сына, очень ослабели. Он сделался еще более раздражителен, чем прежде, и все вспышки его беспричинного гнева большею частью обрушивались на княжне Марье. Он как будто старательно изыскивал все больные места ее, чтобы как можно жесточе нравственно мучить ее. У княжны Марьи были две страсти и потому две радости: племянник Николушка и религия, и обе были любимыми темами нападений и насмешек князя. О чем бы ни заговорили, он сводил разговор на суеверия старых девок или на баловство и порчу детей. — «Тебе хочется его (Николиньку) сделать такою же старой девкой, как ты сама; напрасно: князю Андрею нужно сына, а не девку», говорил он. Или, обращаясь к mademoiselle Bourienne, он спрашивал ее при княжне Марье, как ей нравятся наши попы и образа, и шутил...

[¶1] He continually hurt Princess Mary’s feelings and tormented her, but it cost her no effort to forgive him. Could he be to blame toward her, or could her father, whom she knew loved her in spite of it all, be unjust? And what is justice? The princess never thought of that proud word “justice.” All the complex laws of man centered for her in one clear and simple law—the law of love and self-sacrifice taught us by Him who lovingly suffered for mankind though He Himself was God. What had she to do with the justice or injustice of other people? She had to endure and love, and that she did.

> Russian: Он беспрестанно больно оскорблял княжну Марью, но дочь даже не делала усилий над собой, чтобы прощать его. Разве мог бы он быть виноват перед нею, и разве мог отец ее, который, она всё-таки знала это, любил ее, быть несправедливым? Да и что такое справедливость? Княжна никогда не думала об этом гордом слове: «справедливость». Все сложные законы человечества сосредоточивались для нее в одном простом и ясном законе — в законе любви и самоотвержения, преподанном нам Тем, Который с любовью страдал за человечество, когда сам Он — Бог. Чтó ей было за дело до справедливости или несправедливости других людей? Ей надо было самой страдать и любить, и это она делала.

[¶2] During the winter Prince Andrew had come to Bald Hills and had been gay, gentle, and more affectionate than Princess Mary had known him for a long time past. She felt that something had happened to him, but he said nothing to her about his love. Before he left he had a long talk with his father about something, and Princess Mary noticed that before his departure they were dissatisfied with one another.

> Russian: Зимою в Лысые Горы приезжал князь Андрей, был весел, кроток и нежен, каким его давно не видала княжна Марья. Она предчувствовала, что с ним что-то случилось, но он не сказал ничего княжне Марье о своей любви. Перед отъездом князь Андрей долго беседовал о чем-то с отцом и княжна Марья заметила, что перед отъездом оба были недовольны друг другом.

[¶3] Soon after Prince Andrew had gone, Princess Mary wrote to her friend Julie Karágina in Petersburg, whom she had dreamed (as all girls dream) of marrying to her brother, and who was at that time in mourning for her own brother, killed in Turkey.

> Russian: Вскоре после отъезда князя Андрея, княжна Марья писала из Лысых Гор в Петербург своему другу Жюли Карагиной, которую княжна Марья мечтала, как мечтают всегда девушки, выдать за своего брата, и которая в это время была в трауре по случаю смерти своего брата, убитого в Турции.

[¶4] Sorrow, it seems, is our common lot, my dear, tender friend Julie.

> Russian: «Горести, видно, общий удел наш, милый и нежный друг Julie.

[¶5] Your loss is so terrible that I can only explain it to myself as a special providence of God who, loving you, wishes to try you and your excellent mother. Oh, my friend! Religion, and religion alone, can—I will not say comfort us—but save us from despair. Religion alone can explain to us what without its help man cannot comprehend: why, for what cause, kind and noble beings able to find happiness in life—not merely harming no one but necessary to the happiness of others—are called away to God, while cruel, useless, harmful persons, or such as are a burden to themselves and to others, are left living. The first death I saw, and one I shall never forget—that of my dear sister-in-law—left that impression on me. Just as you ask destiny why your splendid brother had to die, so I asked why that angel Lise, who not only never wronged anyone, but in whose soul there were never any unkind thoughts, had to die. And what do you think, dear friend? Five years have passed since then, and already I, with my petty understanding, begin to see clearly why she had to die, and in what way that death was but an expression of the infinite goodness of the Creator, whose every action, though generally incomprehensible to us, is but a manifestation of His infinite love for His creatures. Perhaps, I often think, she was too angelically innocent to have the strength to perform all a mother’s duties. As a young wife she was irreproachable; perhaps she could not have been so as a mother. As it is, not only has she left us, and particularly Prince Andrew, with the purest regrets and memories, but probably she will there receive a place I dare not hope for myself. But not to speak of her alone, that early and terrible death has had the most beneficent influence on me and on my brother in spite of all our grief. Then, at the moment of our loss, these thoughts could not occur to me; I should then have dismissed them with horror, but now they are very clear and certain. I write all this to you, dear friend, only to convince you of the Gospel truth which has become for me a principle of life: not a single hair of our heads will fall without His will. And His will is governed only by infinite love for us, and so whatever befalls us is for our good. You ask whether we shall spend next winter in Moscow. In spite of my wish to see you, I do not think so and do not want to do so. You will be surprised to hear that the reason for this is Buonaparte! The case is this: my father’s health is growing noticeably worse, he cannot stand any contradiction and is becoming irritable. This irritability is, as you know, chiefly directed to political questions. He cannot endure the notion that Buonaparte is negotiating on equal terms with all the sovereigns of Europe and particularly with our own, the grandson of the Great Catherine! As you know, I am quite indifferent to politics, but from my father’s remarks and his talks with Michael Ivánovich I know all that goes on in the world and especially about the honors conferred on Buonaparte, who only at Bald Hills in the whole world, it seems, is not accepted as a great man, still less as Emperor of France. And my father cannot stand this. It seems to me that it is chiefly because of his political views that my father is reluctant to speak of going to Moscow; for he foresees the encounters that would result from his way of expressing his views regardless of anybody. All the benefit he might derive from a course of treatment he would lose as a result of the disputes about Buonaparte which would be inevitable. In any case it will be decided very shortly. Our family life goes on in the old way except for my brother Andrew’s absence. He, as I wrote you before, has changed very much of late. After his sorrow he only this year quite recovered his spirits. He has again become as I used to know him when a child: kind, affectionate, with that heart of gold to which I know no equal. He has realized, it seems to me, that life is not over for him. But together with this mental change he has grown physically much weaker. He has become thinner and more nervous. I am anxious about him and glad he is taking this trip abroad which the doctors recommended long ago. I hope it will cure him. You write that in Petersburg he is spoken of as one of the most active, cultivated, and capable of the young men. Forgive my vanity as a relation, but I never doubted it. The good he has done to everybody here, from his peasants up to the gentry, is incalculable. On his arrival in Petersburg he received only his due. I always wonder at the way rumors fly from Petersburg to Moscow, especially such false ones as that you write about—I mean the report of my brother’s betrothal to the little Rostóva. I do not think my brother will ever marry again, and certainly not her; and this is why: first, I know that though he rarely speaks about the wife he has lost, the grief of that loss has gone too deep in his heart for him ever to decide to give her a successor and our little angel a stepmother. Secondly because, as far as I know, that girl is not the kind of girl who could please Prince Andrew. I do not think he would choose her for a wife, and frankly I do not wish it. But I am running on too long and am at the end of my second sheet. Good-by, my dear friend. May God keep you in His holy and mighty care. My dear friend, Mademoiselle Bourienne, sends you kisses. MARY

> Russian: Ваша потеря так ужасна, что я иначе не могу себе объяснить ее, как особенную милость Бога, Который хочет испытать — любя вас — вас и вашу превосходную мать. Ах, мой друг, религия, и только одна религия, может нас, уже не говорю утешить, но избавить от отчаяния; одна религия может объяснить нам то, чего без ее помощи не может понять человек: для чего, зачем существа добрые, возвышенные, умеющие находить счастие в жизни, никому не только не вредящие, но необходимые для счастия других — призываются к Богу, а остаются жить злые, бесполезные, вредные, или такие, которые в тягость себе и другим. Первая смерть, которую я видела и которую никогда не забуду — смерть моей милой невестки, произвела на меня такое впечатление. Точно так же как и вы спрашиваете судьбу, для чего было умирать вашему прекрасному брату, точно так же спрашивала я, для чего было умирать этому ангелу — Лизе, которая не только не сделала какого-нибудь зла человеку, но никогда кроме добрых мыслей не имела в своей душе. И чтó ж, мой друг? вот прошло с тех пор пять лет, и я, с своим ничтожным умом, уже начинаю ясно понимать, для чего ей нужно было умереть, и каким образом эта смерть была только выражением бесконечной благости Творца, все действия Которого, хотя мы их большею частью не понимаем, суть только проявления Его бесконечной любви к Своему творению. Может быть, я часто думаю, она была слишком ангельски-невинна для того, чтоб иметь силу перенести все обязанности матери. Она была безупречна, как молодая жена: может быть, она не могла бы быть такою матерью. Теперь, мало того, что она оставила нам, ив особенности князю Андрею, самое чистое сожаление и воспоминание, она там вероятно получит то место, которого я не смею надеяться для себя. Но, не говоря уже о ней одной, эта ранняя и страшная смерть имела самое благотворное влияние, несмотря на всю печаль, на меня и на брата. Тогда, в минуту потери, эти мысли не могли притти мне; тогда я с ужасом отогнала бы их, но теперь это так ясно и несомненно. Пишу всё это вам, мой друг, только для того, чтоб убедить вас в евангельской истине, сделавшейся для меня жизненным правилом: ни один волос с головы не упадет без Его воли. А воля Его руководствуется только одною беспредельною любовью к нам, и потому всё, чтò ни случается с нами, всё для нашего блага. Вы спрашиваете, проведем ли мы следующую зиму в Москве? Несмотря на всё желание вас видеть, не думаю и не желаю этого. И вы удивитесь, что причиною тому Буонапарте. И вот почему: здоровье отца моего заметно слабеет: он не может переносить противоречий и делается раздражителен. Раздражительность эта, как вы знаете, обращена преимущественно на политические дела. Он не может перенести мысли о том, что Буонапарте ведет дело как с равными, со всеми государями Европы и в особенности с нашим, внуком Великой Екатерины! Как вы знаете, я совершенно равнодушна к политическим делам, но из слов моего отца и разговоров его с Михаилом Ивановичем, я знаю всё, чтò делается в мире, и в особенности все почести, воздаваемые Буонапарте, которого, как кажется, еще только в Лысых Горах на всем земном шаре не признают ни великим человеком, ни еще менее французским императором. И мой отец не может переносить этого. Мне кажется, что мой отец, преимущественно вследствие своего взгляда на политические дела и предвидя столкновения, которые у него будут, вследствие его манеры, не стесняясь ни с кем, высказывать свои мнения, неохотно говорит о поездке в Москву. Всё, чтò он выиграет от лечения, он потеряет вследствие споров о Буонапарте, которые неминуемы. Во всяком случае это решится очень скоро. Семейная жизнь наша идет по старому, за исключением присутствия брата Андрея. Он, как я уже писала вам, очень изменился последнее время. После его горя, он теперь только, в нынешнем году, совершенно нравственно ожил. Он стал таким, каким я его знала ребенком: добрым, нежным, с тем золотым сердцем, которому я не знаю равного. Он понял, как мне кажется, что жизнь для него не кончена. Но вместе с этою нравственною переменой, он физически очень ослабел. Он стал худее чем прежде, нервнее. Я боюсь за него и рада, что он предпринял эту поездку за-границу, которую доктора уже давно предписывали ему. Я надеюсь, что это поправит его. Вы мне пишете, что в Петербурге о нем говорят, как об одном из самых деятельных, образованных и умных молодых людей. Простите за самолюбие родства — я никогда в этом не сомневалась. Нельзя счесть добро, которое он здесь сделал всем, начиная с своих мужиков и до дворян. Приехав в Петербург, он взял только то, чтó ему следовало. Удивляюсь, каким образом вообще доходят слухи из Петербурга в Москву и особенно такие неверные, как тот, о котором вы мне пишете, — слух о мнимой женитьбе брата на маленькой Ростовой. Я не думаю, чтоб Андрей когда-нибудь женился на ком бы то ни было и в особенности на ней. И вот почему: во-первых я знаю, что хотя он и редко говорит о покойной жене, но печаль этой потери слишком глубоко вкоренилась в его сердце, чтобы когда-нибудь он решился дать ей преемницу и мачиху нашему маленькому ангелу. Во-вторых потому, что, сколько я знаю, эта девушка не из того разряда женщин, которые могут нравиться князю Андрею. Не думаю, чтобы князь Андрей выбрал ее своею женою, и откровенно скажу: я не желаю этого. Но я заболталась, кончаю свой второй листок. Прощайте, мой милый друг; да сохранит вас Бог под Своим святым и могучим покровом. Моя милая подруга, mademoiselle Bourienne, целует вас.

## 127. Book Six · Chapter XXVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/127/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/127/#p-N

[¶0] In the middle of the summer Princess Mary received an unexpected letter from Prince Andrew in Switzerland in which he gave her strange and surprising news. He informed her of his engagement to Natásha Rostóva. The whole letter breathed loving rapture for his betrothed and tender and confiding affection for his sister. He wrote that he had never loved as he did now and that only now did he understand and know what life was. He asked his sister to forgive him for not having told her of his resolve when he had last visited Bald Hills, though he had spoken of it to his father. He had not done so for fear Princess Mary should ask her father to give his consent, irritating him and having to bear the brunt of his displeasure without attaining her object. “Besides,” he wrote, “the matter was not then so definitely settled as it is now. My father then insisted on a delay of a year and now already six months, half of that period, have passed, and my resolution is firmer than ever. If the doctors did not keep me here at the spas I should be back in Russia, but as it is I have to postpone my return for three months. You know me and my relations with Father. I want nothing from him. I have been and always shall be independent; but to go against his will and arouse his anger, now that he may perhaps remain with us such a short time, would destroy half my happiness. I am now writing to him about the same question, and beg you to choose a good moment to hand him the letter and to let me know how he looks at the whole matter and whether there is hope that he may consent to reduce the term by four months.”

> Russian: В середине лета, княжна Марья получила неожиданное письмо от князя Андрея из Швейцарии, в котором он сообщал ей странную и неожиданную новость. Князь Андрей объявлял о своей помолвке с Ростовой. Всё письмо его дышало любовною восторженностью к своей невесте и нежною дружбой и доверием к сестре. Он писал, что никогда не любил так, как любит теперь, и что теперь только понял и узнал жизнь; он просил сестру простить его за то, что в свой приезд в Лысые Горы он ничего не сказал ей об этом решении, хотя и говорил об этом с отцом. Он не сказал ей этого потому, что княжна Марья стала бы просить отца дать свое согласие, и не достигнув бы цели, раздражила бы отца, и на себе бы понесла всю тяжесть его неудовольствия. Впрочем, писал он, тогда еще дело не было так окончательно решено, как теперь. «Тогда отец назначил мне срок, год, и вот уже шесть месяцев, половина прошло из назначенного срока, и я остаюсь более, чем когда-нибудь тверд в своем решении. Ежели бы доктора не задерживали меня здесь, на водах, я бы сам был в России, но теперь возвращение мое я должен отложить еще на три месяца. Ты знаешь меня и мои отношения с отцом. Мне ничего от него не нужно, я был и буду всегда независим, но сделать противное его воле, заслужить его гнев, когда может быть так недолго осталось ему быть с нами, разрушило бы наполовину мое счастие. Я пишу теперь ему письмо о том же и прошу тебя, выбрав добрую минуту, передать ему письмо и известить меня о том, как он смотрит на всё это и есть ли надежда на то, чтоб он согласился сократить срок на три месяца».

[¶1] After long hesitations, doubts, and prayers, Princess Mary gave the letter to her father. The next day the old prince said to her quietly:

> Russian: После долгих колебаний, сомнений и молитв, княжна Марья передала письмо отцу. На другой день старый князь сказал ей спокойно:

[¶2] “Write and tell your brother to wait till I am dead.... It won’t be long—I shall soon set him free.”

> Russian: — Напиши брату, чтобы подождал, пока умру... Не долго — скоро развяжу...

[¶3] The princess was about to reply, but her father would not let her speak and, raising his voice more and more, cried:

> Russian: Княжна хотела возразить что-то, но отец не допустил ее, и стал всё более и более возвышать голос.

[¶4] “Marry, marry, my boy!... A good family!... Clever people, eh? Rich, eh? Yes, a nice stepmother little Nicholas will have! Write and tell him that he may marry tomorrow if he likes. She will be little Nicholas’ stepmother and I’ll marry Bourienne!... Ha, ha, ha! He mustn’t be without a stepmother either! Only one thing, no more women are wanted in my house—let him marry and live by himself. Perhaps you will go and live with him too?” he added, turning to Princess Mary. “Go in heaven’s name! Go out into the frost... the frost... the frost!”

> Russian: — Женись, женись, голубчик... Родство хорошее!... Умные люди, а? Богатые, а? Да. Хороша мачиха у Николушки будет! Напиши ты ему, что пускай женится хоть завтра. Мачиха Николушки будет — она, а я на Бурьенке женюсь!... Ха, ха, ха, и ему чтобы без мачихи не быть! Только одно, в моем доме больше баб не нужно; пускай женится, сам по себе живет. Может, и ты к нему переедешь? — обратился он к княжне Марье: — с Богом, по морозцу, по морозцу... по морозцу!...

[¶5] After this outburst the prince did not speak any more about the matter. But repressed vexation at his son’s poor-spirited behavior found expression in his treatment of his daughter. To his former pretexts for irony a fresh one was now added—allusions to stepmothers and amiabilities to Mademoiselle Bourienne.

> Russian: После этой вспышки, князь не говорил больше ни разу об этом деле. Но сдержанная досада за малодушие сына выразилась в отношениях отца с дочерью. К прежним предлогам насмешек прибавился еще новый — разговор о мачихе и любезности к m-llе Bourienne.

[¶6] “Why shouldn’t I marry her?” he asked his daughter. “She’ll make a splendid princess!” And latterly, to her surprise and bewilderment, Princess Mary noticed that her father was really associating more and more with the Frenchwoman. She wrote to Prince Andrew about the reception of his letter, but comforted him with hopes of reconciling their father to the idea.

> Russian: — Отчего же мне на ней не жениться? — говорил он дочери. — Славная княгиня будет! — И в последнее время, к недоуменью и удивлению своему, княжна Марья стала замечать, что отец ее действительно начинал больше и больше приближать к себе француженку. Княжна Марья написала князю Андрею о том, как отец принял его письмо; но утешала брата, подавая надежду примирить отца с этою мыслью.

[¶7] Little Nicholas and his education, her brother Andrew, and religion were Princess Mary’s joys and consolations; but besides that, since everyone must have personal hopes, Princess Mary in the profoundest depths of her heart had a hidden dream and hope that supplied the chief consolation of her life. This comforting dream and hope were given her by God’s folk—the half-witted and other pilgrims who visited her without the prince’s knowledge. The longer she lived, the more experience and observation she had of life, the greater was her wonder at the short-sightedness of men who seek enjoyment and happiness here on earth: toiling, suffering, struggling, and harming one another, to obtain that impossible, visionary, sinful happiness. Prince Andrew had loved his wife, she died, but that was not enough: he wanted to bind his happiness to another woman. Her father objected to this because he wanted a more distinguished and wealthier match for Andrew. And they all struggled and suffered and tormented one another and injured their souls, their eternal souls, for the attainment of benefits which endure but for an instant. Not only do we know this ourselves, but Christ, the Son of God, came down to earth and told us that this life is but for a moment and is a probation; yet we cling to it and think to find happiness in it. “How is it that no one realizes this?” thought Princess Mary. “No one except these despised God’s folk who, wallet on back, come to me by the back door, afraid of being seen by the prince, not for fear of ill-usage by him but for fear of causing him to sin. To leave family, home, and all the cares of worldly welfare, in order without clinging to anything to wander in hempen rags from place to place under an assumed name, doing no one any harm but praying for all—for those who drive one away as well as for those who protect one: higher than that life and truth there is no life or truth!”

> Russian: Николушка и его воспитание, André и религия были утешениями и радостями княжны Марьи; но кроме того, так как каждому человеку нужны свои личные надежды, у княжны Марьи была в самой глубокой тайне ее души скрытая мечта и надежда, доставлявшая ей главное утешение в ее жизни. Утешительную эту мечту и надежду дали ей божьи люди — юродивые и странники, посещавшие ее тайно от князя. Чем больше жила княжна Марья, чем больше испытывала она жизнь и наблюдала ее, тем более удивляла ее близорукость людей, ищущих здесь на земле наслаждений и счастия; трудящихся, страдающих, борющихся и делающих зло друг другу, для достижения этого невозможного, призрачного и порочного счастия. «Князь Андрей любил жену, она умерла, ему мало этого, он хочет связать свое счастие с другою женщиной. Отец не хочет этого, потому что желает для Андрея более знатного и богатого супружества. И все они борятся и страдают, и мучают, и портят свою душу, свою вечную душу, для достижения благ, которым срок есть мгновенье. Мало того, что мы сами знаем это, — Христос, сын Бога сошел на землю и сказал нам, что эта жизнь есть мгновенная жизнь, испытание, а мы всё держимся за нее и думаем в ней найти счастье. Как никто не понял этого? — думала княжна Марья. — Никто кроме этих презренных божьих людей, которые с сумками за плечами приходят ко мне с заднего крыльца, боясь попасться на глаза князю, и не для того, чтобы не пострадать от него, а для того, чтоб его не ввести в грех. Оставить семью, родину, все заботы о мирских благах для того, чтобы не прилепляясь ни к чему, ходить в посконном рубище, под чужим именем с места на место, не делая вреда людям, и молясь за них, молясь и за тех, которые гонят, и за тех, которые покровительствуют: выше этой истины и жизни нет истины и жизни!»

[¶8] There was one pilgrim, a quiet pockmarked little woman of fifty called Theodosia, who for over thirty years had gone about barefoot and worn heavy chains. Princess Mary was particularly fond of her. Once, when in a room with a lamp dimly lit before the icon Theodosia was talking of her life, the thought that Theodosia alone had found the true path of life suddenly came to Princess Mary with such force that she resolved to become a pilgrim herself. When Theodosia had gone to sleep Princess Mary thought about this for a long time, and at last made up her mind that, strange as it might seem, she must go on a pilgrimage. She disclosed this thought to no one but to her confessor, Father Akínfi, the monk, and he approved of her intention. Under guise of a present for the pilgrims, Princess Mary prepared a pilgrim’s complete costume for herself: a coarse smock, bast shoes, a rough coat, and a black kerchief. Often, approaching the chest of drawers containing this secret treasure, Princess Mary paused, uncertain whether the time had not already come to put her project into execution.

> Russian: Была одна странница, Федосьюшка, 50-ти-летняя, маленькая, тихонькая, рябая женщина, ходившая уже более 30-ти лет босиком и в веригах. Ее особенно любила княжна Марья. Однажды, когда в темной комнате, при свете одной лампадки, Федосьюшка рассказывала о своей жизни, — княжне Марье вдруг с такою силой пришла мысль о том, что Федосьюшка одна нашла верный путь жизни, что она решилась сама пойти странствовать. Когда Федосьюшка пошла спать, княжна Марья долго думала над этим и наконец решила, что, как ни странно это было — ей надо было итти странствовать. Она поверила cвое намерение только одному духовнику-монаху, отцу Акинфию, и духовник одобрил ее намерение. Под предлогом подарка странницам, княжна Марья припасла себе полное одеяние странницы: рубашку, лапти, кафтан и черный платок. Часто подходя к заветному комоду, княжна Марья останавливалась в нерешительности о том, не наступило ли уже время для приведения в исполнение ее намерения.

[¶9] Often, listening to the pilgrims’ tales, she was so stimulated by their simple speech, mechanical to them but to her so full of deep meaning, that several times she was on the point of abandoning everything and running away from home. In imagination she already pictured herself by Theodosia’s side, dressed in coarse rags, walking with a staff, a wallet on her back, along the dusty road, directing her wanderings from one saint’s shrine to another, free from envy, earthly love, or desire, and reaching at last the place where there is no more sorrow or sighing, but eternal joy and bliss.

> Russian: Часто слушая рассказы странниц, она возбуждалась их простыми, для них механическими, а для нее полными глубокого смысла речами, так что она была несколько раз готова бросить всё и бежать из дому. В воображении своем она уже видела себя с Федосьюшкой в грубом рубище, шагающею с палочкой и котомочкой по пыльной дороге, направляя свое странствие без зависти, без любви человеческой, без желаний, от угодников к угодникам, и в конце концов, туда, где нет ни печали, ни воздыхания, а вечная радость и блаженство.

[¶10] “I shall come to a place and pray there, and before having time to get used to it or getting to love it, I shall go farther. I will go on till my legs fail, and I’ll lie down and die somewhere, and shall at last reach that eternal, quiet haven, where there is neither sorrow nor sighing...” thought Princess Mary.

> Russian: «Приду к одному месту, помолюсь; не успею привыкнуть, полюбить — пойду дальше. И буду итти до тех пор, пока ноги подкосятся, и лягу и умру где-нибудь, и приду наконец в ту вечную, тихую пристань, где нет ни печали, ни воздыхания!...» думала княжна Марья.

[¶11] But afterwards, when she saw her father and especially little Koko (Nicholas), her resolve weakened. She wept quietly, and felt that she was a sinner who loved her father and little nephew more than God.

> Russian: Но потом, увидав отца и особенно маленького Коко, она ослабевала в своем намерении, потихоньку плакала и чувствовала, что она грешница: любила отца и племянника больше, чем Бога.

## 128. Book Seven · Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/128/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/128/#p-N

### Book Seven: 1810–11 · Том второй, часть четвертая

[¶1] The Bible legend tells us that the absence of labor—idleness—was a condition of the first man’s blessedness before the Fall. Fallen man has retained a love of idleness, but the curse weighs on the race not only because we have to seek our bread in the sweat of our brows, but because our moral nature is such that we cannot be both idle and at ease. An inner voice tells us we are in the wrong if we are idle. If man could find a state in which he felt that though idle he was fulfilling his duty, he would have found one of the conditions of man’s primitive blessedness. And such a state of obligatory and irreproachable idleness is the lot of a whole class—the military. The chief attraction of military service has consisted and will consist in this compulsory and irreproachable idleness.

> Russian: Библейское предание говорит, что отсутствие труда — праздность была условием блаженства первого человека до его падения. Любовь к праздности осталась та же и в падшем человеке, но проклятие всё тяготеет над человеком, и не только потому, что мы в поте лица должны снискивать хлеб свой, но потому, что по нравственным свойствам своим мы не можем быть праздны и спокойны. Тайный голос говорит, что мы должны быть виновны за то, что праздны. Ежели бы мог человек найти состояние, в котором он, будучи праздным, чувствовал бы себя полезным и исполняющим свой долг, он бы нашел одну сторону первобытного блаженства. И таким состоянием обязательной и безупречной праздности пользуется целое сословие — сословие военное. В этой-то обязательной и безупречной праздности состояла и будет состоять главная привлекательность военной службы.

[¶2] Nicholas Rostóv experienced this blissful condition to the full when, after 1807, he continued to serve in the Pávlograd regiment, in which he already commanded the squadron he had taken over from Denísov.

> Russian: Николай Ростов испытывал вполне это блаженство, после 1807 года продолжая служить в Павлоградском полку, в котором он уже командовал эскадроном, принятым от Денисова.

[¶3] Rostóv had become a bluff, good-natured fellow, whom his Moscow acquaintances would have considered rather bad form, but who was liked and respected by his comrades, subordinates, and superiors, and was well contented with his life. Of late, in 1809, he found in letters from home more frequent complaints from his mother that their affairs were falling into greater and greater disorder, and that it was time for him to come back to gladden and comfort his old parents.

> Russian: Ростов сделался загрубелым, добрым малым, которого московские знакомые нашли бы несколько mauvais genre, но который был любим и уважаем товарищами, подчиненными и начальством и который был доволен своею жизнью. В последнее время, в 1809 году, он чаще в письмах из дому находил сетования матери на то, что дела расстраиваются хуже и хуже, и что пора бы ему приехать домой, обрадовать и успокоить стариков-родителей.

[¶4] Reading these letters, Nicholas felt a dread of their wanting to take him away from surroundings in which, protected from all the entanglements of life, he was living so calmly and quietly. He felt that sooner or later he would have to re-enter that whirlpool of life, with its embarrassments and affairs to be straightened out, its accounts with stewards, quarrels, and intrigues, its ties, society, and with Sónya’s love and his promise to her. It was all dreadfully difficult and complicated; and he replied to his mother in cold, formal letters in French, beginning: “My dear Mamma,” and ending: “Your obedient son,” which said nothing of when he would return. In 1810 he received letters from his parents, in which they told him of Natásha’s engagement to Bolkónski, and that the wedding would be in a year’s time because the old prince made difficulties. This letter grieved and mortified Nicholas. In the first place he was sorry that Natásha, for whom he cared more than for anyone else in the family, should be lost to the home; and secondly, from his hussar point of view, he regretted not to have been there to show that fellow Bolkónski that connection with him was no such great honor after all, and that if he loved Natásha he might dispense with permission from his dotard father. For a moment he hesitated whether he should not apply for leave in order to see Natásha before she was married, but then came the maneuvers, and considerations about Sónya and about the confusion of their affairs, and Nicholas again put it off. But in the spring of that year, he received a letter from his mother, written without his father’s knowledge, and that letter persuaded him to return. She wrote that if he did not come and take matters in hand, their whole property would be sold by auction and they would all have to go begging. The count was so weak, and trusted Mítenka so much, and was so good-natured, that everybody took advantage of him and things were going from bad to worse. “For God’s sake, I implore you, come at once if you do not wish to make me and the whole family wretched,” wrote the countess.

> Russian: Читая эти письма, Николай испытывал страх, что хотят вывести его из той среды, в которой он, оградив себя от всей житейской путаницы, жил так тихо и спокойно. Он чувствовал, что рано или поздно придется опять вступить в тот омут жизни с расстройствами и поправлениями дел, с учетами управляющих, ссорами, интригами, с связями, с обществом, с любовью Сони и обещанием ей. Всё это было страшно трудно, запутано, и он отвечал на письма матери, холодными классическими письмами, начинавшимися: Ma chère maman и кончавшимися: votre obéissant fils, умалчивая о том, когда он намерен приехать. В 1810 году он получил письма родных, в которых извещали его о помолвке Наташи с Болконским и о том, что свадьба будет через год, потому что старый князь не согласен. Это письмо огорчило, оскорбило Николая. Во-первых, ему жалко было потерять из дома Наташу, которую он любил больше всех из семьи; во-вторых, он с своей гусарской точки зрения жалел о том, что его не было при этом, потому что он бы показал этому Болконскому, что совсем не такая большая честь родство с ним и что, ежели он любит Наташу, то может обойтись и без разрешения сумасбродного отца. Минуту он колебался не попроситься ли в отпуск, чтоб увидать Наташу невестой, но тут подошли маневры, пришли соображения о Соне, о путанице, и Николай опять отложил. Но весной того же года он получил письмо матери, писавшей тайно от графа, и письмо это убедило его ехать. Она писала, что ежели Николай не приедет и не возьмется за дела, то всё именье пойдет с молотка и все пойдут по миру. Граф так слаб, так вверился Митиньке, и так добр, и так все его обманывают, что всё идет хуже и хуже. «Ради Бога, умоляю тебя, приезжай сейчас же, ежели ты не хочешь сделать меня и всё твое семейство несчастными», писала графиня.

[¶5] This letter touched Nicholas. He had that common sense of a matter-of-fact man which showed him what he ought to do.

> Russian: Письмо это подействовало на Николая. У него был тот здравый смысл посредственности, который показывал ему, чтó было должно.

[¶6] The right thing now was, if not to retire from the service, at any rate to go home on leave. Why he had to go he did not know; but after his after-dinner nap he gave orders to saddle Mars, an extremely vicious gray stallion that had not been ridden for a long time, and when he returned with the horse all in a lather, he informed Lavrúshka (Denísov’s servant who had remained with him) and his comrades who turned up in the evening that he was applying for leave and was going home. Difficult and strange as it was for him to reflect that he would go away without having heard from the staff—and this interested him extremely—whether he was promoted to a captaincy or would receive the Order of St. Anne for the last maneuvers; strange as it was to think that he would go away without having sold his three roans to the Polish Count Golukhovski, who was bargaining for the horses Rostóv had betted he would sell for two thousand rubles; incomprehensible as it seemed that the ball the hussars were giving in honor of the Polish Mademoiselle Przazdziecka (out of rivalry to the Uhlans who had given one in honor of their Polish Mademoiselle Borzozowska) would take place without him—he knew he must go away from this good, bright world to somewhere where everything was stupid and confused. A week later he obtained his leave. His hussar comrades—not only those of his own regiment, but the whole brigade—gave Rostóv a dinner to which the subscription was fifteen rubles a head, and at which there were two bands and two choirs of singers. Rostóv danced the Trepák with Major Básov; the tipsy officers tossed, embraced, and dropped Rostóv; the soldiers of the third squadron tossed him too, and shouted “hurrah!” and then they put him in his sleigh and escorted him as far as the first post station.

> Russian: Теперь должно было ехать, если не в отставку, то в отпуск. Почему надо было ехать, он не знал; но выспавшись после обеда, он велел оседлать серого Марса, давно не езженного и страшно-злого жеребца, и вернувшись на взмыленном жеребце домой, объявил Лаврушке (лакей Денисова остался у Ростова) и пришедшим вечером товарищам, что подает в отпуск и едет домой. Как ни трудно и странно было ему думать, что он уедет и не узнает из штаба (чтó ему особенно интересно было), произведен ли он будет в ротмистры, или получит Анну за последние маневры; как ни странно было думать, что он так и уедет, не продав графу Голуховскому тройку саврасых, которых польский граф торговал у него, и которых Ростов на пари бил, что продаст за две тысячи, как ни непонятно казалось, что без него будет тот бал, который гусары должны были дать панне Пшаздецкой в пику уланам, дававшим бал своей панне Боржозовской, — он знал, что надо ехать из этого ясного, хорошего мира куда-то туда, где всё было вздор и путаница. Через неделю вышел отпуск. Гусары-товарищи не только по полку, но и по бригаде, дали обед Ростову, стоивший с головы по 15 рублей подписки, — играли две музыки, пели два хора песенников; Ростов плясал трепака с майором Басовым; пьяные офицеры качали, обнимали и уронили Ростова; солдаты третьего эскадрона еще раз качали его, и кричали ура! Потом Ростова положили в сани и проводили до первой станции.

[¶7] During the first half of the journey—from Kremenchúg to Kiev—all Rostóv’s thoughts, as is usual in such cases, were behind him, with the squadron; but when he had gone more than halfway he began to forget his three roans and Dozhoyvéyko, his quartermaster, and to wonder anxiously how things would be at Otrádnoe and what he would find there. Thoughts of home grew stronger the nearer he approached it—far stronger, as though this feeling of his was subject to the law by which the force of attraction is in inverse proportion to the square of the distance. At the last post station before Otrádnoe he gave the driver a three-ruble tip, and on arriving he ran breathlessly, like a boy, up the steps of his home.

> Russian: До половины дороги, как это всегда бывает, от Кременчуга до Киева, все мысли Ростова были еще назади — в эскадроне; но перевалившись за половину, он уже начал забывать тройку саврасых, своего вахмистра Дожойвейку, и беспокойно начал спрашивать себя о том, чтó и как он найдет в Отрадном. Чем ближе он подъезжал, тем сильнее, гораздо сильнее (как будто нравственное чувство было подчинено тому же закону притяжения обратно квадратам расстояний), он думал о своем доме; на последней перед Отрадным станции, дал ямщику три рубля на водку, и как мальчик задыхаясь вбежал на крыльцо дома.

[¶8] After the rapture of meeting, and after that odd feeling of unsatisfied expectation—the feeling that “everything is just the same, so why did I hurry?”—Nicholas began to settle down in his old home world. His father and mother were much the same, only a little older. What was new in them was a certain uneasiness and occasional discord, which there used not to be, and which, as Nicholas soon found out, was due to the bad state of their affairs. Sónya was nearly twenty; she had stopped growing prettier and promised nothing more than she was already, but that was enough. She exhaled happiness and love from the time Nicholas returned, and the faithful, unalterable love of this girl had a gladdening effect on him. Pétya and Natásha surprised Nicholas most. Pétya was a big handsome boy of thirteen, merry, witty, and mischievous, with a voice that was already breaking. As for Natásha, for a long while Nicholas wondered and laughed whenever he looked at her.

> Russian: После восторгов встречи, и после того странного чувства неудовлетворения в сравнении с тем, чего ожидаешь — всё то же, к чему же я так торопился! — Николай стал вживаться в свой старый мир дома. Отец и мать были те же, они только немного постарели. Новое в них было какое-то беспокойство и иногда несогласие, которого не бывало прежде и которое, как скоро узнал Николай, происходило от дурного положения дел. Соне был уже двадцатый год. Она уже остановилась хорошеть, ничего не обещала больше того, чтó в ней было; но и этого было достаточно. Она вся дышала счастьем и любовью с тех пор как приехал Николай, и верная, непоколебимая любовь этой девушки радостно действовала на него. Петя и Наташа больше всех удивили Николая. Петя был уже большой, тринадцатилетний, красивый, весело и умно-шаловливый мальчик, у которого уже ломался голос. На Наташу Николай долго удивлялся, и смеялся, глядя на нее.

[¶9] “You’re not the same at all,” he said.

> Russian: — Совсем не та, — говорил он.

[¶10] “How? Am I uglier?”

> Russian: — Чтò ж, подурнела?

[¶11] “On the contrary, but what dignity? A princess!” he whispered to her.

> Russian: — Напротив, но важность какая-то. Княгиня! — сказал он ей шопотом.

[¶12] “Yes, yes, yes!” cried Natásha, joyfully.

> Russian: — Да, да, да, — радостно говорила Наташа.

[¶13] She told him about her romance with Prince Andrew and of his visit to Otrádnoe and showed him his last letter.

> Russian: Наташа рассказала ему свой роман с князем Андреем, его приезд в Отрадное и показала его последнее письмо.

[¶14] “Well, are you glad?” Natásha asked. “I am so tranquil and happy now.”

> Russian: — Чтó ж ты рад? — спрашивала Наташа. — Я так теперь спокойна, счастлива.

[¶15] “Very glad,” answered Nicholas. “He is an excellent fellow.... And are you very much in love?”

> Russian: — Очень рад, — отвечал Николай. — Он отличный человек. Чтò ж ты очень влюблена?

[¶16] “How shall I put it?” replied Natásha. “I was in love with Borís, with my teacher, and with Denísov, but this is quite different. I feel at peace and settled. I know that no better man than he exists, and I am calm and contented now. Not at all as before.”

> Russian: — Как тебе сказать, — отвечала Наташа, — я была влюблена в Бориса, в учителя, в Денисова, но это совсем не то. Мне покойно, твердо. Я знаю, что лучше его не бывает людей, и так мне спокойно, хорошо теперь. Совсем не так, как прежде...

[¶17] Nicholas expressed his disapproval of the postponement of the marriage for a year; but Natásha attacked her brother with exasperation, proving to him that it could not be otherwise, and that it would be a bad thing to enter a family against the father’s will, and that she herself wished it so.

> Russian: Николай выразил Наташе свое неудовольствие о том, что свадьба была отложена на год; но Наташа с ожесточением напустилась на брата, доказывая ему, что это не могло быть иначе, что дурно бы было вступить в семью против воли отца, что она сама этого хотела.

[¶18] “You don’t at all understand,” she said. Nicholas was silent and agreed with her.

> Russian: — Ты совсем, совсем не понимаешь, — говорила она. Николай замолчал и согласился с нею.

[¶19] Her brother often wondered as he looked at her. She did not seem at all like a girl in love and parted from her affianced husband. She was even-tempered and calm and quite as cheerful as of old. This amazed Nicholas and even made him regard Bolkónski’s courtship skeptically. He could not believe that her fate was sealed, especially as he had not seen her with Prince Andrew. It always seemed to him that there was something not quite right about this intended marriage.

> Russian: Брат часто удивлялся, глядя на нее. Совсем не было похоже, чтоб она была влюбленная невеста в разлуке с своим женихом. Она была ровна, спокойна, весела совершенно по прежнему. Николая это удивляло и даже заставляло недоверчиво смотреть на сватовство Болконского. Он не верил в то, что ее судьба уже решена, тем более, что он не видал с нею князя Андрея. Ему всё казалось, что что-нибудь не то, в этом предполагаемом браке.

[¶20] “Why this delay? Why no betrothal?” he thought. Once, when he had touched on this topic with his mother, he discovered, to his surprise and somewhat to his satisfaction, that in the depth of her soul she too had doubts about this marriage.

> Russian: «Зачем отсрочка? Зачем не обручились?» думал он. Разговорившись раз с матерью о сестре, он, к удивлению своему и отчасти к удовольствию, нашел, что мать точно так же в глубине души иногда недоверчиво смотрела на этот брак.

[¶21] “You see he writes,” said she, showing her son a letter of Prince Andrew’s, with that latent grudge a mother always has in regard to a daughter’s future married happiness, “he writes that he won’t come before December. What can be keeping him? Illness, probably! His health is very delicate. Don’t tell Natásha. And don’t attach importance to her being so bright: that’s because she’s living through the last days of her girlhood, but I know what she is like every time we receive a letter from him! However, God grant that everything turns out well!” (She always ended with these words.) “He is an excellent man!”

> Russian: — Вот пишет, — говорила она, показывая сыну письмо князя Андрея с тем затаенным чувством недоброжелательства, которое всегда есть у матери против будущего супружеского счастия дочери, — пишет, что не приедет раньше декабря. Какое же это дело может задержать его? Верно болезнь! Здоровье слабое очень. Ты не говори Наташе. Ты не смотри, что она весела: это уж последнее девичье время доживает, а я знаю, чтò с ней делается всякий раз, как письма его получает. А впрочем Бог даст, всё и хорошо будет, — заключала она всякий раз: — он отличный человек.

## 129. Book Seven · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/129/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/129/#p-N

[¶0] After reaching home Nicholas was at first serious and even dull. He was worried by the impending necessity of interfering in the stupid business matters for which his mother had called him home. To throw off this burden as quickly as possible, on the third day after his arrival he went, angry and scowling and without answering questions as to where he was going, to Mítenka’s lodge and demanded an account of everything. But what an account of everything might be Nicholas knew even less than the frightened and bewildered Mítenka. The conversation and the examination of the accounts with Mítenka did not last long. The village elder, a peasant delegate, and the village clerk, who were waiting in the passage, heard with fear and delight first the young count’s voice roaring and snapping and rising louder and louder, and then words of abuse, dreadful words, ejaculated one after the other.

> Russian: Первое время своего приезда Николай был серьезен и даже скучен. Его мучила предстоящая необходимость вмешаться в эти глупые дела хозяйства, для которых мать вызвала его. Чтобы скорее свалить с плеч эту обузу, на третий день своего приезда он сердито, не отвечая на вопрос, куда он идет, пошел с нахмуренными бровями во флигель к Митиньке и потребовал у него счеты всего. Чтó такое были эти счеты всего, Николай знал еще менее, чем пришедший в страх и недоумение Митинька. Разговор и учет Митиньки продолжался недолго. Староста, выборный и земский, дожидавшиеся в передней флигеля, со страхом и удовольствием слышали сначала, как загудел и затрещал как будто всё возвышавшийся голос молодого графа, слышали ругательные и страшные слова, сыпавшиеся одно за другим.

[¶1] “Robber!... Ungrateful wretch!... I’ll hack the dog to pieces! I’m not my father!... Robbing us!...” and so on. Then with no less fear and delight they saw how the young count, red in the face and with bloodshot eyes, dragged Mítenka out by the scruff of the neck and applied his foot and knee to his behind with great agility at convenient moments between the words, shouting, “Be off! Never let me see your face here again, you villain!”

> Russian: — Разбойник! Неблагодарная тварь!... изрублю собаку.. не с папенькой... обворовал... — и т. д. Потом эти люди с неменьшим удовольствием и страхом видели, как молодой граф, весь красный, с налитою кровью в глазах, за шиворот вытащил Митиньку, ногой и коленкой с большою ловкостью в удобное время между своих слов толкнул его под зад и закричал: «Вон! чтобы духу твоего, мерзавец, здесь не было!»

[¶2] Mítenka flew headlong down the six steps and ran away into the shrubbery. (This shrubbery was a well-known haven of refuge for culprits at Otrádnoe. Mítenka himself, returning tipsy from the town, used to hide there, and many of the residents at Otrádnoe, hiding from Mítenka, knew of its protective qualities.)

> Russian: Митинька стремглав слетел с шести ступень и убежал в клумбу. (Клумба эта была известная местность спасения преступников в Отрадном. Сам Митинька, приезжая пьяный из города, прятался в эту клумбу, и многие жители Отрадного, прятавшиеся от Митиньки, знали спасительную силу этой клумбы.)

[¶3] Mítenka’s wife and sisters-in-law thrust their heads and frightened faces out of the door of a room where a bright samovar was boiling and where the steward’s high bedstead stood with its patchwork quilt.

> Russian: Жена Митиньки и свояченицы с испуганными лицами высунулись в сени из дверей комнаты, где кипел чистый самовар и возвышалась приказчицкая высокая постель под стеганным одеялом, сшитым из коротких кусочков.

[¶4] The young count paid no heed to them, but, breathing hard, passed by with resolute strides and went into the house.

> Russian: Молодой граф, задыхаясь, не обращая на них внимания, решительными шагами прошел мимо их и пошел в дом.

[¶5] The countess, who heard at once from the maids what had happened at the lodge, was calmed by the thought that now their affairs would certainly improve, but on the other hand felt anxious as to the effect this excitement might have on her son. She went several times to his door on tiptoe and listened, as he lighted one pipe after another.

> Russian: Графиня, узнавшая тотчас через девушек о том, чтó произошло во флигеле, с одной стороны успокоилась в том отношении, что теперь состояние их должно поправиться, с другой стороны она беспокоилась о том, как перенесет это ее сын. Она подходила несколько раз на цыпочках к его двери, слушая, как он курил трубку за трубкой.

[¶6] Next day the old count called his son aside and, with an embarrassed smile, said to him:

> Russian: На другой день старый граф отозвал в сторону сына и с робкою улыбкой сказал ему:

[¶7] “But you know, my dear boy, it’s a pity you got excited! Mítenka has told me all about it.”

> Russian: — А знаешь ли, ты, моя душа, напрасно погорячился! Мне Митинька рассказал все.

[¶8] “I knew,” thought Nicholas, “that I should never understand anything in this crazy world.”

> Russian: «Я знал, — подумал Николай, — что никогда ничего не пойму здесь, в этом дурацком мире».

[¶9] “You were angry that he had not entered those 700 rubles. But they were carried forward—and you did not look at the other page.”

> Russian: — Ты рассердился, что он не вписал эти 700 рублей. Ведь они у него написаны транспортом, а другую страницу ты не посмотрел.

[¶10] “Papa, he is a blackguard and a thief! I know he is! And what I have done, I have done; but, if you like, I won’t speak to him again.”

> Russian: — Папенька, он мерзавец и вор, я знаю. И чтó сделал, то сделал. А ежели вы не хотите, я ничего не буду говорить ему.

[¶11] “No, my dear boy” (the count, too, felt embarrassed. He knew he had mismanaged his wife’s property and was to blame toward his children, but he did not know how to remedy it). “No, I beg you to attend to the business. I am old. I...”

> Russian: — Нет, моя душа (граф был смущен тоже. Он чувствовал, что он был дурным распорядителем имения своей жены и виноват был перед своими детьми, но не знал, как поправить это). — Нет, я прошу тебя заняться делами, я стар, я...

[¶12] “No, Papa. Forgive me if I have caused you unpleasantness. I understand it all less than you do.”

> Russian: — Нет, папенька, вы простите меня, ежели я сделал вам неприятное; я меньше вашего умею.

[¶13] “Devil take all these peasants, and money matters, and carryings forward from page to page,” he thought. “I used to understand what a ‘corner’ and the stakes at cards meant, but carrying forward to another page I don’t understand at all,” said he to himself, and after that he did not meddle in business affairs. But once the countess called her son and informed him that she had a promissory note from Anna Mikháylovna for two thousand rubles, and asked him what he thought of doing with it.

> Russian: «Чорт с ними, с этими мужиками и деньгами, и транспортами по странице, — думал он. — Еще от угла на шесть кушей я понимал когда-то, но по странице транспорт — ничего не понимаю», сказал он сам себе и с тех пор более не вступался в дела. Только однажды графиня позвала к себе сына, сообщила ему о том, что у нее есть вексель Анны Михайловны на две тысячи, и спросила у Николая, как он думает поступить с ним.

[¶14] “This,” answered Nicholas. “You say it rests with me. Well, I don’t like Anna Mikháylovna and I don’t like Borís, but they were our friends and poor. Well then, this!” and he tore up the note, and by so doing caused the old countess to weep tears of joy. After that, young Rostóv took no further part in any business affairs, but devoted himself with passionate enthusiasm to what was to him a new pursuit—the chase—for which his father kept a large establishment.

> Russian: — А вот как, — отвечал Николай. — Вы мне сказали, что это от меня зависит; я не люблю Анну Михайловну и не люблю Бориса, но они были дружны с нами и бедны. Так вот как! — и он разорвал вексель, и этим поступком слезами радости заставил рыдать старую графиню. После этого молодой Ростов, уже не вступаясь более ни в какие дела, с страстным увлечением занялся еще новыми для него делами псовой охоты, которая в больших размерах была заведена у старого графа.

## 130. Book Seven · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/130/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/130/#p-N

[¶0] The weather was already growing wintry and morning frosts congealed an earth saturated by autumn rains. The verdure had thickened and its bright green stood out sharply against the brownish strips of winter rye trodden down by the cattle, and against the pale-yellow stubble of the spring buckwheat. The wooded ravines and the copses, which at the end of August had still been green islands amid black fields and stubble, had become golden and bright-red islands amid the green winter rye. The hares had already half changed their summer coats, the fox cubs were beginning to scatter, and the young wolves were bigger than dogs. It was the best time of the year for the chase. The hounds of that ardent young sportsman Rostóv had not merely reached hard winter condition, but were so jaded that at a meeting of the huntsmen it was decided to give them a three days’ rest and then, on the sixteenth of September, to go on a distant expedition, starting from the oak grove where there was an undisturbed litter of wolf cubs.

> Russian: Уже были зазимки, утренние морозы заковывали смоченную осенними дождями землю, уже зелень уклочилась и ярко-зелено отделялась от полос буреющего, выбитого скотом, озимого и светло-желтого ярового жнивья с красными полосами гречихи. Вершины и леса, в конце августа еще бывшие зелеными островами между черными полями озимей и жнивами, стали золотистыми и ярко-красными островами посреди ярко-зеленых озимей. Русак уже до половины затерся (перелинял), лисьи выводки начинали разбредаться, и молодые волки были больше собаки. Было лучшее охотничье время. Собаки горячего, молодого охотника Ростова уже не только вошли в охотничье тело, но и подбились так, что в общем совете охотников решено было три дня дать отдохнуть собакам и 16 сентября итти в отъезд, начиная с Дубравы, где был нетронутый волчий выводок.

[¶1] All that day the hounds remained at home. It was frosty and the air was sharp, but toward evening the sky became overcast and it began to thaw. On the fifteenth, when young Rostóv, in his dressing gown, looked out of the window, he saw it was an unsurpassable morning for hunting: it was as if the sky were melting and sinking to the earth without any wind. The only motion in the air was that of the dripping, microscopic particles of drizzling mist. The bare twigs in the garden were hung with transparent drops which fell on the freshly fallen leaves. The earth in the kitchen garden looked wet and black and glistened like poppy seed and at a short distance merged into the dull, moist veil of mist. Nicholas went out into the wet and muddy porch. There was a smell of decaying leaves and of dog. Mílka, a black-spotted, broad-haunched bitch with prominent black eyes, got up on seeing her master, stretched her hind legs, lay down like a hare, and then suddenly jumped up and licked him right on his nose and mustache. Another borzoi, a dog, catching sight of his master from the garden path, arched his back and, rushing headlong toward the porch with lifted tail, began rubbing himself against his legs.

> Russian: В таком положении были дела 14-го сентября. Весь этот день охота была дома; было морозно и колко, но с вечера стало замолаживать и оттеплело. 15-го сентября, когда молодой Ростов утром в халате выглянул в окно, он увидал такое утро, лучше которого ничего не могло быть для охоты: как будто небо таяло и без ветра спускалось на землю. Единственное движение, которое было в воздухе, было тихое движенье сверху вниз спускающихся микроскопических капель мги или тумана. На оголившихся ветвях сада висели прозрачные капли и падали на только что свалившиеся листья. Земля на огороде, как мак, глянцевито-мокро чернела, и в недалеком расстоянии сливалась с тусклым и влажным покровом тумана. Николай вышел на мокрое с натасканною грязью крыльцо: пахло вянущим лесом и собаками. Чернопегая, широкозадая сука Милка с большими черными на выкате глазами, увидав хозяина, встала, потянулась назад и легла по-русачьи, потом неожиданно вскочила и лизнула его прямо в нос и усы. Другая борзая собака, увидав хозяина с цветной дорожки, выгибая спину, стремительно бросилась к крыльцу и подняв правило (хвост), стала тереться о ноги Николая.

[¶2] “O-hoy!” came at that moment, that inimitable huntsman’s call which unites the deepest bass with the shrillest tenor, and round the corner came Daniel the head huntsman and head kennelman, a gray, wrinkled old man with hair cut straight over his forehead, Ukrainian fashion, a long bent whip in his hand, and that look of independence and scorn of everything that is only seen in huntsmen. He doffed his Circassian cap to his master and looked at him scornfully. This scorn was not offensive to his master. Nicholas knew that this Daniel, disdainful of everybody and who considered himself above them, was all the same his serf and huntsman.

> Russian: — О гой! — послышался в это время тот неподражаемый охотничий подклик, который соединяет в себе и самый глубокий бас, и самый тонкий тенор; и из-за угла вышел доезжачий и ловчий Данило, по-украински в скобку обстриженный, седой, морщинистый охотник с гнутым арапником в руке и с тем выражением самостоятельности и презрения ко всему в мире, которое бывает только у охотников. Он снял свою черкесскую шапку перед барином, и презрительно посмотрел на него. Презрение это не было оскорбительно для барина: Николай знал, что этот всё презирающий и превыше всего стоящий Данило всё-таки был его человек и охотник.

[¶3] “Daniel!” Nicholas said timidly, conscious at the sight of the weather, the hounds, and the huntsman that he was being carried away by that irresistible passion for sport which makes a man forget all his previous resolutions, as a lover forgets in the presence of his mistress.

> Russian: — Данила! — сказал Николай, робко чувствуя, что при виде этой охотничьей погоды, этих собак и охотника, его уже обхватило то непреодолимое охотничье чувство, в котором человек забывает все прежние намерения, как человек влюбленный в присутствии своей любовницы.

[¶4] “What orders, your excellency?” said the huntsman in his deep bass, deep as a proto-deacon’s and hoarse with hallooing—and two flashing black eyes gazed from under his brows at his master, who was silent. “Can you resist it?” those eyes seemed to be asking.

> Russian: — Что прикажете, ваше сиятельство? — спросил протодиаконский, охриплый от порсканья бас, и два черные блестящие глаза взглянули исподлобья на замолчавшего барина. «Что, или не выдержишь?» как будто сказали эти два глаза.

[¶5] “It’s a good day, eh? For a hunt and a gallop, eh?” asked Nicholas, scratching Mílka behind the ears.

> Russian: — Хорош денек, а? И гоньба, и скачка, а? — сказал Николай, чеша за ушами Милку.

[¶6] Daniel did not answer, but winked instead.

> Russian: Данило не отвечал и помигал глазами.

[¶7] “I sent Uvárka at dawn to listen,” his bass boomed out after a minute’s pause. “He says she’s moved them into the Otrádnoe enclosure. They were howling there.” (This meant that the she-wolf, about whom they both knew, had moved with her cubs to the Otrádnoe copse, a small place a mile and a half from the house.)

> Russian: — Уварку посылал послушать на заре, — сказал его бас после минутного молчанья, — сказывал, в Отрадненский заказ перевела, там выли. (Перевела значило то, что волчица, про которую они оба знали, перешла с детьми в Отрадненский лес, который был за две версты от дома и который был небольшое отъемное место.)

[¶8] “We ought to go, don’t you think so?” said Nicholas. “Come to me with Uvárka.”

> Russian: — А ведь ехать надо? — сказал Николай. — Приди-ка ко мне с Уваркой.

[¶9] “As you please.”

> Russian: — Как прикажете!

[¶10] “Then put off feeding them.”

> Russian: — Так погоди же кормить.

[¶11] “Yes, sir.”

> Russian: — Слушаю.

[¶12] Five minutes later Daniel and Uvárka were standing in Nicholas’ big study. Though Daniel was not a big man, to see him in a room was like seeing a horse or a bear on the floor among the furniture and surroundings of human life. Daniel himself felt this, and as usual stood just inside the door, trying to speak softly and not move, for fear of breaking something in the master’s apartment, and he hastened to say all that was necessary so as to get from under that ceiling, out into the open under the sky once more.

> Russian: Через пять минут Данило с Уваркой стояли в большом кабинете Николая. Несмотря на то, что Данило был не велик ростом, видеть его в комнате производило впечатление подобное тому, как когда видишь лошадь или медведя на полу между мебелью и условиями людской жизни. Данило сам это чувствовал и, как обыкновенно, стоял у самой двери, стараясь говорить тише, не двигаться, чтобы не поломать как-нибудь господских покоев, и стараясь поскорее всё высказать и выйти на простор, из-под потолка под небо.

[¶13] Having finished his inquiries and extorted from Daniel an opinion that the hounds were fit (Daniel himself wished to go hunting), Nicholas ordered the horses to be saddled. But just as Daniel was about to go Natásha came in with rapid steps, not having done up her hair or finished dressing and with her old nurse’s big shawl wrapped round her. Pétya ran in at the same time.

> Russian: Окончив расспросы и выпытав сознание Данилы, что собаки ничего (Даниле и самому хотелось ехать), Николай велел седлать. Но только что Данило хотел выйти, как в комнату вошла быстрыми шагами Наташа, еще не причесанная и не одетая, в большом, нянином платке. Петя вбежал вместе с ней.

[¶14] “You are going?” asked Natásha. “I knew you would! Sónya said you wouldn’t go, but I knew that today is the sort of day when you couldn’t help going.”

> Russian: — Ты едешь? — сказала Наташа, — я так и знала! Соня говорила, что не поедете. Я знала, что нынче такой день, что нельзя не ехать.

[¶15] “Yes, we are going,” replied Nicholas reluctantly, for today, as he intended to hunt seriously, he did not want to take Natásha and Pétya. “We are going, but only wolf hunting: it would be dull for you.”

> Russian: — Едем, — неохотно отвечал Николай, которому нынче, так как он намеревался предпринять серьезную охоту, не хотелось брать Наташу и Петю. — Едем, да только за волками: тебе скучно будет.

[¶16] “You know it is my greatest pleasure,” said Natásha. “It’s not fair; you are going by yourself, are having the horses saddled and said nothing to us about it.”

> Russian: — Ты знаешь, что это самое большое мое удовольствие, — сказала Наташа. — Это дурно, — сам едет, велел седлать, а нам ничего не сказал.

[¶17] “‘No barrier bars a Russian’s path’—we’ll go!” shouted Pétya.

> Russian: — Тщетны Россам все препоны, едем! — прокричал Петя.

[¶18] “But you can’t. Mamma said you mustn’t,” said Nicholas to Natásha.

> Russian: — Да ведь тебе и нельзя: маменька сказала, что тебе нельзя, — сказал Николай, обращаясь к Наташе.

[¶19] “Yes, I’ll go. I shall certainly go,” said Natásha decisively. “Daniel, tell them to saddle for us, and Michael must come with my dogs,” she added to the huntsman.

> Russian: — Нет, я поеду, непременно поеду, — сказала решительно Наташа. — Данила, вели нам седлать, и Михайла чтобы выезжал с моею сворой, — обратилась она к ловчему.

[¶20] It seemed to Daniel irksome and improper to be in a room at all, but to have anything to do with a young lady seemed to him impossible. He cast down his eyes and hurried out as if it were none of his business, careful as he went not to inflict any accidental injury on the young lady.

> Russian: И так-то быть в комнате Даниле казалось неприлично и тяжело, но иметь какое-нибудь дело с барышней, — для него казалось невозможным. Он опустил глаза и поспешил выйти, как будто до него это не касалось, стараясь как-нибудь нечаянно не повредить барышне.

## 131. Book Seven · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/131/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/131/#p-N

[¶0] The old count, who had always kept up an enormous hunting establishment but had now handed it all completely over to his son’s care, being in very good spirits on this fifteenth of September, prepared to go out with the others.

> Russian: Старый граф, всегда державший огромную охоту, теперь же передавший всю охоту в ведение сына, в этот день, 15-го сентября, развеселившись, собрался сам тоже выехать.

[¶1] In an hour’s time the whole hunting party was at the porch. Nicholas, with a stern and serious air which showed that now was no time for attending to trifles, went past Natásha and Pétya who were trying to tell him something. He had a look at all the details of the hunt, sent a pack of hounds and huntsmen on ahead to find the quarry, mounted his chestnut Donéts, and whistling to his own leash of borzois, set off across the threshing ground to a field leading to the Otrádnoe wood. The old count’s horse, a sorrel gelding called Viflyánka, was led by the groom in attendance on him, while the count himself was to drive in a small trap straight to a spot reserved for him.

> Russian: Через час вся охота была у крыльца. Николай с строгим и серьезным видом, показывавшим, что некогда теперь заниматься пустяками, прошел мимо Наташи и Пети, которые что-то рассказывали ему. Он осмотрел все части охоты, послал вперед стаю и охотников в заезд, сел на своего рыжего донца и, подсвистывая собак своей своры, тронулся через гумно в поле, ведущее к Отрадненскому заказу. Лошадь старого графа, игреневого меренка, называемого Вифлянкой, вел графский стремянной; сам же он должен был прямо выехать в дрожечках на оставленный ему лаз.

[¶2] They were taking fifty-four hounds, with six hunt attendants and whippers-in. Besides the family, there were eight borzoi kennelmen and more than forty borzois, so that, with the borzois on the leash belonging to members of the family, there were about a hundred and thirty dogs and twenty horsemen.

> Russian: Всех гончих выведено было 54 собаки, под которыми выехало доезжачими и выжлятниками 6 человек. Борзятников кроме господ было 8 человек, за которыми рыскало более 40 борзых, так что с господскими сворами выехало в поле около 130-ти собак и 20-ти конных охотников.

[¶3] Each dog knew its master and its call. Each man in the hunt knew his business, his place, what he had to do. As soon as they had passed the fence they all spread out evenly and quietly, without noise or talk, along the road and field leading to the Otrádnoe covert.

> Russian: Каждая собака знала хозяина и кличку. Каждый охотник знал свое дело, место и назначение. Как только вышли за ограду, все без шуму и разговоров равномерно и спокойно растянулись по дороге и полю, ведшими к Отрадненскому лесу.

[¶4] The horses stepped over the field as over a thick carpet, now and then splashing into puddles as they crossed a road. The misty sky still seemed to descend evenly and imperceptibly toward the earth, the air was still, warm, and silent. Occasionally the whistle of a huntsman, the snort of a horse, the crack of a whip, or the whine of a straggling hound could be heard.

> Russian: Как по пушному ковру шли по полю лошади, изредка шлепая по лужам, когда переходили через дороги. Туманное небо продолжало незаметно и равномерно спускаться на землю; в воздухе было тихо, тепло, беззвучно. Изредка слышались то подсвистыванье охотника, то храп лошади, то удар арапником или взвизг собаки, не шедшей на своем месте.

[¶5] When they had gone a little less than a mile, five more riders with dogs appeared out of the mist, approaching the Rostóvs. In front rode a fresh-looking, handsome old man with a large gray mustache.

> Russian: Когда отъехали с версту, навстречу Ростовской охоте из тумана показалось еще пять всадников с собаками. Впереди ехал свежий, красивый старик с большими седыми усами.

[¶6] “Good morning, Uncle!” said Nicholas, when the old man drew near.

> Russian: — Здравствуйте, дядюшка, — сказал Николай, когда старик подъехал к нему.

[¶7] “That’s it. Come on!... I was sure of it,” began “Uncle.” (He was a distant relative of the Rostóvs’, a man of small means, and their neighbor.) “I knew you wouldn’t be able to resist it and it’s a good thing you’re going. That’s it! Come on!” (This was “Uncle’s” favorite expression.) “Take the covert at once, for my Gírchik says the Ilágins are at Kornikí with their hounds. That’s it. Come on!... They’ll take the cubs from under your very nose.”

> Russian: — Чистое дело марш!... Так и знал, — заговорил дядюшка (это был дальний родственник, небогатый сосед Ростовых), — так и знал, что не вытерпишь, и хорошо, что едешь. Чистое дело марш! (Это была любимая поговорка дядюшки.) — Бери заказ сейчас, а то мой Гирчик донес, что Илагины с охотой в Корниках стоят; они у тебя — чистое дело марш! — под носом выводок возьмут.

[¶8] “That’s where I’m going. Shall we join up our packs?” asked Nicholas.

> Russian: — Туда и иду. Чтò же, свалить стаи? — спросил Николай, — свалить...

[¶9] The hounds were joined into one pack, and “Uncle” and Nicholas rode on side by side. Natásha, muffled up in shawls which did not hide her eager face and shining eyes, galloped up to them. She was followed by Pétya who always kept close to her, by Michael, a huntsman, and by a groom appointed to look after her. Pétya, who was laughing, whipped and pulled at his horse. Natásha sat easily and confidently on her black Arábchik and reined him in without effort with a firm hand.

> Russian: Гончих соединили в одну стаю, и дядюшка с Николаем поехали рядом. Наташа, закутанная платками, из-под которых виднелось оживленное с блестящими глазами лицо, подскакала к ним, сопутствуемая не отстававшими от нее Петей и Михайлой-охотником и берейтором, который был приставлен нянькой при ней. Петя чему-то смеялся и бил, и дергал свою лошадь. Наташа ловко и уверенно сидела на своем вороном Арабчике и верною рукой, без усилия, осадила его.

[¶10] “Uncle” looked round disapprovingly at Pétya and Natásha. He did not like to combine frivolity with the serious business of hunting.

> Russian: Дядюшка неодобрительно оглянулся на Петю и Наташу. Он не любил соединять баловство с серьезным делом охоты.

[¶11] “Good morning, Uncle! We are going too!” shouted Pétya.

> Russian: — Здравствуйте, дядюшка, и мы едем, — прокричал Петя.

[¶12] “Good morning, good morning! But don’t go overriding the hounds,” said “Uncle” sternly.

> Russian: — Здравствуйте-то, здравствуйте, да собак не передавите, — строго сказал дядюшка.

[¶13] “Nicholas, what a fine dog Truníla is! He knew me,” said Natásha, referring to her favorite hound.

> Russian: — Николинька, какая прелестная собака, Трунила! он узнал меня, — сказала Наташа про свою любимую гончую собаку.

[¶14] “In the first place, Truníla is not a ‘dog,’ but a harrier,” thought Nicholas, and looked sternly at his sister, trying to make her feel the distance that ought to separate them at that moment. Natásha understood it.

> Russian: «Трунила, во-первых, не собака, а выжлец», подумал Николай и строго взглянул на сестру, стараясь ей дать почувствовать то расстояние, которое должно было их разделять в эту минуту. Наташа поняла это.

[¶15] “You mustn’t think we’ll be in anyone’s way, Uncle,” she said. “We’ll go to our places and won’t budge.”

> Russian: — Вы, дядюшка, не думайте, чтобы мы помешали кому-нибудь, — сказала Наташа. Мы станем на своем месте и не пошевелимся.

[¶16] “A good thing too, little countess,” said “Uncle,” “only mind you don’t fall off your horse,” he added, “because—that’s it, come on!—you’ve nothing to hold on to.”

> Russian: — И хорошее дело, графинечка, — сказал дядюшка. — Только с лошади-то не упадите, — прибавил он: — а то — чистое дело марш! — не на чем держаться-то.

[¶17] The oasis of the Otrádnoe covert came in sight a few hundred yards off, the huntsmen were already nearing it. Rostóv, having finally settled with “Uncle” where they should set on the hounds, and having shown Natásha where she was to stand—a spot where nothing could possibly run out—went round above the ravine.

> Russian: Остров Отрадненского заказа виднелся саженях во ста, и доезжачие подходили к нему. Ростов, решив окончательно с дядюшкой, откуда бросать гончих и указав Наташе место, где ей стоять и где никак ничего не могло побежать, направился в заезд над оврагом.

[¶18] “Well, nephew, you’re going for a big wolf,” said “Uncle.” “Mind and don’t let her slip!”

> Russian: — Ну, племянничек, на матерого становишься, — сказал дядюшка: чур не гладить (протравить).

[¶19] “That’s as may happen,” answered Rostóv. “Karáy, here!” he shouted, answering “Uncle’s” remark by this call to his borzoi. Karáy was a shaggy old dog with a hanging jowl, famous for having tackled a big wolf unaided. They all took up their places.

> Russian: — Как придется, отвечал Ростов. — Карай, фюит! — крикнул он, отвечая этим призывом на слова дядюшки. Карай был старый и уродливый, бурдастый кобель, известный тем, что он в одиночку бирал матерого волка. Все стали по местам.

[¶20] The old count, knowing his son’s ardor in the hunt, hurried so as not to be late, and the huntsmen had not yet reached their places when Count Ilyá Rostóv, cheerful, flushed, and with quivering cheeks, drove up with his black horses over the winter rye to the place reserved for him, where a wolf might come out. Having straightened his coat and fastened on his hunting knives and horn, he mounted his good, sleek, well-fed, and comfortable horse, Viflyánka, which was turning gray, like himself. His horses and trap were sent home. Count Ilyá Rostóv, though not at heart a keen sportsman, knew the rules of the hunt well, and rode to the bushy edge of the road where he was to stand, arranged his reins, settled himself in the saddle, and, feeling that he was ready, looked about with a smile.

> Russian: Старый граф, зная охотничью горячность сына, поторопился не опоздать, и еще не успели доезжачие подъехать к месту, как Илья Андреич, веселый, румяный, с трясущимися щеками, на своих вороненьких подкатил по зеленям к оставленному ему лазу и, расправив шубку и надев охотничьи снаряды, влез на свою гладкую, сытую, смирную и добрую, поседевшую как и он, Вифлянку. Лошадей с дрожками отослали. Граф Илья Андреич, хотя и не охотник по душе, но знавший твердо охотничьи законы, въехал в опушку кустов, от которых он стоял, разобрал поводья, оправился на седле и, чувствуя себя готовым, оглянулся улыбаясь.

[¶21] Beside him was Simon Chekmár, his personal attendant, an old horseman now somewhat stiff in the saddle. Chekmár held in leash three formidable wolfhounds, who had, however, grown fat like their master and his horse. Two wise old dogs lay down unleashed. Some hundred paces farther along the edge of the wood stood Mítka, the count’s other groom, a daring horseman and keen rider to hounds. Before the hunt, by old custom, the count had drunk a silver cupful of mulled brandy, taken a snack, and washed it down with half a bottle of his favorite Bordeaux.

> Russian: Подле него стоял его камердинер, старинный, но отяжелевший ездок, Семен Чекмарь. Чекмарь держал на своре трех лихих, но также зажиревших, как хозяин и лошадь, — волкодавов. Две собаки, умные, старые, улеглись без свор. Шагов на сто подальше в опушке стоял другой стремянной графа, Митька, отчаянный ездок и страстный охотник. Граф по старинной привычке выпил перед охотой серебряную чарку охотничьей запеканочки, закусил и запил полубутылкой своего любимого бордо.

[¶22] He was somewhat flushed with the wine and the drive. His eyes were rather moist and glittered more than usual, and as he sat in his saddle, wrapped up in his fur coat, he looked like a child taken out for an outing.

> Russian: Илья Андреич был немножко красен от вина и езды; глаза его, подернутые влагой, особенно блестели, и он, укутанный в шубку, сидя на седле, имел вид ребенка, которого собрали гулять.

[¶23] The thin, hollow-cheeked Chekmár, having got everything ready, kept glancing at his master with whom he had lived on the best of terms for thirty years, and understanding the mood he was in expected a pleasant chat. A third person rode up circumspectly through the wood (it was plain that he had had a lesson) and stopped behind the count. This person was a gray-bearded old man in a woman’s cloak, with a tall peaked cap on his head. He was the buffoon, who went by a woman’s name, Nastásya Ivánovna.

> Russian: Худой, со втянутыми щеками Чекмарь, устроившись с своими делами, поглядывал на барина, с которым он жил 30 лет душа в душу, и, понимая его приятное расположение духа, ждал приятного разговора. Еще третье лицо подъехало осторожно (видно, уже оно было учено) из-за леса и остановилось позади графа. Лицо это был старик в седой бороде, в женском капоте и высоком колпаке. Это был шут Настасья Ивановна.

[¶24] “Well, Nastásya Ivánovna!” whispered the count, winking at him. “If you scare away the beast, Daniel’ll give it you!”

> Russian: — Ну, Настасья Ивановна, — подмигивая ему, шопотом сказал граф, — ты только оттопай зверя, тебе Данило задаст.

[¶25] “I know a thing or two myself!” said Nastásya Ivánovna.

> Russian: — Я сам... с усам, — сказал Настасья Ивановна.

[¶26] “Hush!” whispered the count and turned to Simon. “Have you seen the young countess?” he asked. “Where is she?”

> Russian: — Шшшш! — зашикал граф и обратился к Семену. — Наталью Ильиничну видел? — спросил он у Семена. — Где она?

[¶27] “With young Count Peter, by the Zhárov rank grass,” answered Simon, smiling. “Though she’s a lady, she’s very fond of hunting.”

> Russian: — Они с Петром Ильичем от Жаровых бурьянов стали, — отвечал Семен улыбаясь. — Тоже дамы, а охоту большую имеют.

[¶28] “And you’re surprised at the way she rides, Simon, eh?” said the count. “She’s as good as many a man!”

> Russian: — А ты удивляешься, Семен, как она ездит... а? — сказал граф, хоть бы мужчине в пору!

[¶29] “Of course! It’s marvelous. So bold, so easy!”

> Russian: — Как не дивиться? Смело, ловко!

[¶30] “And Nicholas? Where is he? By the Lyádov upland, isn’t he?”

> Russian: — А Николаша где? Над Лядовским верхом что ль? — всё шопотом спрашивал граф.

[¶31] “Yes, sir. He knows where to stand. He understands the matter so well that Daniel and I are often quite astounded,” said Simon, well knowing what would please his master.

> Russian: — Так точно-с. Уж они знают, где стать. Так тонко езду знают, что мы с Данилой другой раз диву даемся, — говорил Семен, зная, чем угодить барину.

[¶32] “Rides well, eh? And how well he looks on his horse, eh?”

> Russian: — Хорошо ездит, а? А на коне-то каков, а?

[¶33] “A perfect picture! How he chased a fox out of the rank grass by the Zavárzinsk thicket the other day! Leaped a fearful place; what a sight when they rushed from the covert... the horse worth a thousand rubles and the rider beyond all price! Yes, one would have to search far to find another as smart.”

> Russian: — Картину писать! Как намеднись из Заварзинских бурьянов помкнули лису. Они перескакивать стали, от уймища, страсть — лошадь тысяча рублей, а седоку цены нет. Да, уж такого молодца поискать!

[¶34] “To search far...” repeated the count, evidently sorry Simon had not said more. “To search far,” he said, turning back the skirt of his coat to get at his snuffbox.

> Russian: — Поискать... — повторил граф, видимо сожалея, что кончилась так скоро речь Семена. — Поискать, — сказал он, отворачивая полы шубки и доставая табакерку.

[¶35] “The other day when he came out from Mass in full uniform, Michael Sidórych...” Simon did not finish, for on the still air he had distinctly caught the music of the hunt with only two or three hounds giving tongue. He bent down his head and listened, shaking a warning finger at his master. “They are on the scent of the cubs...” he whispered, “straight to the Lyádov uplands.”

> Russian: — Намедни как от обедни во всей регалии вышли, так Михаил-то Сидорыч... — Семен не договорил, услыхав ясно раздававшийся в тихом воздухе гон с подвыванием не более двух или трех гончих. Он, наклонив голову, прислушался и молча погрозился барину. — На выводок натекли... — прошептал он, прямо на Лядовской повели.

[¶36] The count, forgetting to smooth out the smile on his face, looked into the distance straight before him, down the narrow open space, holding the snuffbox in his hand but not taking any. After the cry of the hounds came the deep tones of the wolf call from Daniel’s hunting horn; the pack joined the first three hounds and they could be heard in full cry, with that peculiar lift in the note that indicates that they are after a wolf. The whippers-in no longer set on the hounds, but changed to the cry of ulyulyu, and above the others rose Daniel’s voice, now a deep bass, now piercingly shrill. His voice seemed to fill the whole wood and carried far beyond out into the open field.

> Russian: Граф, забыв стереть улыбку с лица, смотрел перед собой вдаль по перемычке и, не нюхая, держал в руке табакерку. Вслед за лаем собак послышался голос по волку, поданный в басистый рог Данилы; стая присоединилась к первым трем собакам и слышно было, как заревели с заливом голоса гончих, с тем особенным подвыванием, которое служило признаком гона по волку. Доезжачие уже не порскали, а улюлюкали, и из-за всех голосов выступал голос Данилы, то басистый, то пронзительно-тонкий. Голос Данилы, казалось, наполнял весь лес, выходил из-за леса и звучал далеко в поле.

[¶37] After listening a few moments in silence, the count and his attendant convinced themselves that the hounds had separated into two packs: the sound of the larger pack, eagerly giving tongue, began to die away in the distance, the other pack rushed by the wood past the count, and it was with this that Daniel’s voice was heard calling ulyulyu. The sounds of both packs mingled and broke apart again, but both were becoming more distant. Simon sighed and stooped to straighten the leash a young borzoi had entangled; the count too sighed and, noticing the snuffbox in his hand, opened it and took a pinch. “Back!” cried Simon to a borzoi that was pushing forward out of the wood. The count started and dropped the snuffbox. Nastásya Ivánovna dismounted to pick it up. The count and Simon were looking at him. Then, unexpectedly, as often happens, the sound of the hunt suddenly approached, as if the hounds in full cry and Daniel ulyulyuing were just in front of them.

> Russian: Прислушавшись несколько секунд молча, граф и его стремянной убедились, что гончие разбились на две стаи: одна большая, ревевшая особенно горячо, стала удаляться, другая часть стаи понеслась вдоль по лесу мимо графа, и при этой стае было слышно улюлюканье Данилы. Оба эти гона сливались, переливались, но оба удалялись. Семен вздохнул и нагнулся, чтоб оправить сворку, в которой запутался молодой кобель; граф тоже вздохнул и, заметив в своей руке табакерку, открыл ее и достал щепоть. — Назад! — крикнул Семен на кобеля, который выступил за опушку. Граф вздрогнул и уронил табакерку. Настасья Ивановна слез и стал поднимать ее. Граф и Семен смотрели на него. Вдруг, как это часто бывает, звук гона мгновенно приблизился, как будто вот-вот перед ними самими были лающие рты собак и улюлюканье Данилы.

[¶38] The count turned and saw on his right Mítka staring at him with eyes starting out of his head, raising his cap and pointing before him to the other side.

> Russian: Граф оглянулся и направо увидал Митьку, который выкатывавшимися глазами смотрел на графа и, подняв шапку, указывал ему вперед, на другую сторону.

[¶39] “Look out!” he shouted, in a voice plainly showing that he had long fretted to utter that word, and letting the borzois slip he galloped toward the count.

> Russian: — Береги! — закричал он таким голосом, что видно было, что это слово давно уже мучительно просилось у него наружу. И поскакал, выпустив собак, по направлению к графу.

[¶40] The count and Simon galloped out of the wood and saw on their left a wolf which, softly swaying from side to side, was coming at a quiet lope farther to the left to the very place where they were standing. The angry borzois whined and getting free of the leash rushed past the horses’ feet at the wolf.

> Russian: Граф и Семен выскакали из опушки и налево от себя увидали волка, который мягко переваливаясь, тихим скоком подскакивал левее их к той самой опушке, у которой они стояли. Злобные собаки визгнули и, сорвавшись со свор, понеслись к волку мимо ног лошадей.

[¶41] The wolf paused, turned its heavy forehead toward the dogs awkwardly, like a man suffering from the quinsy, and, still slightly swaying from side to side, gave a couple of leaps and with a swish of its tail disappeared into the skirt of the wood. At the same instant, with a cry like a wail, first one hound, then another, and then another, sprang helter-skelter from the wood opposite and the whole pack rushed across the field toward the very spot where the wolf had disappeared. The hazel bushes parted behind the hounds and Daniel’s chestnut horse appeared, dark with sweat. On its long back sat Daniel, hunched forward, capless, his disheveled gray hair hanging over his flushed, perspiring face.

> Russian: Волк приостановил бег, неловко, как больной жабой, повернул свою лобастую голову к собакам, и также мягко переваливаясь прыгнул раз, другой и, мотнув поленом (хвостом), скрылся в опушку. В ту же минуту из противоположной опушки с ревом, похожим на плач, растерянно выскочила одна, другая, третья гончая, и вся стая понеслась по полю, по тому самому месту, где пролез (пробежал) волк. Вслед за гончими расступились кусты орешника и показалась бурая, почерневшая от поту лошадь Данилы. На длинной спине ее комочком, валясь вперед, сидел Данило без шапки с седыми, встрепанными волосами над красным, потным лицом.

[¶42] “Ulyulyulyu! ulyulyu!...” he cried. When he caught sight of the count his eyes flashed lightning.

> Russian: — Улюлюлю, улюлю!... — кричал он. Когда он увидал графа, в глазах его сверкнула молния.

[¶43] “Blast you!” he shouted, holding up his whip threateningly at the count.

> Russian: — Ж... — крикнул он, грозясь поднятым арапником на графа.

[¶44] “You’ve let the wolf go!... What sportsmen!” and as if scorning to say more to the frightened and shamefaced count, he lashed the heaving flanks of his sweating chestnut gelding with all the anger the count had aroused and flew off after the hounds. The count, like a punished schoolboy, looked round, trying by a smile to win Simon’s sympathy for his plight. But Simon was no longer there. He was galloping round by the bushes while the field was coming up on both sides, all trying to head the wolf, but it vanished into the wood before they could do so.

> Russian: — Про...ли волка-то!.. охотники! — И как бы не удостоивая сконфуженного, испуганного графа дальнейшим разговором, он со всею злобой, приготовленною на графа, ударил по ввалившимся мокрым бокам бурого мерина и понесся за гончими. Граф, как наказанный, стоял оглядываясь и стараясь улыбкой вызвать в Семене сожаление к своему положению. Но Семена уже не было: он, в объезд по кустам, заскакивал волка от засеки. С двух сторон также перескакивали зверя борзятники. Но волк пошел кустами и ни один охотник не перехватил его.

## 132. Book Seven · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/132/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/132/#p-N

[¶0] Nicholas Rostóv meanwhile remained at his post, waiting for the wolf. By the way the hunt approached and receded, by the cries of the dogs whose notes were familiar to him, by the way the voices of the huntsmen approached, receded, and rose, he realized what was happening at the copse. He knew that young and old wolves were there, that the hounds had separated into two packs, that somewhere a wolf was being chased, and that something had gone wrong. He expected the wolf to come his way any moment. He made thousands of different conjectures as to where and from what side the beast would come and how he would set upon it. Hope alternated with despair. Several times he addressed a prayer to God that the wolf should come his way. He prayed with that passionate and shamefaced feeling with which men pray at moments of great excitement arising from trivial causes. “What would it be to Thee to do this for me?” he said to God. “I know Thou art great, and that it is a sin to ask this of Thee, but for God’s sake do let the old wolf come my way and let Karáy spring at it—in sight of ‘Uncle’ who is watching from over there—and seize it by the throat in a death grip!” A thousand times during that half-hour Rostóv cast eager and restless glances over the edge of the wood, with the two scraggy oaks rising above the aspen undergrowth and the gully with its water-worn side and “Uncle’s” cap just visible above the bush on his right.

> Russian: Николай Ростов между тем стоял на своем месте, ожидая зверя. По приближению и отдалению гона, по звукам голосов известных ему собак, по приближению, отдалению и возвышению голосов доезжачих, он чувствовал то, чтó совершалось в острове. Он знал, что в острове были прибылые (молодые) и матерые (старые) волки; он знал, что гончие разбились на две стаи, что где-нибудь травили, и что что-нибудь случилось неблагополучное. Он всякую секунду на свою сторону ждал зверя. Он делал тысячи различных предположений о том, как и с какой стороны побежит зверь и как он будет травить его. Надежда сменялась отчаянием. Несколько раз он обращался к Богу с мольбой о том, чтобы волк вышел на него; он молился с тем страстным и совестливым чувством, с которым молятся люди в минуты сильного волнения, зависящего от ничтожной причины. «Ну, что Тебе стóит, — говорил он Богу, — сделать это для меня! Знаю, что Ты велик, и что грех Тебя просить об этом; но ради Бога сделай, чтобы на меня вылез матерый, и чтобы Карай, на глазах «дядюшки», который вон оттуда смотрит, влепился ему мертвою хваткой в горло». Тысячу раз в эти полчаса упорным, напряженным и беспокойным взглядом окидывал Ростов опушку лесов с двумя редкими дубами над осиновым подседом, и овраг с измытым краем, и шапку дядюшки, чуть видневшегося из-за куста направо.

[¶1] “No, I shan’t have such luck,” thought Rostóv, “yet what wouldn’t it be worth! It is not to be! Everywhere, at cards and in war, I am always unlucky.” Memories of Austerlitz and of Dólokhov flashed rapidly and clearly through his mind. “Only once in my life to get an old wolf, I want only that!” thought he, straining eyes and ears and looking to the left and then to the right and listening to the slightest variation of note in the cries of the dogs. Again he looked to the right and saw something running toward him across the deserted field. “No, it can’t be!” thought Rostóv, taking a deep breath, as a man does at the coming of something long hoped for. The height of happiness was reached—and so simply, without warning, or noise, or display, that Rostóv could not believe his eyes and remained in doubt for over a second. The wolf ran forward and jumped heavily over a gully that lay in her path. She was an old animal with a gray back and big reddish belly. She ran without hurry, evidently feeling sure that no one saw her. Rostóv, holding his breath, looked round at the borzois. They stood or lay not seeing the wolf or understanding the situation. Old Karáy had turned his head and was angrily searching for fleas, baring his yellow teeth and snapping at his hind legs.

> Russian: «Нет, не будет этого счастья, — думал Ростов, — а чтó бы стоило! Не будет! Мне всегда, и в картах, и на войне, во всем несчастье». Аустерлиц и Долохов ярко, но быстро сменяясь, мелькали в его воображении. «Только один раз бы в жизни затравить матерого волка, больше я не желаю!» думал он, напрягая слух и зрение, оглядываясь налево и опять направо и прислушиваясь к малейшим оттенкам звуков гона. Он взглянул опять направо и увидал, что по пустынному полю навстречу к нему бежало что-то. «Нет, это не может быть!» подумал Ростов, тяжело вздыхая, как вздыхает человек при совершении того, чтó было долго ожидаемо им. Совершилось величайшее счастье — и так просто, без шума, без блеска, без ознаменования. Ростов не верил своим глазам и сомнение это продолжалось более секунды. Волк бежал вперед и перепрыгнул тяжело рытвину, которая была на его дороге. Это был старый зверь, с седою спиной и с наеденным красноватым брюхом. Он бежал не торопливо, очевидно убежденный, что никто не видит его. Ростов не дыша оглянулся на собак. Они лежали, стояли, не видя волка и ничего не понимая. Старый Карай, завернув голову и оскалив желтые зубы, сердито отыскивая блоху, щелкал ими на задних ляжках.

[¶2] “Ulyulyulyu!” whispered Rostóv, pouting his lips. The borzois jumped up, jerking the rings of the leashes and pricking their ears. Karáy finished scratching his hindquarters and, cocking his ears, got up with quivering tail from which tufts of matted hair hung down.

> Russian: — Улюлюлю, — шопотом, оттопыривая губы, проговорил Ростов. Собаки, дрогнув железками, вскочили, насторожив уши. Карай почесал свою ляжку и встал, насторожив уши и слегка мотнул хвостом, на котором висели войлоки шерсти.

[¶3] “Shall I loose them or not?” Nicholas asked himself as the wolf approached him coming from the copse. Suddenly the wolf’s whole physiognomy changed: she shuddered, seeing what she had probably never seen before—human eyes fixed upon her—and turning her head a little toward Rostóv, she paused. “Back or forward? Eh, no matter, forward...” the wolf seemed to say to herself, and she moved forward without again looking round and with a quiet, long, easy yet resolute lope.

> Russian: «Пускать? не пускать?» говорил сам себе Николай в то время как волк подвигался к нему, отделяясь от леса. Вдруг вся физиономия волка изменилась; он вздрогнул, увидав еще вероятно никогда не виданные им человеческие глаза, устремленные на него, и слегка поворотив к охотнику голову, остановился — назад или вперед? «Э! всё равно, вперед!..» видно, — как будто сказал он сам себе, и пустился вперед, уже не оглядываясь, мягким, редким, вольным, но решительным скоком.

[¶4] “Ulyulyu!” cried Nicholas, in a voice not his own, and of its own accord his good horse darted headlong downhill, leaping over gullies to head off the wolf, and the borzois passed it, running faster still. Nicholas did not hear his own cry nor feel that he was galloping, nor see the borzois, nor the ground over which he went: he saw only the wolf, who, increasing her speed, bounded on in the same direction along the hollow. The first to come into view was Mílka, with her black markings and powerful quarters, gaining upon the wolf. Nearer and nearer... now she was ahead of it; but the wolf turned its head to face her, and instead of putting on speed as she usually did Mílka suddenly raised her tail and stiffened her forelegs.

> Russian: — Улюлю!... — не своим голосом закричал Николай, и сама собою стремглав понеслась его добрая лошадь под гору, перескакивая через водомоины в поперечь волку; и еще быстрее, обогнав ее, понеслись собаки. Николай не слыхал ни своего крика, не чувствовал того, что он скачет, не видал ни собак, ни места, по которому он скачет; он видел только волка, который, усилив свой бег, скакал, не переменяя направления, по лощине. Первая показалась вблизи зверя чернопегая, широкозадая Милка и стала приближаться к зверю. Ближе, ближе... вот она приспела к нему. Но волк чуть покосился на нее, и вместо того, чтобы наддать, как это она всегда делала, Милка вдруг, подняв хвост, стала упираться на передние ноги.

[¶5] “Ulyulyulyulyu!” shouted Nicholas.

> Russian: — Улюлюлюлю! — кричал Николай.

[¶6] The reddish Lyubím rushed forward from behind Mílka, sprang impetuously at the wolf, and seized it by its hindquarters, but immediately jumped aside in terror. The wolf crouched, gnashed her teeth, and again rose and bounded forward, followed at the distance of a couple of feet by all the borzois, who did not get any closer to her.

> Russian: Красный Любим выскочил из-за Милки, стремительно бросился на волка и схватил его за гачи (ляжки задних ног), но в ту же секунду испуганно перескочил на другую сторону. Волк присел, щелкнул зубами и опять поднялся и поскакал вперед, провожаемый на аршин расстояния всеми собаками, не приближавшимися к нему.

[¶7] “She’ll get away! No, it’s impossible!” thought Nicholas, still shouting with a hoarse voice.

> Russian: «Уйдет! Нет, это невозможно», — думал Николай, продолжая кричать охрипнувшим голосом.

[¶8] “Karáy, ulyulyu!...” he shouted, looking round for the old borzoi who was now his only hope. Karáy, with all the strength age had left him, stretched himself to the utmost and, watching the wolf, galloped heavily aside to intercept it. But the quickness of the wolf’s lope and the borzoi’s slower pace made it plain that Karáy had miscalculated. Nicholas could already see not far in front of him the wood where the wolf would certainly escape should she reach it. But, coming toward him, he saw hounds and a huntsman galloping almost straight at the wolf. There was still hope. A long, yellowish young borzoi, one Nicholas did not know, from another leash, rushed impetuously at the wolf from in front and almost knocked her over. But the wolf jumped up more quickly than anyone could have expected and, gnashing her teeth, flew at the yellowish borzoi, which, with a piercing yelp, fell with its head on the ground, bleeding from a gash in its side.

> Russian: — Карай! Улюлю!... — кричал он, отыскивая глазами старого кобеля, единственную свою надежду. Карай из всех своих старых сил, вытянувшись сколько мог, глядя на волка, тяжело скакал в сторону от зверя, наперерез ему. Но по быстроте скока волка и медленности скока собаки было видно, что расчет Карая был ошибочен. Николай уже не далеко впереди себя видел тот лес, до которого добежав, волк уйдет наверное. Впереди показались собаки и охотник, скакавший почти на встречу. Еще была надежда. Незнакомый Николаю, муругий молодой, длинный кобель чужой своры стремительно подлетел спереди к волку и почти опрокинул его. Волк быстро, как нельзя было ожидать от него, приподнялся и бросился к муругому кобелю, щелкнул зубами — и окровавленный, с распоротым боком кобель, пронзительно завизжав, ткнулся головой в землю.

[¶9] “Karáy? Old fellow!...” wailed Nicholas.

> Russian: — Караюшка! Отец!.. — плакал Николай...

[¶10] Thanks to the delay caused by this crossing of the wolf’s path, the old dog with its felted hair hanging from its thigh was within five paces of it. As if aware of her danger, the wolf turned her eyes on Karáy, tucked her tail yet further between her legs, and increased her speed. But here Nicholas only saw that something happened to Karáy—the borzoi was suddenly on the wolf, and they rolled together down into a gully just in front of them.

> Russian: Старый кобель, с своими мотавшимися на ляжках клоками, благодаря происшедшей остановке, перерезывая дорогу волку, был уже в пяти шагах от него. Как будто почувствовав опасность, волк покосился на Карая, еще дальше спрятав полено (хвост) между ног и наддал скоку. Но тут — Николай видел только, что что-то сделалось с Караем — он мгновенно очутился на волке и с ним вместе повалился кубарем в водомоину, которая была перед ними.

[¶11] That instant, when Nicholas saw the wolf struggling in the gully with the dogs, while from under them could be seen her gray hair and outstretched hind leg and her frightened choking head, with her ears laid back (Karáy was pinning her by the throat), was the happiest moment of his life. With his hand on his saddlebow, he was ready to dismount and stab the wolf, when she suddenly thrust her head up from among that mass of dogs, and then her forepaws were on the edge of the gully. She clicked her teeth (Karáy no longer had her by the throat), leaped with a movement of her hind legs out of the gully, and having disengaged herself from the dogs, with tail tucked in again, went forward. Karáy, his hair bristling, and probably bruised or wounded, climbed with difficulty out of the gully.

> Russian: Та минута, когда Николай увидал в водомоине копошащихся с волком собак, из-под которых виднелась седая шерсть волка, его вытянувшаяся задняя нога, и с прижатыми ушами испуганная и задыхающаяся голова (Карай держал его за горло), минута, когда увидал это Николай, была счастливейшею минутою его жизни. Он взялся уже за луку седла, чтобы слезть и колоть волка, как вдруг из этой массы собак высунулась вверх голова зверя, потом передние ноги стали на край водомоины. Волк ляснул зубами (Карай уже не держал его за горло), выпрыгнул задними ногами из водомоины и, поджав хвост, опять отделившись от собак, двинулся вперед. Карай с ощетинившеюся шерстью, вероятно ушибленный или раненый, с трудом вылез из водомоины.

[¶12] “Oh my God! Why?” Nicholas cried in despair.

> Russian: — Боже мой! За что?... — с отчаянием закричал Николай.

[¶13] “Uncle’s” huntsman was galloping from the other side across the wolf’s path and his borzois once more stopped the animal’s advance. She was again hemmed in.

> Russian: Охотник дядюшки с другой стороны скакал на перерез волку, и собаки его опять остановили зверя. Опять его окружили.

[¶14] Nicholas and his attendant, with “Uncle” and his huntsman, were all riding round the wolf, crying “ulyulyu!” shouting and preparing to dismount each moment that the wolf crouched back, and starting forward again every time she shook herself and moved toward the wood where she would be safe.

> Russian: Николай, его стремянной, дядюшка и его охотник вертелись над зверем, улюлюкая, крича, всякую минуту собираясь слезть, когда волк садился на зад и всякий раз пускаясь вперед, когда волк встряхивался и подвигался к засеке, которая должна была спасти его.

[¶15] Already, at the beginning of this chase, Daniel, hearing the ulyulyuing, had rushed out from the wood. He saw Karáy seize the wolf, and checked his horse, supposing the affair to be over. But when he saw that the horsemen did not dismount and that the wolf shook herself and ran for safety, Daniel set his chestnut galloping, not at the wolf but straight toward the wood, just as Karáy had run to cut the animal off. As a result of this, he galloped up to the wolf just when she had been stopped a second time by “Uncle’s” borzois.

> Russian: Еще в начале этой травли, Данило, услыхав улюлюканье, выскочил на опушку леса. Он видел, как Карай взял волка и остановил лошадь, полагая, что дело было кончено. Но когда охотники не слезли, волк встряхнулся и опять пошел на утек, Данило выпустил своего бурого не к волку, а прямою линией к засеке так же, как Карай, — на перерез зверю. Благодаря этому направлению, он подскакивал к волку в то время, как во второй раз его остановили дядюшкины собаки.

[¶16] Daniel galloped up silently, holding a naked dagger in his left hand and thrashing the laboring sides of his chestnut horse with his whip as if it were a flail.

> Russian: Данило скакал молча, держа вынутый кинжал в левой руке и как цепом молоча своим арапником по подтянутым бокам бурого.

[¶17] Nicholas neither saw nor heard Daniel until the chestnut, breathing heavily, panted past him, and he heard the fall of a body and saw Daniel lying on the wolf’s back among the dogs, trying to seize her by the ears. It was evident to the dogs, the hunters, and to the wolf herself that all was now over. The terrified wolf pressed back her ears and tried to rise, but the borzois stuck to her. Daniel rose a little, took a step, and with his whole weight, as if lying down to rest, fell on the wolf, seizing her by the ears. Nicholas was about to stab her, but Daniel whispered, “Don’t! We’ll gag her!” and, changing his position, set his foot on the wolf’s neck. A stick was thrust between her jaws and she was fastened with a leash, as if bridled, her legs were bound together, and Daniel rolled her over once or twice from side to side.

> Russian: Николай не видал и не слыхал Данилы до тех пор, пока мимо самого его не пропыхтел тяжело дыша бурый, и он услыхал звук паденья тела и увидал, что Данило уже лежит в середине собак на заду волка, стараясь поймать его за уши. Очевидно было и для собак, и для охотников, и для волка, что теперь всё кончено. Зверь, испуганно прижав уши, старался подняться, но собаки облепили его. Данило, привстав, сделал падающий шаг и всею тяжестью, как будто ложась отдыхать, повалился на волка, хватая его за уши. Николай хотел колоть, но Данило прошептал: «Не надо, соструним», — и переменив положение, наступил ногою на шею волку. В пасть волку заложили палку, завязали, как бы взнуздав его сворой, связали ноги, и Данило раза два с одного бока на другой перевалил волка.

[¶18] With happy, exhausted faces, they laid the old wolf, alive, on a shying and snorting horse and, accompanied by the dogs yelping at her, took her to the place where they were all to meet. The hounds had killed two of the cubs and the borzois three. The huntsmen assembled with their booty and their stories, and all came to look at the wolf, which, with her broad-browed head hanging down and the bitten stick between her jaws, gazed with great glassy eyes at this crowd of dogs and men surrounding her. When she was touched, she jerked her bound legs and looked wildly yet simply at everybody. Old Count Rostóv also rode up and touched the wolf.

> Russian: С счастливыми, измученными лицами, живого, матерого волка взвалили на шарахающую и фыркающую лошадь и, сопутствуемые визжавшими на него собаками, повезли к тому месту, где должны были все собраться. Молодых двух взяли гончие и трех борзые. Охотники съезжались с своими добычами и рассказами, и все подходили смотреть матёрого волка, который свесив свою лобастую голову с закушенною палкой во рту, большими, стеклянными глазами смотрел на всю эту толпу собак и людей, окружавших его. Когда его трогали, он, вздрагивая завязанными ногами, дико и вместе с тем просто смотрел на всех. Граф Илья Андреич тоже подъехал и потрогал волка.

[¶19] “Oh, what a formidable one!” said he. “A formidable one, eh?” he asked Daniel, who was standing near.

> Russian: — О, материщий какой, — сказал он. — Матёрый, а? — спросил он у Данилы, стоявшего подле него.

[¶20] “Yes, your excellency,” answered Daniel, quickly doffing his cap.

> Russian: — Матёрый, ваше сиятельство, — отвечал Данило, поспешно снимая шапку.

[¶21] The count remembered the wolf he had let slip and his encounter with Daniel.

> Russian: Граф вспомнил своего прозеванного волка и свое столкновение с Данилой.

[¶22] “Ah, but you are a crusty fellow, friend!” said the count. For sole reply Daniel gave him a shy, childlike, meek, and amiable smile.

> Russian: — Однако, брат, ты сердит, — сказал граф. — Данило ничего не сказал и только застенчиво улыбнулся детски-кроткою и приятною улыбкой.

## 133. Book Seven · Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/133/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/133/#p-N

[¶0] The old count went home, and Natásha and Pétya promised to return very soon, but as it was still early the hunt went farther. At midday they put the hounds into a ravine thickly overgrown with young trees. Nicholas standing in a fallow field could see all his whips.

> Russian: Старый граф поехал домой. Наташа с Петей обещались сейчас же приехать. Охота пошла дальше, так как было еще рано. В середине дня гончих пустили в поросший молодым частым лесом овраг. Николай, стоя на жнивье, видел всех своих охотников.

[¶1] Facing him lay a field of winter rye, there his own huntsman stood alone in a hollow behind a hazel bush. The hounds had scarcely been loosed before Nicholas heard one he knew, Voltórn, giving tongue at intervals; other hounds joined in, now pausing and now again giving tongue. A moment later he heard a cry from the wooded ravine that a fox had been found, and the whole pack, joining together, rushed along the ravine toward the ryefield and away from Nicholas.

> Russian: Насупротив от Николая были зелени и там стоял его охотник, один в яме за выдавшимся кустом орешника. Только что завели гончих, Николай услыхал редкий гон известной ему собаки — Волторна; другие собаки присоединились к нему, то замолкая, то опять принимаясь гнать. Через минуту подали из острова голос по лисе, и вся стая, свалившись, погнала по отвершку, по направлению к зеленям, прочь от Николая.

[¶2] He saw the whips in their red caps galloping along the edge of the ravine, he even saw the hounds, and was expecting a fox to show itself at any moment on the ryefield opposite.

> Russian: Он видел скачущих выжлятников в красных шапках по краям поросшего оврага, видел даже собак, и всякую секунду ждал того, что на той стороне, на зеленях, покажется лисица.

[¶3] The huntsman standing in the hollow moved and loosed his borzois, and Nicholas saw a queer, short-legged red fox with a fine brush going hard across the field. The borzois bore down on it.... Now they drew close to the fox which began to dodge between the field in sharper and sharper curves, trailing its brush, when suddenly a strange white borzoi dashed in followed by a black one, and everything was in confusion; the borzois formed a star-shaped figure, scarcely swaying their bodies and with tails turned away from the center of the group. Two huntsmen galloped up to the dogs; one in a red cap, the other, a stranger, in a green coat.

> Russian: Охотник, стоявший в яме, тронулся и выпустил собак, и Николай увидал красную, низкую, странную лисицу, которая, распушив трубу, торопливо неслась по зеленям. Собаки стали спеть к ней. Вот приблизились, вот кругами стала вилять лисица между ними, всё чаще и чаще делая эти круги и обводя вокруг себя пушистою трубой (хвостом); и вот налетела чья-то белая собака, и вслед за ней черная, и всё смешалось, и звездой, врозь расставив зады, чуть колеблясь, стали собаки. К собакам подскакали два охотника: один в красной шапке, другой, чужой, в зеленом кафтане.

[¶4] “What’s this?” thought Nicholas. “Where’s that huntsman from? He is not ‘Uncle’s’ man.”

> Russian: «Чтó это такое? — подумал Николай. — Откуда взялся этот охотник? Это не дядюшкин».

[¶5] The huntsmen got the fox, but stayed there a long time without strapping it to the saddle. Their horses, bridled and with high saddles, stood near them and there too the dogs were lying. The huntsmen waved their arms and did something to the fox. Then from that spot came the sound of a horn, with the signal agreed on in case of a fight.

> Russian: Охотники отбили лисицу и долго, не тороча, стояли пешие. Около них на чумбурах стояли лошади с своими выступами седел и лежали собаки. Охотники махали руками и что-то делали с лисицей. Оттуда же раздался звук рога — условленный сигнал драки.

[¶6] “That’s Ilágin’s huntsman having a row with our Iván,” said Nicholas’ groom.

> Russian: — Это Илагинский охотник что-то с нашим Иваном бунтует, — сказал стремянный Николая.

[¶7] Nicholas sent the man to call Natásha and Pétya to him, and rode at a footpace to the place where the whips were getting the hounds together. Several of the field galloped to the spot where the fight was going on.

> Russian: Николай послал стремянного подозвать к себе сестру и Петю и шагом поехал к тому месту, где доезжачие собирали гончих. Несколько охотников поскакало к месту драки.

[¶8] Nicholas dismounted, and with Natásha and Pétya, who had ridden up, stopped near the hounds, waiting to see how the matter would end. Out of the bushes came the huntsman who had been fighting and rode toward his young master, with the fox tied to his crupper. While still at a distance he took off his cap and tried to speak respectfully, but he was pale and breathless and his face was angry. One of his eyes was black, but he probably was not even aware of it.

> Russian: Николай слез с лошади, остановился подле гончих с подъехавшими Наташей и Петей, ожидая сведений о том, чем кончится дело. Из-за опушки выехал дравшийся охотник с лисицей в тороках и подъехал к молодому барину. Он издалека снял шапку и старался говорить почтительно; но он был бледен, задыхался, и лицо его было злобно. Один глаз был у него подбит, но он вероятно и не знал этого.

[¶9] “What has happened?” asked Nicholas.

> Russian: — Чтó у вас там было? — спросил Николай.

[¶10] “A likely thing, killing a fox our dogs had hunted! And it was my gray bitch that caught it! Go to law, indeed!... He snatches at the fox! I gave him one with the fox. Here it is on my saddle! Do you want a taste of this?...” said the huntsman, pointing to his dagger and probably imagining himself still speaking to his foe.

> Russian: — Как же, из-под наших гончих он травить будет! Да и сука-то моя мышастая поймала. Поди, судись! За лисицу хватает! Я его лисицей ну катать. Вот она, в тороках. А этого хочешь? — говорил охотник, указывая на кинжал и вероятно воображая, что он всё еще говорит с своим врагом.

[¶11] Nicholas, not stopping to talk to the man, asked his sister and Pétya to wait for him and rode to the spot where the enemy’s, Ilágin’s, hunting party was.

> Russian: Николай, не разговаривая с охотником, попросил сестру и Петю подождать его и поехал на то место, где была эта враждебная, Илагинская охота.

[¶12] The victorious huntsman rode off to join the field, and there, surrounded by inquiring sympathizers, recounted his exploits.

> Russian: Охотник-победитель въехал в толпу охотников и там, окруженный сочувствующими любопытными, рассказывал свой подвиг.

[¶13] The facts were that Ilágin, with whom the Rostóvs had a quarrel and were at law, hunted over places that belonged by custom to the Rostóvs, and had now, as if purposely, sent his men to the very woods the Rostóvs were hunting and let his man snatch a fox their dogs had chased.

> Russian: Дело было в том, что Илагин, с которым Ростовы были в ссоре и процессе, охотился в местах, по обычаю принадлежавших Ростовым, и теперь как будто нарочно велел подъехать к острову, где охотились Ростовы, и позволил травить своему охотнику из-под чужих гончих.

[¶14] Nicholas, though he had never seen Ilágin, with his usual absence of moderation in judgment, hated him cordially from reports of his arbitrariness and violence, and regarded him as his bitterest foe. He rode in angry agitation toward him, firmly grasping his whip and fully prepared to take the most resolute and desperate steps to punish his enemy.

> Russian: Николай никогда не видал Илагина, но как и всегда в своих суждениях и чувствах не зная середины, по слухам о буйстве и своевольстве этого помещика, всею душой ненавидел его и считал своим злейшим врагом. Он озлобленно-взволнованный ехал теперь к нему, крепко сжимая арапник в руке, в полной готовности на самые решительные и опасные действия против своего врага.

[¶15] Hardly had he passed an angle of the wood before a stout gentleman in a beaver cap came riding toward him on a handsome raven-black horse, accompanied by two hunt servants.

> Russian: Едва он выехал за уступ леса, как он увидал подвигающегося ему навстречу толстого барина в бобровом картузе на прекрасной вороной лошади, сопутствуемого двумя стремянными.

[¶16] Instead of an enemy, Nicholas found in Ilágin a stately and courteous gentleman who was particularly anxious to make the young count’s acquaintance. Having ridden up to Nicholas, Ilágin raised his beaver cap and said he much regretted what had occurred and would have the man punished who had allowed himself to seize a fox hunted by someone else’s borzois. He hoped to become better acquainted with the count and invited him to draw his covert.

> Russian: Вместо врага Николай нашел в Илагине представительного, учтивого барина, особенно желавшего познакомиться с молодым графом. Подъехав к Ростову, Илагин приподнял бобровый картуз и сказал, что очень жалеет о том, чтó случилось; что велит наказать охотника, позволившего себе травить из-под чужих собак, просил графа быть знакомым и предлагал ему свои места для охоты.

[¶17] Natásha, afraid that her brother would do something dreadful, had followed him in some excitement. Seeing the enemies exchanging friendly greetings, she rode up to them. Ilágin lifted his beaver cap still higher to Natásha and said, with a pleasant smile, that the young countess resembled Diana in her passion for the chase as well as in her beauty, of which he had heard much.

> Russian: Наташа, боявшаяся, что брат ее наделает что-нибудь ужасное, в волнении ехала недалеко за ним. Увидав, что враги дружелюбно раскланиваются, она подъехала к ним. Илагин еще выше приподнял свой бобровый картуз перед Наташей и приятно улыбнувшись, сказал, что графиня представляет Диану и по страсти к охоте и по красоте своей, про которую он много слышал.

[¶18] To expiate his huntsman’s offense, Ilágin pressed the Rostóvs to come to an upland of his about a mile away which he usually kept for himself and which, he said, swarmed with hares. Nicholas agreed, and the hunt, now doubled, moved on.

> Russian: Илагин, чтобы загладить вину своего охотника, настоятельно просил Ростова пройти в его угорь, который был в версте, который он берег для себя и в котором было, по его словам, насыпано зайцев. Николай согласился, и охота, еще вдвое увеличившаяся, тронулась дальше.

[¶19] The way to Iligin’s upland was across the fields. The hunt servants fell into line. The masters rode together. “Uncle,” Rostóv, and Ilágin kept stealthily glancing at one another’s dogs, trying not to be observed by their companions and searching uneasily for rivals to their own borzois.

> Russian: Итти до Илагинского угоря надо было полями. Охотники разровнялись. Господа ехали вместе. Дядюшка, Ростов, Илагин поглядывали тайком на чужих собак, стараясь, чтобы другие этого не замечали, и с беспокойством отыскивали между этими собаками соперниц своим собакам.

[¶20] Rostóv was particularly struck by the beauty of a small, pure-bred, red-spotted bitch on Ilágin’s leash, slender but with muscles like steel, a delicate muzzle, and prominent black eyes. He had heard of the swiftness of Ilágin’s borzois, and in that beautiful bitch saw a rival to his own Mílka.

> Russian: Ростова особенно поразила своею красотой небольшая чистопсовая, узенькая, но с стальными мышцами, тоненьким щипцом (мордой) и на выкате черными глазами, краснопегая сучка в своре Илагина. Он слыхал про резвость Илагинских собак, и в этой красавице-сучке видел соперницу своей Милке.

[¶21] In the middle of a sober conversation begun by Ilágin about the year’s harvest, Nicholas pointed to the red-spotted bitch.

> Russian: В середине степенного разговора об урожае нынешнего года, который завел Илагин, Николай указал ему на его краснопегую суку.

[¶22] “A fine little bitch, that!” said he in a careless tone. “Is she swift?”

> Russian: — Хороша у вас эта сучка! — сказал он небрежным тоном. — Резва?

[¶23] “That one? Yes, she’s a good dog, gets what she’s after,” answered Ilágin indifferently, of the red-spotted bitch Erzá, for which, a year before, he had given a neighbor three families of house serfs. “So in your parts, too, the harvest is nothing to boast of, Count?” he went on, continuing the conversation they had begun. And considering it polite to return the young count’s compliment, Ilágin looked at his borzois and picked out Mílka who attracted his attention by her breadth. “That black-spotted one of yours is fine—well shaped!” said he.

> Russian: — Эта? Да, это — добрая собака, ловит, — равнодушным голосом сказал Илагин про свою краснопегую Ерзу, за которую он год тому назад отдал соседу три семьи дворовых. — Так и у вас, граф, умолотом не хвалятся? — продолжал он начатый разговор. И считая учтивым отплатить молодому графу тем же, Илагин осмотрел его собак и выбрал Милку, бросившуюся ему в глаза своею шириной. — Хороша у вас эта чернопегая — ладна! — сказал он.

[¶24] “Yes, she’s fast enough,” replied Nicholas, and thought: “If only a full-grown hare would cross the field now I’d show you what sort of borzoi she is,” and turning to his groom, he said he would give a ruble to anyone who found a hare.

> Russian: — Да, ничего, скачет, — отвечал Николай. «Вот только бы побежал в поле матёрый русак, я бы тебе показал, какая эта собака!» подумал он, и обернувшись к стремянному сказал, что он дает рубль тому, кто подóзрит, т. е. найдет лежачего зайца.

[¶25] “I don’t understand,” continued Ilágin, “how some sportsmen can be so jealous about game and dogs. For myself, I can tell you, Count, I enjoy riding in company such as this... what could be better?” (he again raised his cap to Natásha) “but as for counting skins and what one takes, I don’t care about that.”

> Russian: — Я не понимаю, — продолжал Илагин, — как другие охотники завистливы на зверя и на собак. Я вам скажу про себя, граф. Меня веселит, знаете, проехаться; вот съедешься с такою компанией... уже чего же лучше (он снял опять свой бобровый картуз перед Наташей); а это, чтобы шкуры считать, сколько привез — мне всё равно!

[¶26] “Of course not!”

> Russian: — Ну да.

[¶27] “Or being upset because someone else’s borzoi and not mine catches something. All I care about is to enjoy seeing the chase, is it not so, Count? For I consider that...”

> Russian: — Или чтобы мне обидно было, что чужая собака поймает, а не моя — мне только бы полюбоваться на травлю, не так ли, граф? Потом я сужу...

[¶28] “A-tu!” came the long-drawn cry of one of the borzoi whippers-in, who had halted. He stood on a knoll in the stubble, holding his whip aloft, and again repeated his long-drawn cry, “A-tu!” (This call and the uplifted whip meant that he saw a sitting hare.)

> Russian: — Ату — его, — послышался в это время протяжный крик одного из остановившихся борзятников. Он стоял на полубугре жнивья, подняв арапник, и еще раз повторил протяжно: — А — ту — его! (Звук этот и поднятый арапник означали то, что он видит перед собой лежащего зайца.)

[¶29] “Ah, he has found one, I think,” said Ilágin carelessly. “Yes, we must ride up.... Shall we both course it?” answered Nicholas, seeing in Erzá and “Uncle’s” red Rugáy two rivals he had never yet had a chance of pitting against his own borzois. “And suppose they outdo my Mílka at once!” he thought as he rode with “Uncle” and Ilágin toward the hare.

> Russian: — А, подозрил, кажется, — сказал небрежно Илагин. — Чтó же, потравим, граф! — Да, подъехать надо... да что ж, вместе? — отвечал Николай, вглядываясь в Ерзу и в красного Ругая дядюшки, в двух своих соперников, с которыми еще ни разу ему не удалось поровнять своих собак. «Ну чтó как с ушей оборвут мою Милку!» думал он, рядом с дядюшкой и Илагиным подвигаясь к зайцу.

[¶30] “A full-grown one?” asked Ilágin as he approached the whip who had sighted the hare—and not without agitation he looked round and whistled to Erzá.

> Russian: — Матёрый? — спрашивал Илагин, подвигаясь к подозрившему охотнику, и не без волнения оглядываясь и подсвистывая Ерзу...

[¶31] “And you, Michael Nikanórovich?” he said, addressing “Uncle.”

> Russian: — А вы, Михаил Никанорыч? — обратился он к дядюшке.

[¶32] The latter was riding with a sullen expression on his face.

> Russian: Дядюшка ехал насупившись.

[¶33] “How can I join in? Why, you’ve given a village for each of your borzois! That’s it, come on! Yours are worth thousands. Try yours against one another, you two, and I’ll look on!” “Rugáy, hey, hey!” he shouted. “Rugáyushka!” he added, involuntarily by this diminutive expressing his affection and the hopes he placed on this red borzoi. Natásha saw and felt the agitation the two elderly men and her brother were trying to conceal, and was herself excited by it.

> Russian: — Что мне соваться! Ведь ваши — чистое дело марш! — по деревне за собаку плачены, ваши тысячные. Вы померяйте своих, а я посмотрю! — Ругай! На, на! — крикнул он. — Ругаюшка! — прибавил он, невольно этим уменьшительным выражая свою нежность и надежду, возлагаемую на этого красного кобеля. Наташа видела и чувствовала скрываемое этими двумя стариками и ее братом волнение и сама волновалась.

[¶34] The huntsman stood halfway up the knoll holding up his whip and the gentlefolk rode up to him at a footpace; the hounds that were far off on the horizon turned away from the hare, and the whips, but not the gentlefolk, also moved away. All were moving slowly and sedately.

> Russian: Охотник на полугорке стоял с поднятым арапником, господа шагом подъезжали к нему; гончие, шедшие на самом горизонте, заворачивали прочь от зайца; охотники, не господа, тоже отъезжали. Всё двигалось медленно и степенно.

[¶35] “How is it pointing?” asked Nicholas, riding a hundred paces toward the whip who had sighted the hare. But before the whip could reply, the hare, scenting the frost coming next morning, was unable to rest and leaped up. The pack on leash rushed downhill in full cry after the hare, and from all sides the borzois that were not on leash darted after the hounds and the hare. All the hunt, who had been moving slowly, shouted, “Stop!” calling in the hounds, while the borzoi whips, with a cry of “A-tu!” galloped across the field setting the borzois on the hare. The tranquil Ilágin, Nicholas, Natásha, and “Uncle” flew, reckless of where and how they went, seeing only the borzois and the hare and fearing only to lose sight even for an instant of the chase. The hare they had started was a strong and swift one. When he jumped up he did not run at once, but pricked his ears listening to the shouting and trampling that resounded from all sides at once. He took a dozen bounds, not very quickly, letting the borzois gain on him, and, finally having chosen his direction and realized his danger, laid back his ears and rushed off headlong. He had been lying in the stubble, but in front of him was the autumn sowing where the ground was soft. The two borzois of the huntsman who had sighted him, having been the nearest, were the first to see and pursue him, but they had not gone far before Ilágin’s red-spotted Erzá passed them, got within a length, flew at the hare with terrible swiftness aiming at his scut, and, thinking she had seized him, rolled over like a ball. The hare arched his back and bounded off yet more swiftly. From behind Erzá rushed the broad-haunched, black-spotted Mílka and began rapidly gaining on the hare.

> Russian: — Куда головой лежит? — спросил Николай, подъезжая шагов на сто к подозрившему охотнику. Но не успел еще охотник отвечать, как русак, чуя мороз к завтрашнему утру, не вылежал и вскочил. Стая гончих на смычках, с ревом, понеслась под гору за зайцем; со всех сторон борзые, не бывшие на сворах, бросились на гончих и к зайцу. Все эти медленно двигавшиеся охотники-выжлятники с криком: стой! сбивая собак, борзятники с криком: ату! направляя собак — поскакали по полю. Спокойный Илагин, Николай, Наташа и дядюшка летели, сами не зная как и куда, видя только собак и зайца, и боясь только потерять хоть на мгновение из вида ход травли. Заяц попался матёрый и резвый. Вскочив, он не тотчас же поскакал, а повел ушами, прислушиваясь к крику и топоту, раздавшемуся вдруг со всех сторон. Он прыгнул раз десять не быстро, подпуская к себе собак, и наконец, выбрав направление и поняв опасность, приложил уши и понесся во все ноги. Он лежал на жнивьях, но впереди были зеленя, по которым было топко. Две собаки подозрившего охотника, бывшие ближе всех, первые воззрились и заложились за зайцем; но еще далеко не подвинулись к нему, как из-за них вылетела Илагинская краснопегая Ерза, приблизилась на собаку расстояния, с страшною быстротой наддала, нацелившись на хвост зайца и думая, что она схватила его, покатилась кубарем. Заяц выгнул спину и наддал еще шибче. Из-за Ерзы вынеслась широкозадая, чернопегая Милка и быстро стала спеть к зайцу.

[¶36] “Miláshka, dear!” rose Nicholas’ triumphant cry. It looked as if Mílka would immediately pounce on the hare, but she overtook him and flew past. The hare had squatted. Again the beautiful Erzá reached him, but when close to the hare’s scut paused as if measuring the distance, so as not to make a mistake this time but seize his hind leg.

> Russian: — Милушка, матушка! — послышался торжествующий крик Николая. Казалось, сейчас ударит Милка и подхватит зайца, но она догнала и пронеслась. Русак отсел. Опять насела красавица Ерза и над самым хвостом русака повисла, как будто примеряясь как бы не ошибиться теперь, схватить за заднюю ляжку.

[¶37] “Erzá, darling!” Ilágin wailed in a voice unlike his own. Erzá did not hearken to his appeal. At the very moment when she would have seized her prey, the hare moved and darted along the balk between the winter rye and the stubble. Again Erzá and Mílka were abreast, running like a pair of carriage horses, and began to overtake the hare, but it was easier for the hare to run on the balk and the borzois did not overtake him so quickly.

> Russian: — Ерзынька! сестрица! — послышался плачущий, не свой голос Илагина. Ерза не вняла его мольбам. В тот самый момент, как надо было ждать, что она схватит русака, он вихнул и выкатил на рубеж между зеленями и жнивьем. Опять Ерза и Милка, как дышловая пара, выровнялись и стали спеть к зайцу; на рубеже русаку было легче, собаки не так быстро приближались к нему.

[¶38] “Rugáy, Rugáyushka! That’s it, come on!” came a third voice just then, and “Uncle’s” red borzoi, straining and curving its back, caught up with the two foremost borzois, pushed ahead of them regardless of the terrible strain, put on speed close to the hare, knocked it off the balk onto the ryefield, again put on speed still more viciously, sinking to his knees in the muddy field, and all one could see was how, muddying his back, he rolled over with the hare. A ring of borzois surrounded him. A moment later everyone had drawn up round the crowd of dogs. Only the delighted “Uncle” dismounted, and cut off a pad, shaking the hare for the blood to drip off, and anxiously glancing round with restless eyes while his arms and legs twitched. He spoke without himself knowing whom to or what about. “That’s it, come on! That’s a dog!... There, it has beaten them all, the thousand-ruble as well as the one-ruble borzois. That’s it, come on!” said he, panting and looking wrathfully around as if he were abusing someone, as if they were all his enemies and had insulted him, and only now had he at last succeeded in justifying himself. “There are your thousand-ruble ones.... That’s it, come on!...”

> Russian: — Ругай! Ругаюшка! Чистое дело марш! — закричал в это время еще новый голос, и Ругай, красный, горбатый кобель дядюшки, вытягиваясь и выгибая спину, сравнялся с первыми двумя собаками, выдвинулся из-за них, наддал со страшным самоотвержением уже над самым зайцем, сбил его с рубежа на зеленя́, еще злей наддал другой раз по грязным зеленям, утопая по колена, и только видно было, как он кубарем, пачкая спину в грязь, покатился с зайцем. Звезда собак окружила его. Через минуту все стояли около столпившихся собак. Один счастливый дядюшка слез и отпазанчил. Потряхивая зайца, чтобы стекала кровь, он тревожно оглядывался, бегая глазами, не находя положения рукам и ногам, и говорил, сам не зная с кем и что. «Вот это дело марш... вот собака... вот вытянул всех, и тысячных и рублевых — чистое дело марш!» говорил он, задыхаясь и злобно оглядываясь, как будто ругая кого-то, как будто все были его враги, все его обижали, и только теперь наконец ему удалось оправдаться. «Вот вам и тысячные — чистое дело марш!»

[¶39] “Rugáy, here’s a pad for you!” he said, throwing down the hare’s muddy pad. “You’ve deserved it, that’s it, come on!”

> Russian: — Ругай, нá пазанку! — говорил он, кидая отрезанную лапку с налипшею землей; — заслужил — чистое дело марш!

[¶40] “She’d tired herself out, she’d run it down three times by herself,” said Nicholas, also not listening to anyone and regardless of whether he were heard or not.

> Russian: — Она вымахалась, три угонки дала одна, — говорил Николай, тоже не слушая никого, и не заботясь о том, слушают ли его, или нет.

[¶41] “But what is there in running across it like that?” said Ilágin’s groom.

> Russian: — Да это чтó же в поперечь! — говорил Илагинский стремянный.

[¶42] “Once she had missed it and turned it away, any mongrel could take it,” Ilágin was saying at the same time, breathless from his gallop and his excitement. At the same moment Natásha, without drawing breath, screamed joyously, ecstatically, and so piercingly that it set everyone’s ear tingling. By that shriek she expressed what the others expressed by all talking at once, and it was so strange that she must herself have been ashamed of so wild a cry and everyone else would have been amazed at it at any other time. “Uncle” himself twisted up the hare, threw it neatly and smartly across his horse’s back as if by that gesture he meant to rebuke everybody, and, with an air of not wishing to speak to anyone, mounted his bay and rode off. The others all followed, dispirited and shamefaced, and only much later were they able to regain their former affectation of indifference. For a long time they continued to look at red Rugáy who, his arched back spattered with mud and clanking the ring of his leash, walked along just behind “Uncle’s” horse with the serene air of a conqueror.

> Russian: — Да, как осеклась, так с угонки всякая дворняшка поймает, — говорил в то же время Илагин, красный, насилу переводивший дух от скачки и волнения. В то же время Наташа, не переводя духа, радостно и восторженно визжала так пронзительно, что в ушах звенело. Она этим визгом выражала всё то, чтó выражали и другие охотники своим единовременным разговором. И визг этот был так странен, что она сама должна бы была стыдиться этого дикого визга и все бы должны были удивиться ему, ежели бы это было в другое время. Дядюшка сам второчил русака, ловко и бойко перекинул его через зад лошади, как бы упрекая всех этим перекидыванием, и с таким видом, что он и говорить ни с кем не хочет, сел на своего каураго и поехал прочь. Все, кроме его, грустные и оскорбленные, разъехались и только долго после могли притти в прежнее притворство равнодушия. Долго еще они поглядывали на красного Ругая, который с испачканною грязью, горбатою спиной, побрякивая железкой, с спокойным видом победителя шел за ногами лошади дядюшки.

[¶43] “Well, I am like any other dog as long as it’s not a question of coursing. But when it is, then look out!” his appearance seemed to Nicholas to be saying.

> Russian: «Чтó ж я такой же, как и все, когда дело не коснется до травли. Ну, а уж тут держись!» казалось Николаю, что говорил вид этой собаки.

[¶44] When, much later, “Uncle” rode up to Nicholas and began talking to him, he felt flattered that, after what had happened, “Uncle” deigned to speak to him.

> Russian: Когда, долго после, дядюшка подъехал к Николаю и заговорил с ним, Николай был польщен тем, что дядюшка после всего, чтó было, еще удостоивает говорить с ним.

## 134. Book Seven · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/134/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/134/#p-N

[¶0] Toward evening Ilágin took leave of Nicholas, who found that they were so far from home that he accepted “Uncle’s” offer that the hunting party should spend the night in his little village of Mikháylovna.

> Russian: Когда ввечеру Илагин распростился с Николаем, Николай оказался на таком далеком расстоянии от дома, что он принял предложение дядюшки оставить охоту ночевать у него, у дядюшки, в его деревне Михайловке.

[¶1] “And if you put up at my house that will be better still. That’s it, come on!” said “Uncle.” “You see it’s damp weather, and you could rest, and the little countess could be driven home in a trap.” “Uncle’s” offer was accepted. A huntsman was sent to Otrádnoe for a trap, while Nicholas rode with Natásha and Pétya to “Uncle’s” house.

> Russian: — И если бы заехали ко мне — чистое дело марш! — сказал дядюшка, еще бы того лучше; видите, погода мокрая, говорил дядюшка, отдохнули бы, графинечку бы отвезли в дрожках. — Предложение дядюшки было принято, за дрожками послали охотника в Отрадное; а Николай с Наташей и Петей поехали к дядюшке.

[¶2] Some five male domestic serfs, big and little, rushed out to the front porch to meet their master. A score of women serfs, old and young, as well as children, popped out from the back entrance to have a look at the hunters who were arriving. The presence of Natásha—a woman, a lady, and on horseback—raised the curiosity of the serfs to such a degree that many of them came up to her, stared her in the face, and unabashed by her presence made remarks about her as though she were some prodigy on show and not a human being able to hear or understand what was said about her.

> Russian: Человек пять, больших и малых, дворовых мужчин выбежало на парадное крыльцо встречать барина. Десятки женщин, старых, больших и малых, высунулись с заднего крыльца смотреть на подъезжающих охотников. Присутствие Наташи, женщины, барыни верхом, довело любопытство дворовых дядюшки до тех пределов, что многие, не стесняясь ее присутствием, подходили к ней, заглядывали ей в глаза и при ней делали о ней свои замечания, как о показываемом чуде, которое не человек, и не может слышать и понимать, чтò говорят о нем.

[¶3] “Arínka! Look, she sits sideways! There she sits and her skirt dangles.... See, she’s got a little hunting horn!” “Goodness gracious! See her knife?...”

> Russian: — Аринка, глянь-ка, на бочкю сидит! Сама сидит, а подол болтается... Вишь и рожок! — Батюшки-светы, ножик-то...

[¶4] “Isn’t she a Tartar!”

> Russian: — Вишь татарка!

[¶5] “How is it you didn’t go head over heels?” asked the boldest of all, addressing Natásha directly.

> Russian: — Как же ты не перекувыркнулась-то? — говорила самая смелая, прямо уж обращаясь к Наташе.

[¶6] “Uncle” dismounted at the porch of his little wooden house which stood in the midst of an overgrown garden and, after a glance at his retainers, shouted authoritatively that the superfluous ones should take themselves off and that all necessary preparations should be made to receive the guests and the visitors.

> Russian: Дядюшка слез с лошади у крыльца своего деревянного заросшего садом домика и оглянув своих домочадцев, крикнул повелительно, чтобы лишние отошли и чтобы было сделано всё нужное для приема гостей и охоты.

[¶7] The serfs all dispersed. “Uncle” lifted Natásha off her horse and taking her hand led her up the rickety wooden steps of the porch. The house, with its bare, unplastered log walls, was not overclean—it did not seem that those living in it aimed at keeping it spotless—but neither was it noticeably neglected. In the entry there was a smell of fresh apples, and wolf and fox skins hung about.

> Russian: Всё разбежалось. Дядюшка снял Наташу с лошади и за руку провел ее по шатким досчатым ступеням крыльца. В доме, не оштукатуренном, с бревенчатыми стенами, было не очень чисто, — не видно было, чтобы цель живших людей состояла в том, чтобы не было пятен, но не было заметно запущенности. В сенях пахло свежими яблоками и висели волчьи и лисьи шкуры.

[¶8] “Uncle” led the visitors through the anteroom into a small hall with a folding table and red chairs, then into the drawing room with a round birchwood table and a sofa, and finally into his private room where there was a tattered sofa, a worn carpet, and portraits of Suvórov, of the host’s father and mother, and of himself in military uniform. The study smelt strongly of tobacco and dogs. “Uncle” asked his visitors to sit down and make themselves at home, and then went out of the room. Rugáy, his back still muddy, came into the room and lay down on the sofa, cleaning himself with his tongue and teeth. Leading from the study was a passage in which a partition with ragged curtains could be seen. From behind this came women’s laughter and whispers. Natásha, Nicholas, and Pétya took off their wraps and sat down on the sofa. Pétya, leaning on his elbow, fell asleep at once. Natásha and Nicholas were silent. Their faces glowed, they were hungry and very cheerful. They looked at one another (now that the hunt was over and they were in the house, Nicholas no longer considered it necessary to show his manly superiority over his sister), Natásha gave him a wink, and neither refrained long from bursting into a peal of ringing laughter even before they had a pretext ready to account for it.

> Russian: Через переднюю дядюшка провел своих гостей в маленькую залу с складным столом и красными стульями, потом в гостиную с березовым круглым столом и диваном, потом в кабинет с оборванным диваном, истасканным ковром и с портретами Суворова, отца и матери хозяина и его самого в военном мундире. В кабинете слышался сильный запах табаку и собак. В кабинете дядюшка попросил гостей сесть и расположиться как дома, а сам вышел. Ругай с невычистившеюся спиной вошел в кабинет и лег на диван, обчищая себя языком и зубами. Из кабинета шел коридор, в котором виднелись ширмы с прорванными занавесками. Из-за ширм слышался женский смех и шопот. Наташа, Николай и Петя разделись и сели на диван. Петя облокотился на руку и тотчас же заснул; Наташа и Николай сидели молча. Лица их горели, они были очень голодны и очень веселы. Они поглядели друг на друга (после охоты, в комнате, Николай уже не считал нужным выказывать свое мужское превосходство перед своею сестрой); Наташа подмигнула брату и оба удерживались недолго и звонко расхохотались, не успев еще придумать предлога для своего смеха.

[¶9] After a while “Uncle” came in, in a Cossack coat, blue trousers, and small top boots. And Natásha felt that this costume, the very one she had regarded with surprise and amusement at Otrádnoe, was just the right thing and not at all worse than a swallow-tail or frock coat. “Uncle” too was in high spirits and far from being offended by the brother’s and sister’s laughter (it could never enter his head that they might be laughing at his way of life) he himself joined in the merriment.

> Russian: Немного погодя, дядюшка вошел в казакине, синих панталонах и маленьких сапогах. И Наташа почувствовала, что этот самый костюм, в котором она с удивлением и насмешкой видала дядюшку в Отрадном — был настоящий костюм, который был ничем не хуже сюртуков и фраков. Дядюшка был тоже весел; он не только не обиделся смеху брата и сестры (ему в голову не могло притти, чтобы могли смеяться над его жизнию), а сам присоединился к их беспричинному смеху.

[¶10] “That’s right, young countess, that’s it, come on! I never saw anyone like her!” said he, offering Nicholas a pipe with a long stem and, with a practiced motion of three fingers, taking down another that had been cut short. “She’s ridden all day like a man, and is as fresh as ever!”

> Russian: — Вот так графиня молодая — чистое дело марш — другой такой не видывал! — сказал он, — подавая одну трубку с длинным чубуком Ростову, а другой короткий, обрезанный чубук закладывая привычным жестом между трех пальцев. — День отъездила, хоть мужчине в пору и как ни в чем не бывало!

[¶11] Soon after “Uncle’s” reappearance the door was opened, evidently from the sound by a barefooted girl, and a stout, rosy, good-looking woman of about forty, with a double chin and full red lips, entered carrying a large loaded tray. With hospitable dignity and cordiality in her glance and in every motion, she looked at the visitors and, with a pleasant smile, bowed respectfully. In spite of her exceptional stoutness, which caused her to protrude her chest and stomach and throw back her head, this woman (who was “Uncle’s” housekeeper) trod very lightly. She went to the table, set down the tray, and with her plump white hands deftly took from it the bottles and various hors d’oeuvres and dishes and arranged them on the table. When she had finished, she stepped aside and stopped at the door with a smile on her face. “Here I am. I am she! Now do you understand ‘Uncle’?” her expression said to Rostóv. How could one help understanding? Not only Nicholas, but even Natásha understood the meaning of his puckered brow and the happy complacent smile that slightly puckered his lips when Anísya Fëdorovna entered. On the tray was a bottle of herb wine, different kinds of vodka, pickled mushrooms, rye cakes made with buttermilk, honey in the comb, still mead and sparkling mead, apples, nuts (raw and roasted), and nut-and-honey sweets. Afterwards she brought a freshly roasted chicken, ham, preserves made with honey, and preserves made with sugar.

> Russian: Скоро после дядюшки отворила дверь, по звуку ног очевидно босая девка, и в дверь с большим уставленным подносом в руках вошла толстая, румяная, красивая женщина лет 40, с двойным подбородком, и полными, румяными губами. Она, с гостеприимною представительностью и привлекательностью в глазах и каждом движеньи, оглянула гостей и с ласковою улыбкой почтительно поклонилась им. Несмотря на толщину больше чем обыкновенную, заставлявшую ее выставлять вперед грудь и живот и назад держать голову, женщина эта (экономка дядюшки) ступала чрезвычайно легко. Она подошла к столу, поставила поднос и ловко своими белыми, пухлыми руками сняла и расставила по столу бутылки, закуски и угощенья. Окончив это она отошла и с улыбкой на лице стала у двери. — «Вот она и я! Теперь понимаешь дядюшку?» сказало Ростову ее появление. Как не понимать: не только Ростов, но и Наташа поняла дядюшку и значение нахмуренных бровей, и счастливой, самодовольной улыбки, которая чуть морщила его губы в то время, как входила Анисья Федоровна. На подносе были травник, наливки, грибки, лепешечки черной муки на юраге, сотовой мед, мед вареный и шипучий, яблоки, орехи сырые и каленые и орехи в меду. Потом принесено было Анисьей Федоровной и варенье на меду и на сахаре, и ветчина, и курица, только что зажаренная.

[¶12] All this was the fruit of Anísya Fëdorovna’s housekeeping, gathered and prepared by her. The smell and taste of it all had a smack of Anísya Fëdorovna herself: a savor of juiciness, cleanliness, whiteness, and pleasant smiles.

> Russian: Всё это было хозяйства, сбора и варенья Анисьи Федоровны. Всё это и пахло и отзывалось и имело вкус Анисьи Федоровны. Всё отзывалось сочностью, чистотой, белизной и приятною улыбкой.

[¶13] “Take this, little Lady-Countess!” she kept saying, as she offered Natásha first one thing and then another. Natásha ate of everything and thought she had never seen or eaten such buttermilk cakes, such aromatic jam, such honey-and-nut sweets, or such a chicken anywhere. Anísya Fëdorovna left the room. After supper, over their cherry brandy, Rostóv and “Uncle” talked of past and future hunts, of Rugáy and Ilágin’s dogs, while Natásha sat upright on the sofa and listened with sparkling eyes. She tried several times to wake Pétya that he might eat something, but he only muttered incoherent words without waking up. Natásha felt so lighthearted and happy in these novel surroundings that she only feared the trap would come for her too soon. After a casual pause, such as often occurs when receiving friends for the first time in one’s own house, “Uncle,” answering a thought that was in his visitors’ minds, said:

> Russian: — Покушайте, барышня-графинюшка, — приговаривала она, подавая Наташе то то, то другое. Наташа ела всё, и ей показалось, что подобных лепешек на юраге, с таким букетом варений, на меду орехов и такой курицы никогда она нигде не видала и не едала. Анисья Федоровна вышла. Ростов с дядюшкой, запивая ужин вишневою наливкой, разговаривали о прошедшей и о будущей охоте, о Ругае и Илагинских собаках. Наташа с блестящими глазами прямо сидела на диване, слушая их. Несколько раз она пыталась разбудить Петю, чтобы дать ему поесть чего-нибудь, но он говорил что-то непонятное, очевидно не просыпаясь. Наташе так весело было на душе, так хорошо в этой новой для нее обстановке, что она только боялась, что слишком скоро за ней приедут дрожки. После наступившего случайно молчания, как это почти всегда бывает у людей в первый раз принимающих в своем доме своих знакомых, дядюшка сказал, отвечая на мысль, которая была у его гостей:

[¶14] “This, you see, is how I am finishing my days... Death will come. That’s it, come on! Nothing will remain. Then why harm anyone?”

> Russian: — Так-то вот и доживаю свой век... Умрешь, — чистое дело марш — ничего не останется. Что ж и грешить-то!

[¶15] “Uncle’s” face was very significant and even handsome as he said this. Involuntarily Rostóv recalled all the good he had heard about him from his father and the neighbors. Throughout the whole province “Uncle” had the reputation of being the most honorable and disinterested of cranks. They called him in to decide family disputes, chose him as executor, confided secrets to him, elected him to be a justice and to other posts; but he always persistently refused public appointments, passing the autumn and spring in the fields on his bay gelding, sitting at home in winter, and lying in his overgrown garden in summer.

> Russian: Лицо дядюшки было очень значительно и даже красиво, когда он говорил это. Ростов невольно вспомнил при этом всё, чтó он хорошего слыхал от отца и соседей о дядюшке. Дядюшка во всем околотке губернии имел репутацию благороднейшего и бескорыстнейшего чудака. Его призывали судить семейные дела, его делали душеприказчиком, ему поверяли тайны, его выбирали в судьи и другие должности, но от общественной службы он всегда упорно отказывался, осень и весну проводя в полях на своем кауром мерине, зиму сидя дома, летом лежа в своем заросшем саду.

[¶16] “Why don’t you enter the service, Uncle?”

> Russian: — Чтó же вы не служите, дядюшка?

[¶17] “I did once, but gave it up. I am not fit for it. That’s it, come on! I can’t make head or tail of it. That’s for you—I haven’t brains enough. Now, hunting is another matter—that’s it, come on! Open the door, there!” he shouted. “Why have you shut it?” The door at the end of the passage led to the huntsmen’s room, as they called the room for the hunt servants. There was a rapid patter of bare feet, and an unseen hand opened the door into the huntsmen’s room, from which came the clear sounds of a balaláyka on which someone, who was evidently a master of the art, was playing. Natásha had been listening to those strains for some time and now went out into the passage to hear better.

> Russian: — Служил, да бросил. Не гожусь, чистое дело марш, я ничего не разберу. Это ваше дело, а у меня ума не хватит. Вот насчет охоты другое дело, это чистое дело марш! Отворите-ка дверь-то, — крикнул он. — Чтó ж затворили! — Дверь в конце коридора (который дядюшка называл колидор) вела в холостую — охотническую: так называлась людская для охотников. Босые ноги быстро зашлепали и невидимая рука отворила дверь в охотническую. Из коридора ясно стали слышны звуки балалайки, на которой играл очевидно какой-нибудь мастер этого дела. Наташа уже давно прислушивалась к этим звукам и теперь вышла в коридор, чтобы слышать их яснее.

[¶18] “That’s Mítka, my coachman.... I have got him a good balaláyka. I’m fond of it,” said “Uncle.” It was the custom for Mítka to play the balaláyka in the huntsmen’s room when “Uncle” returned from the chase. “Uncle” was fond of such music.

> Russian: — Это у меня мой Митька кучер... Я ему купил хорошую балалайку, люблю, — сказал дядюшка. — У дядюшки было заведено, чтобы, когда он приезжает с охоты, в холостой — охотнической Митька играл на балалайке. Дядюшка любил слушать эту музыку.

[¶19] “How good! Really very good!” said Nicholas with some unintentional superciliousness, as if ashamed to confess that the sounds pleased him very much.

> Russian: — Как хорошо! Право отлично, — сказал Николай с некоторым невольным пренебрежением, как будто ему совестно было признаться в том, что ему очень были приятны эти звуки.

[¶20] “Very good?” said Natásha reproachfully, noticing her brother’s tone. “Not ‘very good’--it’s simply delicious!” Just as “Uncle’s” pickled mushrooms, honey, and cherry brandy had seemed to her the best in the world, so also that song, at that moment, seemed to her the acme of musical delight.

> Russian: — Как отлично? — с упреком сказала Наташа, чувствуя тон, которым сказал это брат. — Не отлично, а это прелесть, что такое! — Ей так же как грибки, мед и наливки дядюшки казались лучшими в мире, так и эта песня казалась ей в эту минуту верхом музыкальной прелести.

[¶21] “More, please, more!” cried Natásha at the door as soon as the balaláyka ceased. Mítka tuned up afresh, and recommenced thrumming the balaláyka to the air of My Lady, with trills and variations. “Uncle” sat listening, slightly smiling, with his head on one side. The air was repeated a hundred times. The balaláyka was retuned several times and the same notes were thrummed again, but the listeners did not grow weary of it and wished to hear it again and again. Anísya Fëdorovna came in and leaned her portly person against the doorpost.

> Russian: — Еще, пожалуйста еще, — сказала Наташа в дверь, как только замолкла балалайка. Митька настроил и опять задребезжал Барыню с переборами и перехватами. Дядюшка сидел и слушал, склонив голову на бок с чуть заметною улыбкой. Мотив Барыни повторился раз сто. Несколько раз балалайку настроивали и опять дребезжали те же звуки, и слушателям не наскучивало, а только хотелось еще и еще слышать эту игру. Анисья Федоровна вошла и прислонилась своим тучным телом к притолке.

[¶22] “You like listening?” she said to Natásha, with a smile extremely like “Uncle’s.” “That’s a good player of ours,” she added.

> Russian: — Изволите слушать, — сказала она Наташе, с улыбкой чрезвычайно похожею на улыбку дядюшки. — Он у нас славно играет, — сказала она.

[¶23] “He doesn’t play that part right!” said “Uncle” suddenly, with an energetic gesture. “Here he ought to burst out—that’s it, come on!—ought to burst out.”

> Russian: — Вот в этом колене не то делает, — вдруг с энергическим жестом сказал дядюшка. — Тут рассыпать надо — чистое дело марш — рассыпать.

[¶24] “Do you play then?” asked Natásha. “Uncle” did not answer, but smiled.

> Russian: — А вы разве умеете? — спросила Наташа. — Дядюшка не отвечая улыбнулся.

[¶25] “Anísya, go and see if the strings of my guitar are all right. I haven’t touched it for a long time. That’s it—come on! I’ve given it up.”

> Russian: — Посмотри-ка, Анисьюшка, что струны-то целы что ль на гитаре-то? Давно уж в руки не брал, — чистое дело марш! забросил.

[¶26] Anísya Fëdorovna, with her light step, willingly went to fulfill her errand and brought back the guitar.

> Russian: Анисья Федоровна охотно пошла своею легкой поступью исполнить поручение своего господина и принесла гитару.

[¶27] Without looking at anyone, “Uncle” blew the dust off it and, tapping the case with his bony fingers, tuned the guitar and settled himself in his armchair. He took the guitar a little above the fingerboard, arching his left elbow with a somewhat theatrical gesture, and, with a wink at Anísya Fëdorovna, struck a single chord, pure and sonorous, and then quietly, smoothly, and confidently began playing in very slow time, not My Lady, but the well-known song: Came a maiden down the street. The tune, played with precision and in exact time, began to thrill in the hearts of Nicholas and Natásha, arousing in them the same kind of sober mirth as radiated from Anísya Fëdorovna’s whole being. Anísya Fëdorovna flushed, and drawing her kerchief over her face went laughing out of the room. “Uncle” continued to play correctly, carefully, with energetic firmness, looking with a changed and inspired expression at the spot where Anísya Fëdorovna had just stood. Something seemed to be laughing a little on one side of his face under his gray mustaches, especially as the song grew brisker and the time quicker and when, here and there, as he ran his fingers over the strings, something seemed to snap.

> Russian: Дядюшка ни на кого не глядя сдунул пыль, костлявыми пальцами стукнул по крышке гитары, настроил и поправился на кресле. Он взял (несколько театральным жестом, отставив локоть левой руки) гитару повыше шейки и подмигнув Анисье Федоровне, начал не Барыню, а взял один звучный, чистый аккорд, и мерно, спокойно, но твердо начал весьма тихим темпом отделывать известную песню: По у-ли-и-ице мостовой. В раз, в такт, с тем степенным весельем (тем самым, которым дышало всё существо Анисьи Федоровны), запел в душе у Николая и Наташи мотив песни. Анисья Федоровна закраснелась и закрывшись платочком, смеясь вышла из комнаты. Дядюшка продолжал чисто, старательно и энергически-твердо отделывать песню, изменившимся вдохновенным взглядом глядя на то место, с которого ушла Анисья Федоровна. Чуть-чуть что-то смеялось в его лице, с одной стороны под седым усом, особенно смеялось тогда, когда дальше расходилась песня, ускорялся такт и в местах переборов отрывалось что-то.

[¶28] “Lovely, lovely! Go on, Uncle, go on!” shouted Natásha as soon as he had finished. She jumped up and hugged and kissed him. “Nicholas, Nicholas!” she said, turning to her brother, as if asking him: “What is it moves me so?”

> Russian: — Прелесть, прелесть, дядюшка! еще, еще! — закричала Наташа, как только он кончил. Она, вскочивши с места, обняла дядюшку и поцеловала его. — Николинька, Николинька! — говорила она, оглядываясь на брата и как бы спрашивая его: чтó же это такое?

[¶29] Nicholas too was greatly pleased by “Uncle’s” playing, and “Uncle” played the piece over again. Anísya Fëdorovna’s smiling face reappeared in the doorway and behind hers other faces... Fetching water clear and sweet, Stop, dear maiden, I entreat— played “Uncle” once more, running his fingers skillfully over the strings, and then he stopped short and jerked his shoulders.

> Russian: Николаю тоже очень нравилась игра дядюшки. Дядюшка второй раз заиграл песню. Улыбающееся лицо Анисьи Федоровны явилось опять в дверях и из-за ней еще другие лица... «За холодной ключевой, кричит девица, постой!» играл дядюшка, сделал опять ловкий перебор, оторвал и шевельнул плечами.

[¶30] “Go on, Uncle dear,” Natásha wailed in an imploring tone as if her life depended on it. “Uncle” rose, and it was as if there were two men in him: one of them smiled seriously at the merry fellow, while the merry fellow struck a naïve and precise attitude preparatory to a folk dance.

> Russian: — Ну, ну, голубчик, дядюшка, — таким умоляющим голосом застонала Наташа, как будто жизнь ее зависела от этого. Дядюшка встал и как будто в нем было два человека, — один из них серьезно улыбнулся над весельчаком, а весельчак сделал наивную и аккуратную выходку перед пляской.

[¶31] “Now then, niece!” he exclaimed, waving to Natásha the hand that had just struck a chord.

> Russian: — Ну, племянница! — крикнул дядюшка взмахнув к Наташе рукой, оторвавшею аккорд.

[¶32] Natásha threw off the shawl from her shoulders, ran forward to face “Uncle,” and setting her arms akimbo also made a motion with her shoulders and struck an attitude.

> Russian: Наташа сбросила с себя платок, который был накинут на ней, забежала вперед дядюшки и, подперши руки в боки, сделала движенье плечами и стала.

[¶33] Where, how, and when had this young countess, educated by an émigrée French governess, imbibed from the Russian air she breathed that spirit and obtained that manner which the pas de châle * would, one would have supposed, long ago have effaced? But the spirit and the movements were those inimitable and unteachable Russian ones that “Uncle” had expected of her. As soon as she had struck her pose, and smiled triumphantly, proudly, and with sly merriment, the fear that had at first seized Nicholas and the others that she might not do the right thing was at an end, and they were already admiring her.

> Russian: Где, как, когда всосала в себя из того русского воздуха, которым она дышала — эта графинечка, воспитанная эмигранткой-француженкой, этот дух, откуда взяла она эти приемы, которые pas de châle давно бы должны были вытеснить? Но дух и приемы эти были те самые, неподражаемые, не изучаемые, русские, которых и ждал от нее дядюшка. Как только она стала, улыбнулась торжественно, гордо и хитро-весело, первый страх, который охватил было Николая и всех присутствующих, страх, что онa не то сделает, прошел и они уже любовались ею.

[¶34] * The French shawl dance. She did the right thing with such precision, such complete precision, that Anísya Fëdorovna, who had at once handed her the handkerchief she needed for the dance, had tears in her eyes, though she laughed as she watched this slim, graceful countess, reared in silks and velvets and so different from herself, who yet was able to understand all that was in Anísya and in Anísya’s father and mother and aunt, and in every Russian man and woman.

> Russian: Она сделала то самое и так точно, так вполне точно это сделала, что Анисья Федоровна, которая тотчас подала ей необходимый для ее дела платок, сквозь смех прослезилась, глядя на эту тоненькую, грациозную, такую чужую ей, в шелку и в бархате воспитанную графиню, которая умела понять всё то, чтó было и в Анисье, и в отце Анисьи, и в тетке, и в матери, и во всяком русском человеке.

[¶35] “Well, little countess; that’s it—come on!” cried “Uncle,” with a joyous laugh, having finished the dance. “Well done, niece! Now a fine young fellow must be found as husband for you. That’s it—come on!”

> Russian: — Ну, графинечка — чистое дело марш! — радостно смеясь, сказал дядюшка, окончив пляску. — Ай да племянница! Вот только бы муженька тебе молодца выбрать, — чистое дело марш.

[¶36] “He’s chosen already,” said Nicholas smiling.

> Russian: — Уж выбран, — сказал улыбаясь Николай.

[¶37] “Oh?” said “Uncle” in surprise, looking inquiringly at Natásha, who nodded her head with a happy smile.

> Russian: — О? — сказал удивленно дядюшка, глядя вопросительно на Наташу. Наташа с счастливою улыбкой утвердительно кивнула головой.

[¶38] “And such a one!” she said. But as soon as she had said it a new train of thoughts and feelings arose in her. “What did Nicholas’ smile mean when he said ‘chosen already’? Is he glad of it or not? It is as if he thought my Bolkónski would not approve of or understand our gaiety. But he would understand it all. Where is he now?” she thought, and her face suddenly became serious. But this lasted only a second. “Don’t dare to think about it,” she said to herself, and sat down again smilingly beside “Uncle,” begging him to play something more.

> Russian: — Еще какой! — сказала она. Но как только она сказала это, другой, новый строй мыслей и чувств поднялся в ней. «Чтó значила улыбка Николая, когда он сказал: «уж выбран»? Рад он этому или не рад? Он как будто думает, что мой Болконский не одобрил бы, не понял бы этой нашей радости. Нет, он бы всё понял. Где он теперь?» подумала Наташа и лицо ее вдруг стало серьезно. Но это продолжалось только одну секунду. «Не думать, не сметь думать об этом», сказала она себе и улыбаясь, подсела опять к дядюшке, прося его сыграть еще что-нибудь.

[¶39] “Uncle” played another song and a valse; then after a pause he cleared his throat and sang his favorite hunting song:

> Russian: Дядюшка сыграл еще песню и вальс; потом, помолчав, прокашлялся и запел свою любимую охотническую песню.

[¶40] As ‘twas growing dark last night Fell the snow so soft and light...

> Russian: Как со вечера пороша Выпадала хороша...

[¶41] “Uncle” sang as peasants sing, with full and naïve conviction that the whole meaning of a song lies in the words and that the tune comes of itself, and that apart from the words there is no tune, which exists only to give measure to the words. As a result of this the unconsidered tune, like the song of a bird, was extraordinarily good. Natásha was in ecstasies over “Uncle’s” singing. She resolved to give up learning the harp and to play only the guitar. She asked “Uncle” for his guitar and at once found the chords of the song.

> Russian: Дядюшка пел так, как поет народ, с тем полным и наивным убеждением, что в песне всё значение заключается только в словах, что напев сам собой приходит и что отдельного напева не бывает, а что напев — так только, для складу. От этого-то этот бессознательный напев, как бывает напев птицы, и у дядюшки был необыкновенно хорош. Наташа была в восторге от пения дядюшки. Она решила, что не будет больше учиться на арфе, а будет играть только на гитаре. Она попросила у дядюшки гитару и тотчас же подобрала аккорды к песне.

[¶42] After nine o’clock two traps and three mounted men, who had been sent to look for them, arrived to fetch Natásha and Pétya. The count and countess did not know where they were and were very anxious, said one of the men.

> Russian: В десятом часу за Наташей и Петей приехали линейка, дрожки и трое верховых, посланных отыскивать их. Граф и графиня не знали где они и очень беспокоились, как сказал посланный.

[¶43] Pétya was carried out like a log and laid in the larger of the two traps. Natásha and Nicholas got into the other. “Uncle” wrapped Natásha up warmly and took leave of her with quite a new tenderness. He accompanied them on foot as far as the bridge that could not be crossed, so that they had to go round by the ford, and he sent huntsmen to ride in front with lanterns.

> Russian: Петю снесли и положили как мертвое тело в линейку; Наташа с Николаем сели в дрожки. Дядюшка укутывал Наташу и прощался с ней с совершенно-новою нежностью. Он пешком проводил их до моста, который надо было объехать в брод, и велел с фонарями ехать вперед охотникам.

[¶44] “Good-by, dear niece,” his voice called out of the darkness—not the voice Natásha had known previously, but the one that had sung As ‘twas growing dark last night.

> Russian: — Прощай, племянница дорогая! — крикнул из темноты его голос, не тот, который знала прежде Наташа, а тот, который пел: «Как со вечера пороша».

[¶45] In the village through which they passed there were red lights and a cheerful smell of smoke.

> Russian: В деревне, которую проезжали, были красные огоньки и весело пахло дымом.

[¶46] “What a darling Uncle is!” said Natásha, when they had come out onto the highroad.

> Russian: — Чтó за прелесть этот дядюшка! — сказала Наташа, когда они выехали на большую дорогу.

[¶47] “Yes,” returned Nicholas. “You’re not cold?”

> Russian: — Да, — сказал Николай. — Тебе не холодно?

[¶48] “No. I’m quite, quite all right. I feel so comfortable!” answered Natásha, almost perplexed by her feelings. They remained silent a long while. The night was dark and damp. They could not see the horses, but only heard them splashing through the unseen mud.

> Russian: — Нет, мне отлично, отлично. Мне так хорошо, — с недоумением даже сказала Наташа. Они долго молчали. Ночь была темная и сырая. Лошади не видны были; только слышно было, как они шлепали по невидной грязи.

[¶49] What was passing in that receptive childlike soul that so eagerly caught and assimilated all the diverse impressions of life? How did they all find place in her? But she was very happy. As they were nearing home she suddenly struck up the air of As ‘twas growing dark last night—the tune of which she had all the way been trying to get and had at last caught.

> Russian: Чтó делалось в этой детской, восприимчивой душе, так жадно ловившей и усвоивавшей все разнообразнейшие впечатления жизни? Как это всё укладывалось в ней? Но она была очень счастлива. Уже подъезжая к дому, она вдруг запела мотив песни: «Как со вечера пороша», мотив, который она ловила всю дорогу и наконец поймала.

[¶50] “Got it?” said Nicholas.

> Russian: — Поймала? — сказал Николай.

[¶51] “What were you thinking about just now, Nicholas?” inquired Natásha. They were fond of asking one another that question.

> Russian: — Ты о чем думал теперь, Николинька? — спросила Наташа. — Они любили это спрашивать друг у друга.

[¶52] “I?” said Nicholas, trying to remember. “Well, you see, first I thought that Rugáy, the red hound, was like Uncle, and that if he were a man he would always keep Uncle near him, if not for his riding, then for his manner. What a good fellow Uncle is! Don’t you think so?... Well, and you?”

> Russian: — Я? — сказал Николай вспоминая; — вот видишь ли, сначала я думал, что Ругай, красный кобель, похож на дядюшку и что ежели бы он был человек, то он дядюшку всё бы держал у себя, ежели не за скачку, так за лады, всё бы держал. Как он ладен, дядюшка! Не правда ли? — Ну, а ты?

[¶53] “I? Wait a bit, wait.... Yes, first I thought that we are driving along and imagining that we are going home, but that heaven knows where we are really going in the darkness, and that we shall arrive and suddenly find that we are not in Otrádnoe, but in Fairyland. And then I thought... No, nothing else.”

> Russian: — Я? Постой, постой. Да, я думала сначала, что вот мы едем и думаем, что мы едем домой, а мы Бог знает куда едем в этой темноте и вдруг приедем и увидим, что мы не в Отрадном, а в волшебном царстве. А потом еще я думала... Нет, ничего больше.

[¶54] “I know, I expect you thought of him,” said Nicholas, smiling as Natásha knew by the sound of his voice.

> Russian: — Знаю, верно про него думала, — сказал Николай улыбаясь, как узнала Наташа по звуку его голоса.

[¶55] “No,” said Natásha, though she had in reality been thinking about Prince Andrew at the same time as of the rest, and of how he would have liked “Uncle.” “And then I was saying to myself all the way, ‘How well Anísya carried herself, how well!’” And Nicholas heard her spontaneous, happy, ringing laughter. “And do you know,” she suddenly said, “I know that I shall never again be as happy and tranquil as I am now.”

> Russian: — Нет, — отвечала Наташа, хотя действительно она вместе с тем думала и про князя Андрея, и про то, как бы ему понравился дядюшка. — А еще я всё повторяю, всю дорогу повторяю: как Анисьюшка хороша выступала, хорошо... — сказала Наташа. И Николай услыхал ее звонкий, беспричинный, счастливый смех. — А знаешь, — вдруг сказала она, — я знаю, что никогда уже я не буду так счастлива, спокойна, как теперь.

[¶56] “Rubbish, nonsense, humbug!” exclaimed Nicholas, and he thought: “How charming this Natásha of mine is! I have no other friend like her and never shall have. Why should she marry? We might always drive about together!”

> Russian: — Вот вздор, глупости, вранье, — сказал Николай и подумал: «Чтó за прелесть эта моя Наташа! Такого другого друга у меня нет и не будет. Зачем ей выходить замуж? — всё бы с ней ездили!»

[¶57] “What a darling this Nicholas of mine is!” thought Natásha.

> Russian: «Экая прелесть этот Николай!» думала Наташа.

[¶58] “Ah, there are still lights in the drawing room!” she said, pointing to the windows of the house that gleamed invitingly in the moist velvety darkness of the night.

> Russian: — А! еще огонь в гостиной, сказала она, указывая на окна дома, красиво блестевшие в мокрой, бархатной темноте ночи.

## 135. Book Seven · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/135/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/135/#p-N

[¶0] Count Ilyá Rostóv had resigned the position of Marshal of the Nobility because it involved him in too much expense, but still his affairs did not improve. Natásha and Nicholas often noticed their parents conferring together anxiously and privately and heard suggestions of selling the fine ancestral Rostóv house and estate near Moscow. It was not necessary to entertain so freely as when the count had been Marshal, and life at Otrádnoe was quieter than in former years, but still the enormous house and its lodges were full of people and more than twenty sat down to table every day. These were all their own people who had settled down in the house almost as members of the family, or persons who were, it seemed, obliged to live in the count’s house. Such were Dimmler the musician and his wife, Vogel the dancing master and his family, Belóva, an old maiden lady, an inmate of the house, and many others such as Pétya’s tutors, the girls’ former governess, and other people who simply found it preferable and more advantageous to live in the count’s house than at home. They had not as many visitors as before, but the old habits of life without which the count and countess could not conceive of existence remained unchanged. There was still the hunting establishment which Nicholas had even enlarged, the same fifty horses and fifteen grooms in the stables, the same expensive presents and dinner parties to the whole district on name days; there were still the count’s games of whist and boston, at which—spreading out his cards so that everybody could see them—he let himself be plundered of hundreds of rubles every day by his neighbors, who looked upon an opportunity to play a rubber with Count Rostóv as a most profitable source of income.

> Russian: Граф Илья Андреич вышел из предводителей, потому что эта должность была сопряжена с слишком большими расходами. Но дела его всё не поправлялись. Часто Наташа и Николай видели тайные, беспокойные переговоры родителей и слышали толки о продаже богатого, родового Ростовского дома и подмосковной. Без предводительства не нужно было иметь такого большого приема, и отрадненская жизнь велась тише, чем в прежние годы; но огромный дом и флигеля всё-таки были полны народом, за стол всё так же садилось больше 20 человек. Всё это были свои, обжившиеся в доме люди, почти члены семейства или такие, которые, казалось, необходимо должны были жить в доме графа. Таковы были Диммлер-музыкант с женой, Фогель — танцовальный учитель с семейством, старушка-барышня Белова, жившая в доме, и еще многие другие: учителя Пети, бывшая гувернантка барышень и просто люди, которым лучше или выгоднее было жить у графа, чем дома. Не было такого большого приезда как прежде, но ход жизни велся тот же, без которого не могли граф с графиней представить себе жизни. Та же была, еще увеличенная Николаем, охота, те же 50 лошадей и 15 кучеров на конюшне; те же дорогие подарки в имянины, и торжественные на весь уезд обеды; те же графские висты и бостоны, за которыми он, распуская всем на вид карты, давал себя каждый день на сотни обыгрывать соседям, смотревшим на право составлять партию графа Ильи Андреича, как на самую выгодную аренду.

[¶1] The count moved in his affairs as in a huge net, trying not to believe that he was entangled but becoming more and more so at every step, and feeling too feeble to break the meshes or to set to work carefully and patiently to disentangle them. The countess, with her loving heart, felt that her children were being ruined, that it was not the count’s fault for he could not help being what he was—that (though he tried to hide it) he himself suffered from the consciousness of his own and his children’s ruin, and she tried to find means of remedying the position. From her feminine point of view she could see only one solution, namely, for Nicholas to marry a rich heiress. She felt this to be their last hope and that if Nicholas refused the match she had found for him, she would have to abandon the hope of ever getting matters right. This match was with Julie Karágina, the daughter of excellent and virtuous parents, a girl the Rostóvs had known from childhood, and who had now become a wealthy heiress through the death of the last of her brothers.

> Russian: Граф, как в огромных тенетах, ходил в своих делах, стараясь не верить тому, что он запутался и с каждым шагом всё более и более запутываясь и чувствуя себя не в силах ни разорвать сети, опутавшие его, ни осторожно, терпеливо приняться распутывать их. Графиня любящим сердцем чувствовала, что дети ее разоряются, что граф не виноват, что он не может быть не таким, каким он есть, что он сам страдает (хотя и скрывает это) от сознания своего и детского разорения, и искала средств помочь делу. С ее женской точки зрения представлялось только одно средство — женитьба Николая на богатой невесте. Она чувствовала, что это была последняя надежда, и что если Николай откажется от партии, которую она нашла ему, надо будет навсегда проститься с возможностью поправить дела. Партия эта была Жюли Карагина, дочь прекрасных, добродетельных матери и отца, с детства известная Ростовым, и теперь богатая невеста по случаю смерти последнего из ее братьев.

[¶2] The countess had written direct to Julie’s mother in Moscow suggesting a marriage between their children and had received a favorable answer from her. Karágina had replied that for her part she was agreeable, and everything depend on her daughter’s inclination. She invited Nicholas to come to Moscow.

> Russian: Графиня писала прямо к Карагиной в Москву, предлагая ей брак ее дочери с своим сыном и получила от нее благоприятный ответ. Карагина отвечала, что она с своей стороны согласна, что всё будет зависеть от склонности ее дочери. Карагина приглашала Николая приехать в Москву.

[¶3] Several times the countess, with tears in her eyes, told her son that now both her daughters were settled, her only wish was to see him married. She said she could lie down in her grave peacefully if that were accomplished. Then she told him that she knew of a splendid girl and tried to discover what he thought about marriage.

> Russian: Несколько раз, со слезами на глазах, графиня говорила сыну, что теперь, когда обе дочери ее пристроены — ее единственное желание состоит в том, чтобы видеть его женатым. Она говорила, что легла бы в гроб спокойною, ежели бы это было. Потом говорила, что у нее есть прекрасная девушка на примете и выпытывала его мнение о женитьбе.

[¶4] At other times she praised Julie to him and advised him to go to Moscow during the holidays to amuse himself. Nicholas guessed what his mother’s remarks were leading to and during one of these conversations induced her to speak quite frankly. She told him that her only hope of getting their affairs disentangled now lay in his marrying Julie Karágina.

> Russian: В других разговорах она хвалила Жюли и советовала Николаю съездить в Москву на праздники повеселиться. Николай догадывался к чему клонились разговоры его матери, и в один из таких разговоров вызвал ее на полную откровенность. Она высказала ему, что вся надежда поправления дел основана теперь на его женитьбе на Карагиной.

[¶5] “But, Mamma, suppose I loved a girl who has no fortune, would you expect me to sacrifice my feelings and my honor for the sake of money?” he asked his mother, not realizing the cruelty of his question and only wishing to show his noble-mindedness.

> Russian: — Чтó ж, если б я любил девушку без состояния, неужели вы потребовали бы, maman, чтоб я пожертвовал чувством и честью для состояния? — спросил он у матери, не понимая жестокости своего вопроса и желая только выказать свое благородство.

[¶6] “No, you have not understood me,” said his mother, not knowing how to justify herself. “You have not understood me, Nikólenka. It is your happiness I wish for,” she added, feeling that she was telling an untruth and was becoming entangled. She began to cry.

> Russian: — Нет, ты меня не понял, — сказала мать, не зная, как оправдаться. — Ты меня не понял, Николинька. Я желаю твоего счастья, — прибавила она и почувствовала, что она говорит неправду, что она запуталась. — Она заплакала.

[¶7] “Mamma, don’t cry! Only tell me that you wish it, and you know I will give my life, anything, to put you at ease,” said Nicholas. “I would sacrifice anything for you—even my feelings.”

> Russian: — Маменька, не плачьте, а только скажите мне, что вы этого хотите, и вы знаете, что я всю жизнь свою, всё отдам для того, чтобы вы были спокойны, — сказал Николай. Я всем пожертвую для вас, даже своим чувством.

[¶8] But the countess did not want the question put like that: she did not want a sacrifice from her son, she herself wished to make a sacrifice for him.

> Russian: Но графиня не так хотела поставить вопрос: она не хотела жертвы от своего сына, она сама бы хотела жертвовать ему.

[¶9] “No, you have not understood me, don’t let us talk about it,” she replied, wiping away her tears.

> Russian: — Нет, ты меня не понял, не будем говорить, — сказала она, утирая слезы.

[¶10] “Maybe I do love a poor girl,” said Nicholas to himself. “Am I to sacrifice my feelings and my honor for money? I wonder how Mamma could speak so to me. Because Sónya is poor I must not love her,” he thought, “must not respond to her faithful, devoted love? Yet I should certainly be happier with her than with some doll-like Julie. I can always sacrifice my feelings for my family’s welfare,” he said to himself, “but I can’t coerce my feelings. If I love Sónya, that feeling is for me stronger and higher than all else.”

> Russian: «Да, может быть, я и люблю бедную девушку — говорил сам себе Николай, — чтó ж, мне пожертвовать чувством и честью для состояния? Удивляюсь, как маменька могла мне сказать это. Оттого что Соня бедна, то я и не могу любить ее, — думал он, — не могу отвечать на ее верную, преданную любовь. А уж наверное с ней я буду счастливее, чем с какою нибудь куклой Жюли. Я не могу приказывать своему чувству», — говорил он сам себе. «Ежели я люблю Соню, то чувство мое сильнее и выше всего для меня».

[¶11] Nicholas did not go to Moscow, and the countess did not renew the conversation with him about marriage. She saw with sorrow, and sometimes with exasperation, symptoms of a growing attachment between her son and the portionless Sónya. Though she blamed herself for it, she could not refrain from grumbling at and worrying Sónya, often pulling her up without reason, addressing her stiffly as “my dear,” and using the formal “you” instead of the intimate “thou” in speaking to her. The kindhearted countess was the more vexed with Sónya because that poor, dark-eyed niece of hers was so meek, so kind, so devotedly grateful to her benefactors, and so faithfully, unchangingly, and unselfishly in love with Nicholas, that there were no grounds for finding fault with her.

> Russian: Николай не поехал в Москву, графиня, не возобновляла с ним разговора о женитьбе и с грустью, а иногда и озлоблением видела признаки всё бòльшего и бòльшего сближения между своим сыном и бесприданною Соней. Она упрекала себя за то, но не могла не ворчать, не придираться к Соне, часто без причины останавливая ее, называя ее «вы», и «моя милая». Более всего добрая графиня за то и сердилась на Соню, что эта бедная, черноглазая племянница была так кротка, так добра, так преданно-благодарна своим благодетелям, и так верно, неизменно, с самоотвержением влюблена в Николая, что нельзя было ни в чем упрекнуть ее.

[¶12] Nicholas was spending the last of his leave at home. A fourth letter had come from Prince Andrew, from Rome, in which he wrote that he would have been on his way back to Russia long ago had not his wound unexpectedly reopened in the warm climate, which obliged him to defer his return till the beginning of the new year. Natásha was still as much in love with her betrothed, found the same comfort in that love, and was still as ready to throw herself into all the pleasures of life as before; but at the end of the fourth month of their separation she began to have fits of depression which she could not master. She felt sorry for herself: sorry that she was being wasted all this time and of no use to anyone—while she felt herself so capable of loving and being loved.

> Russian: Николай доживал у родных свой срок отпуска. От жениха князя Андрея получено было четвертое письмо, из Рима, в котором он писал, что он уже давно бы был на пути в Россию, ежели бы неожиданно в теплом климате не открылась его рана, чтó заставляет его отложить свой отъезд до начала будущего года. Наташа была так же влюблена в своего жениха, так же успокоена этою любовью и так же восприимчива ко всем радостям жизни; но в конце четвертого месяца разлуки с ним, на нее начинали находить минуты грусти, против которой она не могла бороться. Ей жалко было самое себя, жалко было, что она так даром, ни для кого, пропадала всё это время, в продолжение которого она чувствовала себя столь способною любить и быть любимою.

[¶13] Things were not cheerful in the Rostóvs’ home.

> Russian: В доме Ростовых было невесело.

## 136. Book Seven · Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/136/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/136/#p-N

[¶0] Christmas came and except for the ceremonial Mass, the solemn and wearisome Christmas congratulations from neighbors and servants, and the new dresses everyone put on, there were no special festivities, though the calm frost of twenty degrees Réaumur, the dazzling sunshine by day, and the starlight of the winter nights seemed to call for some special celebration of the season.

> Russian: Пришли Святки, и кроме парадной обедни, кроме торжественных и скучных поздравлений соседей и дворовых, кроме надетых на всех новых платьев, не было ничего особенного, ознаменовывающего святки, а в безветренном 20-ти градусном морозе, в ярком ослепляющем солнце днем и в звездном зимнем свете ночью, чувствовалась потребность какого-нибудь ознаменования этого времени.

[¶1] On the third day of Christmas week, after the midday dinner, all the inmates of the house dispersed to various rooms. It was the dullest time of the day. Nicholas, who had been visiting some neighbors that morning, was asleep on the sitting-room sofa. The old count was resting in his study. Sónya sat in the drawing room at the round table, copying a design for embroidery. The countess was playing patience. Nastásya Ivánovna the buffoon sat with a sad face at the window with two old ladies. Natásha came into the room, went up to Sónya, glanced at what she was doing, and then went up to her mother and stood without speaking.

> Russian: На третий день праздника после обеда все домашние разошлись по своим комнатам. Было самое скучное время дня. Николай, ездивший утром к соседям, заснул в диванной. Старый граф отдыхал в своем кабинете. В гостиной за круглым столом сидела Соня, срисовывая узор. Графиня раскладывала карты. Настасья Ивановна-шут с печальным лицом сидел у окна с двумя старушками. Наташа вошла в комнату, подошла к Соне, посмотрела, чтó она делает, потом подошла к матери и молча остановилась.

[¶2] “Why are you wandering about like an outcast?” asked her mother. “What do you want?”

> Russian: — Что ты ходишь, как бесприютная? — сказала ей мать. — Чтó тебе надо?

[¶3] “Him... I want him... now, this minute! I want him!” said Natásha, with glittering eyes and no sign of a smile. The countess lifted her head and looked attentively at her daughter.

> Russian: — Его мне надо... сейчас, сию минуту мне его надо, — сказала Наташа, блестя глазами и не улыбаясь. — Графиня подняла голову и пристально посмотрела на дочь.

[¶4] “Don’t look at me, Mamma! Don’t look; I shall cry directly.”

> Russian: — Не смотрите на меня, мама, не смотрите, я сейчас заплачу.

[¶5] “Sit down with me a little,” said the countess.

> Russian: — Садись, посиди со мной, — сказала графиня.

[¶6] “Mamma, I want him. Why should I be wasted like this, Mamma?” Her voice broke, tears gushed from her eyes, and she turned quickly to hide them and left the room. She passed into the sitting room, stood there thinking awhile, and then went into the maids’ room. There an old maidservant was grumbling at a young girl who stood panting, having just run in through the cold from the serfs’ quarters.

> Russian: — Мама, мне его надо. За что я так пропадаю, мама?... — Голос ее оборвался, слезы брызнули из глаз, и она, чтобы скрыть их, быстро повернулась и вышла из комнаты. Она вышла в диванную, постояла, подумала и пошла в девичью. Там старая горничная ворчала на молодую девушку, запыхавшуюся, с холода прибежавшую с дворни.

[¶7] “Stop playing—there’s a time for everything,” said the old woman.

> Russian: — Будет играть-то, — говорила старуха, на всё время есть.

[¶8] “Let her alone, Kondrátevna,” said Natásha. “Go, Mavrúshka, go.”

> Russian: — Пусти ее, Кондратьевна, — сказала Наташа. — Иди, Мавруша, иди.

[¶9] Having released Mavrúshka, Natásha crossed the dancing hall and went to the vestibule. There an old footman and two young ones were playing cards. They broke off and rose as she entered. “What can I do with them?” thought Natásha.

> Russian: И отпустив Маврушу, Наташа через залу пошла в переднюю. Старик и два молодые лакея играли в карты. Они прервали игру и встали при входе барышни. «Чтó бы мне с ними сделать?» — подумала Наташа.

[¶10] “Oh, Nikíta, please go... where can I send him?... Yes, go to the yard and fetch a fowl, please, a cock, and you, Misha, bring me some oats.”

> Russian: — Да, Никита, сходи пожалуста... «куда бы мне его послать?» — Да, сходи на дворню и принеси пожалуста петуха; да, а ты, Миша, принеси овса.

[¶11] “Just a few oats?” said Misha, cheerfully and readily.

> Russian: — Немного овса прикажете? — весело и охотно сказал Миша.

[¶12] “Go, go quickly,” the old man urged him.

> Russian: — Иди, иди скорее, — подтвердил старик.

[¶13] “And you, Theodore, get me a piece of chalk.”

> Russian: — Федор, а ты мелу мне достань.

[¶14] On her way past the butler’s pantry she told them to set a samovar, though it was not at all the time for tea.

> Russian: Проходя мимо буфета, она велела подавать самовар, хотя это было вовсе не время.

[¶15] Fóka, the butler, was the most ill-tempered person in the house. Natásha liked to test her power over him. He distrusted the order and asked whether the samovar was really wanted.

> Russian: Буфетчик Фока был самый сердитый человек из всего дома. Наташа над ним любила пробовать свою власть. Он не поверил ей и пошел спросить, правда ли?

[¶16] “Oh dear, what a young lady!” said Fóka, pretending to frown at Natásha.

> Russian: — Уж эта барышня! — сказал Фока, притворно хмурясь на Наташу.

[¶17] No one in the house sent people about or gave them as much trouble as Natásha did. She could not see people unconcernedly, but had to send them on some errand. She seemed to be trying whether any of them would get angry or sulky with her; but the serfs fulfilled no one’s orders so readily as they did hers. “What can I do, where can I go?” thought she, as she went slowly along the passage.

> Russian: Никто в доме не рассылал столько людей и не давал им столько работы, как Наташа. Она не могла равнодушно видеть людей, чтобы не послать их куда-нибудь. Она как будто пробовала, не рассердится ли, не надуется ли на нее кто из них, но ничьих приказаний люди не любили так исполнять, как Наташиных. «Чтó бы мне сделать? Куда бы мне пойти?» думала Наташа, медленно идя по коридору.

[¶18] “Nastásya Ivánovna, what sort of children shall I have?” she asked the buffoon, who was coming toward her in a woman’s jacket.

> Russian: — Настасья Ивановна, чтó от меня родится? — спросила она шута, который в своей куцавейке шел навстречу ей.

[¶19] “Why, fleas, crickets, grasshoppers,” answered the buffoon.

> Russian: — От тебя блохи, стрекозы, кузнецы, — отвечал шут.

[¶20] “O Lord, O Lord, it’s always the same! Oh, where am I to go? What am I to do with myself?” And tapping with her heels, she ran quickly upstairs to see Vogel and his wife who lived on the upper story. Two governesses were sitting with the Vogels at a table, on which were plates of raisins, walnuts, and almonds. The governesses were discussing whether it was cheaper to live in Moscow or Odessa. Natásha sat down, listened to their talk with a serious and thoughtful air, and then got up again.

> Russian: «Боже мой, Боже мой, всё одно и то же. Ах, куда бы мне деваться? Чтó бы мне с собой сделать?» И она быстро, застучав ногами, побежала по лестнице к Фогелю, который с женой жил в верхнем этаже. У Фогеля сидели две гувернантки, на столе стояли тарелки с изюмом, грецкими и миндальными орехами. Гувернантки разговаривали о том, где дешевле жить, в Москве или в Одессе. Наташа присела, послушала их разговор с серьезным задумчивым лицом и встала.

[¶21] “The island of Madagascar,” she said, “Ma-da-gas-car,” she repeated, articulating each syllable distinctly, and, not replying to Madame Schoss who asked her what she was saying, she went out of the room.

> Russian: — Остров Мадагаскар, — проговорила она. — Ма-да-гас-кар, — повторила она отчетливо каждый слог и не отвечая на вопросы m-me Schoss о том, чтó она говорит, вышла из комнаты.

[¶22] Her brother Pétya was upstairs too; with the man in attendance on him he was preparing fireworks to let off that night.

> Russian: Петя, брат ее, был тоже наверху: он с своим дядькой устраивал фейерверк, который намеревался пустить ночью.

[¶23] “Pétya! Pétya!” she called to him. “Carry me downstairs.” Pétya ran up and offered her his back. She jumped on it, putting her arms round his neck, and he pranced along with her. “No, don’t... the island of Madagascar!” she said, and jumping off his back she went downstairs.

> Russian: — Петя! Петька! — закричала она ему, — вези меня вниз. — Петя подбежал к ней и подставил спину. Она вскочила на него, обхватив его шею руками и он подпрыгивая побежал с ней. — Нет, не надо — остров Мадагаскар, — проговорила она и, соскочив с него, пошла вниз.

[¶24] Having as it were reviewed her kingdom, tested her power, and made sure that everyone was submissive, but that all the same it was dull, Natásha betook herself to the ballroom, picked up her guitar, sat down in a dark corner behind a bookcase, and began to run her fingers over the strings in the bass, picking out a passage she recalled from an opera she had heard in Petersburg with Prince Andrew. What she drew from the guitar would have had no meaning for other listeners, but in her imagination a whole series of reminiscences arose from those sounds. She sat behind the bookcase with her eyes fixed on a streak of light escaping from the pantry door and listened to herself and pondered. She was in a mood for brooding on the past.

> Russian: Как будто обойдя свое царство, испытав свою власть и убедившись, что все покорны, но что всё-таки скучно, Наташа пошла в залу, взяла гитару, села в темный угол за шкапчик и стала в басу перебирать струны, выделывая фразу, которую она запомнила из одной оперы, слышанной в Петербурге вместе с князем Андреем. Для посторонних слушателей у ней на гитаре выходило что-то, не имевшее никакого смысла, но в ее воображении из-за этих звуков воскресал целый ряд воспоминаний. Она сидела за шкапчиком, устремив глаза на полосу света, падавшую из буфетной двери, слушала себя и вспоминала. Она находилась в состоянии воспоминания.

[¶25] Sónya passed to the pantry with a glass in her hand. Natásha glanced at her and at the crack in the pantry door, and it seemed to her that she remembered the light falling through that crack once before and Sónya passing with a glass in her hand. “Yes it was exactly the same,” thought Natásha.

> Russian: Соня прошла в буфет с рюмкой через залу. Наташа взглянула на нее, на щель в буфетной двери и ей показалось, что она вспоминает то, что из буфетной двери в щель падал свет и что Соня прошла с рюмкой. «Да и это было точь в точь также», подумала Наташа.

[¶26] “Sónya, what is this?” she cried, twanging a thick string.

> Russian: — Соня, чтó это? — крикнула Наташа, перебирая пальцами на толстой струне.

[¶27] “Oh, you are there!” said Sónya with a start, and came near and listened. “I don’t know. A storm?” she ventured timidly, afraid of being wrong.

> Russian: — Ах, ты тут! — вздрогнув, сказала Соня, подошла и прислушалась. — Не знаю. Буря? — сказала она робко, боясь ошибиться.

[¶28] “There! That’s just how she started and just how she came up smiling timidly when all this happened before,” thought Natásha, “and in just the same way I thought there was something lacking in her.”

> Russian: «Ну, вот точно так же она вздрогнула, точно так же подошла и робко улыбнулась тогда, когда это уж было», подумала Наташа, «и точно так же... я подумала, что в ней чего-то недостает».

[¶29] “No, it’s the chorus from The Water-Carrier, listen!” and Natásha sang the air of the chorus so that Sónya should catch it. “Where were you going?” she asked.

> Russian: — Нет, это хор из Водоноса, слышишь? — И Наташа допела мотив хора, чтобы дать его понять Соне. — Ты куда ходила? — спросила Наташа.

[¶30] “To change the water in this glass. I am just finishing the design.”

> Russian: — Воду в рюмке переменить. Я сейчас дорисую узор.

[¶31] “You always find something to do, but I can’t,” said Natásha. “And where’s Nicholas?”

> Russian: — Ты всегда занята, а я вот не умею, — сказала Наташа. — А Николинька где?

[¶32] “Asleep, I think.”

> Russian: — Спит, кажется.

[¶33] “Sónya, go and wake him,” said Natásha. “Tell him I want him to come and sing.” She sat awhile, wondering what the meaning of it all having happened before could be, and without solving this problem, or at all regretting not having done so, she again passed in fancy to the time when she was with him and he was looking at her with a lover’s eyes.

> Russian: — Соня, ты поди разбуди его, — сказала Наташа. — Скажи, что я его зову петь. — Она посидела, подумала о том, чтò это значит, чтò всё это было и, не разрешив этого вопроса и нисколько не сожалея о том, опять в воображении своем перенеслась к тому времени, когда она была с ним вместе, и он влюбленными глазами смотрел на нее.

[¶34] “Oh, if only he would come quicker! I am so afraid it will never be! And, worst of all, I am growing old—that’s the thing! There won’t then be in me what there is now. But perhaps he’ll come today, will come immediately. Perhaps he has come and is sitting in the drawing room. Perhaps he came yesterday and I have forgotten it.” She rose, put down the guitar, and went to the drawing room. All the domestic circle, tutors, governesses, and guests, were already at the tea table. The servants stood round the table—but Prince Andrew was not there and life was going on as before.

> Russian: «Ах, поскорее бы он приехал. Я так боюсь, что этого не будет! А главное: я стареюсь, вот чтò! Уже не будет того, чтò теперь есть во мне. А может быть, он нынче приедет, сейчас приедет. Может быть приехал и сидит там в гостиной. Может быть, он вчера еще приехал и я забыла». Она встала, положила гитару и пошла в гостиную. Все домашние, учителя, гувернантки и гости сидели уж за чайным столом. Люди стояли вокруг стола, — а князя Андрея не было, и была всё прежняя жизнь.

[¶35] “Ah, here she is!” said the old count, when he saw Natásha enter. “Well, sit down by me.” But Natásha stayed by her mother and glanced round as if looking for something.

> Russian: — А, вот она, — сказал Илья Андреич, увидав вошедшую Наташу. — Ну, садись ко мне. — Но Наташа остановилась подле матери, оглядываясь кругом, как будто она искала чего-то.

[¶36] “Mamma!” she muttered, “give him to me, give him, Mamma, quickly, quickly!” and she again had difficulty in repressing her sobs.

> Russian: — Мама! — проговорила она. — Дайте мне его, дайте, мама, скорее, скорее, — и опять она с трудом удержала рыдания.

[¶37] She sat down at the table and listened to the conversation between the elders and Nicholas, who had also come to the table. “My God, my God! The same faces, the same talk, Papa holding his cup and blowing in the same way!” thought Natásha, feeling with horror a sense of repulsion rising up in her for the whole household, because they were always the same.

> Russian: Она присела к столу и послушала разговоры старших и Николая, который тоже пришел к столу. «Боже мой, Боже мой, те же лица, те же разговоры, так же папа держит чашку и дует точно так же!» думала Наташа, с ужасом чувствуя отвращение, подымавшееся в ней против всех домашних за то, что они были всё те же.

[¶38] After tea, Nicholas, Sónya, and Natásha went to the sitting room, to their favorite corner where their most intimate talks always began.

> Russian: После чаю Николай, Соня и Наташа пошли в диванную, в свой любимый угол, в котором всегда начинались их самые задушевные разговоры.

## 137. Book Seven · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/137/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/137/#p-N

[¶0] “Does it ever happen to you,” said Natásha to her brother, when they settled down in the sitting room, “does it ever happen to you to feel as if there were nothing more to come—nothing; that everything good is past? And to feel not exactly dull, but sad?”

> Russian: — Бывает с тобой, — сказала Наташа брату, когда они уселись в диванной, — бывает с тобой, что тебе кажется, что ничего не будет — ничего; что всё, чтó хорошее, то было? И не то что скучно, а грустно?

[¶1] “I should think so!” he replied. “I have felt like that when everything was all right and everyone was cheerful. The thought has come into my mind that I was already tired of it all, and that we must all die. Once in the regiment I had not gone to some merrymaking where there was music... and suddenly I felt so depressed...”

> Russian: — Еще как! — сказал он. — У меня бывало, что всё хорошо, все веселы, а мне придет в голову, чтó всё это уж надоело и что умирать всем надо. Я раз в полку не пошел на гулянье, а там играла музыка... и так мне вдруг скучно стало...

[¶2] “Oh yes, I know, I know, I know!” Natásha interrupted him. “When I was quite little that used to be so with me. Do you remember when I was punished once about some plums? You were all dancing, and I sat sobbing in the schoolroom? I shall never forget it: I felt sad and sorry for everyone, for myself, and for everyone. And I was innocent—that was the chief thing,” said Natásha. “Do you remember?”

> Russian: — Ах, я это знаю. Знаю, знаю, — подхватила Наташа. — Я еще маленькая была, так со мной это было. Помнишь, раз меня за сливы наказали и вы все танцовали, а я сидела в класной и рыдала, никогда не забуду: мне и грустно было и жалко было всех, и себя, и всех-всех жалко. И, главное, я не виновата была, — сказала Наташа, — ты помнишь?

[¶3] “I remember,” answered Nicholas. “I remember that I came to you afterwards and wanted to comfort you, but do you know, I felt ashamed to. We were terribly absurd. I had a funny doll then and wanted to give it to you. Do you remember?”

> Russian: — Помню, — сказал Николай. — Я помню, что я к тебе пришел потом и мне хотелось тебя утешить и, знаешь, совестно было. Ужасно мы смешные были. У меня тогда была игрушка-болванчик и я его тебе отдать хотел. Ты помнишь?

[¶4] “And do you remember,” Natásha asked with a pensive smile, “how once, long, long ago, when we were quite little, Uncle called us into the study—that was in the old house—and it was dark—we went in and suddenly there stood...”

> Russian: — А помнишь ты, — сказала Наташа с задумчивою улыбкой, как давно, давно, мы еще совсем маленькие были, дяденька нас позвал в кабинет, еще в старом доме, а темно было — мы пришли и вдруг там стоит...

[¶5] “A Negro,” chimed in Nicholas with a smile of delight. “Of course I remember. Even now I don’t know whether there really was a Negro, or if we only dreamed it or were told about him.”

> Russian: — Арап, — докончил Николай с радостною улыбкой — как же не помнить? Я и теперь не знаю, что это был арап, или мы во сне видели, или нам рассказывали.

[¶6] “He was gray, you remember, and had white teeth, and stood and looked at us....”

> Russian: — Он серый был, помнишь, и белые зубы — стоит и смотрит на нас...

[¶7] “Sónya, do you remember?” asked Nicholas.

> Russian: — Вы помните, Соня? — спросил Николай...

[¶8] “Yes, yes, I do remember something too,” Sónya answered timidly. “You know I have asked Papa and Mamma about that Negro,” said Natásha, “and they say there was no Negro at all. But you see, you remember!”

> Russian: — Да, да, я тоже помню что-то, — робко отвечала Соня... — Я ведь спрашивала про этого арапа у папа и у мама, — сказала Наташа. — Они говорят, что никакого арапа не было. А ведь вот ты помнишь!

[¶9] “Of course I do, I remember his teeth as if I had just seen them.”

> Russian: — Как же, как теперь помню его зубы.

[¶10] “How strange it is! It’s as if it were a dream! I like that.”

> Russian: — Как это странно, точно во сне было. Я это люблю.

[¶11] “And do you remember how we rolled hard-boiled eggs in the ballroom, and suddenly two old women began spinning round on the carpet? Was that real or not? Do you remember what fun it was?”

> Russian: — А помнишь, как мы катали яйца в зале и вдруг две старухи, и стали по ковру вертеться. Это было, или нет? Помнишь, как хорошо было?

[¶12] “Yes, and you remember how Papa in his blue overcoat fired a gun in the porch?” So they went through their memories, smiling with pleasure: not the sad memories of old age, but poetic, youthful ones—those impressions of one’s most distant past in which dreams and realities blend—and they laughed with quiet enjoyment.

> Russian: — Да. А помнишь, как папенька в синей шубе на крыльце выстрелил из ружья. — Они перебирали улыбаясь с наслаждением воспоминания, не грустного старческого, а поэтического юношеского воспоминания, те впечатления из самого дальнего прошедшего, где сновидение сливается с действительностию, и тихо смеялись, радуясь чему-то.

[¶13] Sónya, as always, did not quite keep pace with them, though they shared the same reminiscences.

> Russian: Соня, как и всегда, отстала от них, хотя воспоминания их были общие.

[¶14] Much that they remembered had slipped from her mind, and what she recalled did not arouse the same poetic feeling as they experienced. She simply enjoyed their pleasure and tried to fit in with it.

> Russian: Соня не помнила многого из того, чтò они вспоминали, а и то, чтó она помнила, не возбуждало в ней того поэтического чувства, которое они испытывали. Она только наслаждалась их радостью, стараясь подделаться под нее.

[¶15] She only really took part when they recalled Sónya’s first arrival. She told them how afraid she had been of Nicholas because he had on a corded jacket and her nurse had told her that she, too, would be sewn up with cords.

> Russian: Она приняла участие только в том, когда они вспоминали первый приезд Сони. Соня рассказала, как она боялась Николая, потому что у него на курточке были снурки, и ей няня сказала, что и ее в снурки зашьют.

[¶16] “And I remember their telling me that you had been born under a cabbage,” said Natásha, “and I remember that I dared not disbelieve it then, but knew that it was not true, and I felt so uncomfortable.”

> Russian: — А я помню: мне сказали, что ты под капустою родилась, — сказала Наташа, — и помню, что я тогда не смела не поверить, но знала, что это не правда, и так мне неловко было.

[¶17] While they were talking a maid thrust her head in at the other door of the sitting room.

> Russian: Во время этого разговора из задней двери диванной высунулась голова горничной.

[¶18] “They have brought the cock, Miss,” she said in a whisper.

> Russian: — Барышня, петуха принесли, — шопотом сказала девушка.

[¶19] “It isn’t wanted, Pólya. Tell them to take it away,” replied Natásha.

> Russian: — Не надо, Поля, вели отнести, — сказала Наташа.

[¶20] In the middle of their talk in the sitting room, Dimmler came in and went up to the harp that stood there in a corner. He took off its cloth covering, and the harp gave out a jarring sound.

> Russian: В середине разговоров, шедших в диванной, Диммлер вошел в комнату и подошел к арфе, стоявшей в углу. Он снял сукно, и арфа издала фальшивый звук.

[¶21] “Mr. Dimmler, please play my favorite nocturne by Field,” came the old countess’ voice from the drawing room.

> Russian: — Эдуард Карлыч, сыграйте пожалуста мой любимый Nocturne мосье Фильда, — сказал голос старой графини из гостиной.

[¶22] Dimmler struck a chord and, turning to Natásha, Nicholas, and Sónya, remarked: “How quiet you young people are!”

> Russian: Диммлер взял аккорд и, обратясь к Наташе, Николаю и Соне, сказал: — Молодежь, как смирно сидит!

[¶23] “Yes, we’re philosophizing,” said Natásha, glancing round for a moment and then continuing the conversation. They were now discussing dreams.

> Russian: — Да мы философствуем, — сказала Наташа, на минуту оглянувшись, и продолжала разговор. Разговор шел теперь о сновидениях.

[¶24] Dimmler began to play; Natásha went on tiptoe noiselessly to the table, took up a candle, carried it out, and returned, seating herself quietly in her former place. It was dark in the room especially where they were sitting on the sofa, but through the big windows the silvery light of the full moon fell on the floor. Dimmler had finished the piece but still sat softly running his fingers over the strings, evidently uncertain whether to stop or to play something else. “Do you know,” said Natásha in a whisper, moving closer to Nicholas and Sónya, “that when one goes on and on recalling memories, one at last begins to remember what happened before one was in the world....”

> Russian: Диммлер начал играть. Наташа неслышно, на цыпочках, подошла к столу, взяла свечу, вынесла ее и, вернувшись, тихо села на свое место. В комнате, особенно на диване, на котором они сидели, было темно, но в большие окна падал на пол серебряный свет полного месяца. — Знаешь, я думаю, — сказала Наташа шопотом, придвигаясь к Николаю и Соне, когда уже Диммлер кончил и всё сидел, слабо перебирая струны, видимо в нерешительности оставить, или начать что-нибудь новое, — что когда так вспоминаешь, вспоминаешь, всё вспоминаешь, до того довоспоминаешься, что помнишь то, чтó было еще прежде, чем я была на свете...

[¶25] “That is metempsychosis,” said Sónya, who had always learned well, and remembered everything. “The Egyptians believed that our souls have lived in animals, and will go back into animals again.”

> Russian: — Это метампсикоза, — сказала Соня, которая всегда хорошо училась и все помнила. — Египтяне верили, что наши души были в животных и опять пойдут в животных.

[¶26] “No, I don’t believe we ever were in animals,” said Natásha, still in a whisper though the music had ceased. “But I am certain that we were angels somewhere there, and have been here, and that is why we remember....”

> Russian: — Нет, знаешь, я не верю этому, чтобы мы были в животных, — сказала Наташа тем же шопотом, хотя музыка и кончилась, — а я знаю наверное, что мы были ангелами там где-то и здесь были, и от этого всё помним...

[¶27] “May I join you?” said Dimmler who had come up quietly, and he sat down by them.

> Russian: — Можно мне присоединиться к вам? — сказал тихо подошедший Диммлер и подсел к ним.

[¶28] “If we have been angels, why have we fallen lower?” said Nicholas. “No, that can’t be!”

> Russian: — Ежели бы мы были ангелами, так за чтó же мы попали ниже? — сказал Николай. — Нет, это не может быть!

[¶29] “Not lower, who said we were lower?... How do I know what I was before?” Natásha rejoined with conviction. “The soul is immortal—well then, if I shall always live I must have lived before, lived for a whole eternity.”

> Russian: — Не ниже, кто тебе сказал, что ниже?... Почему я знаю, чем я была прежде, — с убеждением возразила Наташа. — Ведь душа бессмертна... стало быть, ежели я буду жить всегда, так я и прежде жила, целую вечность жила.

[¶30] “Yes, but it is hard for us to imagine eternity,” remarked Dimmler, who had joined the young folk with a mildly condescending smile but now spoke as quietly and seriously as they.

> Russian: — Да, но трудно нам представить вечность, — сказал Диммлер, который подошел к молодым людям с кроткою презрительною улыбкой, но теперь говорил так же тихо и серьезно, как и они.

[¶31] “Why is it hard to imagine eternity?” said Natásha. “It is now today, and it will be tomorrow, and always; and there was yesterday, and the day before....”

> Russian: — Отчего же трудно представить вечность? — сказала Наташа. — Нынче будет, завтра будет, всегда будет и вчера было и третьего дня было...

[¶32] “Natásha! Now it’s your turn. Sing me something,” they heard the countess say. “Why are you sitting there like conspirators?”

> Russian: — Наташа! теперь твой черед. Спой мне что-нибудь, — послышался голос графини, — чтó вы уселись, точно заговорщики.

[¶33] “Mamma, I don’t at all want to,” replied Natásha, but all the same she rose.

> Russian: — Мама! мне так не хочется, — сказала Наташа, но вместе с тем встала.

[¶34] None of them, not even the middle-aged Dimmler, wanted to break off their conversation and quit that corner in the sitting room, but Natásha got up and Nicholas sat down at the clavichord. Standing as usual in the middle of the hall and choosing the place where the resonance was best, Natásha began to sing her mother’s favorite song.

> Russian: Всем им, даже и немолодому Диммлеру, не хотелось прерывать разговор и уходить из уголка диванного, но Наташа встала, и Николай сел за клавикорд. Как всегда, став на средину залы и выбрав выгоднейшее место для резонанса, Наташа начала петь любимую пьесу своей матери.

[¶35] She had said she did not want to sing, but it was long since she had sung, and long before she again sang, as she did that evening. The count, from his study where he was talking to Mítenka, heard her and, like a schoolboy in a hurry to run out to play, blundered in his talk while giving orders to the steward, and at last stopped, while Mítenka stood in front of him also listening and smiling. Nicholas did not take his eyes off his sister and drew breath in time with her. Sónya, as she listened, thought of the immense difference there was between herself and her friend, and how impossible it was for her to be anything like as bewitching as her cousin. The old countess sat with a blissful yet sad smile and with tears in her eyes, occasionally shaking her head. She thought of Natásha and of her own youth, and of how there was something unnatural and dreadful in this impending marriage of Natásha and Prince Andrew.

> Russian: Она сказала, что ей не хотелось петь, но она давно прежде, и долго после не пела так, как она пела в этот вечер. Граф Илья Андреич из кабинета, где он беседовал с Митинькой, слышал ее пенье, и как ученик, торопящийся итти играть, доканчивая урок, путался в словах, отдавая приказания управляющему и наконец замолчал, и Митинька, тоже слушая, молча с улыбкою, стоял перед графом. Николай не спускал глаз с сестры, и вместе с нею переводил дыхание. Соня, слушая, думала о том, какая громадная разница была между ей и ее другом и как невозможно было ей хоть на сколько-нибудь быть столь обворожительною, как ее кузина. Старая графиня сидела с счастливо-грустною улыбкой и слезами на глазах, изредка покачивая головой. Она думала и о Наташе, и о своей молодости, и о том, как что-то неестественное и страшное есть в этом предстоящем браке Наташи с князем Андреем.

[¶36] Dimmler, who had seated himself beside the countess, listened with closed eyes.

> Russian: Диммлер, подсев к графине и закрыв глаза, слушал.

[¶37] “Ah, Countess,” he said at last, “that’s a European talent, she has nothing to learn—what softness, tenderness, and strength....”

> Russian: — Нет, графиня, — сказал он наконец, — это талант европейский, ей учиться нечего, этой мягкости, нежности, силы...

[¶38] “Ah, how afraid I am for her, how afraid I am!” said the countess, not realizing to whom she was speaking. Her maternal instinct told her that Natásha had too much of something, and that because of this she would not be happy. Before Natásha had finished singing, fourteen-year-old Pétya rushed in delightedly, to say that some mummers had arrived.

> Russian: — Ах! как я боюсь за нее, как я боюсь, — сказала графиня, не помня, с кем она говорит. Ее материнское чутье говорило ей, что чего-то слишком много в Наташе, и что от этого она не будет счастлива. Наташа не кончила еще петь, как в комнату вбежал восторженный четырнадцатилетний Петя с известием, что пришли ряженые.

[¶39] Natásha stopped abruptly.

> Russian: Наташа вдруг остановилась.

[¶40] “Idiot!” she screamed at her brother and, running to a chair, threw herself on it, sobbing so violently that she could not stop for a long time.

> Russian: — Дурак! — закричала она на брата, подбежала к стулу, упала на него и зарыдала так, что долго потом не могла остановиться.

[¶41] “It’s nothing, Mamma, really it’s nothing; only Pétya startled me,” she said, trying to smile, but her tears still flowed and sobs still choked her.

> Russian: — Ничего, маменька, право ничего, так: Петя испугал меня, — говорила она, стараясь улыбаться, но слезы всё текли и всхлипывания сдавливали горло.

[¶42] The mummers (some of the house serfs) dressed up as bears, Turks, innkeepers, and ladies—frightening and funny—bringing in with them the cold from outside and a feeling of gaiety, crowded, at first timidly, into the anteroom, then hiding behind one another they pushed into the ballroom where, shyly at first and then more and more merrily and heartily, they started singing, dancing, and playing Christmas games. The countess, when she had identified them and laughed at their costumes, went into the drawing room. The count sat in the ballroom, smiling radiantly and applauding the players. The young people had disappeared.

> Russian: Наряженные дворовые, медведи, турки, трактирщики, барыни, страшные и смешные, принеся с собою холод и веселье, сначала робко жались в передней; потом, прячась один за другого, вытеснились в залу; и сначала застенчиво, а потом всё веселее и дружнее начались песни, пляски, хороводы и святочные игры. Графиня, узнав лица и посмеявшись на наряженных, ушла в гостиную. Граф Илья Андреич с сияющею улыбкой сидел в зале, одобряя играющих. Молодежь исчезла куда-то.

[¶43] Half an hour later there appeared among the other mummers in the ballroom an old lady in a hooped skirt—this was Nicholas. A Turkish girl was Pétya. A clown was Dimmler. An hussar was Natásha, and a Circassian was Sónya with burnt-cork mustache and eyebrows.

> Russian: Через полчаса в зале между другими ряжеными появилась еще старая барыня в фижмах — это был Николай. Турчанка был Петя. Паяс — это был Диммлер, гусар — Наташа и черкес — Соня, с нарисованными пробочными усами и бровями.

[¶44] After the condescending surprise, nonrecognition, and praise, from those who were not themselves dressed up, the young people decided that their costumes were so good that they ought to be shown elsewhere.

> Russian: После снисходительного удивления, неузнавания и похвал со стороны не наряженных, молодые люди нашли, что костюмы так хороши, что надо было их показать еще кому-нибудь.

[¶45] Nicholas, who, as the roads were in splendid condition, wanted to take them all for a drive in his troyka, proposed to take with them about a dozen of the serf mummers and drive to “Uncle’s.”

> Russian: Николай, которому хотелось по отличной дороге прокатить всех на своей тройке, предложил, взяв с собой из дворовых человек десять наряженных, ехать к дядюшке.

[¶46] “No, why disturb the old fellow?” said the countess. “Besides, you wouldn’t have room to turn round there. If you must go, go to the Melyukóvs’.”

> Russian: — Нет, ну что вы его, старика, расстроите! — сказала графиня, — да и негде повернуться у него. Уж ехать, так к Мелюковым.

[¶47] Melyukóva was a widow, who, with her family and their tutors and governesses, lived three miles from the Rostóvs.

> Russian: Мелюкова была вдова с детьми разнообразного возраста, также с гувернантками и гувернерами, жившая в четырех верстах от Ростовых.

[¶48] “That’s right, my dear,” chimed in the old count, thoroughly aroused. “I’ll dress up at once and go with them. I’ll make Pashette open her eyes.”

> Russian: — Вот, ma chère, умно, — подхватил расшевелившийся старый граф. — Давай сейчас наряжусь и поеду с вами. Уж я Пашету расшевелю.

[¶49] But the countess would not agree to his going; he had had a bad leg all these last days. It was decided that the count must not go, but that if Louisa Ivánovna (Madame Schoss) would go with them, the young ladies might go to the Melyukóvs’, Sónya, generally so timid and shy, more urgently than anyone begging Louisa Ivánovna not to refuse.

> Russian: Но графиня не согласилась отпустить графа: у него все эти дни болела нога. Решили, что Илье Андреевичу ехать нельзя, а что ежели Луиза Ивановна (m-me Schoss) поедет, то барышням можно ехать к Мелюковой. Соня, всегда робкая и застенчивая, настоятельнее всех стала упрашивать Луизу Ивановну не отказать им.

[¶50] Sónya’s costume was the best of all. Her mustache and eyebrows were extraordinarily becoming. Everyone told her she looked very handsome, and she was in a spirited and energetic mood unusual with her. Some inner voice told her that now or never her fate would be decided, and in her male attire she seemed quite a different person. Louisa Ivánovna consented to go, and in half an hour four troyka sleighs with large and small bells, their runners squeaking and whistling over the frozen snow, drove up to the porch.

> Russian: Наряд Сони был лучше всех. Ее усы и брови необыкновенно шли к ней. Все говорили ей, что она очень хороша, и она находилась в несвойственном ей оживленно-энергическом настроении. Какой-то внутренний голос говорил ей, что нынче или никогда решится ее судьба, и она в своем мужском платье казалась совсем другим человеком. Луиза Ивановна согласилась, и через полчаса четыре тройки с колокольчиками и бубенчиками, визжа и свистя подрезами по морозному снегу, подъехали к крыльцу.

[¶51] Natásha was foremost in setting a merry holiday tone, which, passing from one to another, grew stronger and reached its climax when they all came out into the frost and got into the sleighs, talking, calling to one another, laughing, and shouting.

> Russian: Наташа первая дала тон святочного веселья, и это веселье, отражаясь от одного к другому, всё более и более усиливалось и дошло до высшей степени в то время, когда все вышли на мороз, и переговариваясь, перекликаясь, смеясь и крича, расселись в сани.

[¶52] Two of the troykas were the usual household sleighs, the third was the old count’s with a trotter from the Orlóv stud as shaft horse, the fourth was Nicholas’ own with a short shaggy black shaft horse. Nicholas, in his old lady’s dress over which he had belted his hussar overcoat, stood in the middle of the sleigh, reins in hand.

> Russian: Две тройки были разгонные, третья тройка старого графа с орловским рысаком в корню; четвертая собственная Николая с его низеньким, вороным, косматым коренником. Николай в своем старушечьем наряде, на который он надел гусарский, подпоясанный плащ, стоял в середине своих саней, подобрав вожжи.

[¶53] It was so light that he could see the moonlight reflected from the metal harness disks and from the eyes of the horses, who looked round in alarm at the noisy party under the shadow of the porch roof.

> Russian: Было так светло, что он видел отблескивающие на месячном свете бляхи и глаза лошадей, испуганно оглядывавшихся на седоков, шумевших под темным навесом подъезда.

[¶54] Natásha, Sónya, Madame Schoss, and two maids got into Nicholas’ sleigh; Dimmler, his wife, and Pétya, into the old count’s, and the rest of the mummers seated themselves in the other two sleighs.

> Russian: В сани Николая сели Наташа, Соня, m-me Schoss и две девушки. В сани старого графа сели Диммлер с женой и Петя; в остальные расселись наряженные дворовые.

[¶55] “You go ahead, Zakhár!” shouted Nicholas to his father’s coachman, wishing for a chance to race past him.

> Russian: — Пошел вперед, Захар! — крикнул Николай кучеру отца, чтоб иметь случай перегнать его на дороге.

[¶56] The old count’s troyka, with Dimmler and his party, started forward, squeaking on its runners as though freezing to the snow, its deep-toned bell clanging. The side horses, pressing against the shafts of the middle horse, sank in the snow, which was dry and glittered like sugar, and threw it up.

> Russian: Тройка старого графа, в которую сел Диммлер и другие ряженые, визжа полозьями, как будто примерзая к снегу, и побрякивая густым колокольцом, тронулась вперед. Пристяжные жались на оглобли и увязали, выворачивая как сахар крепкий и блестящий снег.

[¶57] Nicholas set off, following the first sleigh; behind him the others moved noisily, their runners squeaking. At first they drove at a steady trot along the narrow road. While they drove past the garden the shadows of the bare trees often fell across the road and hid the brilliant moonlight, but as soon as they were past the fence, the snowy plain bathed in moonlight and motionless spread out before them glittering like diamonds and dappled with bluish shadows. Bang, bang! went the first sleigh over a cradle hole in the snow of the road, and each of the other sleighs jolted in the same way, and rudely breaking the frost-bound stillness, the troykas began to speed along the road, one after the other.

> Russian: Николай тронулся за первою тройкой; сзади зашумели и завизжали остальные. Сначала ехали маленькою рысью по узкой дороге. Пока ехали мимо сада, тени от оголенных деревьев ложились часто поперек дороги и скрывали яркий свет луны, но как только выехали за ограду, алмазно-блестящая, с сизым отблеском, снежная равнина, вся облитая месячным сиянием и неподвижная, открылась со всех сторон. Раз, раз, толкнул ухаб в передних санях; точно так же толкнуло следующие сани и следующие и, дерзко нарушая закованную тишину, одни за другими стали растягиваться сани.

[¶58] “A hare’s track, a lot of tracks!” rang out Natásha’s voice through the frost-bound air.

> Russian: — След заячий, много следов! — прозвучал в морозном скованном воздухе голос Наташи.

[¶59] “How light it is, Nicholas!” came Sónya’s voice. Nicholas glanced round at Sónya, and bent down to see her face closer. Quite a new, sweet face with black eyebrows and mustaches peeped up at him from her sable furs—so close and yet so distant—in the moonlight.

> Russian: — Как видно, Nicolas! — сказал голос Сони. — Николай оглянулся на Соню и пригнулся, чтобы ближе рассмотреть ее лицо. Какое-то совсем новое, милое, лицо, с черными бровями и усами, в лунном свете, близко и далеко, выглядывало из соболей.

[¶60] “That used to be Sónya,” thought he, and looked at her closer and smiled.

> Russian: «Это прежде была Соня», подумал Николай. Он ближе вгляделся в нее, и улыбнулся.

[¶61] “What is it, Nicholas?”

> Russian: — Вы чтó, Nicolas?

[¶62] “Nothing,” said he and turned again to the horses.

> Russian: — Ничего, — сказал он и повернулся опять к лошадям.

[¶63] When they came out onto the beaten highroad—polished by sleigh runners and cut up by rough-shod hoofs, the marks of which were visible in the moonlight—the horses began to tug at the reins of their own accord and increased their pace. The near side horse, arching his head and breaking into a short canter, tugged at his traces. The shaft horse swayed from side to side, moving his ears as if asking: “Isn’t it time to begin now?” In front, already far ahead the deep bell of the sleigh ringing farther and farther off, the black horses driven by Zakhár could be clearly seen against the white snow. From that sleigh one could hear the shouts, laughter, and voices of the mummers.

> Russian: Выехав на торную, большую дорогу, примасленную полозьями и всю иссеченную следами шипов, видными в свете месяца, лошади сами собой стали натягивать вожжи и прибавлять ходу. Левая пристяжная, загнув голову, прыжками подергивала свои постромки. Коренной раскачивался, поводя ушами, как будто спрашивая: «начинать или рано еще?» — Впереди, уже далеко отделившись и звеня удаляющимся густым колокольцом, ясно виднелась на белом снегу черная тройка Захара. Слышны были из его саней покрикиванье и хохот и голоса наряженных.

[¶64] “Gee up, my darlings!” shouted Nicholas, pulling the reins to one side and flourishing the whip. It was only by the keener wind that met them and the jerks given by the side horses who pulled harder—ever increasing their gallop—that one noticed how fast the troyka was flying. Nicholas looked back. With screams, squeals, and waving of whips that caused even the shaft horses to gallop—the other sleighs followed. The shaft horse swung steadily beneath the bow over its head, with no thought of slackening pace and ready to put on speed when required.

> Russian: — Ну ли вы, разлюбезные! — крикнул Николай, с одной стороны поддергивая вожжу и отводя с кнутом руку. И только по усилившемуся как будто на встречу ветру, и по подергиванью натягивающих и всё прибавляющих скоку пристяжных, заметно было, как шибко полетела тройка. Николай оглянулся назад. С криком и визгом, махая кнутами и заставляя скакать коренных, поспевали другие тройки. Коренной стойко поколыхивался под дугой, не думая сбивать и обещая еще и еще наддать, когда понадобится.

[¶65] Nicholas overtook the first sleigh. They were driving downhill and coming out upon a broad trodden track across a meadow, near a river.

> Russian: Николай догнал первую тройку. Они съехали с какой-то горы, въехали на широко-разъезженную дорогу по лугу около реки.

[¶66] “Where are we?” thought he. “It’s the Kosóy meadow, I suppose. But no—this is something new I’ve never seen before. This isn’t the Kosóy meadow nor the Dëmkin hill, and heaven only knows what it is! It is something new and enchanted. Well, whatever it may be...” And shouting to his horses, he began to pass the first sleigh.

> Russian: «Где это мы едем?» — подумал Николай. — «По Косому лугу должно быть. Но нет, это что-то новое, чего я никогда не видал. Это не Косой луг и не Дёмкина гора, а это Бог знает что такое! Это что-то новое и волшебное. Ну, чтó бы там ни было!» И он, крикнув на лошадей, стал объезжать первую тройку.

[¶67] Zakhár held back his horses and turned his face, which was already covered with hoarfrost to his eyebrows.

> Russian: Захар сдержал лошадей и обернул свое уже объиндевевшее до бровей лицо.

[¶68] Nicholas gave the horses the rein, and Zakhár, stretching out his arms, clucked his tongue and let his horses go.

> Russian: Николай пустил своих лошадей; Захар, вытянув вперед руки, чмокнул и пустил своих.

[¶69] “Now, look out, master!” he cried. Faster still the two troykas flew side by side, and faster moved the feet of the galloping side horses. Nicholas began to draw ahead. Zakhár, while still keeping his arms extended, raised one hand with the reins.

> Russian: — Ну, держись, барин, — проговорил он. — Еще быстрее рядом полетели тройки, и быстро переменялись ноги скачущих лошадей. Николай стал забирать вперед. Захар, не переменяя положения вытянутых рук, приподнял одну руку с вожжами.

[¶70] “No you won’t, master!” he shouted. Nicholas put all his horses to a gallop and passed Zakhár. The horses showered the fine dry snow on the faces of those in the sleigh—beside them sounded quick ringing bells and they caught confused glimpses of swiftly moving legs and the shadows of the troyka they were passing. The whistling sound of the runners on the snow and the voices of girls shrieking were heard from different sides.

> Russian: — Врешь, барин, — прокричал он Николаю. Николай в скок пустил всех лошадей и перегнал Захара. Лошади засыпали мелким, сухим снегом лица седоков, рядом с ними звучали частые переборы и путались быстро движущиеся ноги, и тени перегоняемой тройки. Свист полозьев по снегу и женские взвизги слышались с разных сторон.

[¶71] Again checking his horses, Nicholas looked around him. They were still surrounded by the magic plain bathed in moonlight and spangled with stars.

> Russian: Опять остановив лошадей, Николай оглянулся кругом себя. Кругом была всё та же пропитанная насквозь лунным светом волшебная равнина с рассыпанными по ней звездами.

[¶72] “Zakhár is shouting that I should turn to the left, but why to the left?” thought Nicholas. “Are we getting to the Melyukóvs’? Is this Melyukóvka? Heaven only knows where we are going, and heaven knows what is happening to us—but it is very strange and pleasant whatever it is.” And he looked round in the sleigh.

> Russian: «Захар кричит, чтобы я взял налево; а зачем налево? думал Николай. Разве мы к Мелюковым едем, разве это Мелюковка? Мы Бог знает где едем, и Бог знает, чтó с нами делается — и очень странно и хорошо то, чтó с нами делается». Он оглянулся в сани.

[¶73] “Look, his mustache and eyelashes are all white!” said one of the strange, pretty, unfamiliar people—the one with fine eyebrows and mustache.

> Russian: — Посмотри, у него и усы и ресницы, всё белое, — сказал один из сидевших странных, хорошеньких и чужих людей с тонкими усами и бровями.

[¶74] “I think this used to be Natásha,” thought Nicholas, “and that was Madame Schoss, but perhaps it’s not, and this Circassian with the mustache I don’t know, but I love her.”

> Russian: «Этот, кажется, была Наташа, подумал Николай, а это m-me Schoss; а может быть и нет, а этот черкес с усами не знаю кто, но я люблю ее».

[¶75] “Aren’t you cold?” he asked. They did not answer but began to laugh. Dimmler from the sleigh behind shouted something—probably something funny—but they could not make out what he said.

> Russian: — Не холодно ли вам? — спросил он. Они не отвечали и засмеялись. Диммлер из задних саней что-то кричал, вероятно смешное, но нельзя было расслышать, чтò он кричал.

[¶76] “Yes, yes!” some voices answered, laughing.

> Russian: — Да, да, — смеясь отвечали голоса.

[¶77] “But here was a fairy forest with black moving shadows, and a glitter of diamonds and a flight of marble steps and the silver roofs of fairy buildings and the shrill yells of some animals. And if this is really Melyukóvka, it is still stranger that we drove heaven knows where and have come to Melyukóvka,” thought Nicholas.

> Russian: — Однако вот какой-то волшебный лес с переливающимися черными тенями и блестками алмазов и с какою-то анфиладой мраморных ступеней, и какие-то серебряные крыши волшебных зданий, и пронзительный визг каких-то зверей. «А ежели и в самом деле это Мелюковка, то еще страннее то, что мы ехали Бог знает где, и приехали в Мелюковку», думал Николай.

[¶78] It really was Melyukóvka, and maids and footmen with merry faces came running, out to the porch carrying candles.

> Russian: Действительно это была Мелюковка, и на подъезд выбежали девки и лакеи со свечами и радостными лицами.

[¶79] “Who is it?” asked someone in the porch.

> Russian: — Кто такой? — спрашивали с подъезда.

[¶80] “The mummers from the count’s. I know by the horses,” replied some voices.

> Russian: — Графские наряженные, по лошадям вижу, — отвечали голоса.

## 138. Book Seven · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/138/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/138/#p-N

[¶0] Pelagéya Danílovna Melyukóva, a broadly built, energetic woman wearing spectacles, sat in the drawing room in a loose dress, surrounded by her daughters whom she was trying to keep from feeling dull. They were quietly dropping melted wax into snow and looking at the shadows the wax figures would throw on the wall, when they heard the steps and voices of new arrivals in the vestibule.

> Russian: Пелагея Даниловна Мелюкова, широкая, энергическая женщина, в очках и распашном капоте, сидела в гостиной, окруженная дочерьми, которым она старалась не дать скучать. Они тихо лили воск и смотрели на тени выходивших фигур, когда зашумели в передней шаги и голоса приезжих.

[¶1] Hussars, ladies, witches, clowns, and bears, after clearing their throats and wiping the hoarfrost from their faces in the vestibule, came into the ballroom where candles were hurriedly lighted. The clown—Dimmler—and the lady—Nicholas—started a dance. Surrounded by the screaming children the mummers, covering their faces and disguising their voices, bowed to their hostess and arranged themselves about the room.

> Russian: Гусары, барыни, ведьмы, паясы, медведи, прокашливаясь и обтирая заиндевевшие от мороза лица в передней, вошли в залу, где поспешно зажигали свечи. Паяц — Диммлер с барыней — Николаем открыли пляску. Окруженные кричавшими детьми, ряженые, закрывая лица и меняя голоса, раскланивались перед хозяйкой и расстанавливались по комнате.

[¶2] “Dear me! there’s no recognizing them! And Natásha! See whom she looks like! She really reminds me of somebody. But Herr Dimmler—isn’t he good! I didn’t know him! And how he dances. Dear me, there’s a Circassian. Really, how becoming it is to dear Sónya. And who is that? Well, you have cheered us up! Nikíta and Vanya—clear away the tables! And we were sitting so quietly. Ha, ha, ha!... The hussar, the hussar! Just like a boy! And the legs!... I can’t look at him...” different voices were saying.

> Russian: — Ах, узнать нельзя! А Наташа-то! Посмотрите, на кого она похожа! Право, напоминает кого-то. Эдуард-то Карлыч как хорош! Я не узнала. Да как танцует! Ах, батюшки, и черкес какой-то; право, как идет Сонюшке. Это еще кто? Ну, утешили! Столы-то примите, Никита, Ваня. А мы так тихо сидели! — Ха-ха-ха!... Гусар-то, гусар-то! Точно мальчик, и ноги!... Я видеть не могу... — слышались голоса.

[¶3] Natásha, the young Melyukóvs’ favorite, disappeared with them into the back rooms where a cork and various dressing gowns and male garments were called for and received from the footman by bare girlish arms from behind the door. Ten minutes later, all the young Melyukóvs joined the mummers.

> Russian: Наташа, любимица молодых Мелюковых, с ними вместе исчезла в задние комнаты, куда была потребована пробка и разные халаты и мужские платья, которые в растворенную дверь принимали от лакея оголенные девичьи руки. Через десять минут вся молодежь семейства Мелюковых присоединилась к ряженым.

[¶4] Pelagéya Danílovna, having given orders to clear the rooms for the visitors and arranged about refreshments for the gentry and the serfs, went about among the mummers without removing her spectacles, peering into their faces with a suppressed smile and failing to recognize any of them. It was not merely Dimmler and the Rostóvs she failed to recognize, she did not even recognize her own daughters, or her late husband’s, dressing gowns and uniforms, which they had put on.

> Russian: Пелагея Даниловна, распорядившись очисткой места для гостей и угощениями для господ и дворовых, не снимая очков, с сдерживаемою улыбкой, ходила между ряжеными, близко глядя им в лица и никого не узнавая. Она не узнавала не только Ростовых и Диммлера, но и никак не могла узнать ни своих дочерей, ни тех мужниных халатов и мундиров, которые были на них.

[¶5] “And who is this?” she asked her governess, peering into the face of her own daughter dressed up as a Kazán-Tartar. “I suppose it is one of the Rostóvs! Well, Mr. Hussar, and what regiment do you serve in?” she asked Natásha. “Here, hand some fruit jelly to the Turk!” she ordered the butler who was handing things round. “That’s not forbidden by his law.”

> Russian: — А это чья такая? — говорила она, обращаясь к своей гувернантке и глядя в лицо своей дочери, представлявшей казанского татарина. — Кажется, из Ростовых кто-то. Ну, а вы, господин гусар, в каком полку служите? — спрашивала она Наташу. — Турке-то, турке пастилы подай, — говорила она обносившему буфетчику: — это их законом не запрещено.

[¶6] Sometimes, as she looked at the strange but amusing capers cut by the dancers, who—having decided once for all that being disguised, no one would recognize them—were not at all shy, Pelagéya Danílovna hid her face in her handkerchief, and her whole stout body shook with irrepressible, kindly, elderly laughter.

> Russian: Иногда, глядя на странные, но смешные пá, которые выделывали танцующие, решившие раз навсегда, что они наряженные, что никто их не узнает и потому не конфузившиеся, — Пелагея Даниловна закрывалась платком, и всё тучное тело ее тряслось от неудержимого доброго, старушечьего смеха.

[¶7] “My little Sásha! Look at Sásha!” she said.

> Russian: — Сашинет-то моя, Сашинет-то! — говорила она.

[¶8] After Russian country dances and chorus dances, Pelagéya Danílovna made the serfs and gentry join in one large circle: a ring, a string, and a silver ruble were fetched and they all played games together.

> Russian: После русских плясок и хороводов Пелагея Даниловна соединила всех дворовых и господ вместе, в один большой круг; принесли кольцо, веревочку и рублик, и устроились общие игры.

[¶9] In an hour, all the costumes were crumpled and disordered. The corked eyebrows and mustaches were smeared over the perspiring, flushed, and merry faces. Pelagéya Danílovna began to recognize the mummers, admired their cleverly contrived costumes, and particularly how they suited the young ladies, and she thanked them all for having entertained her so well. The visitors were invited to supper in the drawing room, and the serfs had something served to them in the ballroom.

> Russian: Через час все костюмы измялись и расстроились. Пробочные усы и брови размазались по вспотевшим, разгоревшимся и веселым лицам. Пелагея Даниловна стала узнавать ряженых, восхищалась тем, как хорошо были сделаны костюмы, как шли они особенно к барышням, и благодарила всех за то, что так повеселили ее. Гостей позвали ужинать в гостиную, а в зале распорядились угощением дворовых.

[¶10] “Now to tell one’s fortune in the empty bathhouse is frightening!” said an old maid who lived with the Melyukóvs, during supper.

> Russian: — Нет, в бане гадать, вот это страшно! — говорила за ужином старая девушка, жившая у Мелюковых.

[¶11] “Why?” said the eldest Melyukóv girl.

> Russian: — Отчего же? — спросила старшая дочь Мелюковых.

[¶12] “You wouldn’t go, it takes courage....”

> Russian: — Да не пойдете, тут надо храбрость...

[¶13] “I’ll go,” said Sónya.

> Russian: — Я пойду, — сказала Соня.

[¶14] “Tell what happened to the young lady!” said the second Melyukóv girl.

> Russian: — Расскажите, как это было с барышней? — сказала вторая Мелюкова.

[¶15] “Well,” began the old maid, “a young lady once went out, took a cock, laid the table for two, all properly, and sat down. After sitting a while, she suddenly hears someone coming... a sleigh drives up with harness bells; she hears him coming! He comes in, just in the shape of a man, like an officer—comes in and sits down to table with her.”

> Russian: — Да вот так-то, пошла одна барышня, — сказала старая девушка, — взяла петуха, два прибора — как следует, села. Посидела, только слышит, вдруг едет... с колокольцами, с бубенцами подъехали сани; слышит, идет. Входит совсем в образе человеческом, как есть офицер, пришел и сел с ней за прибор.

[¶16] “Ah! ah!” screamed Natásha, rolling her eyes with horror.

> Russian: — А! А!... — закричала Наташа, с ужасом выкатывая глаза.

[¶17] “Yes? And how... did he speak?”

> Russian: — Да как же он, так и говорит?

[¶18] “Yes, like a man. Everything quite all right, and he began persuading her; and she should have kept him talking till cockcrow, but she got frightened, just got frightened and hid her face in her hands. Then he caught her up. It was lucky the maids ran in just then....”

> Russian: — Да, как человек, всё как должно быть, и стал, и стал уговаривать, а ей бы надо занять его разговором до петухов; а она заробела; — только заробела и закрылась руками. Он ее и подхватил. Хорошо, что тут девушки прибежали...

[¶19] “Now, why frighten them?” said Pelagéya Danílovna.

> Russian: — Ну, что пугать их! — сказала Пелагея Даниловна.

[¶20] “Mamma, you used to try your fate yourself...” said her daughter.

> Russian: — Мамаша, ведь вы сами гадали... — сказала дочь.

[¶21] “And how does one do it in a barn?” inquired Sónya.

> Russian: — А как это в амбаре гадают? — спросила Соня.

[¶22] “Well, say you went to the barn now, and listened. It depends on what you hear; hammering and knocking—that’s bad; but a sound of shifting grain is good and one sometimes hears that, too.”

> Russian: — Да вот хоть бы теперь, пойдут к амбару, да и слушают. Чтò услышите: заколачивает, стучит — дурно, а пересыпает хлеб — это к добру; а то бывает...

[¶23] “Mamma, tell us what happened to you in the barn.”

> Russian: — Мама расскажите, чтó с вами было в амбаре?

[¶24] Pelagéya Danílovna smiled.

> Russian: Пелагея Даниловна улыбнулась.

[¶25] “Oh, I’ve forgotten...” she replied. “But none of you would go?”

> Russian: — Да чтò, я уж забыла... — сказала она. — Ведь вы никто не пойдете?

[¶26] “Yes, I will; Pelagéya Danílovna, let me! I’ll go,” said Sónya.

> Russian: — Нет, я пойду; Пелагея Даниловна, пустите меня, я пойду, — сказала Соня.

[¶27] “Well, why not, if you’re not afraid?”

> Russian: — Ну чтó ж, коли не боишься.

[¶28] “Louisa Ivánovna, may I?” asked Sónya.

> Russian: — Луиза Ивановна, можно мне? — спросила Соня.

[¶29] Whether they were playing the ring and string game or the ruble game or talking as now, Nicholas did not leave Sónya’s side, and gazed at her with quite new eyes. It seemed to him that it was only today, thanks to that burnt-cork mustache, that he had fully learned to know her. And really, that evening, Sónya was brighter, more animated, and prettier than Nicholas had ever seen her before.

> Russian: Играли ли в колечко, в веревочку или рублик, разговаривали ли, как теперь, Николай не отходил от Сони и совсем новыми глазами смотрел на нее. Ему казалось, что он нынче только в первый раз, благодаря этим пробочным усам, вполне узнал ее. Соня действительно этот вечер была весела, оживлена и хороша, какою никогда еще не видал ее Николай.

[¶30] “So that’s what she is like; what a fool I have been!” he thought gazing at her sparkling eyes, and under the mustache a happy rapturous smile dimpled her cheeks, a smile he had never seen before.

> Russian: «Так вот она какая, а я то дурак!» думал он, глядя на ее блестящие глаза и счастливую, восторженную, из-под усов делающую ямочки на щеках, улыбку, которой он не видал прежде.

[¶31] “I’m not afraid of anything,” said Sónya. “May I go at once?” She got up. They told her where the barn was and how she should stand and listen, and they handed her a fur cloak. She threw this over her head and shoulders and glanced at Nicholas.

> Russian: — Я ничего не боюсь, — сказала Соня. — Можно сейчас? — Она встала. Соне рассказали, где амбар, как ей молча стоять и слушать, и подали ей шубку. Она накинула ее себе на голову и взглянула на Николая.

[¶32] “What a darling that girl is!” thought he. “And what have I been thinking of till now?”

> Russian: «Чтó за прелесть эта девочка!» — подумал он. — «И о чем я думал до сих пор!»

[¶33] Sónya went out into the passage to go to the barn. Nicholas went hastily to the front porch, saying he felt too hot. The crowd of people really had made the house stuffy.

> Russian: Соня вышла в коридор, чтоб итти в амбар. Николай поспешно пошел на парадное крыльцо, говоря, что ему жарко. Действительно в доме было душно от столпившегося народа.

[¶34] Outside, there was the same cold stillness and the same moon, but even brighter than before. The light was so strong and the snow sparkled with so many stars that one did not wish to look up at the sky and the real stars were unnoticed. The sky was black and dreary, while the earth was gay.

> Russian: На дворе был тот же неподвижный холод, тот же месяц, только было еще светлее. Свет был так силен и звезд на снеге было так много, что на небо не хотелось смотреть, и настоящих звезд было незаметно. На небе было черно и скучно, на земле было весело.

[¶35] “I am a fool, a fool! what have I been waiting for?” thought Nicholas, and running out from the porch he went round the corner of the house and along the path that led to the back porch. He knew Sónya would pass that way. Halfway lay some snow-covered piles of firewood and across and along them a network of shadows from the bare old lime trees fell on the snow and on the path. This path led to the barn. The log walls of the barn and its snow-covered roof, that looked as if hewn out of some precious stone, sparkled in the moonlight. A tree in the garden snapped with the frost, and then all was again perfectly silent. His bosom seemed to inhale not air but the strength of eternal youth and gladness.

> Russian: «Дурак я, дурак! Чего ждал до сих пор?» подумал Николай и, сбежав на крыльцо, он обошел угол дома по той тропинке, которая вела к заднему крыльцу. Он знал, что здесь пойдет Соня. На половине дороги стояли сложенные сажени дров, на них был снег, от них падала тень; через них и с боку их переплетаясь, падали тени старых голых лип на снег и дорожку. Дорожка вела к амбару. Рубленная стена амбара и крыша, покрытая снегом, как высеченные из какого-то драгоценного камня, блестели в месячном свете. В саду треснуло дерево, и опять всё совершенно затихло. Грудь, казалось, дышала не воздухом, а какою-то вечно-молодою силой и радостью.

[¶36] From the back porch came the sound of feet descending the steps, the bottom step upon which snow had fallen gave a ringing creak and he heard the voice of an old maidservant saying, “Straight, straight, along the path, Miss. Only, don’t look back.”

> Russian: С девичьего крыльца застучали ноги по ступенькам, скрыпнуло звонко на последней, на которую был нанесен снег, и голос старой девушки сказал: — Прямо, прямо, вот по дорожке, барышня. Только не оглядываться!

[¶37] “I am not afraid,” answered Sónya’s voice, and along the path toward Nicholas came the crunching, whistling sound of Sónya’s feet in her thin shoes.

> Russian: — Я не боюсь, — отвечал голос Сони, и по дорожке, по направлению к Николаю, завизжали, засвистели в тоненьких башмачках ножки Сони.

[¶38] Sónya came along, wrapped in her cloak. She was only a couple of paces away when she saw him, and to her too he was not the Nicholas she had known and always slightly feared. He was in a woman’s dress, with tousled hair and a happy smile new to Sónya. She ran rapidly toward him.

> Russian: Соня шла закутавшись в шубку. Она была уже в двух шагах, когда увидала его; она увидала его тоже не таким, каким она знала и какого всегда немножко боялась. Он был в женском платье с спутанными волосами и с счастливою и новою для Сони улыбкой. Соня быстро подбежала к нему.

[¶39] “Quite different and yet the same,” thought Nicholas, looking at her face all lit up by the moonlight. He slipped his arms under the cloak that covered her head, embraced her, pressed her to him, and kissed her on the lips that wore a mustache and had a smell of burnt cork. Sónya kissed him full on the lips, and disengaging her little hands pressed them to his cheeks.

> Russian: «Совсем другая, и всё та же», думал Николай, глядя на ее лицо, всё освещенное лунным светом. Он продел руки под шубку, прикрывавшую ее голову, обнял, прижал к себе и поцеловал в губы, над которыми были усы и от которых пахло жженой пробкой. Соня в самую середину губ поцеловала его и, выпростав маленькие руки, с обеих сторон взяла его за щеки.

[¶40] “Sónya!... Nicholas!”... was all they said. They ran to the barn and then back again, re-entering, he by the front and she by the back porch.

> Russian: — Соня!... Nicolas!... — только сказали они. Они подбежали к амбару и вернулись назад каждый с своего крыльца.

## 139. Book Seven · Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/139/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/139/#p-N

[¶0] When they all drove back from Pelagéya Danílovna’s, Natásha, who always saw and noticed everything, arranged that she and Madame Schoss should go back in the sleigh with Dimmler, and Sónya with Nicholas and the maids.

> Russian: Когда все поехали назад от Пелагеи Даниловны, Наташа, всегда всё видевшая и замечавшая, устроила так размещение, что Луиза Ивановна и она сели в сани с Диммлером, а Соня села с Николаем и девушками.

[¶1] On the way back Nicholas drove at a steady pace instead of racing and kept peering by that fantastic all-transforming light into Sónya’s face and searching beneath the eyebrows and mustache for his former and his present Sónya from whom he had resolved never to be parted again. He looked and recognizing in her both the old and the new Sónya, and being reminded by the smell of burnt cork of the sensation of her kiss, inhaled the frosty air with a full breast and, looking at the ground flying beneath him and at the sparkling sky, felt himself again in fairyland.

> Russian: Николай, уже не перегоняясь, ровно ехал в обратный путь, и всё вглядываясь в этом странном, лунном свете в Соню, отыскивал при этом всё переменяющем свете, из под бровей и усов свою ту прежнюю и теперешнюю Соню, с которою он решил уже никогда не разлучаться. Он вглядывался, и когда узнавал всё ту же и другую и вспоминал этот запах пробки, смешанный с чувством поцелуя, он полною грудью вдыхал в себя морозный воздух и, глядя на уходящую землю и блестящее небо, он чувствовал себя опять в волшебном царстве.

[¶2] “Sónya, is it well with thee?” he asked from time to time.

> Russian: — Соня, тебе хорошо? — изредка спрашивал он.

[¶3] “Yes!” she replied. “And with thee?”

> Russian: — Да, — отвечала Соня. — А тебе?

[¶4] When halfway home Nicholas handed the reins to the coachman and ran for a moment to Natásha’s sleigh and stood on its wing.

> Russian: На середине дороги Николай дал подержать лошадей кучеру, на минутку подбежал к саням Наташи и стал на отвод.

[¶5] “Natásha!” he whispered in French, “do you know I have made up my mind about Sónya?”

> Russian: — Наташа, — сказал он ей шопотом по-французски, — знаешь, я решился насчет Сони.

[¶6] “Have you told her?” asked Natásha, suddenly beaming all over with joy.

> Russian: — Ты ей сказал? — спросила Наташа, вся вдруг просияв от радости.

[¶7] “Oh, how strange you are with that mustache and those eyebrows!... Natásha—are you glad?”

> Russian: — Ах, какая ты странная с этими усами и бровями. Наташа! Ты рада?

[¶8] “I am so glad, so glad! I was beginning to be vexed with you. I did not tell you, but you have been treating her badly. What a heart she has, Nicholas! I am horrid sometimes, but I was ashamed to be happy while Sónya was not,” continued Natásha. “Now I am so glad! Well, run back to her.”

> Russian: — Я так рада, так рада! Я уж сердилась на тебя. Я тебе не говорила, но ты дурно с ней поступал. Это такое сердце, Nicolas, как я рада! Я бываю гадкая, но мне совестно было быть одной счастливою без Сони, — продолжала Наташа. — Теперь я так рада, ну, беги к ней.

[¶9] “No, wait a bit.... Oh, how funny you look!” cried Nicholas, peering into her face and finding in his sister too something new, unusual, and bewitchingly tender that he had not seen in her before. “Natásha, it’s magical, isn’t it?” “Yes,” she replied. “You have done splendidly.”

> Russian: — Нет, постой, ах какая ты смешная! — сказал Николай, всё всматриваясь в нее, и в сестре тоже находя что-то новое, необыкновенное и обворожительно-нежное, чего он прежде не видал в ней. — Наташа, что-то волшебное. А? — Да, — отвечала она, — ты прекрасно сделал.

[¶10] “Had I seen her before as she is now,” thought Nicholas, “I should long ago have asked her what to do and have done whatever she told me, and all would have been well.”

> Russian: «Еслиб я прежде видел ее такою, какою она теперь, — думал Николай, — я бы давно спросил, чтó сделать и сделал бы всё, чтó бы она ни велела, и всё бы было хорошо».

[¶11] “So you are glad and I have done right?”

> Russian: — Так ты рада, и я хорошо сделал?

[¶12] “Oh, quite right! I had a quarrel with Mamma some time ago about it. Mamma said she was angling for you. How could she say such a thing! I nearly stormed at Mamma. I will never let anyone say anything bad of Sónya, for there is nothing but good in her.”

> Russian: — Ах, так хорошо! Я недавно с мамашей поссорилась за это. Мама сказала, что она тебя ловит. Как это можно говорить! Я с мама чуть не побранилась. И никому никогда не позволю ничего дурного про нее сказать и подумать, потому что в ней одно хорошее.

[¶13] “Then it’s all right?” said Nicholas, again scrutinizing the expression of his sister’s face to see if she was in earnest. Then he jumped down and, his boots scrunching the snow, ran back to his sleigh. The same happy, smiling Circassian, with mustache and beaming eyes looking up from under a sable hood, was still sitting there, and that Circassian was Sónya, and that Sónya was certainly his future happy and loving wife.

> Russian: — Так хорошо? — сказал Николай, еще раз высматривая выражение лица сестры, чтоб узнать, правда ли это, и, скрыпя сапогами, он соскочил с отвода и побежал к своим саням. Всё тот же счастливый, улыбающийся черкес, с усиками и блестящими глазами, смотревший из-под собольего капора, сидел там, и этот черкес был Соня, и эта Соня была наверное его будущая, счастливая и любящая жена.

[¶14] When they reached home and had told their mother how they had spent the evening at the Melyukóvs’, the girls went to their bedroom. When they had undressed, but without washing off the cork mustaches, they sat a long time talking of their happiness. They talked of how they would live when they were married, how their husbands would be friends, and how happy they would be. On Natásha’s table stood two looking glasses which Dunyásha had prepared beforehand.

> Russian: Приехав домой и рассказав матери о том, как они провели время у Мелюковых, барышни ушли к себе. Раздевшись, но не стирая пробочных усов, они долго сидели, разговаривая о своем счастьи. Они говорили о том, как они будут жить замужем, как их мужья будут дружны и как они будут счастливы. На Наташином столе стояли еще с вечера приготовленные Дуняшей зеркала.

[¶15] “Only when will all that be? I am afraid never.... It would be too good!” said Natásha, rising and going to the looking glasses.

> Russian: — Только когда всё это будет? Я боюсь, что никогда... Это было бы слишком хорошо! — сказала Наташа вставая и подходя к зеркалам.

[¶16] “Sit down, Natásha; perhaps you’ll see him,” said Sónya. Natásha lit the candles, one on each side of one of the looking glasses, and sat down.

> Russian: — Садись, Наташа, может быть ты увидишь его, — сказала Соня. Наташа зажгла свечи и села.

[¶17] “I see someone with a mustache,” said Natásha, seeing her own face.

> Russian: — Какого-то с усами вижу, — сказала Наташа, видевшая свое лицо.

[¶18] “You mustn’t laugh, Miss,” said Dunyásha.

> Russian: — Не надо смеяться, барышня, — сказала Дуняша.

[¶19] With Sónya’s help and the maid’s, Natásha got the glass she held into the right position opposite the other; her face assumed a serious expression and she sat silent. She sat a long time looking at the receding line of candles reflected in the glasses and expecting (from tales she had heard) to see a coffin, or him, Prince Andrew, in that last dim, indistinctly outlined square. But ready as she was to take the smallest speck for the image of a man or of a coffin, she saw nothing. She began blinking rapidly and moved away from the looking glasses.

> Russian: Наташа нашла с помощью Сони и горничной положение зеркалу; лицо ее приняло серьезное выражение, и она замолкла. Долго она сидела, глядя на ряд уходящих свечей в зеркалах, предполагая (соображаясь с слышанными рассказами) то, что она увидит гроб, то, что увидит его, князя Андрея, в этом последнем, сливающемся, смутном квадрате. Но как ни готова она была принять малейшее пятно за образ человека или гроба, она ничего не видала. Она часто стала мигать и отошла от зеркала.

[¶20] “Why is it others see things and I don’t?” she said. “You sit down now, Sónya. You absolutely must, tonight! Do it for me.... Today I feel so frightened!”

> Russian: — Отчего другие видят, а я ничего не вижу? — сказала она. — Ну садись ты, Соня; нынче непременно тебе надо, — сказала она. — Только за меня... Мне так страшно нынче!

[¶21] Sónya sat down before the glasses, got the right position, and began looking.

> Russian: Соня села за зеркало, устроила положение, и стала смотреть.

[¶22] “Now, Miss Sónya is sure to see something,” whispered Dunyásha; “while you do nothing but laugh.”

> Russian: — Вот Софья Александровна непременно увидят, — шопотом сказала Дуняша: — а вы всё смеетесь.

[¶23] Sónya heard this and Natásha’s whisper:

> Russian: Соня слышала эти слова, и слышала, как Наташа шопотом сказала:

[¶24] “I know she will. She saw something last year.”

> Russian: — И я знаю, что она увидит; она и прошлого года видела.

[¶25] For about three minutes all were silent. “Of course she will!” whispered Natásha, but did not finish... suddenly Sónya pushed away the glass she was holding and covered her eyes with her hand.

> Russian: Минуты три все молчали. «Непременно!» прошептала Наташа и не докончила... Вдруг Соня отсторонила то зеркало, которое она держала, и закрыла глаза рукой.

[¶26] “Oh, Natásha!” she cried.

> Russian: — Ах, Наташа! — сказала она.

[¶27] “Did you see? Did you? What was it?” exclaimed Natásha, holding up the looking glass.

> Russian: — Видела? Видела? Чтó видела? — вскрикнула Наташа, поддерживая зеркало.

[¶28] Sónya had not seen anything, she was just wanting to blink and to get up when she heard Natásha say, “Of course she will!” She did not wish to disappoint either Dunyásha or Natásha, but it was hard to sit still. She did not herself know how or why the exclamation escaped her when she covered her eyes.

> Russian: Соня ничего не видала, она только что хотела замигать глазами и встать, когда услыхала голос Наташи, сказавшей «непременно»... Ей не хотелось обмануть ни Дуняшу, ни Наташу, и тяжело было сидеть. Она сама не знала, как и вследствие чего у нее вырвался крик, когда она закрыла глаза рукою.

[¶29] “You saw him?” urged Natásha, seizing her hand.

> Russian: — Его видела? — спросила Наташа, хватая ее за руку.

[¶30] “Yes. Wait a bit... I... saw him,” Sónya could not help saying, not yet knowing whom Natásha meant by him, Nicholas or Prince Andrew.

> Russian: — Да. Постой... я... видела его, — невольно сказала Соня, еще не зная, кого разумела Наташа под словом его: его — Николая или его — Андрея.

[¶31] “But why shouldn’t I say I saw something? Others do see! Besides who can tell whether I saw anything or not?” flashed through Sónya’s mind.

> Russian: «Но отчего же мне не сказать, чтó я видела? Ведь видят же другие! И кто же может уличить меня в том, что я видела или не видала?» мелькнуло в голове Сони.

[¶32] “Yes, I saw him,” she said.

> Russian: — Да, я его видела, — сказала она.

[¶33] “How? Standing or lying?”

> Russian: — Как же? Как же? Стоит или лежит?

[¶34] “No, I saw... At first there was nothing, then I saw him lying down.”

> Russian: — Нет, я видела... То ничего не было, вдруг вижу, что он лежит.

[¶35] “Andrew lying? Is he ill?” asked Natásha, her frightened eyes fixed on her friend.

> Russian: — Андрей лежит? Он болен? — испуганно остановившимися глазами глядя на подругу, спрашивала Наташа.

[¶36] “No, on the contrary, on the contrary! His face was cheerful, and he turned to me.” And when saying this she herself fancied she had really seen what she described.

> Russian: — Нет, напротив, — напротив, веселое лицо, и он обернулся ко мне, — и в ту минуту как она говорила, ей самой казалось, что она видела, то, чтó говорила.

[¶37] “Well, and then, Sónya?...”

> Russian: — Ну а потом, Соня?...

[¶38] “After that, I could not make out what there was; something blue and red....”

> Russian: — Тут я не рассмотрела, что-то синее и красное...

[¶39] “Sónya! When will he come back? When shall I see him! O, God, how afraid I am for him and for myself and about everything!...” Natásha began, and without replying to Sónya’s words of comfort she got into bed, and long after her candle was out lay open-eyed and motionless, gazing at the moonlight through the frosty windowpanes.

> Russian: — Соня! когда он вернется? Когда я увижу его! Боже мой! как я боюсь за него и за себя, и за всё мне страшно... — заговорила Наташа, и не отвечая ни слова на утешения Сони, легла в постель и долго после того, как потушили свечу, с открытыми глазами, неподвижно лежала на постели и смотрела на морозный, лунный свет сквозь замерзшие окна.

## 140. Book Seven · Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/140/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/140/#p-N

[¶0] Soon after the Christmas holidays Nicholas told his mother of his love for Sónya and of his firm resolve to marry her. The countess, who had long noticed what was going on between them and was expecting this declaration, listened to him in silence and then told her son that he might marry whom he pleased, but that neither she nor his father would give their blessing to such a marriage. Nicholas, for the first time, felt that his mother was displeased with him and that, despite her love for him, she would not give way. Coldly, without looking at her son, she sent for her husband and, when he came, tried briefly and coldly to inform him of the facts, in her son’s presence, but unable to restrain herself she burst into tears of vexation and left the room. The old count began irresolutely to admonish Nicholas and beg him to abandon his purpose. Nicholas replied that he could not go back on his word, and his father, sighing and evidently disconcerted, very soon became silent and went in to the countess. In all his encounters with his son, the count was always conscious of his own guilt toward him for having wasted the family fortune, and so he could not be angry with him for refusing to marry an heiress and choosing the dowerless Sónya. On this occasion, he was only more vividly conscious of the fact that if his affairs had not been in disorder, no better wife for Nicholas than Sónya could have been wished for, and that no one but himself with his Mítenka and his uncomfortable habits was to blame for the condition of the family finances.

> Russian: Вскоре после святок Николай объявил матери о своей любви к Соне и о твердом решении жениться на ней. Графиня, давно замечавшая то, чтó происходило между Соней и Николаем, и ожидавшая этого объяснения, молча выслушала его слова и сказала сыну, что он может жениться на ком хочет; но что ни она, ни отец не дадут ему благословения на такой брак. В первый раз Николай почувствовал, что мать недовольна им, что несмотря на всю свою любовь к нему, она не уступит ему. Она, холодно и не глядя на сына, послала за мужем; и, когда он пришел, графиня хотела коротко и холодно в присутствии Николая сообщить ему в чем дело, но не выдержала; заплакала слезами досады и вышла из комнаты. Старый граф стал нерешительно усовещивать Николая и просить его отказаться от своего намерения. Николай отвечал, что он не может изменить своему слову, и отец, вздохнув и очевидно смущенный, весьма скоро перервал свою речь и пошел к графине. При всех столкновениях с сыном, графа не оставляло сознание своей виноватости перед ним за расстройство дел, и потому он не мог сердиться на сына за отказ жениться на богатой невесте и за выбор бесприданной Сони, — он только при этом случае живее вспоминал то, что, ежели бы дела не были расстроены, нельзя было для Николая желать лучшей жены, чем Соня; и что виновен в расстройстве дел только один он с своим Митинькой и с своими непреодолимыми привычками.

[¶1] The father and mother did not speak of the matter to their son again, but a few days later the countess sent for Sónya and, with a cruelty neither of them expected, reproached her niece for trying to catch Nicholas and for ingratitude. Sónya listened silently with downcast eyes to the countess’ cruel words, without understanding what was required of her. She was ready to sacrifice everything for her benefactors. Self-sacrifice was her most cherished idea but in this case she could not see what she ought to sacrifice, or for whom. She could not help loving the countess and the whole Rostóv family, but neither could she help loving Nicholas and knowing that his happiness depended on that love. She was silent and sad and did not reply. Nicholas felt the situation to be intolerable and went to have an explanation with his mother. He first implored her to forgive him and Sónya and consent to their marriage, then he threatened that if she molested Sónya he would at once marry her secretly.

> Russian: Отец с матерью больше не говорили об этом деле с сыном; но несколько дней после этого, графиня позвала к себе Соню и с жестокостью, которой не ожидали ни та, ни другая, графиня упрекала племянницу в заманиваньи сына и в неблагодарности. Соня, молча с опущенными глазами, слушала жестокие слова графини и не понимала чего от нее требуют. Она всем готова была пожертвовать для своих благодетелей. Мысль о самопожертвовании была любимою ее мыслью; но в этом случае она не могла понять, кому и чем ей надо жертвовать. Она не могла не любить графиню и всю семью Ростовых, но и не могла не любить Николая и не знать, что его счастие зависело от этой любви. Она была молчалива и грустна, и не отвечала. Николай не мог, как ему казалось, перенести долее этого положения и пошел объясниться с матерью. Николай то умолял мать простить его и Соню и согласиться на их брак, то угрожал матери тем, что, ежели Соню будут преследовать, то он сейчас же женится на ней тайно.

[¶2] The countess, with a coldness her son had never seen in her before, replied that he was of age, that Prince Andrew was marrying without his father’s consent, and he could do the same, but that she would never receive that intriguer as her daughter.

> Russian: Графиня с холодностью, которой никогда не видал сын, отвечала ему, что он совершеннолетний, что князь Андрей женится без согласия отца, и что он может то же сделать, но что никогда она не признает эту интриганку своею дочерью.

[¶3] Exploding at the word intriguer, Nicholas, raising his voice, told his mother he had never expected her to try to force him to sell his feelings, but if that were so, he would say for the last time.... But he had no time to utter the decisive word which the expression of his face caused his mother to await with terror, and which would perhaps have forever remained a cruel memory to them both. He had not time to say it, for Natásha, with a pale and set face, entered the room from the door at which she had been listening.

> Russian: Взорванный словом интриганка, Николай, возвысив голос, сказал матери, что он никогда не думал, чтоб она заставляла его продавать свои чувства, и что ежели это так, то он последний раз говорит... Но он не успел сказать того решительного слова, которого, судя по выражению его лица, с ужасом ждала мать и которое может быть навсегда бы осталось жестоким воспоминанием между ними. Он не успел договорить, потому что Наташа с бледным и серьезным лицом вошла в комнату от двери, у которой она подслушивала.

[¶4] “Nicholas, you are talking nonsense! Be quiet, be quiet, be quiet, I tell you!...” she almost screamed, so as to drown his voice.

> Russian: — Николинька, ты говоришь пустяки, замолчи, замолчи! Я тебе говорю, замолчи!.. — почти кричала она, чтобы заглушить его голос.

[¶5] “Mamma darling, it’s not at all so... my poor, sweet darling,” she said to her mother, who conscious that they had been on the brink of a rupture gazed at her son with terror, but in the obstinacy and excitement of the conflict could not and would not give way.

> Russian: — Мама, голубчик, это совсем не оттого... душечка моя, бедная, — обращалась она к матери, которая, чувствуя себя на краю разрыва, с ужасом смотрела на сына, но, вследствие упрямства и увлечения борьбы, не хотела и не могла сдаться.

[¶6] “Nicholas, I’ll explain to you. Go away! Listen, Mamma darling,” said Natásha.

> Russian: — Николинька, я тебе растолкую, ты уйди — вы послушайте, мама-голубушка, — говорила она матери.

[¶7] Her words were incoherent, but they attained the purpose at which she was aiming.

> Russian: Слова ее были бессмысленны: но они достигли того результата, к которому она стремилась.

[¶8] The countess, sobbing heavily, hid her face on her daughter’s breast, while Nicholas rose, clutching his head, and left the room.

> Russian: Графиня тяжело захлипав спрятала лицо на груди дочери, а Николай встал, схватился за голову и вышел из комнаты.

[¶9] Natásha set to work to effect a reconciliation, and so far succeeded that Nicholas received a promise from his mother that Sónya should not be troubled, while he on his side promised not to undertake anything without his parents’ knowledge.

> Russian: Наташа взялась за дело примирения и довела его до того, что Николай получил обещание от матери в том, что Соню не будут притеснять, и сам дал обещание, что он ничего не предпримет тайно от родителей.

[¶10] Firmly resolved, after putting his affairs in order in the regiment, to retire from the army and return and marry Sónya, Nicholas, serious, sorrowful, and at variance with his parents, but, as it seemed to him, passionately in love, left at the beginning of January to rejoin his regiment.

> Russian: С твердым намерением, устроив в полку свои дела, выйти в отставку, приехать и жениться на Соне, Николай, грустный и серьезный, в разладе с родными, но как ему казалось, страстно влюбленный, в начале января уехал в полк.

[¶11] After Nicholas had gone things in the Rostóv household were more depressing than ever, and the countess fell ill from mental agitation.

> Russian: После отъезда Николая в доме Ростовых стало грустнее чем когда-нибудь. Графиня от душевного расстройства сделалась больна.

[¶12] Sónya was unhappy at the separation from Nicholas and still more so on account of the hostile tone the countess could not help adopting toward her. The count was more perturbed than ever by the condition of his affairs, which called for some decisive action. Their town house and estate near Moscow had inevitably to be sold, and for this they had to go to Moscow. But the countess’ health obliged them to delay their departure from day to day.

> Russian: Соня была печальна и от разлуки с Николаем и еще более от того враждебного тона, с которым не могла не обращаться с ней графиня. Граф более чем когда-нибудь был озабочен дурным положением дел, требовавших каких-нибудь решительных мер. Необходимо было продать московский дом и подмосковную, а для продажи дома нужно было ехать в Москву. Но здоровье графини заставляло со дня на день откладывать отъезд.

[¶13] Natásha, who had borne the first period of separation from her betrothed lightly and even cheerfully, now grew more agitated and impatient every day. The thought that her best days, which she would have employed in loving him, were being vainly wasted, with no advantage to anyone, tormented her incessantly. His letters for the most part irritated her. It hurt her to think that while she lived only in the thought of him, he was living a real life, seeing new places and new people that interested him. The more interesting his letters were the more vexed she felt. Her letters to him, far from giving her any comfort, seemed to her a wearisome and artificial obligation. She could not write, because she could not conceive the possibility of expressing sincerely in a letter even a thousandth part of what she expressed by voice, smile, and glance. She wrote to him formal, monotonous, and dry letters, to which she attached no importance herself, and in the rough copies of which the countess corrected her mistakes in spelling.

> Russian: Наташа, легко и даже весело переносившая первое время разлуки с своим женихом, теперь с каждым днем становилась взволнованнее и нетерпеливее. Мысль о том, что так, даром, ни для кого пропадает ее лучшее время, которое бы она употребила на любовь к нему, неотступно мучила ее. Письма его большею частью сердили ее. Ей оскорбительно было думать, что тогда как она живет только мыслью о нем, он живет настоящею жизнью, видит новые места, новых людей, которые для него интересны. Чем занимательнее были его письма, тем ей было досаднее. Ее же письма к нему не только не доставляли ей утешения, но представлялись скучною и фальшивою обязанностью. Она не умела писать, потому что не могла постигнуть возможности выразить в письме правдиво хоть одну тысячную долю того, чтò она привыкла выражать голосом, улыбкой и взглядом. Она писала ему классически-однообразные, сухие письма, которым сама не приписывала никакого значения и в которых, по брульонам, графиня поправляла ей орфографические ошибки.

[¶14] There was still no improvement in the countess’ health, but it was impossible to defer the journey to Moscow any longer. Natásha’s trousseau had to be ordered and the house sold. Moreover, Prince Andrew was expected in Moscow, where old Prince Bolkónski was spending the winter, and Natásha felt sure he had already arrived.

> Russian: Здоровье графини всё не поправлялось; но откладывать поездку в Москву уже не было возможности. Нужно было делать приданое, нужно было продать дом, и притом князя Андрея ждали сперва в Москву, где в эту зиму жил князь Николай Андреич, и Наташа была уверена, что он уже приехал.

[¶15] So the countess remained in the country, and the count, taking Sónya and Natásha with him, went to Moscow at the end of January.

> Russian: Графиня осталась в деревне, а граф, взяв с собой Соню и Наташу, в конце января поехал в Москву.

## 141. Book Eight · Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/141/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/141/#p-N

### Book Eight: 1811–12 · Том второй, часть пятая

[¶1] After Prince Andrew’s engagement to Natásha, Pierre without any apparent cause suddenly felt it impossible to go on living as before. Firmly convinced as he was of the truths revealed to him by his benefactor, and happy as he had been in perfecting his inner man, to which he had devoted himself with such ardor—all the zest of such a life vanished after the engagement of Andrew and Natásha and the death of Joseph Alexéevich, the news of which reached him almost at the same time. Only the skeleton of life remained: his house, a brilliant wife who now enjoyed the favors of a very important personage, acquaintance with all Petersburg, and his court service with its dull formalities. And this life suddenly seemed to Pierre unexpectedly loathsome. He ceased keeping a diary, avoided the company of the Brothers, began going to the club again, drank a great deal, and came once more in touch with the bachelor sets, leading such a life that the Countess Hélène thought it necessary to speak severely to him about it. Pierre felt that she was right, and to avoid compromising her went away to Moscow.

> Russian: Пьер после сватовства князя Андрея и Наташи, без всякой очевидной причины, вдруг почувствовал невозможность продолжать прежнюю жизнь. Как ни твердо он был убежден в истинах, открытых ему его благодетелем, как ни радостно ему было то первое время увлечения внутреннею работой самосовершенствования, которой он предался с таким жаром, после помолвки князя Андрея с Наташей и после смерти Иосифа Алексеевича, о которой он получил известие почти в то же время, — вся прелесть этой прежней жизни вдруг пропала для него. Остался один остов жизни: его дом с блестящею женой, пользовавшеюся теперь милостями одного важного лица, знакомство со всем Петербургом и служба с скучными формальностями. И эта прежняя жизнь вдруг с неожиданною мерзостью представилась Пьеру. Он перестал писать свой дневник, избегал общества братьев, стал опять ездить в клуб, стал опять много пить, опять сблизился с холостыми компаниями и начал вести такую жизнь, что графиня Елена Васильевна сочла нужным сделать ему строгое замечание. Пьер почувствовав, что она была права, и чтобы не компрометировать свою жену, уехал в Москву.

[¶2] In Moscow as soon as he entered his huge house in which the faded and fading princesses still lived, with its enormous retinue; as soon as, driving through the town, he saw the Iberian shrine with innumerable tapers burning before the golden covers of the icons, the Krémlin Square with its snow undisturbed by vehicles, the sleigh drivers and hovels of the Sívtsev Vrazhók, those old Moscovites who desired nothing, hurried nowhere, and were ending their days leisurely; when he saw those old Moscow ladies, the Moscow balls, and the English Club, he felt himself at home in a quiet haven. In Moscow he felt at peace, at home, warm and dirty as in an old dressing gown.

> Russian: В Москве, как только он въехал в свой огромный дом с засохшими и засыхающими княжнами, с громадною дворней, как только он увидал — проехав по городу — эту Иверскую часовню с бесчисленными огнями свеч перед золотыми ризами, эту Кремлевскую площадь с незаезженным снегом, этих извозчиков и лачужки Сивцева Вражка, увидал стариков московских, ничего не желающих и никуда не спеша доживающих свой век, увидал старушек, московских барынь, московские балы и московский Английский клуб, — он почувствовал себя, дòма, в тихом пристанище. Ему стало в Москве покойно тепло, привычно и грязно, как в старом халате.

[¶3] Moscow society, from the old women down to the children, received Pierre like a long-expected guest whose place was always ready awaiting him. For Moscow society Pierre was the nicest, kindest, most intellectual, merriest, and most magnanimous of cranks, a heedless, genial nobleman of the old Russian type. His purse was always empty because it was open to everyone.

> Russian: Московское общество всё, начиная от старух до детей, как своего давно жданного гостя, которого место всегда было готово и не занято, — приняло Пьера. Для московского света, Пьер был самым милым, добрым, умным, веселым, великодушным чудаком, рассеянным и душевным, русским, старого покроя, барином. Кошелек его всегда был пуст, потому что открыт для всех.

[¶4] Benefit performances, poor pictures, statues, benevolent societies, gypsy choirs, schools, subscription dinners, sprees, Freemasons, churches, and books—no one and nothing met with a refusal from him, and had it not been for two friends who had borrowed large sums from him and taken him under their protection, he would have given everything away. There was never a dinner or soiree at the club without him. As soon as he sank into his place on the sofa after two bottles of Margaux he was surrounded, and talking, disputing, and joking began. When there were quarrels, his kindly smile and well-timed jests reconciled the antagonists. The Masonic dinners were dull and dreary when he was not there.

> Russian: Бенефисы, дурные картины, статуи, благотворительные общества, цыгане, школы, подписные обеды, кутежи, масоны, церкви, книги — никто и ничто не получало отказа, и ежели бы не два его друга, занявшие у него много денег и взявшие его под свою опеку, он бы всё роздал. В клубе не было ни обеда, ни вечера без него. Как только он приваливался на свое место на диване после двух бутылок Марго, его окружали, и завязывались толки, споры, шутки. Где ссорились, он — одною своею доброю улыбкой и кстати сказанною шуткой, — мирил. Масонские столовые ложи были скучны и вялы, ежели его не было.

[¶5] When after a bachelor supper he rose with his amiable and kindly smile, yielding to the entreaties of the festive company to drive off somewhere with them, shouts of delight and triumph arose among the young men. At balls he danced if a partner was needed. Young ladies, married and unmarried, liked him because without making love to any of them, he was equally amiable to all, especially after supper. “Il est charmant; il n’a pas de sexe,” * they said of him. * “He is charming; he has no sex.”

> Russian: Когда после холостого ужина он, с доброю и сладкою улыбкой, сдаваясь на просьбы веселой компании, поднимался, чтоб ехать с ними, между молодежью раздавались радостные, торжественные крики. На балах он танцовал, если не доставало кавалера. Молодые дамы и барышни любили его за то, что он, не ухаживая ни за кем, был со всеми одинаково любезен, особенно после ужина. «Il est charmant, il n’a pas de sexe», говорили про него.

[¶6] Pierre was one of those retired gentlemen-in-waiting of whom there were hundreds good-humoredly ending their days in Moscow.

> Russian: Пьер был тем отставным добродушно-доживающим свой век в Москве камергером, каких были сотни.

[¶7] How horrified he would have been seven years before, when he first arrived from abroad, had he been told that there was no need for him to seek or plan anything, that his rut had long been shaped, eternally predetermined, and that wriggle as he might, he would be what all in his position were. He could not have believed it! Had he not at one time longed with all his heart to establish a republic in Russia; then himself to be a Napoleon; then to be a philosopher; and then a strategist and the conqueror of Napoleon? Had he not seen the possibility of, and passionately desired, the regeneration of the sinful human race, and his own progress to the highest degree of perfection? Had he not established schools and hospitals and liberated his serfs?

> Russian: Как бы он ужаснулся, ежели бы семь лет тому назад, когда он только приехал из за-границы, кто-нибудь сказал бы ему, что ему ничего не нужно искать и выдумывать, что его колея давно пробита, определена предвечно, и что, как он ни вертись, он будет тем, чем были все в его положении. Он не мог бы поверить этому! Разве не он всею душой желал, то произвести республику в России, то самому быть Наполеоном, то философом, то тактиком, победителем Наполеона? Разве не он видел возможность и страстно желал переродить порочный род человеческий и самого себя довести до высшей степени совершенства? Разве не он учреждал и школы и больницы и отпускал крестьян на волю?

[¶8] But instead of all that—here he was, the wealthy husband of an unfaithful wife, a retired gentleman-in-waiting, fond of eating and drinking and, as he unbuttoned his waistcoat, of abusing the government a bit, a member of the Moscow English Club, and a universal favorite in Moscow society. For a long time he could not reconcile himself to the idea that he was one of those same retired Moscow gentlemen-in-waiting he had so despised seven years before.

> Russian: А вместо всего этого, вот, он, богатый муж неверной жены, камергер в отставке, любящий покушать, выпить и расстегнувшись побранить слегка правительство, член московского Английского клуба и всеми любимый член московского общества. Он долго не мог помириться с тою мыслью, что он есть тот самый отставной московский камергер, тип которого он так глубоко презирал семь лет тому назад.

[¶9] Sometimes he consoled himself with the thought that he was only living this life temporarily; but then he was shocked by the thought of how many, like himself, had entered that life and that club temporarily, with all their teeth and hair, and had only left it when not a single tooth or hair remained.

> Russian: Иногда он утешал себя мыслями, что это только так, покаместь, он ведет эту жизнь; но потом его ужасала другая мысль, что так, покаместь, уже сколько людей входили, как он, со всеми зубами и волосами в эту жизнь и в этот клуб и выходили оттуда без одного зуба и волоса.

[¶10] In moments of pride, when he thought of his position it seemed to him that he was quite different and distinct from those other retired gentlemen-in-waiting he had formerly despised: they were empty, stupid, contented fellows, satisfied with their position, “while I am still discontented and want to do something for mankind. But perhaps all these comrades of mine struggled just like me and sought something new, a path in life of their own, and like me were brought by force of circumstances, society, and race—by that elemental force against which man is powerless—to the condition I am in,” said he to himself in moments of humility; and after living some time in Moscow he no longer despised, but began to grow fond of, to respect, and to pity his comrades in destiny, as he pitied himself.

> Russian: В минуты гордости, когда он думал о своем положении, ему казалось, что он совсем другой, особенный от тех отставных камергеров, которых он презирал прежде, что те были пошлые и глупые, довольные и успокоенные своим положением, «а я и теперь всё недоволен, всё мне хочется сделать что-то для человечества», — говорил он себе в минуты гордости. — «А может быть и все те мои товарищи, точно так же, как и я, бились, искали какой-то новой, своей дороги в жизни, и так же как и я силой обстановки, общества, породы, тою стихийною силой, против которой не властен человек, были приведены туда же, куда и я», — говорил он себе в минуты скромности, и поживши в Москве несколько времени, он не презирал уже, а начинал любить, уважать и жалеть, так же как и себя, своих по судьбе товарищей.

[¶11] Pierre no longer suffered moments of despair, hypochondria, and disgust with life, but the malady that had formerly found expression in such acute attacks was driven inwards and never left him for a moment. “What for? Why? What is going on in the world?” he would ask himself in perplexity several times a day, involuntarily beginning to reflect anew on the meaning of the phenomena of life; but knowing by experience that there were no answers to these questions he made haste to turn away from them, and took up a book, or hurried off to the club or to Apollón Nikoláevich’s, to exchange the gossip of the town.

> Russian: На Пьера не находили, как прежде, минуты отчаяния, хандры и отвращения к жизни; но та же болезнь, выражавшаяся прежде резкими припадками, была вогнана внутрь и ни на мгновенье не покидала его. «К чему? Зачем? Чтò такое творится на свете?» — спрашивал он себя с недоумением по нескольку раз в день, невольно начиная вдумываться в смысл явлений жизни; но опытом зная, что на вопросы эти не было ответов, он поспешно старался отвернуться от них, брался за книгу, или спешил в клуб, или к Аполлону Николаевичу болтать о городских сплетнях.

[¶12] “Hélène, who has never cared for anything but her own body and is one of the stupidest women in the world,” thought Pierre, “is regarded by people as the acme of intelligence and refinement, and they pay homage to her. Napoleon Bonaparte was despised by all as long as he was great, but now that he has become a wretched comedian the Emperor Francis wants to offer him his daughter in an illegal marriage. The Spaniards, through the Catholic clergy, offer praise to God for their victory over the French on the fourteenth of June, and the French, also through the Catholic clergy, offer praise because on that same fourteenth of June they defeated the Spaniards. My brother Masons swear by the blood that they are ready to sacrifice everything for their neighbor, but they do not give a ruble each to the collections for the poor, and they intrigue, the Astraea Lodge against the Manna Seekers, and fuss about an authentic Scotch carpet and a charter that nobody needs, and the meaning of which the very man who wrote it does not understand. We all profess the Christian law of forgiveness of injuries and love of our neighbors, the law in honor of which we have built in Moscow forty times forty churches—but yesterday a deserter was knouted to death and a minister of that same law of love and forgiveness, a priest, gave the soldier a cross to kiss before his execution.” So thought Pierre, and the whole of this general deception which everyone accepts, accustomed as he was to it, astonished him each time as if it were something new. “I understand the deception and confusion,” he thought, “but how am I to tell them all that I see? I have tried, and have always found that they too in the depths of their souls understand it as I do, and only try not to see it. So it appears that it must be so! But I—what is to become of me?” thought he. He had the unfortunate capacity many men, especially Russians, have of seeing and believing in the possibility of goodness and truth, but of seeing the evil and falsehood of life too clearly to be able to take a serious part in it. Every sphere of work was connected, in his eyes, with evil and deception. Whatever he tried to be, whatever he engaged in, the evil and falsehood of it repulsed him and blocked every path of activity. Yet he had to live and to find occupation. It was too dreadful to be under the burden of these insoluble problems, so he abandoned himself to any distraction in order to forget them. He frequented every kind of society, drank much, bought pictures, engaged in building, and above all—read.

> Russian: «Елена Васильевна, никогда ничего не любившая кроме своего тела и одна из самых глупых женщин в мире, — думал Пьер, — представляется людям верхом ума и утонченности, и перед ней преклоняются. Наполеон Бонапарт был презираем всеми до тех пор, пока он был велик, и с тех пор как он стал жалким комедиантом — император Франц добивается предложить ему свою дочь в незаконные супруги. Испанцы воссылают мольбы Богу через католическое духовенство в благодарность за то, что они победили 14-го июня французов, а французы воссылают мольбы через то же католическое духовенство о том, что они 14-го июня победили испанцев. Братья мои масоны клянутся кровью в том, что они всем готовы жертвовать для ближнего, а не платят по одному рублю на сборы для бедных и интригуют Астрея против Ищущих Манны, и хлопочут о настоящем шотландском ковре и об акте, смысла которого не знает и тот, кто писал его, и которого никому не нужно. Все мы исповедуем христианский закон прощения обид и любви к ближнему — закон, вследствие которого мы воздвигли в Москве сорок сороков церквей, а вчера засекли кнутом бежавшего человека, и служитель того же самого закона любви и прощения, священник, давал целовать солдату крест перед казнью». Так думал Пьер, и эта вся, общая, всеми признаваемая ложь, как он ни привык к ней, как будто что-то новое, всякий раз изумляла его. — «Я понимаю эту ложь и путаницу, — думал он, — но как мне рассказать им всё, чтò я понимаю? Я пробовал и всегда находил, что и они в глубине души понимают то же, чтò и я, но стараются только не видеть ее. Стало быть так надо! Но мне-то, куда деваться?» — думал Пьер. Он испытывал несчастную способность многих, особенно русских людей, — способность видеть и верить в возможность добра и правды, и слишком ясно видеть зло и ложь жизни, для того чтобы быть в силах принимать в ней серьезное участие. Всякая область труда в глазах его соединялась со злом и обманом. Чем он ни пробовал быть, за чтò он ни брался — зло и ложь отталкивали его и загораживали ему все пути деятельности. А между тем надо было жить, надо было быть заняту. Слишком страшно было быть под гнетом этих неразрешимых вопросов жизни, и он отдавался первым увлечениям, чтобы только забыть их. Он ездил во всевозможные общества, много пил, покупал картины и строил, а главное читал.

[¶13] He read, and read everything that came to hand. On coming home, while his valets were still taking off his things, he picked up a book and began to read. From reading he passed to sleeping, from sleeping to gossip in drawing rooms of the club, from gossip to carousals and women; from carousals back to gossip, reading, and wine. Drinking became more and more a physical and also a moral necessity. Though the doctors warned him that with his corpulence wine was dangerous for him, he drank a great deal. He was only quite at ease when having poured several glasses of wine mechanically into his large mouth he felt a pleasant warmth in his body, an amiability toward all his fellows, and a readiness to respond superficially to every idea without probing it deeply. Only after emptying a bottle or two did he feel dimly that the terribly tangled skein of life which previously had terrified him was not as dreadful as he had thought. He was always conscious of some aspect of that skein, as with a buzzing in his head after dinner or supper he chatted or listened to conversation or read. But under the influence of wine he said to himself: “It doesn’t matter. I’ll get it unraveled. I have a solution ready, but have no time now—I’ll think it all out later on!” But the later on never came.

> Russian: Он читал и читал всё, чтò попадалось под руку, и читал так, что, приехав домой, когда лакеи еще раздевали его, он, уже взяв книгу, читал — и от чтения переходил ко сну, и от сна к болтовне в гостиных и клубе, от болтовни к кутежу и женщинам, от кутежа опять к болтовне, чтению и вину. Пить вино для него становилось всё больше и больше физическою и вместе нравственною потребностью. Несмотря на то, что доктора говорили ему, что с его корпуленцией, вино для него опасно, он очень много пил. Ему становилось вполне хорошо только тогда, когда он, сам не замечая как, опрокинув в свой большой рот несколько стаканов вина, испытывал приятную теплоту в теле, нежность ко всем своим ближним и готовность ума поверхностно отзываться на всякую мысль, не углубляясь в сущность ее. Только выпив бутылку и две вина, он смутно сознавал, что тот запутанный, страшный узел жизни, который ужасал его прежде, не так страшен, как ему казалось. С шумом в голове, болтая, слушая разговоры или читая после обеда и ужина, он беспрестанно видел этот узел, какою-нибудь стороной его. Но только под влиянием вина он говорил себе: «Это ничего. Это я распутаю — вот у меня и готово объяснение. Но теперь некогда, — я после обдумаю всё это!» Но это после никогда не приходило.

[¶14] In the morning, on an empty stomach, all the old questions appeared as insoluble and terrible as ever, and Pierre hastily picked up a book, and if anyone came to see him he was glad.

> Russian: Натощак, поутру, все прежние вопросы представлялись столь же неразрешимыми и страшными, и Пьер торопливо хватался за книгу и радовался, когда кто-нибудь приходил к нему.

[¶15] Sometimes he remembered how he had heard that soldiers in war when entrenched under the enemy’s fire, if they have nothing to do, try hard to find some occupation the more easily to bear the danger. To Pierre all men seemed like those soldiers, seeking refuge from life: some in ambition, some in cards, some in framing laws, some in women, some in toys, some in horses, some in politics, some in sport, some in wine, and some in governmental affairs. “Nothing is trivial, and nothing is important, it’s all the same—only to save oneself from it as best one can,” thought Pierre. “Only not to see it, that dreadful it!”

> Russian: Иногда Пьер вспоминал о слышанном им рассказе о том, как на войне солдаты, находясь под выстрелами в прикрытии, когда им делать нечего, старательно изыскивают себе занятие, для того чтобы легче переносить опасность. И Пьеру все люди представлялись такими солдатами, спасающимися от жизни: кто честолюбием, кто картами, кто писанием законов, кто женщинами, кто игрушками, кто лошадьми, кто политикой, кто охотой, кто вином, кто государственными делами. «Нет ни ничтожного, ни важного, всё равно: только бы спастись от нее как умею»! думал Пьер. — «Только бы не видать ее, эту страшную ее».

## 142. Book Eight · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/142/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/142/#p-N

[¶0] At the beginning of winter Prince Nicholas Bolkónski and his daughter moved to Moscow. At that time enthusiasm for the Emperor Alexander’s regime had weakened and a patriotic and anti-French tendency prevailed there, and this, together with his past and his intellect and his originality, at once made Prince Nicholas Bolkónski an object of particular respect to the Moscovites and the center of the Moscow opposition to the government.

> Russian: В начале зимы, князь Николай Андреич Болконский с дочерью приехали в Москву. По своему прошедшему, по своему уму и оригинальности, в особенности по ослаблению на ту пору восторга к царствованию императора Александра, и по тому анти-французскому и патриотическому направлению, которое царствовало в то время в Москве, князь Николай Андреич сделался тотчас же предметом особенной почтительности москвичей и центром московской оппозиции правительству.

[¶1] The prince had aged very much that year. He showed marked signs of senility by a tendency to fall asleep, forgetfulness of quite recent events, remembrance of remote ones, and the childish vanity with which he accepted the role of head of the Moscow opposition. In spite of this the old man inspired in all his visitors alike a feeling of respectful veneration—especially of an evening when he came in to tea in his old-fashioned coat and powdered wig and, aroused by anyone, told his abrupt stories of the past, or uttered yet more abrupt and scathing criticisms of the present. For them all, that old-fashioned house with its gigantic mirrors, pre-Revolution furniture, powdered footmen, and the stern shrewd old man (himself a relic of the past century) with his gentle daughter and the pretty Frenchwoman who were reverently devoted to him presented a majestic and agreeable spectacle. But the visitors did not reflect that besides the couple of hours during which they saw their host, there were also twenty-two hours in the day during which the private and intimate life of the house continued.

> Russian: Князь очень постарел в этот год. В нем появились резкие признаки старости: неожиданные засыпанья, забывчивость ближайших по времени событий и памятливость к давнишним, и детское тщеславие, с которым он принимал роль главы московской оппозиции. Несмотря на то, когда старик, особенно по вечерам, выходил к чаю в своей шубке и пудреном парике, и начинал, затронутый кем-нибудь, свои отрывистые рассказы о прошедшем, или еще более отрывистые и резкие суждения о настоящем, он возбуждал во всех своих гостях одинаковое чувство почтительного уважения. Для посетителей весь этот старинный дом с огромными трюмо, дореволюционною мебелью, этими лакеями в пудре, и сам прошлого века крутой и умный старик с его кроткою дочерью и хорошенькою француженкой, которые благоговели перед ним, — представлял величественно-приятное зрелище. Но посетители не думали о том, что кроме этих двух-трех часов, во время которых они видели хозяев, было еще 22 часа в сутки, во время которых шла тайная внутренняя жизнь дома.

[¶2] Latterly that private life had become very trying for Princess Mary. There in Moscow she was deprived of her greatest pleasures—talks with the pilgrims and the solitude which refreshed her at Bald Hills—and she had none of the advantages and pleasures of city life. She did not go out into society; everyone knew that her father would not let her go anywhere without him, and his failing health prevented his going out himself, so that she was not invited to dinners and evening parties. She had quite abandoned the hope of getting married. She saw the coldness and malevolence with which the old prince received and dismissed the young men, possible suitors, who sometimes appeared at their house. She had no friends: during this visit to Moscow she had been disappointed in the two who had been nearest to her. Mademoiselle Bourienne, with whom she had never been able to be quite frank, had now become unpleasant to her, and for various reasons Princess Mary avoided her. Julie, with whom she had corresponded for the last five years, was in Moscow, but proved to be quite alien to her when they met. Just then Julie, who by the death of her brothers had become one of the richest heiresses in Moscow, was in the full whirl of society pleasures. She was surrounded by young men who, she fancied, had suddenly learned to appreciate her worth. Julie was at that stage in the life of a society woman when she feels that her last chance of marrying has come and that her fate must be decided now or never. On Thursdays Princess Mary remembered with a mournful smile that she now had no one to write to, since Julie—whose presence gave her no pleasure was here and they met every week. Like the old émigré who declined to marry the lady with whom he had spent his evenings for years, she regretted Julie’s presence and having no one to write to. In Moscow Princess Mary had no one to talk to, no one to whom to confide her sorrow, and much sorrow fell to her lot just then. The time for Prince Andrew’s return and marriage was approaching, but his request to her to prepare his father for it had not been carried out; in fact, it seemed as if matters were quite hopeless, for at every mention of the young Countess Rostóva the old prince (who apart from that was usually in a bad temper) lost control of himself. Another lately added sorrow arose from the lessons she gave her six year-old nephew. To her consternation she detected in herself in relation to little Nicholas some symptoms of her father’s irritability. However often she told herself that she must not get irritable when teaching her nephew, almost every time that, pointer in hand, she sat down to show him the French alphabet, she so longed to pour her own knowledge quickly and easily into the child—who was already afraid that Auntie might at any moment get angry—that at his slightest inattention she trembled, became flustered and heated, raised her voice, and sometimes pulled him by the arm and put him in the corner. Having put him in the corner she would herself begin to cry over her cruel, evil nature, and little Nicholas, following her example, would sob, and without permission would leave his corner, come to her, pull her wet hands from her face, and comfort her. But what distressed the princess most of all was her father’s irritability, which was always directed against her and had of late amounted to cruelty. Had he forced her to prostrate herself to the ground all night, had he beaten her or made her fetch wood or water, it would never have entered her mind to think her position hard; but this loving despot—the more cruel because he loved her and for that reason tormented himself and her—knew how not merely to hurt and humiliate her deliberately, but to show her that she was always to blame for everything. Of late he had exhibited a new trait that tormented Princess Mary more than anything else; this was his ever-increasing intimacy with Mademoiselle Bourienne. The idea that at the first moment of receiving the news of his son’s intentions had occurred to him in jest—that if Andrew got married he himself would marry Bourienne—had evidently pleased him, and latterly he had persistently, and as it seemed to Princess Mary merely to offend her, shown special endearments to the companion and expressed his dissatisfaction with his daughter by demonstrations of love of Bourienne.

> Russian: В последнее время в Москве эта внутренняя жизнь сделалась очень тяжела для княжны Марьи. Она была лишена в Москве тех своих лучших радостей — бесед с божьими людьми и уединения, — которые освежали ее в Лысых Горах, и не имела никаких выгод и радостей столичной жизни. В свет она не ездила; все знали, что отец не пускает ее без себя, а сам он по нездоровью не мог ездить, и ее уже не приглашали на обеды и вечера. Надежду на замужество княжна Марья совсем оставила. Она видела ту холодность и озлобление, с которыми князь Николай Андреич принимал и спроваживал от себя молодых людей, могущих быть женихами, иногда являвшихся в их дом. Друзей у княжны Марьи не было: в этот приезд в Москву она разочаровалась в своих двух самых близких людях: m-lle Bourienne, с которою она и прежде не могла быть вполне откровенна, теперь стала ей неприятна и она по некоторым причинам стала отдаляться от нее; Жюли, которая была в Москве и к которой княжна Марья писала пять лет сряду, оказалась совершенно чужою ей, когда княжна Марья вновь сошлась с нею лично. Жюли в это время, по случаю смерти братьев, сделавшись одною из самых богатых невест в Москве, находилась во всем разгаре светских удовольствий. Она была окружена молодыми людьми, которые, как она думала, вдруг оценили ее достоинства. Жюли находилась в том периоде стареющейся светской барышни, которая чувствует, что наступил последний шанс замужества, и теперь или никогда должна решиться ее участь. Княжна Марья с грустною улыбкой вспоминала по четвергам, что ей теперь писать не к кому, так как Жюли, Жюли, от присутствия которой ей не было никакой радости, была здесь и виделась с нею каждую неделю. Она, как старый эмигрант, отказавшийся жениться на даме, у которой он проводил несколько лет свои вечера, жалела о том, что Жюли была здесь и ей некому писать. Княжне Марье в Москве не с кем было поговорить, некому поверить своего горя, а горя много прибавилось нового за это время. Срок возвращения князя Андрея и его женитьбы приближался, а его поручение приготовить к тому отца не только не было исполнено, но дело напротив казалось совсем испорчено, и напоминание о графине Ростовой выводило из себя старого князя, и так уже большую часть времени бывшего не в духе. Новое горе, прибавившееся в последнее время для княжны Марьи, были уроки, которые она давала шестилетнему племяннику. В своих отношениях с Николушкой она с ужасом узнавала в себе свойство раздражительности своего отца. Сколько раз она ни говорила себе, что не надо позволять себе горячиться уча племянника, почти всякий раз, как она садилась с указкой за французскую азбуку, ей так хотелось поскорее, полегче перелить из себя свое знание в ребенка, уже боявшегося, что вот-вот тетя рассердится, что она при малейшем невнимании со стороны мальчика вздрагивала, торопилась, горячилась, возвышала голос, иногда дергала его за руку и ставила в угол. Поставив его в угол, она сама начинала плакать над своею злою, дурною натурой, и Николушка, подражая ей рыданьями, без позволенья выходил из угла, подходил к ней и отдергивал от лица ее мокрые руки, и утешал ее. Но более, более всего горя доставляла княжне раздражительность ее отца, всегда направленная против дочери и дошедшая в последнее время до жестокости. Ежели бы он заставлял ее все ночи класть поклоны, ежели бы он бил ее, заставлял таскать дрова и воду, — ей бы и в голову не пришло, что ее положение трудно; но этот любящий мучитель, самый жестокий от того, что он любил и за то мучил себя и ее, — умышленно умел не только оскорбить, унизить ее, но и доказать ей, что она всегда и во всем была виновата. В последнее время в нем появилась новая черта, более всего мучившая княжну Марью — это было его бòльшее сближение с m-lle Bourienne. Пришедшая ему, в первую минуту по получении известия о намерении своего сына, мысль-шутка о том, что ежели Андрей женится, то и он сам женится на Bourienne, — видимо понравилась ему, и он с упорством последнее время (как казалось княжне Марье) только для того, чтоб ее оскорбить, выказывал особенную ласку к m-lle Bourienne и выказывал свое недовольство к дочери выказываньем любви к Bourienne.

[¶3] One day in Moscow in Princess Mary’s presence (she thought her father did it purposely when she was there) the old prince kissed Mademoiselle Bourienne’s hand and, drawing her to him, embraced her affectionately. Princess Mary flushed and ran out of the room. A few minutes later Mademoiselle Bourienne came into Princess Mary’s room smiling and making cheerful remarks in her agreeable voice. Princess Mary hastily wiped away her tears, went resolutely up to Mademoiselle Bourienne, and evidently unconscious of what she was doing began shouting in angry haste at the Frenchwoman, her voice breaking: “It’s horrible, vile, inhuman, to take advantage of the weakness...” She did not finish. “Leave my room,” she exclaimed, and burst into sobs.

> Russian: Однажды в Москве, в присутствии княжны Марьи (ей казалось, что отец нарочно при ней это сделал), старый князь поцеловал у m-lle Bourienne руку и, притянув ее к себе, обнял лаская. Княжна Марья вспыхнула и выбежала из комнаты. Через несколько минут m-lle Bourienne вошла к княжне Марье, улыбаясь и что-то весело рассказывая своим приятным голосом. Княжна Марья поспешно отерла слезы, решительными шагами подошла к Bourienne и, видимо сама того не зная, с гневною поспешностью и взрывами голоса, начала кричать на француженку: — Это гадко, низко, бесчеловечно пользоваться слабостью... — Она не договорила. — Уйдите вон из моей комнаты, — прокричала она и зарыдала.

[¶4] Next day the prince did not say a word to his daughter, but she noticed that at dinner he gave orders that Mademoiselle Bourienne should be served first. After dinner, when the footman handed coffee and from habit began with the princess, the prince suddenly grew furious, threw his stick at Philip, and instantly gave instructions to have him conscripted for the army.

> Russian: На другой день князь ни слова не сказал своей дочери; но она заметила, что за обедом он приказал подавать кушанье, начиная с m-lle Bourienne. В конце обеда, когда буфетчик, по прежней привычке, опять подал кофе, начиная с княжны, князь вдруг пришел в бешенство, бросил костылем в Филиппа и тотчас же сделал распоряжение об отдаче его в солдаты.

[¶5] “He doesn’t obey... I said it twice... and he doesn’t obey! She is the first person in this house; she’s my best friend,” cried the prince. “And if you allow yourself,” he screamed in a fury, addressing Princess Mary for the first time, “to forget yourself again before her as you dared to do yesterday, I will show you who is master in this house. Go! Don’t let me set eyes on you; beg her pardon!”

> Russian: — Не слышат... два раза сказал!.. не слышат! Она — первый человек в этом доме; она — мой лучший друг, — кричал князь. — И ежели ты позволишь себе, — закричал он в гневе, в первый раз обращаясь к княжне Марье, — еще раз, как вчера ты осмелилась... забыться перед ней, то я тебе покажу, кто хозяин в доме. Вон! чтоб я не видал тебя; проси у нее прощенья!

[¶6] Princess Mary asked Mademoiselle Bourienne’s pardon, and also her father’s pardon for herself and for Philip the footman, who had begged for her intervention.

> Russian: Княжна Марья просила прощенья у Амальи Евгениевны и у отца за себя и за Филиппа-буфетчика, который просил заступы.

[¶7] At such moments something like a pride of sacrifice gathered in her soul. And suddenly that father whom she had judged would look for his spectacles in her presence, fumbling near them and not seeing them, or would forget something that had just occurred, or take a false step with his failing legs and turn to see if anyone had noticed his feebleness, or, worst of all, at dinner when there were no visitors to excite him would suddenly fall asleep, letting his napkin drop and his shaking head sink over his plate. “He is old and feeble, and I dare to condemn him!” she thought at such moments, with a feeling of revulsion against herself.

> Russian: В такие минуты в душе княжны Марьи собиралось чувство, похожее на гордость жертвы. И вдруг в такие-то минуты, при ней, этот отец, которого она осуждала, или искал очки, ощупывая подле них и не видя, или забывал то, чтò сейчас было, или делал слабевшими ногами неверный шаг и оглядывался, не видал ли кто его слабости, или, чтò было хуже всего, он за обедом, когда не было гостей, возбуждавших его, вдруг задремывал, выпуская салфетку, и склонялся над тарелкой, трясущеюся головой. «Он стар и слаб, а я смею осуждать его!» думала она с отвращением к самой себе в такие минуты.

## 143. Book Eight · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/143/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/143/#p-N

[¶0] In 1811 there was living in Moscow a French doctor—Métivier—who had rapidly become the fashion. He was enormously tall, handsome, amiable as Frenchmen are, and was, as all Moscow said, an extraordinarily clever doctor. He was received in the best houses not merely as a doctor, but as an equal.

> Russian: В 1811-м году в Москве жил быстро вошедший в моду французский доктор, огромный ростом, красавец, любезный, как француз и, как говорили все в Москве, врач необыкновенного искусства — Метивье. Он был принят в домах высшего общества не как доктор, а как равный.

[¶1] Prince Nicholas had always ridiculed medicine, but latterly on Mademoiselle Bourienne’s advice had allowed this doctor to visit him and had grown accustomed to him. Métivier came to see the prince about twice a week.

> Russian: Князь Николай Андреич, смеявшийся над медициной, последнее время, по совету m-lle Bourienne, допустил к себе этого доктора и привык к нему. Метивье раза два в неделю бывал у князя.

[¶2] On December 6—St. Nicholas’ Day and the prince’s name day—all Moscow came to the prince’s front door but he gave orders to admit no one and to invite to dinner only a small number, a list of whom he gave to Princess Mary.

> Russian: В Николин день, в имянины князя, вся Москва была у подъезда его дома, но он никого не велел принимать; а только немногих, список которых он передал княжне Марье, велел звать к обеду.

[¶3] Métivier, who came in the morning with his felicitations, considered it proper in his quality of doctor de forcer la consigne, * as he told Princess Mary, and went in to see the prince. It happened that on that morning of his name day the prince was in one of his worst moods. He had been going about the house all the morning finding fault with everyone and pretending not to understand what was said to him and not to be understood himself. Princess Mary well knew this mood of quiet absorbed querulousness, which generally culminated in a burst of rage, and she went about all that morning as though facing a cocked and loaded gun and awaited the inevitable explosion. Until the doctor’s arrival the morning had passed off safely. After admitting the doctor, Princess Mary sat down with a book in the drawing room near the door through which she could hear all that passed in the study.

> Russian: Метивье, приехавший утром с поздравлением, в качестве доктора, нашел приличным de forcer la consigne, как он сказал княжне Марье, и вошел к князю. Случилось так, что в это имянинное утро старый князь был в одном из своих самых дурных расположений духа. Он целое утро ходил по дому, придираясь ко всем и делая вид, что он не понимает того, чтò ему говорят, и что его не понимают. Княжна Марья твердо знала это состояние духа тихой и озабоченной ворчливости, которая обыкновенно разрешалась взрывом бешенства, и как перед заряженным, с взведенными курками, ружьем, ходила всё это утро, ожидая неизбежного выстрела. Утро до приезда доктора прошло благополучно. Пропустив доктора, княжна Марья села с книгой в гостиной у двери, от которой она могла слышать всё то, чтò происходило в кабинете.

[¶4] * To force the guard. At first she heard only Métivier’s voice, then her father’s, then both voices began speaking at the same time, the door was flung open, and on the threshold appeared the handsome figure of the terrified Métivier with his shock of black hair, and the prince in his dressing gown and fez, his face distorted with fury and the pupils of his eyes rolled downwards.

> Russian: Сначала она слышала один голос Метивье, потом голос отца, потом оба голоса заговорили вместе, дверь распахнулась и на пороге показалась испуганная, красивая фигура Метивье с его черным хохлом, и фигура князя в колпаке и халате с изуродованным бешенством лицом и опущенными зрачками глаз.

[¶5] “You don’t understand?” shouted the prince, “but I do! French spy, slave of Buonaparte, spy, get out of my house! Be off, I tell you...” and he slammed the door.

> Russian: — Не понимаешь? — кричал князь, — а я понимаю! Французский шпион, Бонапартов раб, шпион, вон из моего дома — вон, я говорю! — И он захлопнул дверь.

[¶6] Métivier, shrugging his shoulders, went up to Mademoiselle Bourienne who at the sound of shouting had run in from an adjoining room.

> Russian: Метивье пожимая плечами подошел к mademoiselle Bourienne, прибежавшей на крик из соседней комнаты.

[¶7] “The prince is not very well: bile and rush of blood to the head. Keep calm, I will call again tomorrow,” said Métivier; and putting his fingers to his lips he hastened away.

> Russian: — Князь не совсем здоров, — la bile et le transport au cerveau. Tranquillisez-vous, je repasserai demain, — сказал Метивье и, приложив палец к губам, поспешно вышел.

[¶8] Through the study door came the sound of slippered feet and the cry: “Spies, traitors, traitors everywhere! Not a moment’s peace in my own house!”

> Russian: За дверью слышались шаги в туфлях и крики: «Шпионы, изменники, везде изменники! В своем доме нет минуты покоя!»

[¶9] After Métivier’s departure the old prince called his daughter in, and the whole weight of his wrath fell on her. She was to blame that a spy had been admitted. Had he not told her, yes, told her to make a list, and not to admit anyone who was not on that list? Then why was that scoundrel admitted? She was the cause of it all. With her, he said, he could not have a moment’s peace and could not die quietly.

> Russian: После отъезда Метивье старый князь позвал к себе дочь и вся сила его гнева обрушилась на нее. Она была виновата в том, что к нему пустили шпиона. Ведь он сказал, ей сказал, чтоб она составила список, и тех, кого не было в списке, чтобы не пускали. Зачем же пустили этого мерзавца! Она была причиной всего. «С ней он не мог иметь ни минуты покоя, не мог умереть спокойно», говорил он.

[¶10] “No, ma’am! We must part, we must part! Understand that, understand it! I cannot endure any more,” he said, and left the room. Then, as if afraid she might find some means of consolation, he returned and trying to appear calm added: “And don’t imagine I have said this in a moment of anger. I am calm. I have thought it over, and it will be carried out—we must part; so find some place for yourself....” But he could not restrain himself and with the virulence of which only one who loves is capable, evidently suffering himself, he shook his fists at her and screamed:

> Russian: Нет, матушка, разойтись, разойтись, это вы знайте, знайте! Я теперь больше не могу, — сказал он и вышел из комнаты. И как будто боясь, чтоб она не сумела как-нибудь утешиться, он вернулся к ней и, стараясь принять спокойный вид, прибавил: — И не думайте, чтоб я это сказал вам в минуту сердца, а я спокоен, и я обдумал это; и это будет — разойтись, поищите себе места!... — Но он не выдержал и с тем озлоблением, которое может быть только у человека, который любит, он, видимо сам страдая, затряс кулаками и прокричал ей:

[¶11] “If only some fool would marry her!” Then he slammed the door, sent for Mademoiselle Bourienne, and subsided into his study.

> Russian: — И хоть бы какой-нибудь дурак взял ее замуж! — Он хлопнул дверью, позвал к себе m-lle Bourienne и затих в кабинете.

[¶12] At two o’clock the six chosen guests assembled for dinner. These guests—the famous Count Rostopchín, Prince Lopukhín with his nephew, General Chatróv an old war comrade of the prince’s, and of the younger generation Pierre and Borís Drubetskóy—awaited the prince in the drawing room.

> Russian: В два часа съехались избранные шесть персон к обеду. Гости — известный граф Растопчин, князь Лопухин с своим племянником, генерал Чатров, старый, боевой товарищ князя, и из молодых Пьер и Борис Друбецкой — ждали его в гостиной.

[¶13] Borís, who had come to Moscow on leave a few days before, had been anxious to be presented to Prince Nicholas Bolkónski, and had contrived to ingratiate himself so well that the old prince in his case made an exception to the rule of not receiving bachelors in his house.

> Russian: На днях приехавший в Москву в отпуск Борис пожелал быть представленным князю Николаю Андреевичу и сумел до такой степени снискать его расположение, что князь для него сделал исключение из всех холостых молодых людей, которых он не принимал к себе.

[¶14] The prince’s house did not belong to what is known as fashionable society, but his little circle—though not much talked about in town—was one it was more flattering to be received in than any other. Borís had realized this the week before when the commander in chief in his presence invited Rostopchín to dinner on St. Nicholas’ Day, and Rostopchín had replied that he could not come:

> Russian: Дом князя был не то, что называется «свет», но это был такой маленький кружок, о котором хотя и не слышно было в городе, но в котором лестнее всего было быть принятым. Это понял Борис неделю тому назад, когда при нем Растопчин сказал главнокомандующему, звавшему графа обедать в Николин день, что он не может быть:

[¶15] “On that day I always go to pay my devotions to the relics of Prince Nicholas Bolkónski.”

> Russian: — В этот день уж я всегда езжу прикладываться к мощам князя Николая Андреевича.

[¶16] “Oh, yes, yes!” replied the commander in chief. “How is he?...”

> Russian: — Ах да, да, — отвечал главнокомандующий. — Что он?..

[¶17] The small group that assembled before dinner in the lofty old-fashioned drawing room with its old furniture resembled the solemn gathering of a court of justice. All were silent or talked in low tones. Prince Nicholas came in serious and taciturn. Princess Mary seemed even quieter and more diffident than usual. The guests were reluctant to address her, feeling that she was in no mood for their conversation. Count Rostopchín alone kept the conversation going, now relating the latest town news, and now the latest political gossip.

> Russian: Небольшое общество, собравшееся в старомодной, высокой, с старою мебелью, гостиной перед обедом, было похоже на собравшийся, торжественный совет судилища. Все молчали и ежели говорили, то говорили тихо. Князь Николай Андреич вышел серьезен и молчалив. Княжна Марья еще более казалась тихою и робкою, чем обыкновенно. Гости неохотно обращались к ней, потому что видели, что ей было не до их разговоров. Граф Растопчин один держал нить разговора, рассказывая о последних то городских, то политических новостях.

[¶18] Lopukhín and the old general occasionally took part in the conversation. Prince Bolkónski listened as a presiding judge receives a report, only now and then, silently or by a brief word, showing that he took heed of what was being reported to him. The tone of the conversation was such as indicated that no one approved of what was being done in the political world. Incidents were related evidently confirming the opinion that everything was going from bad to worse, but whether telling a story or giving an opinion the speaker always stopped, or was stopped, at the point beyond which his criticism might touch the sovereign himself.

> Russian: Лопухин и старый генерал изредка принимали участие в разговоре. Князь Николай Андреич слушал, как верховный судья слушает доклад, который делают ему, только изредка молчанием или коротким словцом заявляя, что он принимает к сведению то, что ему докладывают. Тон разговора был такой, что понятно было, никто не одобрял того, чтò делалось в политическом мире. Рассказывали о событиях, очевидно подтверждающих то, что всё шло хуже и хуже; но во всяком рассказе и суждении было поразительно то, как рассказчик останавливался или бывал останавливаем всякий раз на той границе, где суждение могло относиться к лицу государя императора.

[¶19] At dinner the talk turned on the latest political news: Napoleon’s seizure of the Duke of Oldenburg’s territory, and the Russian Note, hostile to Napoleon, which had been sent to all the European courts.

> Russian: За обедом разговор зашел о последней политической новости, о захвате Наполеоном владений герцога Ольденбургского и о русской враждебной Наполеону ноте, посланной ко всем европейским дворам.

[¶20] “Bonaparte treats Europe as a pirate does a captured vessel,” said Count Rostopchín, repeating a phrase he had uttered several times before. “One only wonders at the long-suffering or blindness of the crowned heads. Now the Pope’s turn has come and Bonaparte doesn’t scruple to depose the head of the Catholic Church—yet all keep silent! Our sovereign alone has protested against the seizure of the Duke of Oldenburg’s territory, and even...” Count Rostopchín paused, feeling that he had reached the limit beyond which censure was impossible.

> Russian: — Бонапарт поступает с Европой как пират на завоеванном корабле, — сказал граф Растопчин, повторяя уже несколько раз говоренную им фразу. — Удивляешься только долготерпению или ослеплению государей. Теперь дело доходит до папы, и Бонапарт уже не стесняясь хочет низвергнуть главу католической религии, и все молчат! Один наш государь протестовал против захвата владений герцога Ольденбургского. И то... — Граф Растопчин замолчал, чувствуя, что он стоял на том рубеже, где уже нельзя осуждать.

[¶21] “Other territories have been offered in exchange for the Duchy of Oldenburg,” said Prince Bolkónski. “He shifts the Dukes about as I might move my serfs from Bald Hills to Boguchárovo or my Ryazán estates.”

> Russian: — Предложили другие владения заместо Ольденбургского герцогства, — сказал князь Николай Андреич. — Точно я мужиков из Лысых Гор переселял в Богучарово и в рязанские, так и он герцогов.

[¶22] “The Duke of Oldenburg bears his misfortunes with admirable strength of character and resignation,” remarked Borís, joining in respectfully. He said this because on his journey from Petersburg he had had the honor of being presented to the Duke. Prince Bolkónski glanced at the young man as if about to say something in reply, but changed his mind, evidently considering him too young.

> Russian: — Le duc d’Oldenbourg supporte son malheur avec une force de caractère et une résignation admirable, — сказал Борис, почтительно вступая в разговор. Он сказал это потому, что проездом из Петербурга имел честь представляться герцогу. Князь Николай Андреич посмотрел на молодого человека так, как будто он хотел бы ему сказать кое-что на это, но раздумал, считая его слишком для того молодым.

[¶23] “I have read our protests about the Oldenburg affair and was surprised how badly the Note was worded,” remarked Count Rostopchín in the casual tone of a man dealing with a subject quite familiar to him.

> Russian: — Я читал наш протест об Ольденбургском деле и удивлялся плохой редакции этой ноты, — сказал граф Растопчин, небрежным тоном человека, судящего о деле ему хорошо знакомом.

[¶24] Pierre looked at Rostopchín with naïve astonishment, not understanding why he should be disturbed by the bad composition of the Note.

> Russian: Пьер с наивным удивлением посмотрел на Растопчина, не понимая, почему его беспокоила плохая редакция ноты.

[¶25] “Does it matter, Count, how the Note is worded,” he asked, “so long as its substance is forcible?”

> Russian: — Разве не всё равно, как написана нота, граф? — сказал он, — ежели содержание ее сильно.

[¶26] “My dear fellow, with our five hundred thousand troops it should be easy to have a good style,” returned Count Rostopchín. Pierre now understood the count’s dissatisfaction with the wording of the Note.

> Russian: — Mon cher, avec nos 500 mille hommes de troupes, il serait facile d’avoir un beau style, — сказал граф Растопчин. Пьер понял, почему графа Растопчина беспокоила редакция ноты.

[¶27] “One would have thought quill drivers enough had sprung up,” remarked the old prince. “There in Petersburg they are always writing—not notes only but even new laws. My Andrew there has written a whole volume of laws for Russia. Nowadays they are always writing!” and he laughed unnaturally.

> Russian: — Кажется, писак довольно развелось, — сказал старый князь: — там в Петербурге всё пишут, не только ноты, — новые законы всё пишут. Мой Андрюша там для России целый волюм законов написал. Нынче всё пишут! — И он неестественно засмеялся.

[¶28] There was a momentary pause in the conversation; the old general cleared his throat to draw attention.

> Russian: Разговор замолк на минуту; старый генерал прокашливаньем обратил на себя внимание.

[¶29] “Did you hear of the last event at the review in Petersburg? The figure cut by the new French ambassador.”

> Russian: — Изволили слышать о последнем событии на смотру в Петербурге? Как себя новые французские посланники показали!

[¶30] “Eh? Yes, I heard something: he said something awkward in His Majesty’s presence.”

> Russian: — Чтò? Да, я слышал что-то; он что-то неловко сказал при его величестве.

[¶31] “His Majesty drew attention to the Grenadier division and to the march past,” continued the general, “and it seems the ambassador took no notice and allowed himself to reply that: ‘We in France pay no attention to such trifles!’ The Emperor did not condescend to reply. At the next review, they say, the Emperor did not once deign to address him.”

> Russian: — Его величество обратил его внимание на гренадерскую дивизию и церемониальный марш, — продолжал генерал, — и будто посланник никакого внимания не обратил и будто позволил себе сказать, что мы у себя во Франции на такие пустяки не обращаем внимания. Государь ничего не изволил сказать. На следующем смотру, говорят, государь ни разу не изволил обратиться к нему.

[¶32] All were silent. On this fact relating to the Emperor personally, it was impossible to pass any judgment.

> Russian: Все замолчали: на этот факт, относившийся лично до государя, нельзя было заявлять никакого суждения.

[¶33] “Impudent fellows!” said the prince. “You know Métivier? I turned him out of my house this morning. He was here; they admitted him in spite of my request that they should let no one in,” he went on, glancing angrily at his daughter. And he narrated his whole conversation with the French doctor and the reasons that convinced him that Métivier was a spy. Though these reasons were very insufficient and obscure, no one made any rejoinder.

> Russian: — Дерзки! — сказал князь. — Знаете Метивье? Я нынче выгнал его от себя. Он здесь был, пустили ко мне, как я ни просил никого не пускать, — сказал князь, сердито взглянув на дочь. И он рассказал весь свой разговор с французским доктором и причины, почему он убедился, что Метивье шпион. Хотя причины эти были очень недостаточны и не ясны, никто не возражал.

[¶34] After the roast, champagne was served. The guests rose to congratulate the old prince. Princess Mary, too, went round to him.

> Russian: За жарким подали шампанское. Гости встали с своих мест, поздравляя старого князя. Княжна Марья тоже подошла к нему.

[¶35] He gave her a cold, angry look and offered her his wrinkled, clean-shaven cheek to kiss. The whole expression of his face told her that he had not forgotten the morning’s talk, that his decision remained in force, and only the presence of visitors hindered his speaking of it to her now.

> Russian: Он взглянул на нее холодным, злым взглядом и подставил ей сморщенную, выбритую щеку. Всё выражение его лица говорило ей, что утренний разговор им не забыт, что решенье его осталось в прежней силе, и что только благодаря присутствию гостей он не говорит ей этого теперь.

[¶36] When they went into the drawing room where coffee was served, the old men sat together.

> Russian: Когда вышли в гостиную к кофе, старики сели вместе.

[¶37] Prince Nicholas grew more animated and expressed his views on the impending war.

> Russian: Князь Николай Андреич более оживился и высказал свой образ мыслей насчет предстоящей войны.

[¶38] He said that our wars with Bonaparte would be disastrous so long as we sought alliances with the Germans and thrust ourselves into European affairs, into which we had been drawn by the Peace of Tilsit. “We ought not to fight either for or against Austria. Our political interests are all in the East, and in regard to Bonaparte the only thing is to have an armed frontier and a firm policy, and he will never dare to cross the Russian frontier, as was the case in 1807!”

> Russian: Он сказал, что войны наши с Бонапартом до тех пор будут несчастливы, пока мы будем искать союзов с немцами и будем соваться в Европейские дела, в которые нас втянул Тильзитский мир. Нам ни за Австрию, ни против Австрии не надо было воевать. Наша политика вся на Востоке, а в отношении Бонапарта одно — вооружение на границе и твердость в политике, и никогда он не посмеет переступить русскую границу, как в седьмом году.

[¶39] “How can we fight the French, Prince?” said Count Rostopchín. “Can we arm ourselves against our teachers and divinities? Look at our youths, look at our ladies! The French are our Gods: Paris is our Kingdom of Heaven.”

> Russian: — И где нам, князь, воевать с французами! — сказал граф Растопчин. — Разве мы против наших учителей и богов можем ополчиться? Посмотрите на нашу молодежь, посмотрите на наших барынь. Наши боги — французы, наше царство небесное — Париж.

[¶40] He began speaking louder, evidently to be heard by everyone.

> Russian: Он стал говорить громче, очевидно для того, чтоб его слышали все.

[¶41] “French dresses, French ideas, French feelings! There now, you turned Métivier out by the scruff of his neck because he is a Frenchman and a scoundrel, but our ladies crawl after him on their knees. I went to a party last night, and there out of five ladies three were Roman Catholics and had the Pope’s indulgence for doing woolwork on Sundays. And they themselves sit there nearly naked, like the signboards at our Public Baths if I may say so. Ah, when one looks at our young people, Prince, one would like to take Peter the Great’s old cudgel out of the museum and belabor them in the Russian way till all the nonsense jumps out of them.”

> Russian: — Костюмы французские, мысли французские, чувства французские! Вы вот Метивье в зашеи выгнали, потому что он француз и негодяй, а наши барыни за ним ползком ползают. Вчера я на вечере был, так из пяти барынь три католички и, по разрешению папы, в воскресенье по канве шьют. А сами чуть не голые сидят, как вывески торговых бань, с позволенья сказать. Эх, поглядишь на нашу молодежь, князь, взял бы старую дубину Петра Великого из кунсткамеры, да по-русски бы обломать бока, вся бы дурь соскочила!

[¶42] All were silent. The old prince looked at Rostopchín with a smile and wagged his head approvingly.

> Russian: Все замолчали. Старый князь с улыбкой на лице смотрел на Растопчина и одобрительно покачивал головой.

[¶43] “Well, good-by, your excellency, keep well!” said Rostopchín, getting up with characteristic briskness and holding out his hand to the prince.

> Russian: — Ну, прощайте, ваше сиятельство, не хворайте, — сказал Растопчин, с свойственными ему быстрыми движениями поднимаясь и протягивая руку князю.

[¶44] “Good-by, my dear fellow.... His words are music, I never tire of hearing him!” said the old prince, keeping hold of the hand and offering his cheek to be kissed. Following Rostopchín’s example the others also rose.

> Russian: — Прощай, голубчик, — гусли, всегда заслушаюсь его! — сказал старый князь, удерживая его за руку и подставляя ему для поцелуя щеку. С Растопчиным поднялись и другие.

## 144. Book Eight · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/144/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/144/#p-N

[¶0] Princess Mary as she sat listening to the old men’s talk and faultfinding, understood nothing of what she heard; she only wondered whether the guests had all observed her father’s hostile attitude toward her. She did not even notice the special attentions and amiabilities shown her during dinner by Borís Drubetskóy, who was visiting them for the third time already.

> Russian: Княжна Марья, сидя в гостиной и слушая эти толки и пересуды стариков, ничего не понимала из того, чтò она слышала; она думала только о том, не замечают ли все гости враждебных отношений ее отца к ней. Она даже не заметила особенного внимания и любезностей, которые ей во всё время этого обеда оказывал Друбецкой, уже третий раз бывший в их доме.

[¶1] Princess Mary turned with absent-minded questioning look to Pierre, who hat in hand and with a smile on his face was the last of the guests to approach her after the old prince had gone out and they were left alone in the drawing room.

> Russian: Княжна Марья с рассеянным, вопросительным взглядом обратилась к Пьеру, который последний из гостей, с шляпой в руке и с улыбкой на лице, подошел к ней после того, как князь вышел, и они одни оставались в гостиной.

[¶2] “May I stay a little longer?” he said, letting his stout body sink into an armchair beside her.

> Russian: — Можно еще посидеть? — сказал он, своим толстым телом валясь в кресло подле княжны Марьи.

[¶3] “Oh yes,” she answered. “You noticed nothing?” her look asked.

> Russian: — Ах да, — сказала она. «Вы ничего не заметили?» сказал ее взгляд.

[¶4] Pierre was in an agreeable after-dinner mood. He looked straight before him and smiled quietly.

> Russian: Пьер находился в приятном, после-обеденном состоянии духа. Он глядел перед собою и тихо улыбался.

[¶5] “Have you known that young man long, Princess?” he asked.

> Russian: — Давно вы знаете этого молодого человека, княжна? — сказал он.

[¶6] “Who?”

> Russian: — Какого?

[¶7] “Drubetskóy.”

> Russian: — Друбецкого?

[¶8] “No, not long....”

> Russian: — Нет, недавно...

[¶9] “Do you like him?”

> Russian: — Что он вам нравится?

[¶10] “Yes, he is an agreeable young man.... Why do you ask me that?” said Princess Mary, still thinking of that morning’s conversation with her father.

> Russian: — Да, он приятный молодой человек... Отчего вы меня это спрашиваете? — сказала княжна Марья, продолжая думать о своем утреннем разговоре с отцом.

[¶11] “Because I have noticed that when a young man comes on leave from Petersburg to Moscow it is usually with the object of marrying an heiress.”

> Russian: — Оттого, что я сделал наблюдение, — молодой человек обыкновенно из Петербурга приезжает в Москву в отпуск только с целью жениться на богатой невесте.

[¶12] “You have observed that?” said Princess Mary.

> Russian: — Вы сделали это наблюденье? — сказала княжна Марья.

[¶13] “Yes,” returned Pierre with a smile, “and this young man now manages matters so that where there is a wealthy heiress there he is too. I can read him like a book. At present he is hesitating whom to lay siege to—you or Mademoiselle Julie Karágina. He is very attentive to her.”

> Russian: — Да, — продолжал Пьер с улыбкой, — и этот молодой человек теперь себя так держит, что, где есть богатые невесты, — там и он. Я как по книге читаю в нем. Он теперь в нерешительности, кого ему атаковать: вас или mademoiselle Жюли Карагин. Il est très assidu auprès d’elle.

[¶14] “He visits them?”

> Russian: — Он ездит к ним?

[¶15] “Yes, very often. And do you know the new way of courting?” said Pierre with an amused smile, evidently in that cheerful mood of good humored raillery for which he so often reproached himself in his diary.

> Russian: — Да, очень часто. И знаете вы новую манеру ухаживать? — с веселою улыбкой сказал Пьер, видимо находясь в том веселом духе добродушной насмешки, за который он так часто в дневнике упрекал себя.

[¶16] “No,” replied Princess Mary.

> Russian: — Нет, — сказала княжна Марья.

[¶17] “To please Moscow girls nowadays one has to be melancholy. He is very melancholy with Mademoiselle Karágina,” said Pierre.

> Russian: — Теперь чтобы понравиться московским девицам — il faut être mélancolique. Et il est très mélancolique auprès de m-lle Карагин, — сказал Пьер.

[¶18] “Really?” asked Princess Mary, looking into Pierre’s kindly face and still thinking of her own sorrow. “It would be a relief,” thought she, “if I ventured to confide what I am feeling to someone. I should like to tell everything to Pierre. He is kind and generous. It would be a relief. He would give me advice.”

> Russian: — Vraiment? — сказала княжна Марья, глядя в доброе лицо Пьера и не переставая думать о своем горе. — «Мне бы легче было, — думала она, — ежели бы я решилась поверить кому-нибудь всё, чтò я чувствую. И я бы желала именно Пьеру сказать всё. Он так добр и благороден. Мне бы легче стало. Он мне подал бы совет!»

[¶19] “Would you marry him?”

> Russian: — Пошли бы вы за него замуж? — спросил Пьер.

[¶20] “Oh, my God, Count, there are moments when I would marry anybody!” she cried suddenly to her own surprise and with tears in her voice. “Ah, how bitter it is to love someone near to you and to feel that...” she went on in a trembling voice, “that you can do nothing for him but grieve him, and to know that you cannot alter this. Then there is only one thing left—to go away, but where could I go?”

> Russian: — Ах, Боже мой, граф! есть такие минуты, что я пошла бы за всякого, — вдруг неожиданно для самой себя, со слезами в голосе, сказала княжна Марья. — Ах, как тяжело бывает любить человека близкого и чувствовать, что... ничего (продолжала она дрожащим голосом) не можешь для него сделать кроме горя, когда знаешь, что не можешь этого переменить. Тогда одно — уйти, а куда мне уйти?

[¶21] “What is wrong? What is it, Princess?”

> Russian: — Чтò вы, чтò с вами, княжна?

[¶22] But without finishing what she was saying, Princess Mary burst into tears.

> Russian: Но княжна, не договорив, заплакала.

[¶23] “I don’t know what is the matter with me today. Don’t take any notice—forget what I have said!”

> Russian: — Я не знаю, чтò со мной нынче. Не слушайте меня, забудьте, чтò я вам сказала.

[¶24] Pierre’s gaiety vanished completely. He anxiously questioned the princess, asked her to speak out fully and confide her grief to him; but she only repeated that she begged him to forget what she had said, that she did not remember what she had said, and that she had no trouble except the one he knew of—that Prince Andrew’s marriage threatened to cause a rupture between father and son.

> Russian: Вся веселость Пьера исчезла. Он озабоченно расспрашивал княжну, просил ее высказать всё, поверить ему свое горе; но она только повторила, что просит его забыть то, чтò она сказала, что она не помнит, чтò она сказала, и что у нее нет горя, кроме того, которое он знает — горя о том, что женитьба князя Андрея угрожает поссорить отца с сыном.

[¶25] “Have you any news of the Rostóvs?” she asked, to change the subject. “I was told they are coming soon. I am also expecting Andrew any day. I should like them to meet here.”

> Russian: — Слышали ли вы про Ростовых? — спросила она, чтобы переменить разговор. — Мне говорили, что они скоро будут. André я тоже жду каждый день. Я бы желала, чтоб они увиделись здесь.

[¶26] “And how does he now regard the matter?” asked Pierre, referring to the old prince. Princess Mary shook her head.

> Russian: — А как он смотрит теперь на это дело? — спросил Пьер, под он разумея старого князя. Княжна Марья покачала головой.

[¶27] “What is to be done? In a few months the year will be up. The thing is impossible. I only wish I could spare my brother the first moments. I wish they would come sooner. I hope to be friends with her. You have known them a long time,” said Princess Mary. “Tell me honestly the whole truth: what sort of girl is she, and what do you think of her?—The real truth, because you know Andrew is risking so much doing this against his father’s will that I should like to know....”

> Russian: — Но чтò же делать? До года остается только несколько месяцев. И это не может быть. Я бы только желала избавить брата от первых минут. Я желала бы, чтоб они скорее приехали. Я надеюсь сойтись с нею... Вы их давно знаете, — сказала княжна Марья, — скажите мне, положа руку на сердце, всю истинную правду, чтò это за девушка и как вы находите ее? Но всю правду; потому что, вы понимаете, Андрей так много рискует, делая это против воли отца, что я бы желала знать...

[¶28] An undefined instinct told Pierre that these explanations, and repeated requests to be told the whole truth, expressed ill-will on the princess’ part toward her future sister-in-law and a wish that he should disapprove of Andrew’s choice; but in reply he said what he felt rather than what he thought.

> Russian: Неясный инстинкт сказал Пьеру, что в этих оговорках и повторяемых просьбах сказать всю правду, выражалось недоброжелательство княжны Марьи к своей будущей невестке, что ей хотелось, чтобы Пьер не одобрил выбора князя Андрея; но Пьер сказал то, чтò он скорее чувствовал, чем думал.

[¶29] “I don’t know how to answer your question,” he said, blushing without knowing why. “I really don’t know what sort of girl she is; I can’t analyze her at all. She is enchanting, but what makes her so I don’t know. That is all one can say about her.” Princess Mary sighed, and the expression on her face said: “Yes, that’s what I expected and feared.”

> Russian: — Я не знаю, как отвечать на ваш вопрос, — сказал он, покраснев, сам не зная от чего. — Я решительно не знаю, чтò это за девушка; я никак не могу анализировать ее. Она обворожительна. А отчего, я не знаю: вот всё, чтò можно про нее сказать. — Княжна Марья вздохнула и выражение ее лица сказало: «Да, я этого ожидала и боялась».

[¶30] “Is she clever?” she asked. Pierre considered.

> Russian: — Умна она? — спросила княжна Марья. Пьер задумался.

[¶31] “I think not,” he said, “and yet—yes. She does not deign to be clever.... Oh no, she is simply enchanting, and that is all.” Princess Mary again shook her head disapprovingly.

> Russian: — Я думаю нет, — сказал он, — а впрочем да. Она не удостоивает быть умною... Да, нет, она обворожительна, и больше ничего. — Княжна Марья опять неодобрительно покачала головой.

[¶32] “Ah, I so long to like her! Tell her so if you see her before I do.”

> Russian: — Ах, я так желаю любить ее! Вы ей это скажите, ежели увидите ее прежде меня.

[¶33] “I hear they are expected very soon,” said Pierre.

> Russian: — Я слышал, что они на-днях будут, — сказал Пьер.

[¶34] Princess Mary told Pierre of her plan to become intimate with her future sister-in-law as soon as the Rostóvs arrived and to try to accustom the old prince to her.

> Russian: Княжна Марья сообщила Пьеру свой план о том, как она, только что приедут Ростовы, сблизится с будущею невесткой и постарается приучить к ней старого князя.

## 145. Book Eight · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/145/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/145/#p-N

[¶0] Borís had not succeeded in making a wealthy match in Petersburg, so with the same object in view he came to Moscow. There he wavered between the two richest heiresses, Julie and Princess Mary. Though Princess Mary despite her plainness seemed to him more attractive than Julie, he, without knowing why, felt awkward about paying court to her. When they had last met on the old prince’s name day, she had answered at random all his attempts to talk sentimentally, evidently not listening to what he was saying.

> Russian: Женитьба на богатой невесте в Петербурге не удалась Борису и он с этою же целью приехал в Москву. В Москве Борис находился в нерешительности между двумя самыми богатыми невестами — Жюли и княжной Марьей. Хотя княжна Марья, несмотря на свою некрасивость, и казалась ему привлекательнее Жюли, ему почему-то неловко было ухаживать за Болконской. В последнее свое свидание с ней, в имянины старого князя, на все его попытки заговорить с ней о чувствах, она отвечала ему невпопад и очевидно не слушала его.

[¶1] Julie on the contrary accepted his attentions readily, though in a manner peculiar to herself.

> Russian: Жюли, напротив, хотя и особенным, одной ей свойственным способом, но охотно принимала его ухаживанье.

[¶2] She was twenty-seven. After the death of her brothers she had become very wealthy. She was by now decidedly plain, but thought herself not merely as good-looking as before but even far more attractive. She was confirmed in this delusion by the fact that she had become a very wealthy heiress and also by the fact that the older she grew the less dangerous she became to men, and the more freely they could associate with her and avail themselves of her suppers, soirees, and the animated company that assembled at her house, without incurring any obligation. A man who would have been afraid ten years before of going every day to the house when there was a girl of seventeen there, for fear of compromising her and committing himself, would now go boldly every day and treat her not as a marriageable girl but as a sexless acquaintance.

> Russian: Жюли было 27 лет. После смерти своих братьев, она стала очень богата. Она была теперь совершенно некрасива; но думала, что она не только так же хороша, но еще гораздо больше привлекательна, чем была прежде. В этом заблуждении поддерживало ее то, что во-первых она стала очень богатою невестой, а во-вторых то, что чем старее она становилась, тем она была безопаснее для мужчин, тем свободнее было мужчинам обращаться с нею и, не принимая на себя никаких обязательств, пользоваться ее ужинами, вечерами и оживленным обществом, собиравшимся у нее. Мужчина, который десять лет назад побоялся бы ездить каждый день в дом, где была 17-ти-летняя барышня, чтобы не компрометировать ее и не связать себя, теперь ездил к ней смело каждый день и обращался с ней не как с барышней-невестой, а как с знакомою, не имеющею пола.

[¶3] That winter the Karágins’ house was the most agreeable and hospitable in Moscow. In addition to the formal evening and dinner parties, a large company, chiefly of men, gathered there every day, supping at midnight and staying till three in the morning. Julie never missed a ball, a promenade, or a play. Her dresses were always of the latest fashion. But in spite of that she seemed to be disillusioned about everything and told everyone that she did not believe either in friendship or in love, or any of the joys of life, and expected peace only “yonder.” She adopted the tone of one who has suffered a great disappointment, like a girl who has either lost the man she loved or been cruelly deceived by him. Though nothing of the kind had happened to her she was regarded in that light, and had even herself come to believe that she had suffered much in life. This melancholy, which did not prevent her amusing herself, did not hinder the young people who came to her house from passing the time pleasantly. Every visitor who came to the house paid his tribute to the melancholy mood of the hostess, and then amused himself with society gossip, dancing, intellectual games, and bouts rimés, which were in vogue at the Karágins’. Only a few of these young men, among them Borís, entered more deeply into Julie’s melancholy, and with these she had prolonged conversations in private on the vanity of all worldly things, and to them she showed her albums filled with mournful sketches, maxims, and verses.

> Russian: Дом Карагиных был в эту зиму в Москве самым приятным и гостеприимным домом. Кроме званых вечеров и обедов, каждый день у Карагиных собиралось большое общество, в особенности мужчин, ужинающих в 12-м часу ночи и засиживающихся до 3-го часу. Не было бала, гулянья, театра, который бы пропускала Жюли. Туалеты ее были всегда самые модные. Но, несмотря на это, Жюли казалась разочарована во всем, говорила всякому, что она не верит ни в дружбу, ни в любовь, ни в какие радости жизни, и ожидает успокоения только там. Она усвоила себе тон девушки, понесшей великое разочарованье, девушки, как будто потерявшей любимого человека или жестоко обманутой им. Хотя ничего подобного с ней не случилось, на нее смотрели, как на такую, и сама она даже верила, что она много пострадала в жизни. Эта меланхолия, не мешавшая ей веселиться, не мешала бывавшим у нее молодым людям приятно проводить время. Каждый гость, приезжая к ним, отдавал свой долг меланхолическому настроению хозяйки и потом занимался и светскими разговорами, и танцами, и умственными играми, и турнирами буриме, которые были в моде у Карагиных. Только некоторые молодые люди, в числе которых был и Борис, более углублялись в меланхолическое настроение Жюли, и с этими молодыми людьми она имела более продолжительные и уединенные разговоры о тщете всего мирского, и им открывала свои альбомы, исписанные грустными изображениями, изречениями и стихами.

[¶4] To Borís, Julie was particularly gracious: she regretted his early disillusionment with life, offered him such consolation of friendship as she who had herself suffered so much could render, and showed him her album. Borís sketched two trees in the album and wrote: “Rustic trees, your dark branches shed gloom and melancholy upon me.”

> Russian: Жюли была особенно ласкова к Борису: жалела о его раннем разочаровании в жизни, предлагала ему те утешения дружбы, которые она могла предложить, сама так много пострадав в жизни, и открыла ему свой альбом. Борис нарисовал ей в альбоме два дерева и написал: Arbres rustiques, vos sombres rameaux secouent sur moi les ténèbres et la mélancolie.

[¶5] On another page he drew a tomb, and wrote:

> Russian: В другом месте он нарисовал гробницу и написал:

[¶6] La mort est secourable et la mort est tranquille. Ah! contre les douleurs il n’y a pas d’autre asile. * * Death gives relief and death is peaceful. Ah! from suffering there is no other refuge.

> Russian: «La mort est secourable et la mort est tranquille. «Ah! contre les douleurs il n’y a pas d’autre asile».

[¶7] Julie said this was charming

> Russian: Жюли сказала, что это прелестно.

[¶8] “There is something so enchanting in the smile of melancholy,” she said to Borís, repeating word for word a passage she had copied from a book. “It is a ray of light in the darkness, a shade between sadness and despair, showing the possibility of consolation.”

> Russian: — Il у a quelque chose de si ravissant dans le sourire de là mélancolie, — сказала она Борису слово в слово выписанное это место из книги. — C’est un rayon de lumière dans l’ombre, une nuance entre la douleur et le désespoir, qui montre la consolation possible.

[¶9] In reply Borís wrote these lines:

> Russian: На это Борис написал ей стихи:

[¶10] Aliment de poison d’une âme trop sensible, Toi, sans qui le bonheur me serait impossible, Tendre mélancholie, ah, viens me consoler, Viens calmer les tourments de ma sombre retraite, Et mêle une douceur secrète A ces pleurs que je sens couler. * *Poisonous nourishment of a too sensitive soul, Thou, without whom happiness would for me be impossible, Tender melancholy, ah, come to console me, Come to calm the torments of my gloomy retreat, And mingle a secret sweetness With these tears that I feel to be flowing.

> Russian: «Aliment de poison d’une âme trop sensible, «Toi, sans qui le bonheur me serait impossible, «Tendre mélancolie, ah, viens me consoler, «Viens calmer les tourments de ma sombre retraite «Et mêle une douceur secrète «A ces pleurs, que je sens couler».

[¶11] For Borís, Julie played most doleful nocturnes on her harp. Borís read Poor Liza aloud to her, and more than once interrupted the reading because of the emotions that choked him. Meeting at large gatherings Julie and Borís looked on one another as the only souls who understood one another in a world of indifferent people.

> Russian: Жюли играла Борису на арфе самые печальные ноктюрны. Борис читал ей вслух Бедную Лизу и не раз прерывал чтение от волнения, захватывающего его дыханье. Встречаясь в большом обществе, Жюли и Борис смотрели друг на друга как на единственных людей в мире равнодушных, понимавших один другого.

[¶12] Anna Mikháylovna, who often visited the Karágins, while playing cards with the mother made careful inquiries as to Julie’s dowry (she was to have two estates in Pénza and the Nizhegórod forests). Anna Mikháylovna regarded the refined sadness that united her son to the wealthy Julie with emotion, and resignation to the Divine will.

> Russian: Анна Михайловна, часто ездившая к Карагиным, составляя партию матери, между тем наводила верные справки о том, чтò отдавалось за Жюли (отдавались оба пензенские имения и нижегородские леса). Анна Михайловна, с преданностью воле провидения и умилением, смотрела на утонченную печаль, которая связывала ее сына с богатою Жюли.

[¶13] “You are always charming and melancholy, my dear Julie,” she said to the daughter. “Borís says his soul finds repose at your house. He has suffered so many disappointments and is so sensitive,” said she to the mother. “Ah, my dear, I can’t tell you how fond I have grown of Julie latterly,” she said to her son. “But who could help loving her? She is an angelic being! Ah, Borís, Borís!”—she paused. “And how I pity her mother,” she went on; “today she showed me her accounts and letters from Pénza (they have enormous estates there), and she, poor thing, has no one to help her, and they do cheat her so!”

> Russian: — Toujours charmante et mélancolique, cette chère Julie, — говорила она дочери. — Борис говорит, что он отдыхает душой в вашем доме. Он так много понес разочарований и так чувствителен, — говорила она матери. — Ах, мой друг, как я привязалась к Жюли последнее время, — говорила она сыну, — не могу тебе описать! Да, и кто может не любить ее? Это такое неземное существо! Ах, Борис, Борис! — Она замолкала на минуту. — И как мне жалко ее maman, — продолжала она, — нынче она показывала мне отчеты и письма из Пензы (у них огромное имение) и она бедная всё сама одна: ее так обманывают!

[¶14] Borís smiled almost imperceptibly while listening to his mother. He laughed blandly at her naïve diplomacy but listened to what she had to say, and sometimes questioned her carefully about the Pénza and Nizhegórod estates.

> Russian: Борис чуть заметно улыбался, слушая мать. Он кротко смеялся над ее простодушною хитростью, но выслушивал и иногда выспрашивал ее внимательно о пензенских и нижегородских имениях.

[¶15] Julie had long been expecting a proposal from her melancholy adorer and was ready to accept it; but some secret feeling of repulsion for her, for her passionate desire to get married, for her artificiality, and a feeling of horror at renouncing the possibility of real love still restrained Borís. His leave was expiring. He spent every day and whole days at the Karágins’, and every day on thinking the matter over told himself that he would propose tomorrow. But in Julie’s presence, looking at her red face and chin (nearly always powdered), her moist eyes, and her expression of continual readiness to pass at once from melancholy to an unnatural rapture of married bliss, Borís could not utter the decisive words, though in imagination he had long regarded himself as the possessor of those Pénza and Nizhegórod estates and had apportioned the use of the income from them. Julie saw Borís’ indecision, and sometimes the thought occurred to her that she was repulsive to him, but her feminine self-deception immediately supplied her with consolation, and she told herself that he was only shy from love. Her melancholy, however, began to turn to irritability, and not long before Borís’ departure she formed a definite plan of action. Just as Borís’ leave of absence was expiring, Anatole Kurágin made his appearance in Moscow, and of course in the Karágins’ drawing room, and Julie, suddenly abandoning her melancholy, became cheerful and very attentive to Kurágin.

> Russian: Жюли уже давно ожидала предложенья от своего меланхолического обожателя и готова была принять его; но какое-то тайное чувство отвращения к ней, к ее страстному желанию выйти замуж, к ее ненатуральности, и чувство ужаса перед отречением от возможности настоящей любви еще останавливало Бориса. Срок его отпуска уже кончался. Целые дни и каждый божий день он проводил у Карагиных, и каждый день, рассуждая сам с собою, Борис говорил себе, что он завтра сделает предложение. Но в присутствии Жюли, глядя на ее красное лицо и подбородок, почти всегда осыпанный пудрой, на ее влажные глаза и на выражение лица, изъявлявшего всегдашнюю готовность из меланхолии тотчас же перейти к неестественному восторгу супружеского счастия, Борис не мог произнести решительного слова; несмотря на то, что он уже давно в воображении своем считал себя обладателем пензенских и нижегородских имений и распределял употребление с них доходов. Жюли видела нерешительность Бориса и иногда ей приходила мысль, что она противна ему; но тотчас же женское самообольщение представляло ей утешение, и она говорила себе, что он застенчив только от любви. Меланхолия ее однако начинала переходить в раздражительность, и не задолго перед отъездом Бориса, она предприняла решительный план. В то самое время, как кончался срок отпуска Бориса, в Москве и, само собой разумеется, в гостиной Карагиных, появился Анатоль Курагин, и Жюли, неожиданно оставив меланхолию, стала очень весела и внимательна к Курагину.

[¶16] “My dear,” said Anna Mikháylovna to her son, “I know from a reliable source that Prince Vasíli has sent his son to Moscow to get him married to Julie. I am so fond of Julie that I should be sorry for her. What do you think of it, my dear?”

> Russian: — Mon cher, — сказала Анна Михайловна сыну, — je sais de bonne source que le Prince Basile envoie son fils à Moscou pour lui faire épouser Julie. Я так люблю Жюли, что мне жалко бы было ее. Как ты думаешь, мой друг? — сказала Анна Михайловна.

[¶17] The idea of being made a fool of and of having thrown away that whole month of arduous melancholy service to Julie, and of seeing all the revenue from the Pénza estates which he had already mentally apportioned and put to proper use fall into the hands of another, and especially into the hands of that idiot Anatole, pained Borís. He drove to the Karágins’ with the firm intention of proposing. Julie met him in a gay, careless manner, spoke casually of how she had enjoyed yesterday’s ball, and asked when he was leaving. Though Borís had come intentionally to speak of his love and therefore meant to be tender, he began speaking irritably of feminine inconstancy, of how easily women can turn from sadness to joy, and how their moods depend solely on who happens to be paying court to them. Julie was offended and replied that it was true that a woman needs variety, and the same thing over and over again would weary anyone.

> Russian: Мысль остаться в дураках и даром потерять весь этот месяц тяжелой меланхолической службы при Жюли и видеть все расписанные уже и употребленные как следует в его воображении доходы с пензенских имений в руках другого — в особенности в руках глупого Анатоля, оскорбляла Бориса. Он поехал к Карагиным с твердым намерением сделать предложение. Жюли встретила его с веселым и беззаботным видом, небрежно рассказывала о том, как ей весело было на вчерашнем бале, и спрашивала, когда он едет. Несмотря на то, что Борис приехал с намерением говорить о своей любви и потому намеревался быть нежным, он раздражительно начал говорить о женском непостоянстве: о том, как женщины легко могут переходить от грусти к радости и что у них расположение духа зависит только от того, кто за ними ухаживает. Жюли оскорбилась и сказала, что это правда, что для женщины нужно разнообразие, что всё одно и то же надоест каждому.

[¶18] “Then I should advise you...” Borís began, wishing to sting her; but at that instant the galling thought occurred to him that he might have to leave Moscow without having accomplished his aim, and have vainly wasted his efforts—which was a thing he never allowed to happen. He checked himself in the middle of the sentence, lowered his eyes to avoid seeing her unpleasantly irritated and irresolute face, and said: “I did not come here at all to quarrel with you. On the contrary...” He glanced at her to make sure that he might go on. Her irritability had suddenly quite vanished, and her anxious, imploring eyes were fixed on him with greedy expectation. “I can always arrange so as not to see her often,” thought Borís. “The affair has been begun and must be finished!” He blushed hotly, raised his eyes to hers, and said: “You know my feelings for you!” There was no need to say more: Julie’s face shone with triumph and self-satisfaction; but she forced Borís to say all that is said on such occasions—that he loved her and had never loved any other woman more than her. She knew that for the Pénza estates and Nizhegórod forests she could demand this, and she received what she demanded.

> Russian: — Для этого я бы советовал вам... — начал было Борис, желая сказать ей колкость; но в ту же минуту ему пришла оскорбительная мысль, что он может уехать из Москвы, не достигнув своей цели и даром потеряв свои труды (чего с ним никогда ни в чем не бывало). Он остановился в середине речи, опустил глаза, чтобы не видать ее неприятно-раздраженного и нерешительного лица и сказал: — Я совсем не с тем, чтобы ссориться с вами приехал сюда. Напротив... — Он взглянул на нее, чтоб увериться, можно ли продолжать. Всё раздражение ее вдруг исчезло, и беспокойные, просящие глаза были с жадным ожиданием устремлены на него. «Я всегда могу устроиться так, чтобы редко видеть ее», подумал Борис. «А дело начато и должно быть сделано!» Он вспыхнул румянцем, поднял на нее глаза и сказал ей: — Вы знаете мои чувства к вам! — Говорить больше не нужно было: лицо Жюли сияло торжеством и самодовольством; но она заставила Бориса сказать ей всё, чтò говорится в таких случаях, сказать, что он любит ее, и никогда ни одну женщину не любил более ее. Она знала, что за пензенские имения и нижегородские леса она могла требовать этого и она получила то, чтò требовала.

[¶19] The affianced couple, no longer alluding to trees that shed gloom and melancholy upon them, planned the arrangements of a splendid house in Petersburg, paid calls, and prepared everything for a brilliant wedding.

> Russian: Жених с невестой, не поминая более о деревьях, обсыпающих их мраком и меланхолией, делали планы о будущем устройстве блестящего дома в Петербурге, делали визиты и приготавливали всё для блестящей свадьбы.

## 146. Book Eight · Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/146/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/146/#p-N

[¶0] At the end of January old Count Rostóv went to Moscow with Natásha and Sónya. The countess was still unwell and unable to travel but it was impossible to wait for her recovery. Prince Andrew was expected in Moscow any day, the trousseau had to be ordered and the estate near Moscow had to be sold, besides which the opportunity of presenting his future daughter-in-law to old Prince Bolkónski while he was in Moscow could not be missed. The Rostóvs’ Moscow house had not been heated that winter and, as they had come only for a short time and the countess was not with them, the count decided to stay with Márya Dmítrievna Akhrosímova, who had long been pressing her hospitality on them.

> Russian: Граф Илья Андреич в конце января с Наташей и Соней приехал в Москву. Графиня всё была нездорова, и не могла ехать, — а нельзя было ждать ее выздоровления: князя Андрея ждали в Москву каждый день; кроме того нужно было закупать приданое, нужно было продавать подмосковную и нужно было воспользоваться присутствием старого князя в Москве, чтобы представить ему его будущую невестку. Дом Ростовых в Москве был не топлен; кроме того они приехали на короткое время, графини не было с ними, а потому Илья Андреич решился остановиться в Москве у Марьи Дмитриевны Ахросимовой, давно предлагавшей графу свое гостеприимство.

[¶1] Late one evening the Rostóvs’ four sleighs drove into Márya Dmítrievna’s courtyard in the old Konyúsheny street. Márya Dmítrievna lived alone. She had already married off her daughter, and her sons were all in the service.

> Russian: Поздно вечером четыре возка Ростовых въехали во двор Марьи Дмитриевны в Старой Конюшенной. Марья Дмитриевна жила одна. Дочь свою она уже выдала замуж. Сыновья ее все были на службе.

[¶2] She held herself as erect, told everyone her opinion as candidly, loudly, and bluntly as ever, and her whole bearing seemed a reproach to others for any weakness, passion, or temptation—the possibility of which she did not admit. From early in the morning, wearing a dressing jacket, she attended to her household affairs, and then she drove out: on holy days to church and after the service to jails and prisons on affairs of which she never spoke to anyone. On ordinary days, after dressing, she received petitioners of various classes, of whom there were always some. Then she had dinner, a substantial and appetizing meal at which there were always three or four guests; after dinner she played a game of boston, and at night she had the newspapers or a new book read to her while she knitted. She rarely made an exception and went out to pay visits, and then only to the most important persons in the town.

> Russian: Она держалась всё так же прямо, говорила так же прямо, громко и решительно всем свое мнение, и всем своим существом как будто упрекала других людей за всякие слабости, страсти и увлечения, которых возможности она не признавала. С раннего утра в куцавейке, она занималась домашним хозяйством, потом ездила по праздникам к обедни и от обедни в остроги и тюрьмы, где у нее бывали дела, о которых она никому не говорила, а по будням, одевшись, дома принимала просителей разных сословий, которые каждый день приходили к ней, и потом обедала; за обедом сытным и вкусным всегда бывало человека три-четыре гостей, после обеда делала партию в бостон; на ночь заставляла себе читать газеты и новые книги, а сама вязала. Редко она делала исключения для выездов, и ежели выезжала, то ездила только к самым важным лицам в городе.

[¶3] She had not yet gone to bed when the Rostóvs arrived and the pulley of the hall door squeaked from the cold as it let in the Rostóvs and their servants. Márya Dmítrievna, with her spectacles hanging down on her nose and her head flung back, stood in the hall doorway looking with a stern, grim face at the new arrivals. One might have thought she was angry with the travelers and would immediately turn them out, had she not at the same time been giving careful instructions to the servants for the accommodation of the visitors and their belongings.

> Russian: Она еще не ложилась, когда приехали Ростовы, и в передней завизжала дверь на блоке, пропуская входивших с холода Ростовых и их прислугу. Марья Дмитриевна, с очками, спущенными на нос, закинув назад голову, стояла в дверях залы и с строгим, сердитым видом смотрела на входящих. Можно бы было подумать, что она озлоблена против приезжих и сейчас выгонит их, ежели бы она не отдавала в это время заботливых приказаний людям о том, как разместить гостей и их вещи.

[¶4] “The count’s things? Bring them here,” she said, pointing to the portmanteaus and not greeting anyone. “The young ladies’? There to the left. Now what are you dawdling for?” she cried to the maids. “Get the samovar ready!... You’ve grown plumper and prettier,” she remarked, drawing Natásha (whose cheeks were glowing from the cold) to her by the hood. “Foo! You are cold! Now take off your things, quick!” she shouted to the count who was going to kiss her hand. “You’re half frozen, I’m sure! Bring some rum for tea!... Bonjour, Sónya dear!” she added, turning to Sónya and indicating by this French greeting her slightly contemptuous though affectionate attitude toward her.

> Russian: — Графские? — Сюда неси, говорила она, указывая на чемоданы и ни с кем не здороваясь. — Барышни, сюда налево. Ну, вы что лебезите! — крикнула она на девок. — Самовар чтобы согреть! — Пополнела, похорошела, — проговорила она, притянув к себе за капор разрумянившуюся с мороза Наташу. — Фу, холодная! Да раздевайся же скорее, — крикнула она на графа, хотевшего подойти к ее руке. — Замерз, небось. Рому к чаю подать! Сонюшка, bonjour, — сказала она Соне, этим французским приветствием оттеняя свое слегка-презрительное и ласковое отношение к Соне.

[¶5] When they came in to tea, having taken off their outdoor things and tidied themselves up after their journey, Márya Dmítrievna kissed them all in due order.

> Russian: Когда все, раздевшись и оправившись с дороги, пришли к чаю, Марья Дмитриевна по порядку перецеловала всех.

[¶6] “I’m heartily glad you have come and are staying with me. It was high time,” she said, giving Natásha a significant look. “The old man is here and his son’s expected any day. You’ll have to make his acquaintance. But we’ll speak of that later on,” she added, glancing at Sónya with a look that showed she did not want to speak of it in her presence. “Now listen,” she said to the count. “What do you want tomorrow? Whom will you send for? Shinshín?” she crooked one of her fingers. “The sniveling Anna Mikháylovna? That’s two. She’s here with her son. The son is getting married! Then Bezúkhov, eh? He is here too, with his wife. He ran away from her and she came galloping after him. He dined with me on Wednesday. As for them”—and she pointed to the girls—“tomorrow I’ll take them first to the Iberian shrine of the Mother of God, and then we’ll drive to the Super-Rogue’s. I suppose you’ll have everything new. Don’t judge by me: sleeves nowadays are this size! The other day young Princess Irína Vasílevna came to see me; she was an awful sight—looked as if she had put two barrels on her arms. You know not a day passes now without some new fashion.... And what have you to do yourself?” she asked the count sternly.

> Russian: — Душой рада, что приехали и что у меня остановились, — говорила она. — Давно пора, — сказала она, значительно взглянув на Наташу... — старик здесь и сына ждут со дня на день. Надо, надо с ним познакомиться. Ну, да об этом после поговорим, — прибавила она, оглянув Соню взглядом, показывавшим, что она при ней не желает говорить об этом. — Теперь слушай, — обратилась она к графу, — завтра чтò же тебе надо? За кем пошлешь? Шиншина? — она загнула один палец; — плаксу Анну Михайловну, — два. Она здесь с сыном. Женится сын-то! Потом Безухова чтоль? И он здесь с женой. Он от нее убежал, а она за ним прискакала. Он обедал у меня в середу. Ну, а их — она указала на барышень — завтра свожу к Иверской, а потом и к Обер-Шельме заедем. Ведь, небось, всё новое делать будете? С меня не берите, нынче рукава, вот чтò! Намедни княжна Ирина Васильевна молодая ко мне приехала: страх глядеть, точно два боченка на руки надела. Ведь нынче, чтò день — новая мода. Да у тебя-то у самого какие дела? — обратилась она строго к графу.

[¶7] “One thing has come on top of another: her rags to buy, and now a purchaser has turned up for the Moscow estate and for the house. If you will be so kind, I’ll fix a time and go down to the estate just for a day, and leave my lassies with you.”

> Russian: — Всё вдруг подошло, — отвечал граф. — Тряпки покупать, а тут еще покупатель на подмосковную и на дом. Уж ежели милость ваша будет, я времячко выберу, съезжу в Марьинское на денек, вам девчат моих прикину.

[¶8] “All right. All right. They’ll be safe with me, as safe as in Chancery! I’ll take them where they must go, scold them a bit, and pet them a bit,” said Márya Dmítrievna, touching her goddaughter and favorite, Natásha, on the cheek with her large hand.

> Russian: — Хорошо, хорошо, у меня целы будут. У меня как в Опекунском Совете. Я их и вывезу куда надо, и побраню, и поласкаю, — сказала Марья Дмитриевна, дотрогиваясь большою рукой до щеки любимицы и крестницы своей Наташи.

[¶9] Next morning Márya Dmítrievna took the young ladies to the Iberian shrine of the Mother of God and to Madame Suppert-Roguet, who was so afraid of Márya Dmítrievna that she always let her have costumes at a loss merely to get rid of her. Márya Dmítrievna ordered almost the whole trousseau. When they got home she turned everybody out of the room except Natásha, and then called her pet to her armchair.

> Russian: На другой день утром Марья Дмитриевна свозила барышень к Иверской и к m-me Обер-Шальме, которая так боялась Марьи Дмитриевны, что всегда в убыток уступала ей наряды, только бы поскорее выжить ее от себя. Марья Дмитриевна заказала почти всё приданое. Вернувшись она выгнала всех кроме Наташи из комнаты и подозвала свою любимицу к своему креслу.

[¶10] “Well, now we’ll talk. I congratulate you on your betrothed. You’ve hooked a fine fellow! I am glad for your sake and I’ve known him since he was so high.” She held her hand a couple of feet from the ground. Natásha blushed happily. “I like him and all his family. Now listen! You know that old Prince Nicholas much dislikes his son’s marrying. The old fellow’s crotchety! Of course Prince Andrew is not a child and can shift without him, but it’s not nice to enter a family against a father’s will. One wants to do it peacefully and lovingly. You’re a clever girl and you’ll know how to manage. Be kind, and use your wits. Then all will be well.”

> Russian: — Ну, теперь поговорим. Поздравляю тебя с женишком. Подцепила молодца! Я рада за тебя; и его с таких лет знаю (она указала на аршин от земли). — Наташа радостно краснела. — Я его люблю и всю семью его. Теперь слушай. Ты ведь знаешь, старик князь Николай очень не желал, чтобы сын женился. Нравный старик! Оно, разумеется, князь Андрей не дитя, и без него обойдется, да против воли в семью входить нехорошо. Надо мирно, любовно. Ты умница, сумеешь обойтись как надо. Ты добренько и умненько обойдись. Вот всё и хорошо будет.

[¶11] Natásha remained silent, from shyness Márya Dmítrievna supposed, but really because she disliked anyone interfering in what touched her love of Prince Andrew, which seemed to her so apart from all human affairs that no one could understand it. She loved and knew Prince Andrew, he loved her only, and was to come one of these days and take her. She wanted nothing more.

> Russian: Наташа молчала, как думала Марья Дмитриевна от застенчивости, но в сущности Наташе было неприятно, что вмешивались в ее дело любви князя Андрея, которое представлялось ей таким особенным от всех людских дел, что никто, по ее понятиям, не мог понимать его. Она любила и знала одного князя Андрея, он любил ее и должен был приехать на днях и взять ее. Больше ей ничего не нужно было.

[¶12] “You see I have known him a long time and am also fond of Mary, your future sister-in-law. ‘Husbands’ sisters bring up blisters,’ but this one wouldn’t hurt a fly. She has asked me to bring you two together. Tomorrow you’ll go with your father to see her. Be very nice and affectionate to her: you’re younger than she. When he comes, he’ll find you already know his sister and father and are liked by them. Am I right or not? Won’t that be best?”

> Russian: — Ты видишь ли, я его давно знаю, и Машеньку, твою золовку, люблю. Золовки — колотовки, ну а уж эта мухи не обидит. Она меня просила ее с тобой свести. Ты завтра с отцом к ней поедешь, да приласкайся хорошенько: ты моложе ее. Как твой-то приедет, а уж ты и с сестрой и с отцом знакома, и тебя полюбили. Так или нет? Ведь лучше будет?

[¶13] “Yes, it will,” Natásha answered reluctantly.

> Russian: — Лучше, — неохотно отвечала Наташа.

## 147. Book Eight · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/147/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/147/#p-N

[¶0] Next day, by Márya Dmítrievna’s advice, Count Rostóv took Natásha to call on Prince Nicholas Bolkónski. The count did not set out cheerfully on this visit, at heart he felt afraid. He well remembered the last interview he had had with the old prince at the time of the enrollment, when in reply to an invitation to dinner he had had to listen to an angry reprimand for not having provided his full quota of men. Natásha, on the other hand, having put on her best gown, was in the highest spirits. “They can’t help liking me,” she thought. “Everybody always has liked me, and I am so willing to do anything they wish, so ready to be fond of him—for being his father—and of her—for being his sister—that there is no reason for them not to like me....”

> Russian: На другой день, по совету Марьи Дмитриевны, граф Илья Андреич поехал с Наташей к князю Николаю Андреичу. Граф с невеселым духом собирался на этот визит: в душе ему было страшно. Последнее свидание во время ополчения, когда граф в ответ на свое приглашение к обеду выслушал горячий выговор за недоставление людей, было памятно графу Илье Андреичу. Наташа, одевшись в свое лучшее платье, была напротив в самом веселом расположении духа. «Не может быть, чтоб они не полюбили меня, — думала она: — меня все всегда любили. И я так готова сделать для них всё, чтò они пожелают, так готова полюбить его — за то, что он отец, а ее за то, что она сестра, что не за чтò им не полюбить меня!»

[¶1] They drove up to the gloomy old house on the Vozdvízhenka and entered the vestibule.

> Russian: Они подъехали к старому, мрачному дому на Вздвиженке и вошли в сени.

[¶2] “Well, the Lord have mercy on us!” said the count, half in jest, half in earnest; but Natásha noticed that her father was flurried on entering the anteroom and inquired timidly and softly whether the prince and princess were at home. When they had been announced a perturbation was noticeable among the servants. The footman who had gone to announce them was stopped by another in the large hall and they whispered to one another. Then a maidservant ran into the hall and hurriedly said something, mentioning the princess. At last an old, cross looking footman came and announced to the Rostóvs that the prince was not receiving, but that the princess begged them to walk up. The first person who came to meet the visitors was Mademoiselle Bourienne. She greeted the father and daughter with special politeness and showed them to the princess’ room. The princess, looking excited and nervous, her face flushed in patches, ran in to meet the visitors, treading heavily, and vainly trying to appear cordial and at ease. From the first glance Princess Mary did not like Natásha. She thought her too fashionably dressed, frivolously gay and vain. She did not at all realize that before having seen her future sister-in-law she was prejudiced against her by involuntary envy of her beauty, youth, and happiness, as well as by jealousy of her brother’s love for her. Apart from this insuperable antipathy to her, Princess Mary was agitated just then because on the Rostóvs’ being announced, the old prince had shouted that he did not wish to see them, that Princess Mary might do so if she chose, but they were not to be admitted to him. She had decided to receive them, but feared lest the prince might at any moment indulge in some freak, as he seemed much upset by the Rostóvs’ visit.

> Russian: — Ну, Господи благослови, — проговорил граф, полу-шутя, полу-серьезно; но Наташа заметила, что отец ее заторопился, входя в переднюю, и робко, тихо спросил, дома ли князь и княжна. После доклада о их приезде между прислугой князя произошло смятение. Лакей, побежавший докладывать о них, был остановлен другим лакеем в зале и они шептали о чем-то. В залу выбежала горничная девушка, и торопливо тоже говорила что-то, упоминая о княжне. Наконец один старый, с сердитым видом лакей вышел и доложил Ростовым, что князь принять не может, а княжна просит к себе. Первая навстречу гостям вышла m-lle Bourienne. Она особенно учтиво встретила отца с дочерью и проводила их к княжне. Княжна с взволнованным, испуганным и покрытым красными пятнами лицом выбежала, тяжело ступая, навстречу к гостям, и тщетно пытаясь казаться свободною и радушною. Наташа с первого взгляда не понравилась княжне Марье. Она ей показалась слишком нарядною, легкомысленно-веселою и тщеславною. Княжна Марья не знала, что прежде, чем она увидала свою будущую невестку, она уже была дурно расположена к ней по невольной зависти к ее красоте, молодости и счастию и по ревности к любви своего брата. Кроме этого непреодолимого чувства антипатии к ней, княжна Марья в эту минуту была взволнована еще тем, что при докладе о приезде Ростовых, князь закричал, что ему их не нужно, что пусть княжна Марья принимает, если хочет, а чтобы к нему их не пускали. Княжна Марья решилась принять Ростовых, но всякую минуту боялась, как бы князь не сделал какую-нибудь выходку, так как он казался очень взволнованным приездом Ростовых.

[¶3] “There, my dear princess, I’ve brought you my songstress,” said the count, bowing and looking round uneasily as if afraid the old prince might appear. “I am so glad you should get to know one another... very sorry the prince is still ailing,” and after a few more commonplace remarks he rose. “If you’ll allow me to leave my Natásha in your hands for a quarter of an hour, Princess, I’ll drive round to see Anna Semënovna, it’s quite near in the Dogs’ Square, and then I’ll come back for her.”

> Russian: — Ну вот, я вам, княжна милая, привез мою певунью, — сказал граф, расшаркиваясь и беспокойно оглядываясь, как будто он боялся, не взойдет ли старый князь. — Уж как я рад, что вы познакомились... Жаль, жаль, что князь всё нездоров, — и сказав еще несколько общих фраз, он встал. — Ежели позволите, княжна, на четверть часика вам прикинуть мою Наташу, я бы съездил, тут два шага, на Собачью Площадку, к Анне Семеновне, и заеду за ней.

[¶4] The count had devised this diplomatic ruse (as he afterwards told his daughter) to give the future sisters-in-law an opportunity to talk to one another freely, but another motive was to avoid the danger of encountering the old prince, of whom he was afraid. He did not mention this to his daughter, but Natásha noticed her father’s nervousness and anxiety and felt mortified by it. She blushed for him, grew still angrier at having blushed, and looked at the princess with a bold and defiant expression which said that she was not afraid of anybody. The princess told the count that she would be delighted, and only begged him to stay longer at Anna Semënovna’s, and he departed.

> Russian: Илья Андреич придумал эту дипломатическую хитрость для того, чтобы дать простор будущей золовке объясниться с своею невесткой (как он сказал это после дочери) и еще для того, чтоб избежать возможности встречи с князем, которого он боялся. Он не сказал этого дочери, но Наташа поняла этот страх и беспокойство своего отца и почувствовала себя оскорбленною. Она покраснела за своего отца, еще более рассердилась за то, что покраснела и смелым, вызывающим взглядом, говорившим про то, что она никого не боится, взглянула на княжну. Княжна сказала графу, что очень рада и просит его только пробыть подольше у Анны Семеновны, и Илья Андреич уехал.

[¶5] Despite the uneasy glances thrown at her by Princess Mary—who wished to have a tête-à-tête with Natásha—Mademoiselle Bourienne remained in the room and persistently talked about Moscow amusements and theaters. Natásha felt offended by the hesitation she had noticed in the anteroom, by her father’s nervousness, and by the unnatural manner of the princess who—she thought—was making a favor of receiving her, and so everything displeased her. She did not like Princess Mary, whom she thought very plain, affected, and dry. Natásha suddenly shrank into herself and involuntarily assumed an offhand air which alienated Princess Mary still more. After five minutes of irksome, constrained conversation, they heard the sound of slippered feet rapidly approaching. Princess Mary looked frightened. The door opened and the old prince, in a dressing gown and a white nightcap, came in.

> Russian: М-llе Bourienne, несмотря на беспокойные, бросаемые на нее взгляды княжны Марьи, желавшей с глазу на глаз поговорить с Наташей, не выходила из комнаты и держала твердо разговор о московских удовольствиях и театрах. Наташа была оскорблена замешательством, происшедшим в передней, беспокойством своего отца и неестественным тоном княжны, которая — ей казалось — делала милость, принимая ее. И потому всё ей было неприятно. Княжна Марья ей не нравилась. Она казалась ей очень дурною собою, притворною и сухою. Наташа вдруг нравственно съёжилась и приняла невольно такой небрежный тон, который еще более отталкивал от нее княжну Марью. После пяти минут тяжелого, притворного разговора, послышались приближающиеся быстрые шаги в туфлях. Лицо княжны Марьи выразило испуг, дверь комнаты отворилась и вошел князь в белом колпаке и халате.

[¶6] “Ah, madam!” he began. “Madam, Countess... Countess Rostóva, if I am not mistaken... I beg you to excuse me, to excuse me... I did not know, madam. God is my witness, I did not know you had honored us with a visit, and I came in such a costume only to see my daughter. I beg you to excuse me... God is my witness, I didn’t know—” he repeated, stressing the word “God” so unnaturally and so unpleasantly that Princess Mary stood with downcast eyes not daring to look either at her father or at Natásha. Nor did the latter, having risen and curtsied, know what to do. Mademoiselle Bourienne alone smiled agreeably.

> Russian: — Ах, сударыня, — заговорил он, — сударыня, графиня... графиня Ростова, коли не ошибаюсь... прошу извинить, извинить... не знал, сударыня. Видит Бог не знал, что вы удостоили нас своим посещением, к дочери зашел в таком костюме. Извинить прошу... видит Бог не знал, — повторил он так не натурально, ударяя на слово Бог и так неприятно, что княжна Марья стояла, опустив глаза, не смея взглянуть ни на отца, ни на Наташу. Наташа, встав и присев, тоже не знала, чтò ей делать. Одна m-llе Bourienne приятно улыбалась.

[¶7] “I beg you to excuse me, excuse me! God is my witness, I did not know,” muttered the old man, and after looking Natásha over from head to foot he went out. Mademoiselle Bourienne was the first to recover herself after this apparition and began speaking about the prince’s indisposition. Natásha and Princess Mary looked at one another in silence, and the longer they did so without saying what they wanted to say, the greater grew their antipathy to one another.

> Russian: — Прошу извинить, прошу извинить! Видит Бог не знал, — пробурчал старик и, осмотрев с головы до ног Наташу, вышел. М-llе Bourienne первая нашлась после этого появления и начала разговор про нездоровье князя. Наташа и княжна Марья молча смотрели друг на друга, и чем дольше они молча смотрели друг на друга, не высказывая того, чтò им нужно было высказать, тем недоброжелательнее они думали друг о друге.

[¶8] When the count returned, Natásha was impolitely pleased and hastened to get away: at that moment she hated the stiff, elderly princess, who could place her in such an embarrassing position and had spent half an hour with her without once mentioning Prince Andrew. “I couldn’t begin talking about him in the presence of that Frenchwoman,” thought Natásha. The same thought was meanwhile tormenting Princess Mary. She knew what she ought to have said to Natásha, but she had been unable to say it because Mademoiselle Bourienne was in the way, and because, without knowing why, she felt it very difficult to speak of the marriage. When the count was already leaving the room, Princess Mary went up hurriedly to Natásha, took her by the hand, and said with a deep sigh: “Wait, I must...” Natásha glanced at her ironically without knowing why.

> Russian: Когда граф вернулся, Наташа неучтиво обрадовалась ему и заторопилась уезжать: она почти ненавидела в эту минуту эту старую сухую княжну, которая могла поставить ее в такое неловкое положение и провести с ней полчаса, ничего не сказав о князе Андрее. «Ведь я не могла же начать первая говорить о нем при этой француженке», — думала Наташа. Княжна Марья между тем мучилась тем же самым. Она знала, чтò ей надо было сказать Наташе, но она не могла этого сделать и потому, что m-lle Bourienne мешала ей, и потому, что она сама не знала, отчего ей так тяжело было начать говорить об этом браке. Когда уже граф выходил из комнаты, княжна Марья быстрыми шагами подошла к Наташе, взяла ее за руки и, тяжело вздохнув, сказала: «Постойте, мне надо...» Наташа насмешливо, сама не зная над чем, смотрела на княжну Марью.

[¶9] “Dear Natalie,” said Princess Mary, “I want you to know that I am glad my brother has found happiness....” She paused, feeling that she was not telling the truth. Natásha noticed this and guessed its reason.

> Russian: — Милая Натали, — сказала княжна Марья, — знайте, что я рада тому, что брат нашел счастье... — Она остановилась, чувствуя, что она говорит неправду. Наташа заметила эту остановку и угадала причину ее.

[¶10] “I think, Princess, it is not convenient to speak of that now,” she said with external dignity and coldness, though she felt the tears choking her.

> Russian: — Я думаю, княжна, что теперь неудобно говорить об этом, — сказала Наташа с внешним достоинством и холодностью и с слезами, которые она чувствовала в горле.

[¶11] “What have I said and what have I done?” thought she, as soon as she was out of the room.

> Russian: «Чтò я сказала, чтò я сделала!» подумала она, как только вышла из комнаты.

[¶12] They waited a long time for Natásha to come to dinner that day. She sat in her room crying like a child, blowing her nose and sobbing. Sónya stood beside her, kissing her hair.

> Russian: Долго ждали в этот день Наташу к обеду. Она сидела в своей комнате и рыдала, как ребенок, сморкаясь и всхлипывая. Соня стояла над ней и целовала ее в волосы.

[¶13] “Natásha, what is it about?” she asked. “What do they matter to you? It will all pass, Natásha.”

> Russian: — Наташа, о чем ты? — говорила она. Чтò тебе за дело до них? Всё пройдет, Наташа.

[¶14] “But if you only knew how offensive it was... as if I...”

> Russian: — Нет, ежели бы ты знала, как это обидно... точно я...

[¶15] “Don’t talk about it, Natásha. It wasn’t your fault so why should you mind? Kiss me,” said Sónya.

> Russian: — Не говори, Наташа, ведь ты не виновата, так чтò тебе за дело? Поцелуй меня, — сказала Соня.

[¶16] Natásha raised her head and, kissing her friend on the lips, pressed her wet face against her.

> Russian: Наташа подняла голову, и в губы поцеловав свою подругу, прижала к ней свое мокрое лицо.

[¶17] “I can’t tell you, I don’t know. No one’s to blame,” said Natásha—“It’s my fault. But it all hurts terribly. Oh, why doesn’t he come?...”

> Russian: — Я не могу сказать, я не знаю. Никто не виноват, — говорила Наташа, — я виновата. Но всё это больно ужасно. Ах, что он не едет!...

[¶18] She came in to dinner with red eyes. Márya Dmítrievna, who knew how the prince had received the Rostóvs, pretended not to notice how upset Natásha was and jested resolutely and loudly at table with the count and the other guests.

> Russian: Она с красными глазами вышла к обеду. Марья Дмитриевна, знавшая о том, как князь принял Ростовых, сделала вид, что она не замечает расстроенного лица Наташи и твердо и громко шутила за столом с графом и другими гостями.

## 148. Book Eight · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/148/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/148/#p-N

[¶0] That evening the Rostóvs went to the Opera, for which Márya Dmítrievna had taken a box.

> Russian: В этот вечер Ростовы поехали в оперу, на которую Марья Дмитриевна достала билет.

[¶1] Natásha did not want to go, but could not refuse Márya Dmítrievna’s kind offer which was intended expressly for her. When she came ready dressed into the ballroom to await her father, and looking in the large mirror there saw that she was pretty, very pretty, she felt even more sad, but it was a sweet, tender sadness.

> Russian: Наташе не хотелось ехать, но нельзя было отказаться от ласковости Марьи Дмитриевны, исключительно для нее предназначенной. Когда она, одетая, вышла в залу, дожидаясь отца и поглядевшись в большое зеркало, увидала, что она хороша, очень хороша, ей еще более стало грустно; но грустно сладостно и любовно.

[¶2] “O God, if he were here now I would not behave as I did then, but differently. I would not be silly and afraid of things, I would simply embrace him, cling to him, and make him look at me with those searching inquiring eyes with which he has so often looked at me, and then I would make him laugh as he used to laugh. And his eyes—how I see those eyes!” thought Natásha. “And what do his father and sister matter to me? I love him alone, him, him, with that face and those eyes, with his smile, manly and yet childlike.... No, I had better not think of him; not think of him but forget him, quite forget him for the present. I can’t bear this waiting and I shall cry in a minute!” and she turned away from the glass, making an effort not to cry. “And how can Sónya love Nicholas so calmly and quietly and wait so long and so patiently?” thought she, looking at Sónya, who also came in quite ready, with a fan in her hand. “No, she’s altogether different. I can’t!”

> Russian: «Боже мой, ежели бы он был тут, тогда бы я не так как прежде, с какою-то глупою робостью перед чем-то, а по новому, просто, обняла бы его, прижалась бы к нему, заставила бы его смотреть на меня теми искательными, любопытными глазами, которыми он так часто смотрел на меня и потом заставила бы его смеяться, как он смеялся тогда, и глаза его — как я вижу эти глаза! — думала Наташа. — И чтò мне за дело до его отца и сестры: я люблю его одного, его, его, с этим лицом и глазами, с его улыбкой, мужскою и вместе детскою... Нет, лучше не думать о нем, не думать, забыть, совсем забыть на это время. Я не вынесу этого ожидания, я сейчас зарыдаю», — и она отошла от зеркала, делая над собой усилия, чтобы не заплакать. — «И как может Соня так ровно, так спокойно любить Николиньку, и ждать так долго и терпеливо»! подумала она, глядя на входившую, тоже одетую, с веером в руках Соню. «Нет, она совсем другая. Я не могу»!

[¶3] Natásha at that moment felt so softened and tender that it was not enough for her to love and know she was beloved, she wanted now, at once, to embrace the man she loved, to speak and hear from him words of love such as filled her heart. While she sat in the carriage beside her father, pensively watching the lights of the street lamps flickering on the frozen window, she felt still sadder and more in love, and forgot where she was going and with whom. Having fallen into the line of carriages, the Rostóvs’ carriage drove up to the theater, its wheels squeaking over the snow. Natásha and Sónya, holding up their dresses, jumped out quickly. The count got out helped by the footmen, and, passing among men and women who were entering and the program sellers, they all three went along the corridor to the first row of boxes. Through the closed doors the music was already audible.

> Russian: Наташа чувствовала себя в эту минуту такою размягченною и разнеженною, что ей мало было любить и знать, что она любима: ей нужно теперь, сейчас нужно было обнять любимого человека и говорить и слышать от него слова любви, которыми было полно ее сердце. Пока она ехала в карете, сидя рядом с отцом, и задумчиво глядела на мелькавшие в мерзлом окне огни фонарей, она чувствовала себя еще влюбленнее и грустнее и забыла с кем и куда она едет. Попав в вереницу карет, медленно визжа колесами по снегу карета Ростовых подъехала к театру. Поспешно выскочили Наташа и Соня, подбирая платья; вышел граф, поддерживаемый лакеями, и между входившими дамами и мужчинами и продающими афиши, все трое пошли в коридор бенуара. Из-за притворенных дверей уже слышались звуки музыки.

[¶4] “Natásha, your hair!...” whispered Sónya. An attendant deferentially and quickly slipped before the ladies and opened the door of their box. The music sounded louder and through the door rows of brightly lit boxes in which ladies sat with bare arms and shoulders, and noisy stalls brilliant with uniforms, glittered before their eyes. A lady entering the next box shot a glance of feminine envy at Natásha. The curtain had not yet risen and the overture was being played. Natásha, smoothing her gown, went in with Sónya and sat down, scanning the brilliant tiers of boxes opposite. A sensation she had not experienced for a long time—that of hundreds of eyes looking at her bare arms and neck—suddenly affected her both agreeably and disagreeably and called up a whole crowd of memories, desires and emotions associated with that feeling.

> Russian: — Nathalie, vos cheveux, — прошептала Соня. Капельдинер учтиво и поспешно проскользнул перед дамами и отворил дверь ложи. Музыка ярче стала слышна в дверь, блеснули освещенные ряды лож с обнаженными плечами и руками дам, и шумящий и блестящий мундирами партер. Дама, входившая в соседний бенуар, оглянула Наташу женским, завистливым взглядом. Занавесь еще не поднималась и играли увертюру. Наташа, оправляя платье, прошла вместе с Соней и села, оглядывая освещенные ряды противуположных лож. Давно не испытанное ею ощущение того, что сотни глаз смотрят на ее обнаженные руки и шею, вдруг и приятно и неприятно охватило ее, вызывая целый рой соответствующих этому ощущению воспоминаний, желаний и волнений.

[¶5] The two remarkably pretty girls, Natásha and Sónya, with Count Rostóv who had not been seen in Moscow for a long time, attracted general attention. Moreover, everybody knew vaguely of Natásha’s engagement to Prince Andrew, and knew that the Rostóvs had lived in the country ever since, and all looked with curiosity at a fiancée who was making one of the best matches in Russia.

> Russian: Две замечательно хорошенькие девушки, Наташа и Соня, с графом Ильей Андреичем, которого давно не видно было в Москве, обратили на себя общее внимание. Кроме того все знали смутно про сговор Наташи с князем Андреем, знали, что с тех пор Ростовы жили в деревне, и с любопытством смотрели на невесту одного из лучших женихов России.

[¶6] Natásha’s looks, as everyone told her, had improved in the country, and that evening thanks to her agitation she was particularly pretty. She struck those who saw her by her fullness of life and beauty, combined with her indifference to everything about her. Her black eyes looked at the crowd without seeking anyone, and her delicate arm, bare to above the elbow, lay on the velvet edge of the box, while, evidently unconsciously, she opened and closed her hand in time to the music, crumpling her program. “Look, there’s Alénina,” said Sónya, “with her mother, isn’t it?”

> Russian: Наташа похорошела в деревне, как все ей говорили, а в этот вечер, благодаря своему взволнованному состоянию, была особенно хороша. Она поражала полнотой жизни и красоты, в соединении с равнодушием ко всему окружающему. Ее черные глаза смотрели на толпу, никого не отыскивая, а тонкая, обнаженная выше локтя рука, облокоченная на бархатную рампу, очевидно бессознательно, в такт увертюры, сжималась и разжималась, комкая афишу. — Посмотри, вот Аленина, — говорила Соня, — с матерью кажется!

[¶7] “Dear me, Michael Kirílovich has grown still stouter!” remarked the count.

> Russian: — Батюшки! Михаил Кирилыч-то еще потолстел, — говорил старый граф.

[¶8] “Look at our Anna Mikháylovna—what a headdress she has on!”

> Russian: — Смотрите! Анна Михайловна наша в токе какой!

[¶9] “The Karágins, Julie—and Borís with them. One can see at once that they’re engaged....”

> Russian: — Карагины, Жюли и Борис с ними. Сейчас видно жениха с невестой.

[¶10] “Drubetskóy has proposed?” “Oh yes, I heard it today,” said Shinshín, coming into the Rostóvs’ box.

> Russian: — Друбецкой сделал предложение! Как же, нынче узнал, — сказал Шиншин, входивший в ложу Ростовых.

[¶11] Natásha looked in the direction in which her father’s eyes were turned and saw Julie sitting beside her mother with a happy look on her face and a string of pearls round her thick red neck—which Natásha knew was covered with powder. Behind them, wearing a smile and leaning over with an ear to Julie’s mouth, was Borís’ handsome smoothly brushed head. He looked at the Rostóvs from under his brows and said something, smiling, to his betrothed.

> Russian: Наташа посмотрела по тому направлению, по которому смотрел отец, и увидала Жюли, которая с жемчугами на толстой красной шее (Наташа знала, обсыпанной пудрой) сидела с счастливым видом, рядом с матерью. Позади их с улыбкой, наклоненная ухом ко рту Жюли, виднелась гладко причесанная, красивая голова Бориса. Он исподлобья смотрел на Ростовых и улыбаясь говорил что-то своей невесте.

[¶12] “They are talking about us, about me and him!” thought Natásha. “And he no doubt is calming her jealousy of me. They needn’t trouble themselves! If only they knew how little I am concerned about any of them.”

> Russian: «Они говорят про нас, про меня с ним!» подумала Наташа. «И он верно успокоивает ревность ко мне своей невесты: напрасно беспокоятся! Ежели бы они знали, как мне ни до кого из них нет дела».

[¶13] Behind them sat Anna Mikháylovna wearing a green headdress and with a happy look of resignation to the will of God on her face. Their box was pervaded by that atmosphere of an affianced couple which Natásha knew so well and liked so much. She turned away and suddenly remembered all that had been so humiliating in her morning’s visit.

> Russian: Сзади сидела в зеленой токе, с преданным воле Божией и счастливым, праздничным лицом, Анна Михайловна. В ложе их стояла та атмосфера — жениха с невестой, которую так знала и любила Наташа. Она отвернулась и вдруг всё, чтò было унизительного в ее утреннем посещении, вспомнилось ей.

[¶14] “What right has he not to wish to receive me into his family? Oh, better not think of it—not till he comes back!” she told herself, and began looking at the faces, some strange and some familiar, in the stalls. In the front, in the very center, leaning back against the orchestra rail, stood Dólokhov in a Persian dress, his curly hair brushed up into a huge shock. He stood in full view of the audience, well aware that he was attracting everyone’s attention, yet as much at ease as though he were in his own room. Around him thronged Moscow’s most brilliant young men, whom he evidently dominated.

> Russian: «Какое право он имеет не хотеть принять меня в свое родство? Ах, лучше не думать об этом, не думать до его приезда!» сказала она себе и стала оглядывать знакомые и незнакомые лица в партере. Впереди партера, в самой середине, облокотившись спиной к рампе, стоял Долохов с огромною, кверху зачесанною копной курчавых волос, в персидском костюме. Он стоял на самом виду театра, зная, что он обращает на себя внимание всей залы, так же свободно, как будто он стоял в своей комнате. Около него столпившись стояла самая блестящая молодежь Москвы, и он видимо первенствовал между ними.

[¶15] The count, laughing, nudged the blushing Sónya and pointed to her former adorer.

> Russian: Граф Илья Андреич, смеясь, подтолкнул краснеющую Соню, указывая ей на прежнего обожателя.

[¶16] “Do you recognize him?” said he. “And where has he sprung from?” he asked, turning to Shinshín. “Didn’t he vanish somewhere?”

> Russian: — Узнала? — спросил он. — И откуда он взялся, — обратился граф к Шиншину, — ведь он пропадал куда-то?

[¶17] “He did,” replied Shinshín. “He was in the Caucasus and ran away from there. They say he has been acting as minister to some ruling prince in Persia, where he killed the Shah’s brother. Now all the Moscow ladies are mad about him! It’s ‘Dólokhov the Persian’ that does it! We never hear a word but Dólokhov is mentioned. They swear by him, they offer him to you as they would a dish of choice sterlet. Dólokhov and Anatole Kurágin have turned all our ladies’ heads.”

> Russian: — Пропадал, — отвечал Шиншин. — На Кавказе был, а там бежал, и, говорят, у какого-то владетельного князя был министром в Персии, убил там брата шахова: ну, с ума все и сходят московские барыни! Dolochoff le Persan, да и кончено. У нас теперь нет слова без Долохова: им клянутся, на него зовут как на стерлядь, — говорил Шиншин. — Долохов, да Курагин Анатоль — всех у нас барынь с ума свели.

[¶18] A tall, beautiful woman with a mass of plaited hair and much exposed plump white shoulders and neck, round which she wore a double string of large pearls, entered the adjoining box rustling her heavy silk dress and took a long time settling into her place.

> Russian: В соседний бенуар вошла высокая, красивая дама с огромною косой и очень оголенными, белыми, полными плечами и шеей, на которой была двойная нитка больших жемчугов, и долго усаживалась, шумя своим толстым шелковым платьем.

[¶19] Natásha involuntarily gazed at that neck, those shoulders, and pearls and coiffure, and admired the beauty of the shoulders and the pearls. While Natásha was fixing her gaze on her for the second time the lady looked round and, meeting the count’s eyes, nodded to him and smiled. She was the Countess Bezúkhova, Pierre’s wife, and the count, who knew everyone in society, leaned over and spoke to her.

> Russian: Наташа невольно вглядывалась в эту шею, плечи, жемчуги, прическу и любовалась красотой плеч и жемчугов. В то время как Наташа уже второй раз вглядывалась в нее, дама оглянулась и, встретившись глазами с графом Ильей Андреичем, кивнула ему головой и улыбнулась. Это была графиня Безухова, жена Пьера. Илья Андреич, знавший всех на свете, перегнувшись, заговорил с ней.

[¶20] “Have you been here long, Countess?” he inquired. “I’ll call, I’ll call to kiss your hand. I’m here on business and have brought my girls with me. They say Semënova acts marvelously. Count Pierre never used to forget us. Is he here?”

> Russian: — Давно пожаловали, графиня? — заговорил он. — Приду, приду, ручку поцелую. А я вот приехал по делам и девочек своих с собой привез. Бесподобно, говорят, Семенова играет, — говорил Илья Андреич. — Граф Петр Кириллович нас никогда не забывал. Он здесь?

[¶21] “Yes, he meant to look in,” answered Hélène, and glanced attentively at Natásha.

> Russian: — Да, он хотел зайти, — сказала Элен и внимательно посмотрела на Наташу.

[¶22] Count Rostóv resumed his seat.

> Russian: Граф Илья Андреич опять сел на свое место.

[¶23] “Handsome, isn’t she?” he whispered to Natásha.

> Russian: — Ведь хороша? — шопотом сказал он Наташе.

[¶24] “Wonderful!” answered Natásha. “She’s a woman one could easily fall in love with.” Just then the last chords of the overture were heard and the conductor tapped with his stick. Some latecomers took their seats in the stalls, and the curtain rose.

> Russian: — Чудо! — сказала Наташа, — вот влюбиться можно! — В это время зазвучали последние аккорды увертюры и застучала палочка капельмейстера. В партере прошли на места запоздавшие мужчины и поднялась занавесь.

[¶25] As soon as it rose everyone in the boxes and stalls became silent, and all the men, old and young, in uniform and evening dress, and all the women with gems on their bare flesh, turned their whole attention with eager curiosity to the stage. Natásha too began to look at it.

> Russian: Как только поднялась занавесь, в ложах и партере всё замолкло, и все мужчины, старые и молодые, в мундирах и фраках, все женщины в драгоценных каменьях на голом теле, с жадным любопытством устремили всё внимание на сцену. Наташа тоже стала смотреть.

## 149. Book Eight · Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/149/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/149/#p-N

[¶0] The floor of the stage consisted of smooth boards, at the sides was some painted cardboard representing trees, and at the back was a cloth stretched over boards. In the center of the stage sat some girls in red bodices and white skirts. One very fat girl in a white silk dress sat apart on a low bench, to the back of which a piece of green cardboard was glued. They all sang something. When they had finished their song the girl in white went up to the prompter’s box and a man with tight silk trousers over his stout legs, and holding a plume and a dagger, went up to her and began singing, waving his arms about.

> Russian: На сцене были ровные доски по середине, с боков стояли крашеные картины, изображавшие деревья, позади было протянуто полотно на досках. В середине сцены сидели девицы в красных корсажах и белых юбках. Одна, очень толстая, в шелковом белом платье, сидела особо на низкой скамеечке, к которой был приклеен сзади зеленый картон. Все они пели что-то. Когда они кончили свою песню, девица в белом подошла к будочке суфлера, и к ней подошел мужчина в шелковых, в обтяжку, панталонах на толстых ногах, с пером и кинжалом и стал петь и разводить руками.

[¶1] First the man in the tight trousers sang alone, then she sang, then they both paused while the orchestra played and the man fingered the hand of the girl in white, obviously awaiting the beat to start singing with her. They sang together and everyone in the theater began clapping and shouting, while the man and woman on the stage—who represented lovers—began smiling, spreading out their arms, and bowing.

> Russian: Мужчина в обтянутых панталонах пропел один, потом пропела она. Потом оба замолкли, заиграла музыка, и мужчина стал перебирать пальцами руку девицы в белом платье, очевидно выжидая опять такта, чтобы начать свою партию вместе с нею. Они пропели вдвоем, и все в театре стали хлопать и кричать, а мужчина и женщина на сцене, которые изображали влюбленных, стали, улыбаясь и разводя руками, кланяться.

[¶2] After her life in the country, and in her present serious mood, all this seemed grotesque and amazing to Natásha. She could not follow the opera nor even listen to the music; she saw only the painted cardboard and the queerly dressed men and women who moved, spoke, and sang so strangely in that brilliant light. She knew what it was all meant to represent, but it was so pretentiously false and unnatural that she first felt ashamed for the actors and then amused at them. She looked at the faces of the audience, seeking in them the same sense of ridicule and perplexity she herself experienced, but they all seemed attentive to what was happening on the stage, and expressed delight which to Natásha seemed feigned. “I suppose it has to be like this!” she thought. She kept looking round in turn at the rows of pomaded heads in the stalls and then at the seminude women in the boxes, especially at Hélène in the next box, who—apparently quite unclothed—sat with a quiet tranquil smile, not taking her eyes off the stage. And feeling the bright light that flooded the whole place and the warm air heated by the crowd, Natásha little by little began to pass into a state of intoxication she had not experienced for a long while. She did not realize who and where she was, nor what was going on before her. As she looked and thought, the strangest fancies unexpectedly and disconnectedly passed through her mind: the idea occurred to her of jumping onto the edge of the box and singing the aria the actress was singing, then she wished to touch with her fan an old gentleman sitting not far from her, then to lean over to Hélène and tickle her.

> Russian: После деревни и в том серьезном настроении, в котором находилась Наташа, всё это было дико и удивительно ей. Она не могла следить за ходом оперы, не могла даже слышать музыку: она видела только крашеные картоны и странно-наряженных мужчин и женщин, при ярком свете странно двигавшихся, говоривших и певших; она знала, чтò всё это должно было представлять, но всё это было так вычурно-фальшиво и ненатурально, что ей становилось то совестно за актеров, то смешно на них. Она оглядывалась вокруг себя, на лица зрителей, отыскивая в них то же чувство насмешки и недоумения, которое было в ней; но все лица были внимательны к тому, чтò происходило на сцене и выражали притворное, как казалось Наташе, восхищение. «Должно быть это так надобно!» думала Наташа. Она попеременно оглядывалась то на эти ряды припомаженных голов в партере, то на оголенных женщин в ложах, в особенности на свою соседку Элен, которая, совершенно раздетая, с тихою и спокойною улыбкой, не спуская глаз, смотрела на сцену, ощущая яркий свет, разлитый по всей зале и теплый, толпою согретый воздух. Наташа мало-по-малу начинала приходить в давно не испытанное ею состояние опьянения. Она не помнила, чтò она и где она и чтò перед ней делается. Она смотрела и думала, и самые странные мысли неожиданно, без связи, мелькали в ее голове. То ей приходила мысль вскочить на рампу и пропеть ту арию, которую пела актриса, то ей хотелось зацепить веером недалеко от нее сидевшего старичка, то перегнуться к Элен и защекотать ее.

[¶3] At a moment when all was quiet before the commencement of a song, a door leading to the stalls on the side nearest the Rostóvs’ box creaked, and the steps of a belated arrival were heard. “There’s Kurágin!” whispered Shinshín. Countess Bezúkhova turned smiling to the newcomer, and Natásha, following the direction of that look, saw an exceptionally handsome adjutant approaching their box with a self-assured yet courteous bearing. This was Anatole Kurágin whom she had seen and noticed long ago at the ball in Petersburg. He was now in an adjutant’s uniform with one epaulet and a shoulder knot. He moved with a restrained swagger which would have been ridiculous had he not been so good-looking and had his handsome face not worn such an expression of good-humored complacency and gaiety. Though the performance was proceeding, he walked deliberately down the carpeted gangway, his sword and spurs slightly jingling and his handsome perfumed head held high. Having looked at Natásha he approached his sister, laid his well gloved hand on the edge of her box, nodded to her, and leaning forward asked a question, with a motion toward Natásha.

> Russian: В одну из минут, когда на сцене всё затихло, ожидая начала арии, скрипнула входная дверь партера, на той стороне где была ложа Ростовых, и зазвучали шаги запоздавшего мужчины. «Вот он Курагин!» прошептал Шиншин. Графиня Безухова улыбаясь обернулась к входящему. Наташа посмотрела по направлению глаз графини Безуховой и увидала необыкновенно красивого адъютанта, с самоуверенным и вместе учтивым видом подходящего к их ложе. Это был Анатоль Курагин, которого она давно видела и заметила на петербургском бале. Он был теперь в адъютантском мундире с одною эполетой и эксельбантом. Он шел сдержанною, молодецкою походкой, которая была бы смешна, ежели бы он не был так хорош собой и ежели бы на прекрасном лице не было бы такого выражения добродушного довольства и веселья. Несмотря на то, что действие шло, он, не торопясь, слегка побрякивая шпорами и саблей, плавно и высоко неся свою надушенную красивую голову, шел по ковру коридора. Взглянув на Наташу, он подошел к сестре, положил руку в облитой перчатке на край ее ложи, тряхнул ей головой и наклонясь спросил что-то, указывая на Наташу.

[¶4] “Mais charmante!” said he, evidently referring to Natásha, who did not exactly hear his words but understood them from the movement of his lips. Then he took his place in the first row of the stalls and sat down beside Dólokhov, nudging with his elbow in a friendly and offhand way that Dólokhov whom others treated so fawningly. He winked at him gaily, smiled, and rested his foot against the orchestra screen.

> Russian: — Mais charmante! — сказал он, очевидно про Наташу, как не столько слышала она, сколько поняла по движению его губ. Потом он прошел в первый ряд и сел подле Долохова, дружески и небрежно толкнув локтем того Долохова, с которым так заискивающе обращались другие. Он, весело подмигнув, улыбнулся ему и уперся ногой в рампу.

[¶5] “How like the brother is to the sister,” remarked the count. “And how handsome they both are!”

> Russian: — Как похожи брат с сестрой! — сказал граф. — И как хороши оба!

[¶6] Shinshín, lowering his voice, began to tell the count of some intrigue of Kurágin’s in Moscow, and Natásha tried to overhear it just because he had said she was “charmante.”

> Russian: Шиншин вполголоса начал рассказывать графу какую-то историю интриги Курагина в Москве, к которой Наташа прислушалась именно потому, что он сказал про нее charmante.

[¶7] The first act was over. In the stalls everyone began moving about, going out and coming in.

> Russian: Первый акт кончился, в партере все встали, перепутались и стали ходить и выходить.

[¶8] Borís came to the Rostóvs’ box, received their congratulations very simply, and raising his eyebrows with an absent-minded smile conveyed to Natásha and Sónya his fiancée’s invitation to her wedding, and went away. Natásha with a gay, coquettish smile talked to him, and congratulated on his approaching wedding that same Borís with whom she had formerly been in love. In the state of intoxication she was in, everything seemed simple and natural.

> Russian: Борис пришел в ложу Ростовых, очень просто принял поздравления и, приподняв брови, с рассеянною улыбкой, передал Наташе и Соне просьбу его невесты, чтоб они были на ее свадьбе, и вышел. Наташа с веселою и кокетливою улыбкой разговаривала с ним и поздравляла с женитьбой того самого Бориса, в которого она была влюблена прежде. В том состоянии опьянения, в котором она находилась, всё казалось просто и естественно.

[¶9] The scantily clad Hélène smiled at everyone in the same way, and Natásha gave Borís a similar smile.

> Russian: Голая Элен сидела подле нее и одинаково всем улыбалась; и точно так же улыбнулась Наташа Борису.

[¶10] Hélène’s box was filled and surrounded from the stalls by the most distinguished and intellectual men, who seemed to vie with one another in their wish to let everyone see that they knew her.

> Russian: Ложа Элен наполнилась и окружилась со стороны партера самыми знатными и умными мужчинами, которые, казалось, наперерыв желали показать всем, что они знакомы с ней.

[¶11] During the whole of that entr’acte Kurágin stood with Dólokhov in front of the orchestra partition, looking at the Rostóvs’ box. Natásha knew he was talking about her and this afforded her pleasure. She even turned so that he should see her profile in what she thought was its most becoming aspect. Before the beginning of the second act Pierre appeared in the stalls. The Rostóvs had not seen him since their arrival. His face looked sad, and he had grown still stouter since Natásha last saw him. He passed up to the front rows, not noticing anyone. Anatole went up to him and began speaking to him, looking at and indicating the Rostóvs’ box. On seeing Natásha Pierre grew animated and, hastily passing between the rows, came toward their box. When he got there he leaned on his elbows and, smiling, talked to her for a long time. While conversing with Pierre, Natásha heard a man’s voice in Countess Bezúkhova’s box and something told her it was Kurágin. She turned and their eyes met. Almost smiling, he gazed straight into her eyes with such an enraptured caressing look that it seemed strange to be so near him, to look at him like that, to be so sure he admired her, and not to be acquainted with him.

> Russian: Курагин весь этот антракт стоял с Долоховым впереди у рампы, глядя на ложу Ростовых. Наташа знала, что он говорил про нее, и это доставляло ей удовольствие. Она даже повернулась так, чтоб ему виден был ее профиль, по ее понятиям, в самом выгодном положении. Перед началом второго акта в партере показалась фигура Пьера, которого еще с приезда не видали Ростовы. Лицо его было грустно, и он еще потолстел, с тех пор как его последний раз видела Наташа. Он, никого не замечая, прошел в первые ряды. Анатоль подошел к нему и стал что-то говорить ему, глядя и указывая на ложу Ростовых. Пьер, увидав Наташу, оживился и поспешно, по рядам, пошел к их ложе. Подойдя к ним, он облокотился и улыбаясь долго говорил с Наташей. Во время своего разговора с Пьером, Наташа услыхала в ложе графини Безуховой мужской голос и почему-то узнала, что это был Курагин. Она оглянулась и встретилась с ним глазами. Он почти улыбаясь смотрел ей прямо в глаза таким восхищенным, ласковым взглядом, что казалось странно быть от него так близко, так смотреть на него, быть так уверенною, что нравишься ему, и не быть с ним знакомою.

[¶12] In the second act there was scenery representing tombstones, there was a round hole in the canvas to represent the moon, shades were raised over the footlights, and from horns and contrabass came deep notes while many people appeared from right and left wearing black cloaks and holding things like daggers in their hands. They began waving their arms. Then some other people ran in and began dragging away the maiden who had been in white and was now in light blue. They did not drag her away at once, but sang with her for a long time and then at last dragged her off, and behind the scenes something metallic was struck three times and everyone knelt down and sang a prayer. All these things were repeatedly interrupted by the enthusiastic shouts of the audience.

> Russian: Во втором акте были картины, изображающие монументы и была дыра в полотне, изображающая луну, и абажуры на рампе подняли, и стали играть в басу трубы и контрабасы, и справа и слева вышло много людей в черных мантиях. Люди стали махать руками, и в руках у них было что-то в роде кинжалов; потом прибежали еще какие-то люди и стали тащить прочь ту девицу, которая была прежде в белом, а теперь в голубом платье. Они не утащили ее сразу, а долго с ней пели, а потом уже ее утащили, и за кулисами ударили три раза во что-то металлическое, и все стали на колена и запели молитву. Несколько раз все эти действия прерывались восторженными криками зрителей.

[¶13] During this act every time Natásha looked toward the stalls she saw Anatole Kurágin with an arm thrown across the back of his chair, staring at her. She was pleased to see that he was captivated by her and it did not occur to her that there was anything wrong in it.

> Russian: Во время этого акта Наташа всякий раз, как взглядывала в партер, видела Анатоля Курагина, перекинувшего руку через спинку кресла и смотревшего на нее. Ей приятно было видеть, что он так пленен ею, и не приходило в голову, чтобы в этом было что-нибудь дурное.

[¶14] When the second act was over Countess Bezúkhova rose, turned to the Rostóvs’ box—her whole bosom completely exposed—beckoned the old count with a gloved finger, and paying no attention to those who had entered her box began talking to him with an amiable smile.

> Russian: Когда второй акт кончился, графиня Безухова встала, повернулась к ложе Ростовых (грудь ее совершенно была обнажена), пальчиком в перчатке поманила к себе старого графа, и не обращая внимания на вошедших к ней в ложу, начала любезно улыбаясь говорить с ним.

[¶15] “Do make me acquainted with your charming daughters,” said she. “The whole town is singing their praises and I don’t even know them!”

> Russian: — Да познакомьте же меня с вашими прелестными дочерьми, — cказала она. Весь город про них кричит, а я их не знаю.

[¶16] Natásha rose and curtsied to the splendid countess. She was so pleased by praise from this brilliant beauty that she blushed with pleasure.

> Russian: Наташа встала и присела великолепной графине. Наташе так приятна была похвала этой блестящей красавицы, что она покраснела от удовольствия.

[¶17] “I want to become a Moscovite too, now,” said Hélène. “How is it you’re not ashamed to bury such pearls in the country?”

> Russian: — Я теперь тоже хочу сделаться москвичкой, — говорила Элен. — И как вам не совестно зарыть такие перлы в деревне!

[¶18] Countess Bezúkhova quite deserved her reputation of being a fascinating woman. She could say what she did not think—especially what was flattering—quite simply and naturally.

> Russian: Графиня Безухова, по справедливости, имела репутацию обворожительной женщины. Она могла говорить то, чего не думала, и в особенности льстить, совершенно просто и натурально.

[¶19] “Dear count, you must let me look after your daughters! Though I am not staying here long this time—nor are you—I will try to amuse them. I have already heard much of you in Petersburg and wanted to get to know you,” said she to Natásha with her stereotyped and lovely smile. “I had heard about you from my page, Drubetskóy. Have you heard he is getting married? And also from my husband’s friend Bolkónski, Prince Andrew Bolkónski,” she went on with special emphasis, implying that she knew of his relation to Natásha. To get better acquainted she asked that one of the young ladies should come into her box for the rest of the performance, and Natásha moved over to it.

> Russian: — Нет, милый граф, вы мне позвольте заняться вашими дочерьми. Я хоть теперь здесь не надолго. И вы тоже. Я постараюсь повеселить ваших. Я еще в Петербурге много слышала о вас, и хотела вас узнать, — сказала она Наташе с своею однообразно-красивою улыбкой. — Я слышала о вас и от моего пажа — Друбецкого, — вы слышали, он женится, — и от друга моего мужа — Болконского, князя Андрея Болконского, — сказала она с особенным ударением, намекая этим на то, что она знала отношения его к Наташе. — Она попросила, чтобы лучше познакомиться, позволить одной из барышень посидеть остальную часть спектакля в ее ложе, и Наташа перешла к ней.

[¶20] The scene of the third act represented a palace in which many candles were burning and pictures of knights with short beards hung on the walls. In the middle stood what were probably a king and a queen. The king waved his right arm and, evidently nervous, sang something badly and sat down on a crimson throne. The maiden who had been first in white and then in light blue, now wore only a smock, and stood beside the throne with her hair down. She sang something mournfully, addressing the queen, but the king waved his arm severely, and men and women with bare legs came in from both sides and began dancing all together. Then the violins played very shrilly and merrily and one of the women with thick bare legs and thin arms, separating from the others, went behind the wings, adjusted her bodice, returned to the middle of the stage, and began jumping and striking one foot rapidly against the other. In the stalls everyone clapped and shouted “bravo!” Then one of the men went into a corner of the stage. The cymbals and horns in the orchestra struck up more loudly, and this man with bare legs jumped very high and waved his feet about very rapidly. (He was Duport, who received sixty thousand rubles a year for this art.) Everybody in the stalls, boxes, and galleries began clapping and shouting with all their might, and the man stopped and began smiling and bowing to all sides. Then other men and women danced with bare legs. Then the king again shouted to the sound of music, and they all began singing. But suddenly a storm came on, chromatic scales and diminished sevenths were heard in the orchestra, everyone ran off, again dragging one of their number away, and the curtain dropped. Once more there was a terrible noise and clatter among the audience, and with rapturous faces everyone began shouting: “Duport! Duport! Duport!” Natásha no longer thought this strange. She looked about with pleasure, smiling joyfully.

> Russian: В третьем акте был на сцене представлен дворец, в котором горело много свечей и повешены были картины, изображавшие рыцарей с бородками. В середине стояли, вероятно, царь и царица. Царь замахал правою рукой, и, видимо робея, дурно пропел что-то, и сел на малиновый трон. Девица, бывшая сначала в белом, потом в голубом, теперь была одета в одной рубашке с распущенными волосами и стояла около трона. Она о чем-то горестно пела, обращаясь к царице; но царь строго махнул рукой, и с боков вышли мужчины с голыми ногами и женщины с голыми ногами, и стали танцовать все вместе. Потом скрипки заиграли очень тонко и весело, одна из девиц с голыми толстыми ногами и худыми руками, отделившись от других, отошла за кулисы, поправила корсаж, вышла на середину и стала прыгать и скоро бить одною ногой о другую. Все в партере захлопали руками и закричали браво. Потом один мужчина стал в угол. В оркестре заиграли громче в цимбалы и трубы, и один этот мужчина с голыми ногами стал прыгать очень высоко и семенить ногами. (Мужчина этот был Duport, получавший 60 тысяч в год за это искусство.) Все в партере, в ложах и райке стали хлопать и кричать изо всех сил, и мужчина остановился и стал улыбаться и кланяться на все стороны. Потом танцовали еще другие, с голыми ногами, мужчины и женщины, потом опять один из царей закричал что-то под музыку, и все стали петь. Но вдруг сделалась буря, в оркестре послышались хроматические гаммы и аккорды уменьшенной септимы, и все побежали и потащили опять одного из присутствующих за кулисы, и занавесь опустилась. Опять между зрителями поднялся страшный шум и треск, и все с восторженными лицами стали кричать: — Дюпора! Дюпора! Дюпора! Наташа уже не находила этого странным. Она с удовольствием, радостно улыбаясь, смотрела вокруг себя.

[¶21] “Isn’t Duport delightful?” Hélène asked her.

> Russian: — N’est ce pas qu’il est admirable — Duport? — сказала Элен обращаясь к ней.

[¶22] “Oh, yes,” replied Natásha.

> Russian: — Oh, oui, — отвечала Наташа.

## 150. Book Eight · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/150/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/150/#p-N

[¶0] During the entr’acte a whiff of cold air came into Hélène’s box, the door opened, and Anatole entered, stooping and trying not to brush against anyone.

> Russian: В антракте в ложе Элен пахнуло холодом, отворилась дверь и, нагибаясь и стараясь не зацепить кого-нибудь, вошел Анатоль.

[¶1] “Let me introduce my brother to you,” said Hélène, her eyes shifting uneasily from Natásha to Anatole. Natásha turned her pretty little head toward the elegant young officer and smiled at him over her bare shoulder. Anatole, who was as handsome at close quarters as at a distance, sat down beside her and told her he had long wished to have this happiness—ever since the Narýshkins’ ball in fact, at which he had had the well-remembered pleasure of seeing her. Kurágin was much more sensible and simple with women than among men. He talked boldly and naturally, and Natásha was strangely and agreeably struck by the fact that there was nothing formidable in this man about whom there was so much talk, but that on the contrary his smile was most naïve, cheerful, and good-natured.

> Russian: — Позвольте мне вам представить брата, — беспокойно перебегая глазами с Наташи на Анатоля, сказала Элен. Наташа через голое плечо оборотила к красавцу свою хорошенькую головку и улыбнулась. Анатоль, который вблизи был так же хорош, как и издали, подсел к ней и сказал, что давно желал иметь это удовольствие, еще с Нарышкинского бала, на котором он имел удовольствие, которое не забыл, видеть ее. Курагин с женщинами был гораздо умнее и проще, чем в мужском обществе. Он говорил смело и просто, и Наташу странно и приятно поразило то, что не только не было ничего такого страшного в этом человеке, про которого так много рассказывали, но что напротив у него была самая наивная, веселая и добродушная улыбка.

[¶2] Kurágin asked her opinion of the performance and told her how at a previous performance Semënova had fallen down on the stage.

> Russian: Курагин спросил про впечатление спектакля и рассказал ей про то, как в прошлый спектакль Семенова играя упала.

[¶3] “And do you know, Countess,” he said, suddenly addressing her as an old, familiar acquaintance, “we are getting up a costume tournament; you ought to take part in it! It will be great fun. We shall all meet at the Karágins’! Please come! No! Really, eh?” said he.

> Russian: — А знаете, графиня, — сказал он, вдруг обращаясь к ней, как к старой давнишней знакомой, — у нас устраивается карусель в костюмах; вам бы надо участвовать в нем: будет очень весело. Все собираются у Архаровых. Пожалуйста, приезжайте, право, а? — проговорил он.

[¶4] While saying this he never removed his smiling eyes from her face, her neck, and her bare arms. Natásha knew for certain that he was enraptured by her. This pleased her, yet his presence made her feel constrained and oppressed. When she was not looking at him she felt that he was looking at her shoulders, and she involuntarily caught his eye so that he should look into hers rather than this. But looking into his eyes she was frightened, realizing that there was not that barrier of modesty she had always felt between herself and other men. She did not know how it was that within five minutes she had come to feel herself terribly near to this man. When she turned away she feared he might seize her from behind by her bare arm and kiss her on the neck. They spoke of most ordinary things, yet she felt that they were closer to one another than she had ever been to any man. Natásha kept turning to Hélène and to her father, as if asking what it all meant, but Hélène was engaged in conversation with a general and did not answer her look, and her father’s eyes said nothing but what they always said: “Having a good time? Well, I’m glad of it!”

> Russian: Говоря это, он не спускал улыбающихся глаз с лица, с шеи, с оголенных рук Наташи. Наташа несомненно знала, что он восхищается ею. Ей было это приятно, но почему-то ей тесно и тяжело становилось от его присутствия. Когда она не смотрела на него, она чувствовала, что он смотрел на ее плечи, и она невольно перехватывала его взгляд, чтоб он уж лучше смотрел на ее глаза. Но, глядя ему в глаза, она со страхом чувствовала, что между им и ею совсем нет той преграды стыдливости, которую она всегда чувствовала между собой и другими мужчинами. Она, сама не зная как, через пять минут чувствовала себя страшно-близкою к этому человеку. Когда она отворачивалась, она боялась, как бы он сзади не взял ее за голую руку, не поцеловал бы ее в шею. Они говорили о самых простых вещах и она чувствовала, что они близки, как она никогда не была с мужчиной. Наташа оглядывалась на Элен и на отца, как будто спрашивая их, чтò такое это значило; но Элен была занята разговором с каким-то генералом и не ответила на ее взгляд, а взгляд отца ничего не сказал ей, как только то, что он всегда говорил: «весело, ну я и рад».

[¶5] During one of these moments of awkward silence when Anatole’s prominent eyes were gazing calmly and fixedly at her, Natásha, to break the silence, asked him how he liked Moscow. She asked the question and blushed. She felt all the time that by talking to him she was doing something improper. Anatole smiled as though to encourage her.

> Russian: В одну из минут неловкого молчания, во время которых Анатоль своими выпуклыми глазами спокойно и упорно смотрел на нее, Наташа, чтобы прервать это молчание, спросила его, как ему нравится Москва. Наташа спросила и покраснела. Ей постоянно казалось, что что-то неприличное она делает, говоря с ним. Анатоль улыбнулся, как бы ободряя ее.

[¶6] “At first I did not like it much, because what makes a town pleasant ce sont les jolies femmes, * isn’t that so? But now I like it very much indeed,” he said, looking at her significantly. “You’ll come to the costume tournament, Countess? Do come!” and putting out his hand to her bouquet and dropping his voice, he added, “You will be the prettiest there. Do come, dear countess, and give me this flower as a pledge!”

> Russian: — Сначала мне мало нравилась, потому что, чтò делает город приятным? Ce sont les jolies femmes, не правда ли? Ну а теперь очень нравится, — сказал он, значительно глядя на нее. — Поедете на карусель, графиня? Поезжайте, — сказал он и, протянув руку к ее букету и понижая голос, сказал: — Vous serez la plus jolie. Venez, chère comtesse, et comme gage donnez moi cette fleur.

[¶7] * Are the pretty women. Natásha did not understand what he was saying any more than he did himself, but she felt that his incomprehensible words had an improper intention. She did not know what to say and turned away as if she had not heard his remark. But as soon as she had turned away she felt that he was there, behind, so close behind her.

> Russian: Наташа не поняла того, чтò он сказал, так же как он сам, но она чувствовала, что в непонятных словах его был неприличный умысел. Она не знала, чтò сказать и отвернулась, как будто не слыхала того, чтò он сказал. Но только что она отвернулась, она подумала, что он тут сзади так близко от нее.

[¶8] “How is he now? Confused? Angry? Ought I to put it right?” she asked herself, and she could not refrain from turning round. She looked straight into his eyes, and his nearness, self-assurance, and the good-natured tenderness of his smile vanquished her. She smiled just as he was doing, gazing straight into his eyes. And again she felt with horror that no barrier lay between him and her.

> Russian: «Чтò он теперь? Он сконфужен? Рассержен? Надо поправить это?» — спрашивала она сама себя. Она не могла удержаться, чтобы не оглянуться. Она прямо в глаза взглянула ему, и его близость и уверенность, и добродушная ласковость улыбки победили ее. Она улыбнулась точно так же, как и он, глядя прямо в глаза ему. И опять она с ужасом чувствовала, что между ним и ею нет никакой преграды.

[¶9] The curtain rose again. Anatole left the box, serene and gay. Natásha went back to her father in the other box, now quite submissive to the world she found herself in. All that was going on before her now seemed quite natural, but on the other hand all her previous thoughts of her betrothed, of Princess Mary, or of life in the country did not once recur to her mind and were as if belonging to a remote past.

> Russian: Опять поднялась занавесь. Анатоль вышел из ложи, спокойный и веселый. Наташа вернулась к отцу в ложу, совершенно уже подчиненная тому миру, в котором она находилась. Всё, чтò происходило перед нею, уже казалось ей вполне естественным; но за то все прежние мысли ее о женихе, о княжне Марье, о деревенской жизни ни разу не пришли ей в голову, как будто всё то было давно, давно прошедшее.

[¶10] In the fourth act there was some sort of devil who sang waving his arm about, till the boards were withdrawn from under him and he disappeared down below. That was the only part of the fourth act that Natásha saw. She felt agitated and tormented, and the cause of this was Kurágin whom she could not help watching. As they were leaving the theater Anatole came up to them, called their carriage, and helped them in. As he was putting Natásha in he pressed her arm above the elbow. Agitated and flushed she turned round. He was looking at her with glittering eyes, smiling tenderly.

> Russian: В четвертом акте был какой-то чорт, который пел, махая рукою до тех пор, пока не выдвинули под ним доски, и он не опустился туда. Наташа только это и видела из четвертого акта: что-то волновало и мучило ее, и причиной этого волнения был Курагин, за которым она невольно следила глазами. Когда они выходили из театра, Анатоль подошел к ним, вызвал их карету и подсаживал их. Подсаживая Наташу, он пожал ей руку выше локтя. Наташа, взволнованная и красная, оглянулась на него. Он, блестя своими глазами и нежно улыбаясь, смотрел на нее.

[¶11] Only after she had reached home was Natásha able clearly to think over what had happened to her, and suddenly remembering Prince Andrew she was horrified, and at tea to which all had sat down after the opera, she gave a loud exclamation, flushed, and ran out of the room. “O God! I am lost!” she said to herself. “How could I let him?” She sat for a long time hiding her flushed face in her hands trying to realize what had happened to her, but was unable either to understand what had happened or what she felt. Everything seemed dark, obscure, and terrible. There in that enormous, illuminated theater where the bare-legged Duport, in a tinsel-decorated jacket, jumped about to the music on wet boards, and young girls and old men, and the nearly naked Hélène with her proud, calm smile, rapturously cried “bravo!”—there in the presence of that Hélène it had all seemed clear and simple; but now, alone by herself, it was incomprehensible. “What is it? What was that terror I felt of him? What is this gnawing of conscience I am feeling now?” she thought.

> Russian: ————— Только приехав домой, Наташа могла ясно обдумать всё то, чтò с нею было, и вдруг вспомнив князя Андрея, она ужаснулась, и при всех за чаем, за который все сели после театра, громко ахнула и раскрасневшись выбежала из комнаты. — «Боже мой! Я погибла! — сказала она себе. — Как я могла допустить до этого?» думала она. Долго она сидела закрыв раскрасневшееся лицо руками, стараясь дать себе ясный отчет в том, чтò было с нею, и не могла ни понять того, чтò с нею было, ни того, чтò она чувствовала. Всё казалось ей темно, неясно и страшно. Там, в этой огромной, освещенной зале, где по мокрым доскам прыгал под музыку с голыми ногами Duport в курточке с блестками, и девицы, и старики, и голая с спокойною и гордою улыбкою Элен в восторге кричали браво, — там под тенью этой Элен, там это было все ясно и просто; но теперь одной, самой с собой, это было непонятно. — «Чтò это такое? Чтò такое этот страх, который я испытывала к нему? Чтò такое эти угрызения совести, которые я испытываю теперь?» думала она.

[¶12] Only to the old countess at night in bed could Natásha have told all she was feeling. She knew that Sónya with her severe and simple views would either not understand it at all or would be horrified at such a confession. So Natásha tried to solve what was torturing her by herself.

> Russian: Одной старой графине Наташа в состоянии была бы ночью в постели рассказать всё, чтò она думала. Соня, она знала, с своим строгим и цельным взглядом, или ничего бы не поняла, или ужаснулась бы ее признанию. Наташа одна сама с собой старалась разрешить то, чтò ее мучило.

[¶13] “Am I spoiled for Andrew’s love or not?” she asked herself, and with soothing irony replied: “What a fool I am to ask that! What did happen to me? Nothing! I have done nothing, I didn’t lead him on at all. Nobody will know and I shall never see him again,” she told herself. “So it is plain that nothing has happened and there is nothing to repent of, and Andrew can love me still. But why ‘still?’ O God, why isn’t he here?” Natásha quieted herself for a moment, but again some instinct told her that though all this was true, and though nothing had happened, yet the former purity of her love for Prince Andrew had perished. And again in imagination she went over her whole conversation with Kurágin, and again saw the face, gestures, and tender smile of that bold handsome man when he pressed her arm.

> Russian: «Погибла ли я для любви князя Андрея или нет?» спрашивала она себя и с успокоительною усмешкой отвечала себе: «Чтò я за дура, что я спрашиваю это? Чтò ж со мной было? Ничего. Я ничего не сделала, ничем не вызвала этого. Никто не узнает, и я его не увижу больше никогда», говорила она себе. «Стало быть ясно, что ничего не случилось, что не в чем раскаиваться, что князь Андрей может любить меня и такою. Но какою такою? Ах Боже, Боже мой! зачем его нет тут»! Наташа успокоивалась на мгновенье, но потом опять какой-то инстинкт говорил ей, что хотя всё это и правда и хотя ничего не было — инстинкт говорил ей, что вся прежняя чистота любви ее к князю Андрею погибла. И она опять в своем воображении повторяла весь свой разговор с Курагиным и представляла себе лицо, жесты и нежную улыбку этого красивого и смелого человека, в то время как он пожал ее руку.

## 151. Book Eight · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/151/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/151/#p-N

[¶0] Anatole Kurágin was staying in Moscow because his father had sent him away from Petersburg, where he had been spending twenty thousand rubles a year in cash, besides running up debts for as much more, which his creditors demanded from his father.

> Russian: Анатоль Курагин жил в Москве, потому что отец отослал его из Петербурга, где он проживал больше двадцати тысяч в год деньгами и столько же долгами, которых кредиторы требовали с отца.

[¶1] His father announced to him that he would now pay half his debts for the last time, but only on condition that he went to Moscow as adjutant to the commander in chief—a post his father had procured for him—and would at last try to make a good match there. He indicated to him Princess Mary and Julie Karágina.

> Russian: Отец объявил сыну, что он в последний раз платит половину его долгов; но только с тем, чтоб он ехал в Москву в должность адъютанта главнокомандующего, которую он ему выхлопотал, и постарался бы там наконец сделать хорошую партию. Он указал ему на княжну Марью и Жюли Карагину.

[¶2] Anatole consented and went to Moscow, where he put up at Pierre’s house. Pierre received him unwillingly at first, but got used to him after a while, sometimes even accompanied him on his carousals, and gave him money under the guise of loans.

> Russian: Анатоль согласился и поехал в Москву, где остановился у Пьера. Пьер принял Анатоля сначала неохотно, но потом привык к нему, иногда ездил с ним на его кутежи и, под предлогом займа, давал ему деньги.

[¶3] As Shinshín had remarked, from the time of his arrival Anatole had turned the heads of the Moscow ladies, especially by the fact that he slighted them and plainly preferred the gypsy girls and French actresses—with the chief of whom, Mademoiselle George, he was said to be on intimate relations. He had never missed a carousal at Danílov’s or other Moscow revelers’, drank whole nights through, outvying everyone else, and was at all the balls and parties of the best society. There was talk of his intrigues with some of the ladies, and he flirted with a few of them at the balls. But he did not run after the unmarried girls, especially the rich heiresses who were most of them plain. There was a special reason for this, as he had got married two years before—a fact known only to his most intimate friends. At that time while with his regiment in Poland, a Polish landowner of small means had forced him to marry his daughter. Anatole had very soon abandoned his wife and, for a payment which he agreed to send to his father-in-law, had arranged to be free to pass himself off as a bachelor.

> Russian: Анатоль, как справедливо говорил про него Шиншин, с тех пор как приехал в Москву, сводил с ума всех московских барынь в особенности тем, что он пренебрегал ими и очевидно предпочитал им цыганок и французских актрис, с главою которых — mademoiselle Georges, как говорили, он был в близких сношениях. Он не пропускал ни одного кутежа у Данилова и других весельчаков Москвы, напролет пил целые ночи, перепивая всех, и бывал на всех вечерах и балах высшего света. Рассказывали про несколько интриг его с московскими дамами, и на балах он ухаживал за некоторыми. Но с девицами, в особенности с богатыми невестами, которые были большею частью все дурны, он не сближался, тем более, что Анатоль, чего никто не знал, кроме самых близких друзей его, был два года тому назад женат. Два года тому назад, во время стоянки его полка в Польше, один польский небогатый помещик заставил Анатоля жениться на своей дочери. Анатоль весьма скоро бросил свою жену и за деньги, которые он условился высылать тестю, выговорил себе право слыть за холостого человека.

[¶4] Anatole was always content with his position, with himself, and with others. He was instinctively and thoroughly convinced that it was impossible for him to live otherwise than as he did and that he had never in his life done anything base. He was incapable of considering how his actions might affect others or what the consequences of this or that action of his might be. He was convinced that, as a duck is so made that it must live in water, so God had made him such that he must spend thirty thousand rubles a year and always occupy a prominent position in society. He believed this so firmly that others, looking at him, were persuaded of it too and did not refuse him either a leading place in society or money, which he borrowed from anyone and everyone and evidently would not repay.

> Russian: Анатоль был всегда доволен своим положением, собою и другими. Он был инстинктивно всем существом своим убежден в том, что ему нельзя было жить иначе, чем как он жил, и что он никогда в жизни не сделал ничего дурного. Он не был в состоянии обдумать ни того, как его поступки могут отозваться на других, ни того, чтò может выйти из такого или такого его поступка. Он был убежден, что как утка сотворена так, что она всегда должна жить в воде, так и он сотворен Богом так, что должен жить в тридцать тысяч дохода и занимать всегда высшее положение в обществе. Он так твердо верил в это, что, глядя на него, и другие были убеждены в этом и не отказывали ему ни в высшем положении в свете, ни в деньгах, которые он, очевидно, без отдачи занимал у встречного и поперечного.

[¶5] He was not a gambler, at any rate he did not care about winning. He was not vain. He did not mind what people thought of him. Still less could he be accused of ambition. More than once he had vexed his father by spoiling his own career, and he laughed at distinctions of all kinds. He was not mean, and did not refuse anyone who asked of him. All he cared about was gaiety and women, and as according to his ideas there was nothing dishonorable in these tastes, and he was incapable of considering what the gratification of his tastes entailed for others, he honestly considered himself irreproachable, sincerely despised rogues and bad people, and with a tranquil conscience carried his head high.

> Russian: Он не был игрок, по крайней мере никогда не желал выигрыша. Он не был тщеславен. Ему было совершенно всё равно, чтò бы о нем ни думали. Еще менее он мог быть повинен в честолюбии. Он несколько раз дразнил отца, портя свою карьеру, и смеялся над всеми почестями. Он был не скуп и не отказывал никому, кто просил у него. Одно, чтò он любил, это было веселье и женщины, и так как по его понятиям в этих вкусах не было ничего неблагородного, а обдумать то, чтò выходило для других людей из удовлетворения его вкусов, он не мог, то в душе своей он считал себя безукоризненным человеком, искренно презирал подлецов и дурных людей и с спокойною совестью высоко носил голову.

[¶6] Rakes, those male Magdalenes, have a secret feeling of innocence similar to that which female Magdalenes have, based on the same hope of forgiveness. “All will be forgiven her, for she loved much; and all will be forgiven him, for he enjoyed much.”

> Russian: У кутил, у этих мужских магдалин, есть тайное чувство сознания невинности, такое же, как и у магдалин-женщин, основанное на той же надежде прощения. «Ей всё простится, потому что она много любила, и ему всё простится, потому что он много веселился».

[¶7] Dólokhov, who had reappeared that year in Moscow after his exile and his Persian adventures, and was leading a life of luxury, gambling, and dissipation, associated with his old Petersburg comrade Kurágin and made use of him for his own ends.

> Russian: Долохов, в этом году появившийся опять в Москве после своего изгнания и персидских похождений, и ведший роскошную игорную и кутежную жизнь, сблизился с старым петербургским товарищем Курагиным и пользовался им для своих целей.

[¶8] Anatole was sincerely fond of Dólokhov for his cleverness and audacity. Dólokhov, who needed Anatole Kurágin’s name, position, and connections as a bait to draw rich young men into his gambling set, made use of him and amused himself at his expense without letting the other feel it. Apart from the advantage he derived from Anatole, the very process of dominating another’s will was in itself a pleasure, a habit, and a necessity to Dólokhov.

> Russian: Анатоль искренно любил Долохова за его ум и удальство: Долохов, которому были нужны имя, знатность, связи Анатоля Курагина для приманки в свое игорное общество богатых молодых людей, не давая ему этого чувствовать, пользовался и забавлялся Курагиным. Кроме расчета, по которому ему был нужен Анатоль, самый процесс управления чужою волей был наслаждением, привычкой и потребностью для Долохова.

[¶9] Natásha had made a strong impression on Kurágin. At supper after the opera he described to Dólokhov with the air of a connoisseur the attractions of her arms, shoulders, feet, and hair and expressed his intention of making love to her. Anatole had no notion and was incapable of considering what might come of such love-making, as he never had any notion of the outcome of any of his actions.

> Russian: Наташа произвела сильное впечатление на Курагина. Он за ужином после театра с приемами знатока разобрал перед Долоховым достоинство ее рук, плеч, ног и волос, и объявил свое решение приволокнуться за нею. Чтò могло выйти из этого ухаживанья — Анатоль не мог обдумать и знать, как он никогда не знал того, чтò выйдет из каждого его поступка.

[¶10] “She’s first-rate, my dear fellow, but not for us,” replied Dólokhov.

> Russian: — Хороша, брат, да не про нас, — сказал ему Долохов.

[¶11] “I will tell my sister to ask her to dinner,” said Anatole. “Eh?”

> Russian: — Я скажу сестре, чтоб она позвала ее обедать, — сказал Анатоль. — А?

[¶12] “You’d better wait till she’s married....”

> Russian: — Ты подожди лучше, когда замуж выйдет...

[¶13] “You know, I adore little girls, they lose their heads at once,” pursued Anatole.

> Russian: — Ты знаешь, — сказал Анатоль, — j’adore les petites filles: — сейчас потеряется.

[¶14] “You have been caught once already by a ‘little girl,’” said Dólokhov who knew of Kurágin’s marriage. “Take care!”

> Russian: — Ты уж попался раз на petite fille, — сказал Долохов, знавший про женитьбу Анатоля. — Смотри!

[¶15] “Well, that can’t happen twice! Eh?” said Anatole, with a good-humored laugh.

> Russian: — Ну, уж два раза нельзя! А? — сказал Анатоль, добродушно смеясь.

## 152. Book Eight · Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/152/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/152/#p-N

[¶0] The day after the opera the Rostóvs went nowhere and nobody came to see them. Márya Dmítrievna talked to the count about something which they concealed from Natásha. Natásha guessed they were talking about the old prince and planning something, and this disquieted and offended her. She was expecting Prince Andrew any moment and twice that day sent a manservant to the Vozdvízhenka to ascertain whether he had come. He had not arrived. She suffered more now than during her first days in Moscow. To her impatience and pining for him were now added the unpleasant recollection of her interview with Princess Mary and the old prince, and a fear and anxiety of which she did not understand the cause. She continually fancied that either he would never come or that something would happen to her before he came. She could no longer think of him by herself calmly and continuously as she had done before. As soon as she began to think of him, the recollection of the old prince, of Princess Mary, of the theater, and of Kurágin mingled with her thoughts. The question again presented itself whether she was not guilty, whether she had not already broken faith with Prince Andrew, and again she found herself recalling to the minutest detail every word, every gesture, and every shade in the play of expression on the face of the man who had been able to arouse in her such an incomprehensible and terrifying feeling. To the family Natásha seemed livelier than usual, but she was far less tranquil and happy than before.

> Russian: Следующий после театра день Ростовы никуда не ездили и никто не приезжал к ним. Марья Дмитриевна о чем-то, скрывая от Наташи, переговаривалась с ее отцом. Наташа догадывалась, что они говорили о старом князе и что-то придумывали, и ее беспокоило и оскорбляло это. Она всякую минуту ждала князя Андрея, и два раза в этот день посылала дворника на Вздвиженку узнавать, не приехал ли он. Он не приезжал. Ей было теперь тяжеле, чем первые дни своего приезда. К нетерпению и грусти ее о нем присоединились неприятное воспоминание о свидании с княжной Марьей и с старым князем, и страх и беспокойство, которым она не знала причины. Ей всё казалось, что или он никогда не приедет, или что прежде, чем он приедет, с ней случится что-нибудь. Она не могла, как прежде, спокойно и продолжительно, одна сама с собой думать о нем. Как только она начинала думать о нем, к воспоминанию о нем присоединялось воспоминание о старом князе, о княжне Марье и о последнем спектакле, и о Курагине. Ей опять представлялся вопрос, не виновата ли она, не нарушена ли уже ее верность князю Андрею, и опять она заставала себя до малейших подробностей воспоминающею каждое слово, каждый жест, каждый оттенок игры выражения на лице этого человека, умевшего возбудить в ней непонятное для нее и страшное чувство. На взгляд домашних, Наташа казалась оживленнее обыкновенного, но она далеко была не так спокойна и счастлива, как была прежде.

[¶1] On Sunday morning Márya Dmítrievna invited her visitors to Mass at her parish church—the Church of the Assumption built over the graves of victims of the plague.

> Russian: В воскресенье утром Марья Дмитриевна пригласила своих гостей к обедне в свой приход Успения на Могильцах.

[¶2] “I don’t like those fashionable churches,” she said, evidently priding herself on her independence of thought. “God is the same everywhere. We have an excellent priest, he conducts the service decently and with dignity, and the deacon is the same. What holiness is there in giving concerts in the choir? I don’t like it, it’s just self-indulgence!”

> Russian: — Я этих модных церквей не люблю, — говорила она, видимо гордясь своим свободомыслием. — Везде Бог один. Поп у нас прекрасный, служит прилично, так это благородно, и дьякон тоже. Разве от этого святость какая, что концерты на клиросе поют? Не люблю, одно баловство!

[¶3] Márya Dmítrievna liked Sundays and knew how to keep them. Her whole house was scrubbed and cleaned on Saturdays; neither she nor the servants worked, and they all wore holiday dress and went to church. At her table there were extra dishes at dinner, and the servants had vodka and roast goose or suckling pig. But in nothing in the house was the holiday so noticeable as in Márya Dmítrievna’s broad, stern face, which on that day wore an invariable look of solemn festivity.

> Russian: Марья Дмитриевна любила воскресные дни и умела праздновать их. Дом ее бывал весь вымыт и вычищен в субботу; люди и она не работали, все были празднично разряжены, и все бывали у обедни. К господскому обеду прибавлялись кушанья, и людям давалась водка и жареный гусь или поросенок. Но ни на чем во всем доме так не бывал заметен праздник, как на широком, строгом лице Марьи Дмитриевны, в этот день принимавшем неизменяемое выражение торжественности.

[¶4] After Mass, when they had finished their coffee in the dining room where the loose covers had been removed from the furniture, a servant announced that the carriage was ready, and Márya Dmítrievna rose with a stern air. She wore her holiday shawl, in which she paid calls, and announced that she was going to see Prince Nicholas Bolkónski to have an explanation with him about Natásha.

> Russian: Когда напились кофе после обедни, в гостиной с снятыми чехлами, Марье Дмитриевне доложили, что карета готова, и она с строгим видом, одетая в парадную шаль, в которой она делала визиты, поднялась и объявила, что едет к князю Николаю Андреевичу Болконскому, чтоб объясниться с ним насчет Наташи.

[¶5] After she had gone, a dressmaker from Madame Suppert-Roguet waited on the Rostóvs, and Natásha, very glad of this diversion, having shut herself into a room adjoining the drawing room, occupied herself trying on the new dresses. Just as she had put on a bodice without sleeves and only tacked together, and was turning her head to see in the glass how the back fitted, she heard in the drawing room the animated sounds of her father’s voice and another’s—a woman’s—that made her flush. It was Hélène. Natásha had not time to take off the bodice before the door opened and Countess Bezúkhova, dressed in a purple velvet gown with a high collar, came into the room beaming with good-humored amiable smiles.

> Russian: После отъезда Марьи Дмитриевны, к Ростовым приехала модистка от мадам Шальме, и Наташа, затворив дверь в соседней с гостиною комнате, очень довольная развлечением, занялась примериваньем новых платьев. В то время как она, надев смётанный на живую нитку еще без рукавов лиф и загибая голову, гляделась в зеркало, как сидит спинка, она услыхала в гостиной оживленные звуки голоса отца и другого, женского голоса, который заставил ее покраснеть. Это был голос Элен. Не успела Наташа снять примериваемый лиф, как дверь отворилась и в комнату вошла графиня Безухова, сияющая добродушною и ласковою улыбкой, в темнолиловом, с высоким воротом, бархатном платье.

[¶6] “Oh, my enchantress!” she cried to the blushing Natásha. “Charming! No, this is really beyond anything, my dear count,” said she to Count Rostóv who had followed her in. “How can you live in Moscow and go nowhere? No, I won’t let you off! Mademoiselle George will recite at my house tonight and there’ll be some people, and if you don’t bring your lovely girls—who are prettier than Mademoiselle George—I won’t know you! My husband is away in Tver or I would send him to fetch you. You must come. You positively must! Between eight and nine.” She nodded to the dressmaker, whom she knew and who had curtsied respectfully to her, and seated herself in an armchair beside the looking glass, draping the folds of her velvet dress picturesquely. She did not cease chattering good-naturedly and gaily, continually praising Natásha’s beauty. She looked at Natásha’s dresses and praised them, as well as a new dress of her own made of “metallic gauze,” which she had received from Paris, and advised Natásha to have one like it.

> Russian: — Ah, ma délicieuse! — сказала она красневшей Наташе. — Charmante! Нет, это ни на чтò не похоже, мой милый граф, — сказала она вошедшему за ней Илье Андреичу. — Как жить в Москве и никуда не ездить? Нет, я от вас не отстану! Нынче вечером у меня m-lle Georges декламирует и соберутся кое-кто; и если вы не привезете своих красавиц, которые лучше m-lle Georges, то я вас знать не хочу. Мужа нет, он уехал в Тверь, а то бы я его за вами прислала. Непременно приезжайте, непременно, в девятом часу. — Она кивнула головой знакомой модистке, почтительно присевшей ей, и села на кресло подле зеркала, живописно раскинув складки своего бархатного платья. Она не переставала добродушно и весело болтать, беспрестанно восхищаясь красотой Наташи. Она рассмотрела ее платья и похвалила их, похвалилась и своим новым платьем en gaz métallique, которое она получила из Парижа и советовала Наташе сделать такое же.

[¶7] “But anything suits you, my charmer!” she remarked.

> Russian: — Впрочем, вам всё идет, моя прелестная, — говорила она.

[¶8] A smile of pleasure never left Natásha’s face. She felt happy and as if she were blossoming under the praise of this dear Countess Bezúkhova who had formerly seemed to her so unapproachable and important and was now so kind to her. Natásha brightened up and felt almost in love with this woman, who was so beautiful and so kind. Hélène for her part was sincerely delighted with Natásha and wished to give her a good time. Anatole had asked her to bring him and Natásha together, and she was calling on the Rostóvs for that purpose. The idea of throwing her brother and Natásha together amused her.

> Russian: С лица Наташи не сходила улыбка удовольствия. Она чувствовала себя счастливою и расцветающею под похвалами этой милой графини Безуховой, казавшейся ей прежде такою неприступною и важною дамой, и бывшей теперь такою доброю с нею. Наташе стало весело и она чувствовала себя почти влюбленною в эту такую красивую и такую добродушную женщину. Элен с своей стороны искренно восхищалась Наташей и желала повеселить ее. Анатоль просил ее свести его с Наташей, и для этого она приехала к Ростовым. Мысль свести брата с Наташей забавляла ее.

[¶9] Though at one time, in Petersburg, she had been annoyed with Natásha for drawing Borís away, she did not think of that now, and in her own way heartily wished Natásha well. As she was leaving the Rostóvs she called her protégée aside.

> Russian: Несмотря на то, что прежде у нее была досада на Наташу за то, что она в Петербурге отбила у нее Бориса, она теперь и не думала об этом, и всею душой, по своему, желала добра Наташе. Уезжая от Ростовых, она отозвала в сторону свою protégée.

[¶10] “My brother dined with me yesterday—we nearly died of laughter—he ate nothing and kept sighing for you, my charmer! He is madly, quite madly, in love with you, my dear.”

> Russian: — Вчера брат обедал у меня — мы помирали со смеху — ничего не ест и вздыхает по вас, моя прелесть. Il est fou, mais fou amoureux de vous, ma chère.

[¶11] Natásha blushed scarlet when she heard this.

> Russian: Наташа багрово покраснела услыхав эти слова.

[¶12] “How she blushes, how she blushes, my pretty!” said Hélène. “You must certainly come. If you love somebody, my charmer, that is not a reason to shut yourself up. Even if you are engaged, I am sure your fiancé would wish you to go into society rather than be bored to death.”

> Russian: — Как краснеет, как краснеет, ma délicieuse! — проговорила Элен. — Непременно приезжайте. Si vous aimez quelqu’un, ma délicieuse, ce n’est pas une raison pour se cloitrer. Si même vous êtes promise, je suis sûre que votre promis aurait désiré que vous alliez danz le monde en son absence plutôt que de dépérir d’ennui.

[¶13] “So she knows I am engaged, and she and her husband Pierre—that good Pierre—have talked and laughed about this. So it’s all right.” And again, under Hélène’s influence, what had seemed terrible now seemed simple and natural. “And she is such a grande dame, so kind, and evidently likes me so much. And why not enjoy myself?” thought Natásha, gazing at Hélène with wide-open, wondering eyes.

> Russian: «Стало быть она знает, что я невеста, стало быть и они с мужем, с Пьером, с этим справедливым Пьером», думала Наташа, «говорили и смеялись про это. Стало быть это ничего». И опять под влиянием Элен то, чтò прежде представлялось страшным, показалось простым и естественным. «И она такая grande dame, такая милая и так видно всею душой любит меня», думала Наташа. «И отчего не веселиться?» думала Наташа, удивленными, широко раскрытыми глазами глядя на Элен.

[¶14] Márya Dmítrievna came back to dinner taciturn and serious, having evidently suffered a defeat at the old prince’s. She was still too agitated by the encounter to be able to talk of the affair calmly. In answer to the count’s inquiries she replied that things were all right and that she would tell about it next day. On hearing of Countess Bezúkhova’s visit and the invitation for that evening, Márya Dmítrievna remarked:

> Russian: К обеду вернулась Марья Дмитриевна, молчаливая, серьезная, очевидно понесшая поражение у старого князя. Она была еще слишком взволнована от происшедшего столкновения, чтобы быть в силах спокойно рассказать дело. На вопрос графа она отвечала, что всё хорошо и что она завтра расскажет. Узнав о посещении графини Безуховой и приглашении на вечер, Марья Дмитриевна сказала:

[¶15] “I don’t care to have anything to do with Bezúkhova and don’t advise you to; however, if you’ve promised—go. It will divert your thoughts,” she added, addressing Natásha.

> Russian: — С Безуховою водиться я не люблю и не посоветую; ну, да уж если обещала, поезжай, рассеешься, — прибавила она, обращаясь к Наташе.

## 153. Book Eight · Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/153/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/153/#p-N

[¶0] Count Rostóv took the girls to Countess Bezúkhova’s. There were a good many people there, but nearly all strangers to Natásha. Count Rostóv was displeased to see that the company consisted almost entirely of men and women known for the freedom of their conduct. Mademoiselle George was standing in a corner of the drawing room surrounded by young men. There were several Frenchmen present, among them Métivier who from the time Hélène reached Moscow had been an intimate in her house. The count decided not to sit down to cards or let his girls out of his sight and to get away as soon as Mademoiselle George’s performance was over.

> Russian: Граф Илья Андреич повез своих девиц к графине Безуховой. На вечере было довольно много народу. Но всё общество было почти незнакомо Наташе. Граф Илья Андреич с неудовольствием заметил, что всё это общество состояло преимущественно из мужчин и дам, известных вольностью обращения. M-lle Georges, окруженная молодежью, стояла в углу гостиной. Было несколько французов и между ними Метивье, бывший, со времени приезда Элен, домашним человеком у нее. Граф Илья Андреич решился не садиться за карты, не отходить от дочерей и уехать как только кончится представление Georges.

[¶1] Anatole was at the door, evidently on the lookout for the Rostóvs. Immediately after greeting the count he went up to Natásha and followed her. As soon as she saw him she was seized by the same feeling she had had at the opera—gratified vanity at his admiration of her and fear at the absence of a moral barrier between them.

> Russian: Анатоль очевидно у двери ожидал входа Ростовых. Он, тотчас же поздоровавшись с графом, подошел к Наташе и пошел за ней. Как только Наташа его увидала, тоже как и в театре, чувство тщеславного удовольствия, что она нравится ему и страха от отсутствия нравственных преград между ею и им, охватило ее.

[¶2] Hélène welcomed Natásha delightedly and was loud in admiration of her beauty and her dress. Soon after their arrival Mademoiselle George went out of the room to change her costume. In the drawing room people began arranging the chairs and taking their seats. Anatole moved a chair for Natásha and was about to sit down beside her, but the count, who never lost sight of her, took the seat himself. Anatole sat down behind her.

> Russian: Элен радостно приняла Наташу и громко восхищалась ее красотой и туалетом. Вскоре после их приезда, m-lle Georges вышла из комнаты, чтоб одеться. В гостиной стали расстанавливать стулья и усаживаться. Анатоль подвинул Наташе стул и хотел сесть подле, но граф, не спускавший глаз с Наташи, сел подле нее. Анатоль сел сзади.

[¶3] Mademoiselle George, with her bare, fat, dimpled arms, and a red shawl draped over one shoulder, came into the space left vacant for her, and assumed an unnatural pose. Enthusiastic whispering was audible.

> Russian: M-lle Georges с оголенными, с ямочками, толстыми руками, в красной шали, надетой на одно плечо, вышла в оставленное для нее пустое пространство между кресел и остановилась в ненатуральной позе. Послышался восторженный шопот.

[¶4] Mademoiselle George looked sternly and gloomily at the audience and began reciting some French verses describing her guilty love for her son. In some places she raised her voice, in others she whispered, lifting her head triumphantly; sometimes she paused and uttered hoarse sounds, rolling her eyes.

> Russian: M-lle Georges строго и мрачно оглянула публику и начала говорить по-французски какие-то стихи, где речь шла о ее преступной любви к своему сыну. Она местами возвышала голос, местами шептала, торжественно поднимая голову, местами останавливалась и хрипела, выкатывая глаза.

[¶5] “Adorable! divine! delicious!” was heard from every side. Natásha looked at the fat actress, but neither saw nor heard nor understood anything of what went on before her. She only felt herself again completely borne away into this strange senseless world—so remote from her old world—a world in which it was impossible to know what was good or bad, reasonable or senseless. Behind her sat Anatole, and conscious of his proximity she experienced a frightened sense of expectancy.

> Russian: — Adorable, divin, délicieux! — слышалось со всех сторон. Наташа смотрела на толстую Georges, но ничего не слышала, не видела и не понимала ничего из того, чтò делалось перед ней; она только чувствовала себя опять вполне безвозвратно в том странном, безумном мире, столь далеком от прежнего, в том мире, в котором нельзя было знать, чтò хорошо, чтò дурно, чтò разумно и чтò безумно. Позади ее сидел Анатоль, и она, чувствуя его близость, испуганно ждала чего-то.

[¶6] After the first monologue the whole company rose and surrounded Mademoiselle George, expressing their enthusiasm.

> Russian: После первого монолога всё общество встало и окружило m-lle Georges, выражая ей свой восторг.

[¶7] “How beautiful she is!” Natásha remarked to her father who had also risen and was moving through the crowd toward the actress.

> Russian: — Как она хороша! — сказала Наташа отцу, который вместе с другими встал и сквозь толпу подвигался к актрисе.

[¶8] “I don’t think so when I look at you!” said Anatole, following Natásha. He said this at a moment when she alone could hear him. “You are enchanting... from the moment I saw you I have never ceased...”

> Russian: — Я не нахожу, глядя на вас, — сказал Анатоль, следуя за Наташей. Он сказал это в такое время, когда она одна могла его слышать. — Вы прелестны... с той минуты, как я увидал вас, я не переставал...

[¶9] “Come, come, Natásha!” said the count, as he turned back for his daughter. “How beautiful she is!” Natásha without saying anything stepped up to her father and looked at him with surprised inquiring eyes.

> Russian: — Пойдем, пойдем, Наташа, — сказал граф, возвращаясь за дочерью. — Как хороша! Наташа ничего не говоря подошла к отцу и вопросительно-удивленными глазами смотрела на него.

[¶10] After giving several recitations, Mademoiselle George left, and Countess Bezúkhova asked her visitors into the ballroom.

> Russian: После нескольких приемов декламации m-lle Georges уехала и графиня Безухова попросила общество в залу.

[¶11] The count wished to go home, but Hélène entreated him not to spoil her improvised ball, and the Rostóvs stayed on. Anatole asked Natásha for a valse and as they danced he pressed her waist and hand and told her she was bewitching and that he loved her. During the écossaise, which she also danced with him, Anatole said nothing when they happened to be by themselves, but merely gazed at her. Natásha lifted her frightened eyes to him, but there was such confident tenderness in his affectionate look and smile that she could not, whilst looking at him, say what she had to say. She lowered her eyes.

> Russian: Граф хотел уехать, но Элен умоляла не испортить ее импровизированного бала. Ростовы остались. Анатоль пригласил Наташу на вальс и во время вальса он, пожимая ее стан и руку, сказал ей, что она ravissante и что он любит ее. Во время экосеза, который она опять танцовала с Курагиным, когда они остались одни, Анатоль ничего не говорил ей и только смотрел на нее. Наташа была в сомнении, не во сне ли она видела то, чтò он сказал ей во время вальса. В конце первой фигуры он опять пожал ей руку. Наташа подняла на него испуганные глаза, но такое самоуверенно-нежное выражение было в его ласковом взгляде и улыбке, что она не могла глядя на него сказать того, чтò она имела сказать ему. Она опустила глаза.

[¶12] “Don’t say such things to me. I am betrothed and love another,” she said rapidly.... She glanced at him. Anatole was not upset or pained by what she had said.

> Russian: — Не говорите мне таких вещей, я обручена и люблю другого, — проговорила она быстро... — Она взглянула на него. Анатоль не смутился и не огорчился тем, чтò она сказала.

[¶13] “Don’t speak to me of that! What can I do?” said he. “I tell you I am madly, madly, in love with you! Is it my fault that you are enchanting?... It’s our turn to begin.”

> Russian: — Не говорите мне про это. Чтò мне за дело? — сказал он. — Я говорю, что безумно, безумно влюблен в вас. Разве я виноват, что вы восхитительны?.. Нам начинать.

[¶14] Natásha, animated and excited, looked about her with wide-open frightened eyes and seemed merrier than usual. She understood hardly anything that went on that evening. They danced the écossaise and the Grossvater. Her father asked her to come home, but she begged to remain. Wherever she went and whomever she was speaking to, she felt his eyes upon her. Later on she recalled how she had asked her father to let her go to the dressing room to rearrange her dress, that Hélène had followed her and spoken laughingly of her brother’s love, and that she again met Anatole in the little sitting room. Hélène had disappeared leaving them alone, and Anatole had taken her hand and said in a tender voice:

> Russian: Наташа, оживленная и тревожная, широко-раскрытыми, испуганными глазами смотрела вокруг себя и казалась веселее чем обыкновенно. Она почти ничего не помнила из того, чтò было в этот вечер. Танцовали экосез и грос-фатер, отец приглашал ее уехать, она просила остаться. Где бы она ни была, с кем бы ни говорила, она чувствовала на себе его взгляд. Потом она помнила, что попросила у отца позволения выйти в уборную оправить платье, что Элен вышла за ней, говорила ей смеясь о любви ее брата и что в маленькой диванной ей опять встретился Анатоль, что Элен куда-то исчезла, они остались вдвоем и Анатоль, взяв ее за руку, нежным голосом сказал:

[¶15] “I cannot come to visit you but is it possible that I shall never see you? I love you madly. Can I never...?” and, blocking her path, he brought his face close to hers.

> Russian: — Я не могу к вам ездить, но неужели я никогда не увижу вас? Я безумно люблю вас. Неужели никогда?... — и он, заслоняя ей дорогу, приближал свое лицо к ее лицу.

[¶16] His large, glittering, masculine eyes were so close to hers that she saw nothing but them.

> Russian: Блестящие, большие, мужские глаза его так близки были от ее глаз, что она не видела ничего кроме этих глаз.

[¶17] “Natalie?” he whispered inquiringly while she felt her hands being painfully pressed. “Natalie?”

> Russian: — Натали?! — прошептал вопросительно его голос, и кто-то больно сжимал ее руки. — Натали?!

[¶18] “I don’t understand. I have nothing to say,” her eyes replied.

> Russian: «Я ничего не понимаю, мне нечего говорить», сказал ее взгляд.

[¶19] Burning lips were pressed to hers, and at the same instant she felt herself released, and Hélène’s footsteps and the rustle of her dress were heard in the room. Natásha looked round at her, and then, red and trembling, threw a frightened look of inquiry at Anatole and moved toward the door.

> Russian: Горячие губы прижались к ее губам и в ту же минуту она почувствовала себя опять свободною и в комнате послышался шум шагов и платья Элен. Наташа оглянулась на Элен, потом, красная и дрожащая, взглянула на него испуганно-вопросительно и пошла к двери.

[¶20] “One word, just one, for God’s sake!” cried Anatole.

> Russian: — Un mot, un seul, au nom de Dieu, — говорил Анатоль.

[¶21] She paused. She so wanted a word from him that would explain to her what had happened and to which she could find no answer.

> Russian: Она остановилась. Ей так нужно было, чтоб он сказал это слово, которое бы объяснило ей то, чтò случилось и на которое она бы ему ответила.

[¶22] “Natalie, just a word, only one!” he kept repeating, evidently not knowing what to say and he repeated it till Hélène came up to them.

> Russian: — Nathalie, un mot, un seul, — всё повторял он, видимо не зная, чтò сказать и повторял его до тех пор, пока к ним подошла Элен.

[¶23] Hélène returned with Natásha to the drawing room. The Rostóvs went away without staying for supper.

> Russian: Элен вместе с Наташей опять вышла в гостиную. Не оставшись ужинать, Ростовы уехали.

[¶24] After reaching home Natásha did not sleep all night. She was tormented by the insoluble question whether she loved Anatole or Prince Andrew. She loved Prince Andrew—she remembered distinctly how deeply she loved him. But she also loved Anatole, of that there was no doubt. “Else how could all this have happened?” thought she. “If, after that, I could return his smile when saying good-by, if I was able to let it come to that, it means that I loved him from the first. It means that he is kind, noble, and splendid, and I could not help loving him. What am I to do if I love him and the other one too?” she asked herself, unable to find an answer to these terrible questions.

> Russian: Вернувшись домой, Наташа не спала всю ночь: ее мучил неразрешимый вопрос, кого она любила, Анатоля или князя Андрея? Князя Андрея она любила — она помнила ясно, как сильно она любила его. Но Анатоля она любила тоже, это было несомненно. «Иначе, разве бы всё это могло быть?» думала она. «Ежели я могла после этого, прощаясь с ним, могла улыбкой ответить на его улыбку, ежели я могла допустить до этого, то значит, что я с первой минуты полюбила его. Значит, он добр, благороден и прекрасен, и нельзя было не полюбить его. Чтò же мне делать, когда я люблю его и люблю другого?» говорила она себе, не находя ответов на эти страшные вопросы.

## 154. Book Eight · Chapter XIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/154/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/154/#p-N

[¶0] Morning came with its cares and bustle. Everyone got up and began to move about and talk, dressmakers came again. Márya Dmítrievna appeared, and they were called to breakfast. Natásha kept looking uneasily at everybody with wide-open eyes, as if wishing to intercept every glance directed toward her, and tried to appear the same as usual.

> Russian: Пришло утро с его заботами и суетой. Все встали, задвигались, заговорили, опять пришли модистки, опять вышла Марья Дмитриевна и позвали к чаю. Наташа широко раскрытыми глазами, как будто она хотела перехватить всякий устремленный на нее взгляд, беспокойно оглядывалась на всех и старалась казаться такою же, какою она была всегда.

[¶1] After breakfast, which was her best time, Márya Dmítrievna sat down in her armchair and called Natásha and the count to her.

> Russian: После завтрака Марья Дмитриевна (это было лучшее время ее), сев на свое кресло, подозвала к себе Наташу и старого графа.

[¶2] “Well, friends, I have now thought the whole matter over and this is my advice,” she began. “Yesterday, as you know, I went to see Prince Bolkónski. Well, I had a talk with him.... He took it into his head to begin shouting, but I am not one to be shouted down. I said what I had to say!”

> Russian: — Ну-с, друзья мои, теперь я всё дело обдумала и вот вам мой совет, — начала она. — Вчера, как вы знаете, была я у князя Николая; ну-с и поговорила с ним... Он кричать вздумал. Да меня не перекричишь! Я всё ему выпела!

[¶3] “Well, and he?” asked the count. “He? He’s crazy... he did not want to listen. But what’s the use of talking? As it is we have worn the poor girl out,” said Márya Dmítrievna. “My advice to you is finish your business and go back home to Otrádnoe... and wait there.”

> Russian: — Да чтò же он? — спросил граф. — Он-то что? сумасброд... слышать не хочет; ну, да чтò говорить, и так мы бедную девочку измучили, — сказала Марья Дмитриевна. — А совет мой вам, чтобы дела покончить и ехать домой, в Отрадное... и там ждать...

[¶4] “Oh, no!” exclaimed Natásha.

> Russian: — Ах, нет! — вскрикнула Наташа.

[¶5] “Yes, go back,” said Márya Dmítrievna, “and wait there. If your betrothed comes here now—there will be no avoiding a quarrel; but alone with the old man he will talk things over and then come on to you.”

> Russian: — Нет, ехать, — сказала Марья Дмитриевна. — И там ждать. — Если жених теперь сюда приедет — без ссоры не обойдется, а он тут один на один с стариком всё переговорит и потом к вам приедет.

[¶6] Count Rostóv approved of this suggestion, appreciating its reasonableness. If the old man came round it would be all the better to visit him in Moscow or at Bald Hills later on; and if not, the wedding, against his wishes, could only be arranged at Otrádnoe.

> Russian: Илья Андреич одобрил это предложение, тотчас поняв всю разумность его. Ежели старик смягчится, то тем лучше будет приехать к нему в Москву или Лысые Горы, уже после; если нет, то венчаться против его воли можно будет только в Отрадном.

[¶7] “That is perfectly true. And I am sorry I went to see him and took her,” said the old count.

> Russian: — И истинная правда, — сказал он. — Я и жалею, что к нему ездил и ее возил, — сказал старый граф.

[¶8] “No, why be sorry? Being here, you had to pay your respects. But if he won’t—that’s his affair,” said Márya Dmítrievna, looking for something in her reticule. “Besides, the trousseau is ready, so there is nothing to wait for; and what is not ready I’ll send after you. Though I don’t like letting you go, it is the best way. So go, with God’s blessing!” Having found what she was looking for in the reticule she handed it to Natásha. It was a letter from Princess Mary. “She has written to you. How she torments herself, poor thing! She’s afraid you might think that she does not like you.”

> Russian: — Нет, чего же жалеть? Бывши здесь, нельзя было не сделать почтения. Ну, а не хочет, его дело, — сказала Марья Дмитриевна, что-то отыскивая в ридикюле. — Да и приданое готово, чего вам еще ждать; а чтò не готово, я вам перешлю. Хоть и жалко мне вас, а лучше с Богом поезжайте. — Найдя в ридикюле то, чтò она искала, она передала Наташе. Это было письмо от княжны Марьи. — Тебе пишет. Как мучается, бедняжка! Она боится, чтобы ты не подумала, что она тебя не любит.

[¶9] “But she doesn’t like me,” said Natásha.

> Russian: — Да она и не любит меня, — сказала Наташа.

[¶10] “Don’t talk nonsense!” cried Márya Dmítrievna.

> Russian: — Вздор, не говори, — крикнула Марья Дмитриевна.

[¶11] “I shan’t believe anyone, I know she doesn’t like me,” replied Natásha boldly as she took the letter, and her face expressed a cold and angry resolution that caused Márya Dmítrievna to look at her more intently and to frown.

> Russian: — Никому не поверю; я знаю, что не любит, — смело сказала Наташа, взяв письмо, и в лице ее выразилась сухая и злобная решительность, заставившая Марью Дмитриевну пристальнее посмотреть на нее и нахмуриться.

[¶12] “Don’t answer like that, my good girl!” she said. “What I say is true! Write an answer!”

> Russian: — Ты, матушка, так не отвечай, — сказала она. — Чтò я говорю, то правда. Напиши ответ.

[¶13] Natásha did not reply and went to her own room to read Princess Mary’s letter.

> Russian: Наташа не отвечала и пошла в свою комнату читать письмо княжны Марьи.

[¶14] Princess Mary wrote that she was in despair at the misunderstanding that had occurred between them. Whatever her father’s feelings might be, she begged Natásha to believe that she could not help loving her as the one chosen by her brother, for whose happiness she was ready to sacrifice everything.

> Russian: Княжна Марья писала, что она была в отчаянии от происшедшего между ними недоразумения. Какие бы ни были чувства ее отца, писала княжна Марья, она просила Наташу верить, что она не могла не любить ее как ту, которую выбрал ее брат, для счастия которого она всем готова была пожертвовать.

[¶15] “Do not think, however,” she wrote, “that my father is ill-disposed toward you. He is an invalid and an old man who must be forgiven; but he is good and magnanimous and will love her who makes his son happy.” Princess Mary went on to ask Natásha to fix a time when she could see her again.

> Russian: «Впрочем», писала она, «не думайте, чтоб отец мой был дурно расположен к вам. Он больной и старый человек, которого надо извинять; но он добр, великодушен и будет любить ту, которая сделает счастье его сына». Княжна Марья просила далее, чтобы Наташа назначила время, когда она может опять увидеться с ней.

[¶16] After reading the letter Natásha sat down at the writing table to answer it. “Dear Princess,” she wrote in French quickly and mechanically, and then paused. What more could she write after all that had happened the evening before? “Yes, yes! All that has happened, and now all is changed,” she thought as she sat with the letter she had begun before her. “Must I break off with him? Must I really? That’s awful...” and to escape from these dreadful thoughts she went to Sónya and began sorting patterns with her.

> Russian: Прочтя письмо, Наташа села к письменному столу, чтобы написать ответ: «Chère princesse», быстро, механически написала она и остановилась. «Чтò ж дальше могла написать она после всего того, чтò было вчера? Да, да, всё это было, и теперь уж всё другое», думала она, сидя над начатым письмом. «Надо отказать ему? Неужели надо? Это ужасно!»... И чтобы не думать этих страшных мыслей, она пошла к Соне и с ней вместе стала разбирать узоры.

[¶17] After dinner Natásha went to her room and again took up Princess Mary’s letter. “Can it be that it is all over?” she thought. “Can it be that all this has happened so quickly and has destroyed all that went before?” She recalled her love for Prince Andrew in all its former strength, and at the same time felt that she loved Kurágin. She vividly pictured herself as Prince Andrew’s wife, and the scenes of happiness with him she had so often repeated in her imagination, and at the same time, aglow with excitement, recalled every detail of yesterday’s interview with Anatole.

> Russian: После обеда Наташа ушла в свою комнату, и опять взяла письмо княжны Марьи. — «Неужели всё уже кончено?» думала она. «Неужели так скоро всё это случилось и уничтожило всё прежнее»! Она во всей прежней силе вспоминала свою любовь к князю Андрею и вместе с тем чувствовала, что любила Курагина. Она живо представляла себя женою князя Андрея, представляла себе столько раз повторенную ее воображением картину счастия с ним и вместе с тем, разгораясь от волнения, представляла себе все подробности своего вчерашнего свидания с Анатолем.

[¶18] “Why could that not be as well?” she sometimes asked herself in complete bewilderment. “Only so could I be completely happy; but now I have to choose, and I can’t be happy without either of them. Only,” she thought, “to tell Prince Andrew what has happened or to hide it from him are both equally impossible. But with that one nothing is spoiled. But am I really to abandon forever the joy of Prince Andrew’s love, in which I have lived so long?”

> Russian: «Отчего же бы это не могло быть вместе?» иногда, в совершенном затмении, думала она. «Тогда только я бы была совсем счастлива, а теперь я должна выбрать и ни без одного из обоих я не могу быть счастлива. Одно», думала она: «сказать то, чтò было, князю Андрею или скрыть — одинаково невозможно. А с этим ничего не испорчено. Но неужели расстаться навсегда с этим счастьем любви князя Андрея, которым я жила так долго?»

[¶19] “Please, Miss!” whispered a maid entering the room with a mysterious air. “A man told me to give you this—” and she handed Natásha a letter. “Only, for Christ’s sake...” the girl went on, as Natásha, without thinking, mechanically broke the seal and read a love letter from Anatole, of which, without taking in a word, she understood only that it was a letter from him—from the man she loved. Yes, she loved him, or else how could that have happened which had happened? And how could she have a love letter from him in her hand?

> Russian: — Барышня, — шопотом с таинственным видом сказала девушка, входя в комнату. — Мне один человек велел передать. Девушка подала письмо. — Только ради Христа... — говорила еще девушка, когда Наташа, не думая, механическим движением сломала печать и читала любовное письмо Анатоля, из которого она, не понимая ни слова, понимала только одно — что это письмо было от него, от того человека, которого она любит. «Да она любит, иначе разве могло бы случиться то, чтò случилось? Разве могло бы быть в ее руке любовное письмо от него?»

[¶20] With trembling hands Natásha held that passionate love letter which Dólokhov had composed for Anatole, and as she read it she found in it an echo of all that she herself imagined she was feeling.

> Russian: Трясущимися руками Наташа держала это страстное, любовное письмо, сочиненное для Анатоля Долоховым, и, читая его, находила в нем отголоски всего того, чтò ей казалось, она сама чувствовала.

[¶21] “Since yesterday evening my fate has been sealed; to be loved by you or to die. There is no other way for me,” the letter began. Then he went on to say that he knew her parents would not give her to him—for this there were secret reasons he could reveal only to her—but that if she loved him she need only say the word yes, and no human power could hinder their bliss. Love would conquer all. He would steal her away and carry her off to the ends of the earth.

> Russian: «Со вчерашнего вечера участь моя решена: быть любимым вами или умереть. Мне нет другого выхода», — начиналось письмо. Потом он писал, что знает про то, что родные ее не отдадут ее ему, Анатолю, что на это есть тайные причины, которые он ей одной может открыть, но что ежели она его любит, то ей стоит сказать это слово да, и никакие силы людские не помешают их блаженству. Любовь победит всё. Он похитит и увезет ее на край света.

[¶22] “Yes, yes! I love him!” thought Natásha, reading the letter for the twentieth time and finding some peculiarly deep meaning in each word of it.

> Russian: «Да, да, я люблю его!» думала Наташа, перечитывая в двадцатый раз письмо и отыскивая какой-то особенный глубокий смысл в каждом его слове.

[¶23] That evening Márya Dmítrievna was going to the Akhárovs’ and proposed to take the girls with her. Natásha, pleading a headache, remained at home.

> Russian: В этот вечер Марья Дмитриевна ехала к Архаровым и предложила барышням ехать с нею. Наташа под предлогом головной боли осталась дома.

## 155. Book Eight · Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/155/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/155/#p-N

[¶0] On returning late in the evening Sónya went to Natásha’s room, and to her surprise found her still dressed and asleep on the sofa. Open on the table, beside her lay Anatole’s letter. Sónya picked it up and read it.

> Russian: Вернувшись поздно вечером, Соня вошла в комнату Наташи и, к удивлению своему, нашла ее не раздетою, спящую на диване. На столе подле нее лежало открытое письмо Анатоля. Соня взяла письмо и стала читать его.

[¶1] As she read she glanced at the sleeping Natásha, trying to find in her face an explanation of what she was reading, but did not find it. Her face was calm, gentle, and happy. Clutching her breast to keep herself from choking, Sónya, pale and trembling with fear and agitation, sat down in an armchair and burst into tears.

> Russian: Она читала и взглядывала на спящую Наташу, на лице ее отыскивая объяснения того, чтò она читала, и не находила его. Лицо было тихое, кроткое и счастливое. Схватившись за грудь, чтобы не задохнуться, Соня, бледная и дрожащая от страха и волнения, села на кресло и залилась слезами.

[¶2] “How was it I noticed nothing? How could it go so far? Can she have left off loving Prince Andrew? And how could she let Kurágin go to such lengths? He is a deceiver and a villain, that’s plain! What will Nicholas, dear noble Nicholas, do when he hears of it? So this is the meaning of her excited, resolute, unnatural look the day before yesterday, yesterday, and today,” thought Sónya. “But it can’t be that she loves him! She probably opened the letter without knowing who it was from. Probably she is offended by it. She could not do such a thing!”

> Russian: «Как я не видала ничего? Как могло это зайти так далеко? Неужели она разлюбила князя Андрея? И как могла она допустить до этого Курагина? Он обманщик и злодей, это ясно. Чтò будет с Nicolas, с милым, благородным Nicolas, когда он узнает про это? Так вот чтò значило ее взволнованное, решительное и неестественное лицо третьего дня, и вчера, и нынче», думала Соня; «но не может быть, чтоб она любила его! Вероятно, не зная от кого, она распечатала это письмо. Вероятно, она оскорблена. Она не может этого сделать!»

[¶3] Sónya wiped away her tears and went up to Natásha, again scanning her face.

> Russian: Соня утерла слезы и подошла к Наташе, опять вглядываясь в ее лицо.

[¶4] “Natásha!” she said, just audibly.

> Russian: — Наташа! — сказала она чуть слышно.

[¶5] Natásha awoke and saw Sónya.

> Russian: Наташа проснулась и увидала Соню.

[¶6] “Ah, you’re back?”

> Russian: — А, вернулась?

[¶7] And with the decision and tenderness that often come at the moment of awakening, she embraced her friend, but noticing Sónya’s look of embarrassment, her own face expressed confusion and suspicion.

> Russian: И с решительностью и нежностью, которая бывает в минуты пробуждения, она обняла подругу. Но заметив смущение на лице Сони, лицо Наташи выразило смущение и подозрительность.

[¶8] “Sónya, you’ve read that letter?” she demanded.

> Russian: — Соня, ты прочла письмо? — сказала она.

[¶9] “Yes,” answered Sónya softly.

> Russian: — Да, — тихо сказала Соня.

[¶10] Natásha smiled rapturously.

> Russian: Наташа восторженно улыбнулась.

[¶11] “No, Sónya, I can’t any longer!” she said. “I can’t hide it from you any longer. You know, we love one another! Sónya, darling, he writes... Sónya...”

> Russian: — Нет, Соня, я не могу больше! — сказала она, — Я не могу больше скрывать от тебя. Ты знаешь, мы любим друг друга!... Соня, голубчик, он пишет... Соня...

[¶12] Sónya stared open-eyed at Natásha, unable to believe her ears.

> Russian: Соня, как бы не веря своим ушам, смотрела во все глаза на Наташу.

[¶13] “And Bolkónski?” she asked.

> Russian: — А Болконский? — сказала она.

[¶14] “Ah, Sónya, if you only knew how happy I am!” cried Natásha. “You don’t know what love is....”

> Russian: — Ах, Соня, ах коли бы ты могла знать, как я счастлива! — сказала Наташа. — Ты не знаешь, чтò такое любовь...

[¶15] “But, Natásha, can that be all over?”

> Russian: — Но, Наташа, неужели то всё кончено?

[¶16] Natásha looked at Sónya with wide-open eyes as if she could not grasp the question.

> Russian: Наташа большими, открытыми глазами смотрела на Соню, как будто не понимая ее вопроса.

[¶17] “Well, then, are you refusing Prince Andrew?” said Sónya.

> Russian: — Чтò ж, ты отказываешь князю Андрею? — сказала Соня.

[¶18] “Oh, you don’t understand anything! Don’t talk nonsense, just listen!” said Natásha, with momentary vexation.

> Russian: — Ах, ты ничего не понимаешь, ты не говори глупости, ты слушай, — с мгновенною досадой сказала Наташа.

[¶19] “But I can’t believe it,” insisted Sónya. “I don’t understand. How is it you have loved a man for a whole year and suddenly... Why, you have only seen him three times! Natásha, I don’t believe you, you’re joking! In three days to forget everything and so...”

> Russian: — Нет, я не могу этому верить, — повторила Соня. — Я не понимаю. Как же ты год целый любила одного человека и вдруг... Ведь ты только три раза видела его. Наташа, я тебе не верю, ты шалишь. В три дня забыть всё и так...

[¶20] “Three days?” said Natásha. “It seems to me I’ve loved him a hundred years. It seems to me that I have never loved anyone before. You can’t understand it.... Sónya, wait a bit, sit here,” and Natásha embraced and kissed her. “I had heard that it happens like this, and you must have heard it too, but it’s only now that I feel such love. It’s not the same as before. As soon as I saw him I felt he was my master and I his slave, and that I could not help loving him. Yes, his slave! Whatever he orders I shall do. You don’t understand that. What can I do? What can I do, Sónya?” cried Natásha with a happy yet frightened expression.

> Russian: — Три дня, — сказала Наташа. — Мне кажется, я сто лет люблю его. Мне кажется, что я никого никогда не любила прежде его. Ты этого не можешь понять. Соня, постой, садись тут. — Наташа обняла и поцеловала ее. — Мне говорили, что это бывает и ты верно слышала, но я теперь только испытала эту любовь. Это не то, чтò прежде. Как только, я увидала его, я почувствовала, что он мой властелин, и я раба его, и что я не могу не любить его. Да, раба! Чтò он мне велит, то я и сделаю. Ты не понимаешь этого. Чтò ж мне делать? Чтò ж мне делать, Соня? — говорила Наташа с счастливым и испуганным лицом.

[¶21] “But think what you are doing,” cried Sónya. “I can’t leave it like this. This secret correspondence... How could you let him go so far?” she went on, with a horror and disgust she could hardly conceal.

> Russian: — Но ты подумай, чтò ты делаешь, — говорила Соня, — я не могу этого так оставить. Эти тайные письма... Как ты могла его допустить до этого? — говорила она с ужасом и с отвращением, которое она с трудом скрывала.

[¶22] “I told you that I have no will,” Natásha replied. “Why can’t you understand? I love him!”

> Russian: — Я тебе говорила, — отвечала Наташа, — что у меня нет воли, как ты не понимаешь этого: я его люблю!

[¶23] “Then I won’t let it come to that... I shall tell!” cried Sónya, bursting into tears.

> Russian: — Так я не допущу до этого, я расскажу, — с прорвавшимися слезами вскрикнула Соня.

[¶24] “What do you mean? For God’s sake... If you tell, you are my enemy!” declared Natásha. “You want me to be miserable, you want us to be separated....”

> Russian: — Чтò ты, ради Бога... Ежели ты расскажешь, ты мой враг, — заговорила Наташа. — Ты хочешь моего несчастия, ты хочешь, чтобы нас разлучили...

[¶25] When she saw Natásha’s fright, Sónya shed tears of shame and pity for her friend.

> Russian: Увидав этот страх Наташи, Соня заплакала слезами стыда и жалости за свою подругу.

[¶26] “But what has happened between you?” she asked. “What has he said to you? Why doesn’t he come to the house?”

> Russian: — Но чтò было между вами? — спросила она. — Чтò он говорил тебе? Зачем он не ездит в дом?

[¶27] Natásha did not answer her questions.

> Russian: Наташа не отвечала на ее вопрос.

[¶28] “For God’s sake, Sónya, don’t tell anyone, don’t torture me,” Natásha entreated. “Remember no one ought to interfere in such matters! I have confided in you....”

> Russian: — Ради Бога, Соня, никому не говори, не мучай меня, — упрашивала Наташа. — Ты помни, что нельзя вмешиваться в такие дела. Я тебе открыла...

[¶29] “But why this secrecy? Why doesn’t he come to the house?” asked Sónya. “Why doesn’t he openly ask for your hand? You know Prince Andrew gave you complete freedom—if it is really so; but I don’t believe it! Natásha, have you considered what these secret reasons can be?”

> Russian: — Но зачем эти тайны? Отчего же он не ездит в дом? — спрашивала Соня. — Отчего он прямо не ищет твоей руки? Ведь князь Андрей дал тебе полную свободу, ежели уж так; но я не верю этому. Наташа, ты подумала, какие могут быть тайные причины?

[¶30] Natásha looked at Sónya with astonishment. Evidently this question presented itself to her mind for the first time and she did not know how to answer it.

> Russian: Наташа удивленными глазами смотрела на Соню. Видно, ей самой в первый раз представлялся этот вопрос и она не знала, чтò отвечать на него.

[¶31] “I don’t know what the reasons are. But there must be reasons!”

> Russian: — Какие причины, не знаю. Но стало быть есть причины!

[¶32] Sónya sighed and shook her head incredulously.

> Russian: Соня вздохнула и недоверчиво покачала головой.

[¶33] “If there were reasons...” she began. But Natásha, guessing her doubts, interrupted her in alarm.

> Russian: — Ежели бы были причины... — начала она. Но Наташа угадывая ее сомнения, испуганно перебила ее.

[¶34] “Sónya, one can’t doubt him! One can’t, one can’t! Don’t you understand?” she cried.

> Russian: — Соня, нельзя сомневаться в нем, нельзя, нельзя, ты понимаешь ли? — прокричала она.

[¶35] “Does he love you?”

> Russian: — Любит ли он тебя?

[¶36] “Does he love me?” Natásha repeated with a smile of pity at her friend’s lack of comprehension. “Why, you have read his letter and you have seen him.”

> Russian: — Любит ли? — повторила Наташа с улыбкой сожаления о непонятливости своей подруги. — Ведь ты прочла письмо, ты видела его?

[¶37] “But if he is dishonorable?”

> Russian: — Но если он неблагородный человек?

[¶38] “He! dishonorable? If you only knew!” exclaimed Natásha.

> Russian: — Он!... неблагородный человек? Коли бы ты знала! — говорила Наташа.

[¶39] “If he is an honorable man he should either declare his intentions or cease seeing you; and if you won’t do this, I will. I will write to him, and I will tell Papa!” said Sónya resolutely.

> Russian: — Если он благородный человек, то он или должен объявить свое намерение, или перестать видеться с тобой; и ежели ты не хочешь этого сделать, то я сделаю это, я напишу ему, я скажу папа, — решительно сказала Соня.

[¶40] “But I can’t live without him!” cried Natásha.

> Russian: — Да я жить не могу без него! — закричала Наташа.

[¶41] “Natásha, I don’t understand you. And what are you saying! Think of your father and of Nicholas.”

> Russian: — Наташа, я не понимаю тебя. И чтò ты говоришь! Вспомни об отце, о Nicolas.

[¶42] “I don’t want anyone, I don’t love anyone but him. How dare you say he is dishonorable? Don’t you know that I love him?” screamed Natásha. “Go away, Sónya! I don’t want to quarrel with you, but go, for God’s sake go! You see how I am suffering!” Natásha cried angrily, in a voice of despair and repressed irritation. Sónya burst into sobs and ran from the room.

> Russian: — Мне никого не нужно, я никого не люблю, кроме его. Как ты смеешь говорить, что он неблагороден? Ты разве не знаешь, что я его люблю? — кричала Наташа. — Соня, уйди, я не хочу с тобой ссориться, уйди, ради Бога уйди: ты видишь, как я мучаюсь, — злобно кричала Наташа сдержанно-раздраженным и отчаянным голосом. Соня разрыдалась, и выбежала из комнаты.

[¶43] Natásha went to the table and without a moment’s reflection wrote that answer to Princess Mary which she had been unable to write all the morning. In this letter she said briefly that all their misunderstandings were at an end; that availing herself of the magnanimity of Prince Andrew who when he went abroad had given her her freedom, she begged Princess Mary to forget everything and forgive her if she had been to blame toward her, but that she could not be his wife. At that moment this all seemed quite easy, simple, and clear to Natásha.

> Russian: Наташа подошла к столу и, не думав ни минуты, написала тот ответ княжне Марье, который она не могла написать целое утро. В письме этом она коротко писала княжне Марье, что все недоразумения их кончены, что, пользуясь великодушием князя Андрея, который уезжая дал ей свободу, она просит ее забыть всё и простить ее, ежели она перед нею виновата, но что она не может быть его женой. Всё это ей казалось так легко, просто и ясно в эту минуту.

[¶44] On Friday the Rostóvs were to return to the country, but on Wednesday the count went with the prospective purchaser to his estate near Moscow.

> Russian: ————— В пятницу Ростовы должны были ехать в деревню, а граф в среду поехал с покупщиком в свою подмосковную.

[¶45] On the day the count left, Sónya and Natásha were invited to a big dinner party at the Karágins’, and Márya Dmítrievna took them there. At that party Natásha again met Anatole, and Sónya noticed that she spoke to him, trying not to be overheard, and that all through dinner she was more agitated than ever. When they got home Natásha was the first to begin the explanation Sónya expected.

> Russian: В день отъезда графа, Соня с Наташей были званы на большой обед к Курагиным, и Марья Дмитриевна повезла их. На обеде этом Наташа опять встретилась с Анатолем, и Соня заметила, что Наташа говорила с ним что-то, желая не быть услышанною, и всё время обеда была еще более взволнована, чем прежде. Когда они вернулись домой, Наташа начала первая с Соней то объяснение, которого ждала ее подруга.

[¶46] “There, Sónya, you were talking all sorts of nonsense about him,” Natásha began in a mild voice such as children use when they wish to be praised. “We have had an explanation today.”

> Russian: — Вот ты, Соня, говорила разные глупости про него, — начала Наташа кротким голосом, тем голосом, которым говорят дети, когда хотят, чтоб их похвалили. — Мы объяснились с ним нынче.

[¶47] “Well, what happened? What did he say? Natásha, how glad I am you’re not angry with me! Tell me everything—the whole truth. What did he say?”

> Russian: — Ну, чтò же, чтò? Ну чтò ж он сказал? Наташа, как я рада, что ты не сердишься на меня. Говори мне всё, всю правду. Чтò же он сказал?

[¶48] Natásha became thoughtful.

> Russian: Наташа задумалась.

[¶49] “Oh, Sónya, if you knew him as I do! He said... He asked me what I had promised Bolkónski. He was glad I was free to refuse him.”

> Russian: — Ах, Соня, еслибы ты знала его так, как я! Он сказал.. Он спрашивал меня о том, как я обещала Болконскому. Он обрадовался, что от меня зависит отказать ему.

[¶50] Sónya sighed sorrowfully.

> Russian: Соня грустно вздохнула.

[¶51] “But you haven’t refused Bolkónski?” said she.

> Russian: — Но ведь ты не отказала Болконскому? — сказала она.

[¶52] “Perhaps I have. Perhaps all is over between me and Bolkónski. Why do you think so badly of me?”

> Russian: — А может быть я и отказала! Может быть с Болконским всё кончено. Почему ты думаешь про меня так дурно?

[¶53] “I don’t think anything, only I don’t understand this...”

> Russian: — Я ничего не думаю, я только не понимаю этого...

[¶54] “Wait a bit, Sónya, you’ll understand everything. You’ll see what a man he is! Now don’t think badly of me or of him. I don’t think badly of anyone: I love and pity everybody. But what am I to do?”

> Russian: — Подожди, Соня, ты всё поймешь. Увидишь, какой он человек. Ты не думай дурное ни про меня, ни про него. — Я ни про кого не думаю дурное: я всех люблю и всех жалею. Но чтò ж мне делать?

[¶55] Sónya did not succumb to the tender tone Natásha used toward her. The more emotional and ingratiating the expression of Natásha’s face became, the more serious and stern grew Sónya’s.

> Russian: Соня не сдавалась на нежный тон, с которым к ней обращалась Наташа. Чем размягченнее и искательнее было выражение лица Наташи, тем серьезнее и строже было лицо Сони.

[¶56] “Natásha,” said she, “you asked me not to speak to you, and I haven’t spoken, but now you yourself have begun. I don’t trust him, Natásha. Why this secrecy?”

> Russian: — Наташа, — сказала она, — ты просила меня не говорить с тобой, я и не говорила, теперь ты сама начала. Наташа, я не верю ему. Зачем эта тайна?

[¶57] “Again, again!” interrupted Natásha.

> Russian: — Опять, опять! — перебила Наташа.

[¶58] “Natásha, I am afraid for you!”

> Russian: — Наташа, я боюсь за тебя.

[¶59] “Afraid of what?”

> Russian: — Чего бояться?

[¶60] “I am afraid you’re going to your ruin,” said Sónya resolutely, and was herself horrified at what she had said.

> Russian: — Я боюсь, что ты погубишь себя, — решительно сказала Соня, сама испугавшись того, чтò она сказала.

[¶61] Anger again showed in Natásha’s face.

> Russian: Лицо Наташи опять выразило злобу.

[¶62] “And I’ll go to my ruin, I will, as soon as possible! It’s not your business! It won’t be you, but I, who’ll suffer. Leave me alone, leave me alone! I hate you!”

> Russian: — И погублю, погублю, как можно скорее погублю себя. Не ваше дело. Не вам, а мне дурно будет. Оставь, оставь меня. Я ненавижу тебя.

[¶63] “Natásha!” moaned Sónya, aghast.

> Russian: — Наташа! — испуганно взывала Соня.

[¶64] “I hate you, I hate you! You’re my enemy forever!” And Natásha ran out of the room.

> Russian: — Ненавижу, ненавижу! И ты мой враг навсегда! Наташа выбежала из комнаты.

[¶65] Natásha did not speak to Sónya again and avoided her. With the same expression of agitated surprise and guilt she went about the house, taking up now one occupation, now another, and at once abandoning them.

> Russian: Наташа не говорила больше с Соней и избегала ее. С тем же выражением взволнованного удивления и преступности она ходила по комнатам, принимаясь то за то, то за другое занятие и тотчас же бросая их.

[¶66] Hard as it was for Sónya, she watched her friend and did not let her out of her sight.

> Russian: Как это ни тяжело было для Сони, но она, не спуская глаз, следила за своею подругой.

[¶67] The day before the count was to return, Sónya noticed that Natásha sat by the drawing room window all the morning as if expecting something and that she made a sign to an officer who drove past, whom Sónya took to be Anatole.

> Russian: Накануне того дня, в который должен был вернуться граф, Соня заметила, что Наташа сидела всё утро у окна гостиной, как будто ожидая чего-то и что она сделала какой-то знак проехавшему военному, которого Соня приняла за Анатоля.

[¶68] Sónya began watching her friend still more attentively and noticed that at dinner and all that evening Natásha was in a strange and unnatural state. She answered questions at random, began sentences she did not finish, and laughed at everything.

> Russian: Соня стала еще внимательнее наблюдать свою подругу и заметила, что Наташа была всё время обеда и вечер в странном и неестественном состоянии (отвечала невпопад на делаемые ей вопросы, начинала и не доканчивала фразы, всему смеялась).

[¶69] After tea Sónya noticed a housemaid at Natásha’s door timidly waiting to let her pass. She let the girl go in, and then listening at the door learned that another letter had been delivered.

> Russian: После чаю Соня увидала робеющую горничную девушку, выжидавшую ее у двери Наташи. Она пропустила ее и, подслушав у двери, узнала, что опять было передано письмо.

[¶70] Then suddenly it became clear to Sónya that Natásha had some dreadful plan for that evening. Sónya knocked at her door. Natásha did not let her in.

> Russian: И вдруг Соне стало ясно, что у Наташи был какой-нибудь страшный план на нынешний вечер. Соня постучалась к ней. Наташа не пустила ее.

[¶71] “She will run away with him!” thought Sónya. “She is capable of anything. There was something particularly pathetic and resolute in her face today. She cried as she said good-by to Uncle,” Sónya remembered. “Yes, that’s it, she means to elope with him, but what am I to do?” thought she, recalling all the signs that clearly indicated that Natásha had some terrible intention. “The count is away. What am I to do? Write to Kurágin demanding an explanation? But what is there to oblige him to reply? Write to Pierre, as Prince Andrew asked me to in case of some misfortune?... But perhaps she really has already refused Bolkónski—she sent a letter to Princess Mary yesterday. And Uncle is away....” To tell Márya Dmítrievna who had such faith in Natásha seemed to Sónya terrible. “Well, anyway,” thought Sónya as she stood in the dark passage, “now or never I must prove that I remember the family’s goodness to me and that I love Nicholas. Yes! If I don’t sleep for three nights I’ll not leave this passage and will hold her back by force and will and not let the family be disgraced,” thought she.

> Russian: «Она убежит с ним!» думала Соня. «Она на всё способна. Нынче в лице ее было что-то особенно жалкое и решительное. Она заплакала, прощаясь с дяденькой», вспоминала Соня. «Да, это верно, она бежит с ним, — но чтò мне делать?» думала Соня, припоминая теперь те признаки, которые ясно доказывали, почему у Наташи было какое-то страшное намерение. «Графа нет. Чтò мне делать? Написать к Курагину, требуя от него объяснения? Но кто велит ему ответить? Писать Пьеру, как просил князь Андрей в случае несчастия?... Но может быть, в самом деле она уже отказала Болконскому (она вчера отослала письмо княжне Марье). Дяденьки нет!» Сказать Марье Дмитриевне, которая так верила в Наташу, Соне казалось ужасно. «Но так или иначе», думала Соня, стоя в темном коридоре; «теперь или никогда пришло время доказать, что я помню благодеяния их семейства и люблю Nicolas. Нет, я хоть три ночи не буду спать, а не выйду из этого коридора и силой не пущу ее, и не дам позору обрушиться на их семейство», думала она.

## 156. Book Eight · Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/156/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/156/#p-N

[¶0] Anatole had lately moved to Dólokhov’s. The plan for Natalie Rostóva’s abduction had been arranged and the preparations made by Dólokhov a few days before, and on the day that Sónya, after listening at Natásha’s door, resolved to safeguard her, it was to have been put into execution. Natásha had promised to come out to Kurágin at the back porch at ten that evening. Kurágin was to put her into a troyka he would have ready and to drive her forty miles to the village of Kámenka, where an unfrocked priest was in readiness to perform a marriage ceremony over them. At Kámenka a relay of horses was to wait which would take them to the Warsaw highroad, and from there they would hasten abroad with post horses.

> Russian: Анатоль последнее время переселился к Долохову. План похищения Ростовой уже несколько дней был обдуман и приготовлен Долоховым, и в тот день, когда Соня, подслушав у двери Наташу, решилась оберегать ее, план этот должен был быть приведен в исполнение. Наташа в десять часов вечера обещала выйти к Курагину на заднее крыльцо. Курагин должен был посадить ее в приготовленную тройку и везти за 60 верст от Москвы в село Каменку, где был приготовлен расстриженный поп, который должен был обвенчать их. В Каменке была готова подстава, которая должна была вывезти их на Варшавскую дорогу и там на почтовых они должны были скакать за-границу.

[¶1] Anatole had a passport, an order for post horses, ten thousand rubles he had taken from his sister and another ten thousand borrowed with Dólokhov’s help.

> Russian: У Анатоля были и паспорт, и подорожная, и десять тысяч денег, взятые у сестры, и десять тысяч, занятые через посредство Долохова.

[¶2] Two witnesses for the mock marriage—Khvóstikov, a retired petty official whom Dólokhov made use of in his gambling transactions, and Makárin, a retired hussar, a kindly, weak fellow who had an unbounded affection for Kurágin—were sitting at tea in Dólokhov’s front room.

> Russian: Два свидетеля — Хвостиков, бывший приказный, которого употреблял для игры Долохов и Макарин, отставной гусар, добродушный и слабый человек, питавший беспредельную любовь к Курагину — сидели в первой комнате за чаем.

[¶3] In his large study, the walls of which were hung to the ceiling with Persian rugs, bearskins, and weapons, sat Dólokhov in a traveling cloak and high boots, at an open desk on which lay an abacus and some bundles of paper money. Anatole, with uniform unbuttoned, walked to and fro from the room where the witnesses were sitting, through the study to the room behind, where his French valet and others were packing the last of his things. Dólokhov was counting the money and noting something down.

> Russian: В большом кабинете Долохова, убранном от стен до потолка персидскими коврами, медвежьими шкурами и оружием, сидел Долохов в дорожном бешмете и сапогах перед раскрытым бюро, на котором лежали счеты и пачки денег. Анатоль в расстегнутом мундире ходил из той комнаты, где сидели свидетели, через кабинет в заднюю комнату, где его лакей-француз с другими укладывал последние вещи. Долохов считал деньги и записывал.

[¶4] “Well,” he said, “Khvóstikov must have two thousand.”

> Russian: — Ну, — сказал он, — Хвостикову надо дать две тысячи.

[¶5] “Give it to him, then,” said Anatole.

> Russian: — Ну и дай, — сказал Анатоль.

[¶6] “Makárka” (their name for Makárin) “will go through fire and water for you for nothing. So here are our accounts all settled,” said Dólokhov, showing him the memorandum. “Is that right?”

> Russian: — Макарка (они так звали Макарина), этот бескорыстно за тебя в огонь и в воду. Ну вот и кончены счеты, — сказал Долохов, показывая ему записку. — Так?

[¶7] “Yes, of course,” returned Anatole, evidently not listening to Dólokhov and looking straight before him with a smile that did not leave his face.

> Russian: — Да, разумеется, так, — сказал Анатоль, видимо не слушавший Долохова и с улыбкой, не сходившею у него с лица, смотревший вперед себя.

[¶8] Dólokhov banged down the lid of his desk and turned to Anatole with an ironic smile:

> Russian: Долохов захлопнул бюро и обратился к Анатолю с насмешливою улыбкой.

[¶9] “Do you know? You’d really better drop it all. There’s still time!”

> Russian: — А знаешь чтò — брось всё это: еще время есть! — сказал он.

[¶10] “Fool,” retorted Anatole. “Don’t talk nonsense! If you only knew... it’s the devil knows what!”

> Russian: — Дурак! — сказал Анатоль. — Перестань говорить глупости. Ежели бы ты знал... Это чорт знает, чтò такое!

[¶11] “No, really, give it up!” said Dólokhov. “I am speaking seriously. It’s no joke, this plot you’ve hatched.”

> Russian: — Право брось, — сказал Долохов. — Я тебе дело говорю. Разве это шутка, чтò ты затеял?

[¶12] “What, teasing again? Go to the devil! Eh?” said Anatole, making a grimace. “Really it’s no time for your stupid jokes,” and he left the room.

> Russian: — Ну, опять, опять дразнить? Пошел к чорту! А?... — сморщившись сказал Анатоль. — Право не до твоих дурацких шуток. — И он ушел из комнаты.

[¶13] Dólokhov smiled contemptuously and condescendingly when Anatole had gone out.

> Russian: Долохов презрительно и снисходительно улыбался, когда Анатоль вышел.

[¶14] “You wait a bit,” he called after him. “I’m not joking, I’m talking sense. Come here, come here!”

> Russian: — Ты постой, — сказал он вслед Анатолю, — я не шучу, я дело говорю, поди, поди сюда.

[¶15] Anatole returned and looked at Dólokhov, trying to give him his attention and evidently submitting to him involuntarily.

> Russian: Анатоль опять вошел в комнату и, стараясь сосредоточить внимание, смотрел на Долохова, очевидно невольно покоряясь ему.

[¶16] “Now listen to me. I’m telling you this for the last time. Why should I joke about it? Did I hinder you? Who arranged everything for you? Who found the priest and got the passport? Who raised the money? I did it all.”

> Russian: — Ты меня слушай, я тебе последний раз говорю. Чтò мне с тобой шутить? Разве я тебе перечил? Кто тебе всё устроил, кто попа нашел, кто паспорт взял, кто денег достал? Всё я.

[¶17] “Well, thank you for it. Do you think I am not grateful?” And Anatole sighed and embraced Dólokhov.

> Russian: — Ну и спасибо тебе. Ты думаешь я тебе не благодарен? — Анатоль вздохнул и обнял Долохова.

[¶18] “I helped you, but all the same I must tell you the truth; it is a dangerous business, and if you think about it—a stupid business. Well, you’ll carry her off—all right! Will they let it stop at that? It will come out that you’re already married. Why, they’ll have you in the criminal court....”

> Russian: — Я тебе помогал, но всё же я тебе должен правду сказать: дело опасное и, если разобрать, глупое. Ну, ты ее увезешь, хорошо. Разве это так оставят? Узнается дело, что ты женат. Ведь тебя под уголовный суд подведут...

[¶19] “Oh, nonsense, nonsense!” Anatole ejaculated and again made a grimace. “Didn’t I explain to you? What?” And Anatole, with the partiality dull-witted people have for any conclusion they have reached by their own reasoning, repeated the argument he had already put to Dólokhov a hundred times. “Didn’t I explain to you that I have come to this conclusion: if this marriage is invalid,” he went on, crooking one finger, “then I have nothing to answer for; but if it is valid, no matter! Abroad no one will know anything about it. Isn’t that so? And don’t talk to me, don’t, don’t.”

> Russian: — Ах! глупости, глупости! — опять сморщившись заговорил Анатоль. — Ведь я тебе толковал. А? — И Анатоль с тем особенным пристрастием (которое бывает у людей тупых) к умозаключению, до которого они дойдут своим умом, повторил то рассуждение, которое он раз сто повторял Долохову. — Ведь я тебе толковал, я решил: ежели этот брак будет недействителен, — сказал он, загибая палец, — значит я не отвечаю; ну а ежели действителен, всё равно: за границей никто этого не будет знать, ну ведь так? И не говори, не говори, не говори!

[¶20] “Seriously, you’d better drop it! You’ll only get yourself into a mess!”

> Russian: — Право, брось! Ты только себя свяжешь...

[¶21] “Go to the devil!” cried Anatole and, clutching his hair, left the room, but returned at once and dropped into an armchair in front of Dólokhov with his feet turned under him. “It’s the very devil! What? Feel how it beats!” He took Dólokhov’s hand and put it on his heart. “What a foot, my dear fellow! What a glance! A goddess!” he added in French. “What?”

> Russian: — Убирайся к чорту, — сказал Анатоль и, взявшись за волосы, вышел в другую комнату и тотчас же вернулся и с ногами сел на кресло близко перед Долоховым. — Это чорт знает чтò такое! А? Ты посмотри, как бьется! — Он взял руку Долохова и приложил к своему сердцу. — Ah! quel pied, mon cher, quel regard! Une déesse!! A?

[¶22] Dólokhov with a cold smile and a gleam in his handsome insolent eyes looked at him—evidently wishing to get some more amusement out of him.

> Russian: Долохов, холодно улыбаясь и блестя своими красивыми, наглыми глазами, смотрел на него, видимо желая еще повеселиться над ним.

[¶23] “Well and when the money’s gone, what then?”

> Russian: — Ну деньги выйдут, тогда чтò?

[¶24] “What then? Eh?” repeated Anatole, sincerely perplexed by a thought of the future. “What then?... Then, I don’t know.... But why talk nonsense!” He glanced at his watch. “It’s time!”

> Russian: — Тогда чтò? А? — повторил Анатоль с искренним недоуменьем перед мыслью о будущем. — Тогда чтò? Там я не знаю чтò... Ну что глупости говорить! — Он посмотрел на часы. — Пора!

[¶25] Anatole went into the back room.

> Russian: Анатоль пошел в заднюю комнату.

[¶26] “Now then! Nearly ready? You’re dawdling!” he shouted to the servants.

> Russian: — Ну, скоро ли вы? Копаетесь тут! — крикнул он на слуг.

[¶27] Dólokhov put away the money, called a footman whom he ordered to bring something for them to eat and drink before the journey, and went into the room where Khvóstikov and Makárin were sitting.

> Russian: Долохов убрал деньги и крикнув человека, чтобы велеть подать поесть и выпить на дорогу, вошел в ту комнату, где сидели Хвостиков и Макарин.

[¶28] Anatole lay on the sofa in the study leaning on his elbow and smiling pensively, while his handsome lips muttered tenderly to himself.

> Russian: Анатоль в кабинете лежал, облокотившись на руку, на диване, задумчиво улыбался и что-то нежно про себя шептал.

[¶29] “Come and eat something. Have a drink!” Dólokhov shouted to him from the other room.

> Russian: — Иди, съешь что-нибудь. Ну выпей! — кричал ему из другой комнаты Долохов.

[¶30] “I don’t want to,” answered Anatole continuing to smile. “Come! Balagá is here.”

> Russian: — Не хочу! — ответил Анатоль, всё продолжая улыбаться. — Иди, Балага приехал.

[¶31] Anatole rose and went into the dining room. Balagá was a famous troyka driver who had known Dólokhov and Anatole some six years and had given them good service with his troykas. More than once when Anatole’s regiment was stationed at Tver he had taken him from Tver in the evening, brought him to Moscow by daybreak, and driven him back again the next night. More than once he had enabled Dólokhov to escape when pursued. More than once he had driven them through the town with gypsies and “ladykins” as he called the cocottes. More than once in their service he had run over pedestrians and upset vehicles in the streets of Moscow and had always been protected from the consequences by “my gentlemen” as he called them. He had ruined more than one horse in their service. More than once they had beaten him, and more than once they had made him drunk on champagne and Madeira, which he loved; and he knew more than one thing about each of them which would long ago have sent an ordinary man to Siberia. They often called Balagá into their orgies and made him drink and dance at the gypsies’, and more than one thousand rubles of their money had passed through his hands. In their service he risked his skin and his life twenty times a year, and in their service had lost more horses than the money he had from them would buy. But he liked them; liked that mad driving at twelve miles an hour, liked upsetting a driver or running down a pedestrian, and flying at full gallop through the Moscow streets. He liked to hear those wild, tipsy shouts behind him: “Get on! Get on!” when it was impossible to go any faster. He liked giving a painful lash on the neck to some peasant who, more dead than alive, was already hurrying out of his way. “Real gentlemen!” he considered them.

> Russian: Анатоль встал и вошел в столовую. Балага был известный троечный ямщик, уже лет шесть знавший Долохова и Анатоля, и служивший им своими тройками. Не раз он, когда полк Анатоля стоял в Твери, с вечера увозил его из Твери, к рассвету доставлял в Москву и увозил на другой день ночью. Не раз он увозил Долохова от погони, не раз он по городу катал их с цыганами и дамочками, как называл Балага. Не раз он с их работою давил по Москве народ и извозчиков, и всегда его выручали его господа, как он называл их. Не одну лошадь он загнал под ними. Не раз он был бит ими, не раз напаивали они его шампанским и мадерой, которую он любил, и не одну штуку он знал за каждым из них, которая обыкновенному человеку давно бы заслужила Сибирь. В кутежах своих они часто зазывали Балагу, заставляли его пить и плясать у цыган, и не одна тысяча их денег перешла через его руки. Служа им, он двадцать раз в году рисковал и своею жизнью и своею шкурой, и на их работе переморил больше лошадей, чем они ему переплатили денег. Но он любил их, любил эту безумную езду, по восемнадцати верст в час, любил перекувырнуть извозчика и раздавить пешехода по Москве, и во весь скок пролететь по московским улицам. Он любил слышать за собой этот дикий крик пьяных голосов: «пошел! пошел!» тогда как уж и так нельзя было ехать шибче; любил вытянуть больно по шее мужика, который и так ни жив, ни мертв сторонился от него. «Настоящие господа!» думал он.

[¶32] Anatole and Dólokhov liked Balagá too for his masterly driving and because he liked the things they liked. With others Balagá bargained, charging twenty-five rubles for a two hours’ drive, and rarely drove himself, generally letting his young men do so. But with “his gentlemen” he always drove himself and never demanded anything for his work. Only a couple of times a year—when he knew from their valets that they had money in hand—he would turn up of a morning quite sober and with a deep bow would ask them to help him. The gentlemen always made him sit down.

> Russian: Анатоль и Долохов тоже любили Балагу за его мастерство езды и за то, что он любил то же чтò и они. С другими Балага рядился, брал по двадцати пяти рублей за двухчасовое катанье и с другими только изредка ездил сам, а больше посылал своих молодцов. Но с своими господами, как он называл их, он всегда ехал сам и никогда ничего не требовал за свою работу. Только узнав через камердинеров время, когда были деньги, он раз в несколько месяцев приходил поутру, трезвый и, низко кланяясь, просил выручить его. Его всегда сажали господа.

[¶33] “Do help me out, Theodore Iványch, sir,” or “your excellency,” he would say. “I am quite out of horses. Let me have what you can to go to the fair.”

> Russian: — Уж вы меня вызвольте, батюшка Федор Иваныч или ваше сиятельство, — говорил он. — Обезлошадничал вовсе, на ярманку ехать уж ссудите, чтò можете.

[¶34] And Anatole and Dólokhov, when they had money, would give him a thousand or a couple of thousand rubles.

> Russian: И Анатоль и Долохов, когда бывали в деньгах, давали ему по тысяче и по две рублей.

[¶35] Balagá was a fair-haired, short, and snub-nosed peasant of about twenty-seven; red-faced, with a particularly red thick neck, glittering little eyes, and a small beard. He wore a fine, dark-blue, silk-lined cloth coat over a sheepskin.

> Russian: Балага был русый, с красным лицом и в особенности красною, толстою шеей, приземистый, курносый мужик, лет двадцати семи, с блестящими маленькими глазами и маленькою бородкой. Он был одет в тонком синем кафтане на шелковой подкладке, надетом на полушубке.

[¶36] On entering the room now he crossed himself, turning toward the front corner of the room, and went up to Dólokhov, holding out a small, black hand.

> Russian: Он перекрестился на передний угол и подошел к Долохову, протягивая черную, небольшую руку.

[¶37] “Theodore Iványch!” he said, bowing.

> Russian: — Федору Ивановичу! — сказал он, кланяясь.

[¶38] “How d’you do, friend? Well, here he is!”

> Russian: — Здорово, брат. — Ну вот и он.

[¶39] “Good day, your excellency!” he said, again holding out his hand to Anatole who had just come in.

> Russian: — Здравствуй, ваше сиятельство, — сказал он входившему Анатолю и тоже протянул руку.

[¶40] “I say, Balagá,” said Anatole, putting his hands on the man’s shoulders, “do you care for me or not? Eh? Now, do me a service.... What horses have you come with? Eh?”

> Russian: — Я тебе говорю, Балага, — сказал Анатоль, кладя ему руки на плечи, — любишь ты меня или нет? А? Теперь службу сослужи... На каких приехал? А?

[¶41] “As your messenger ordered, your special beasts,” replied Balagá.

> Russian: — Как посол приказал, на ваших на зверьях, — сказал Балага.

[¶42] “Well, listen, Balagá! Drive all three to death but get me there in three hours. Eh?”

> Russian: — Ну, слышишь, Балага! Зарежь всю тройку, а чтобы в три часа приехать. А?

[¶43] “When they are dead, what shall I drive?” said Balagá with a wink.

> Russian: — Как зарежешь, на чем поедем? — сказал Балага, подмигивая.

[¶44] “Mind, I’ll smash your face in! Don’t make jokes!” cried Anatole, suddenly rolling his eyes.

> Russian: — Ну, я тебе морду разобью, ты не шути! — вдруг, выкатив глаза, крикнул Анатоль.

[¶45] “Why joke?” said the driver, laughing. “As if I’d grudge my gentlemen anything! As fast as ever the horses can gallop, so fast we’ll go!”

> Russian: — Чтò ж шутить, — посмеиваясь сказал ямщик. — Разве я для своих господ пожалею? Чтò мочи скакать будет лошадям, то и ехать будем.

[¶46] “Ah!” said Anatole. “Well, sit down.”

> Russian: — А! — сказал Анатоль. — Ну садись.

[¶47] “Yes, sit down!” said Dólokhov.

> Russian: — Чтò ж, садись! — сказал Долохов.

[¶48] “I’ll stand, Theodore Iványch.”

> Russian: — Постою, Федор Иванович.

[¶49] “Sit down; nonsense! Have a drink!” said Anatole, and filled a large glass of Madeira for him. The driver’s eyes sparkled at the sight of the wine. After refusing it for manners’ sake, he drank it and wiped his mouth with a red silk handkerchief he took out of his cap.

> Russian: — Садись, врешь, пей, — сказал Анатоль и налил ему большой стакан мадеры. Глаза ямщика засветились на вино. Отказываясь для приличия, он выпил и отерся шелковым красным платком, который лежал у него в шапке.

[¶50] “And when are we to start, your excellency?”

> Russian: — Чтò ж, когда ехать-то, ваше сиятельство?

[¶51] “Well...” Anatole looked at his watch. “We’ll start at once. Mind, Balagá! You’ll get there in time? Eh?”

> Russian: — Да вот... (Анатоль посмотрел на часы) сейчас и ехать. Смотри же, Балага. А? Поспеешь?

[¶52] “That depends on our luck in starting, else why shouldn’t we be there in time?” replied Balagá. “Didn’t we get you to Tver in seven hours? I think you remember that, your excellency?”

> Russian: — Да как выезд — счастлив ли будет, а то отчего же не поспеть? — сказал Балага. — Доставляли же в Тверь, в семь часов поспевали. Помнишь небось, ваше сиятельство.

[¶53] “Do you know, one Christmas I drove from Tver,” said Anatole, smilingly at the recollection and turning to Makárin who gazed rapturously at him with wide-open eyes. “Will you believe it, Makárka, it took one’s breath away, the rate we flew. We came across a train of loaded sleighs and drove right over two of them. Eh?”

> Russian: — Ты знаешь ли, на Рождество из Твери я раз ехал, — сказал Анатоль с улыбкой воспоминания, обращаясь к Макарину, который во все глаза умиленно смотрел на Курагина. — Ты веришь ли, Макарка, что дух захватывало, как мы летели. Въехали в обоз, через два воза перескочили. А?

[¶54] “Those were horses!” Balagá continued the tale. “That time I’d harnessed two young side horses with the bay in the shafts,” he went on, turning to Dólokhov. “Will you believe it, Theodore Iványch, those animals flew forty miles? I couldn’t hold them in, my hands grew numb in the sharp frost so that I threw down the reins—‘Catch hold yourself, your excellency!’ says I, and I just tumbled on the bottom of the sleigh and sprawled there. It wasn’t a case of urging them on, there was no holding them in till we reached the place. The devils took us there in three hours! Only the near one died of it.”

> Russian: — Уж лошади ж были! — продолжал рассказ Балага. — Я тогда молодых пристяжных к каурому запрег, — обратился он к Долохову, — так веришь ли, Федор Иваныч, 60 верст звери летели; держать нельзя, руки закоченели, мороз был. Бросил вожжи, держи, мол, ваше сиятельство, сам, так в сани и повалился. Так ведь не то что погонять, до места держать нельзя. В три часа донесли черти. Издохла левая только.

## 157. Book Eight · Chapter XVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/157/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/157/#p-N

[¶0] Anatole went out of the room and returned a few minutes later wearing a fur coat girt with a silver belt, and a sable cap jauntily set on one side and very becoming to his handsome face. Having looked in a mirror, and standing before Dólokhov in the same pose he had assumed before it, he lifted a glass of wine.

> Russian: Анатоль вышел из комнаты и через несколько минут вернулся в подпоясанной серебряным ремнем шубке и собольей шапке, молодцовато надетой на бекрень и очень шедшей к его красивому лицу. Поглядевшись в зеркало и в той самой позе, которую он взял перед зеркалом, став перед Долоховым, он взял стакан вина.

[¶1] “Well, good-by, Theodore. Thank you for everything and farewell!” said Anatole. “Well, comrades and friends...” he considered for a moment “... of my youth, farewell!” he said, turning to Makárin and the others.

> Russian: — Ну, Федя, прощай, спасибо за всё, прощай, — сказал Анатоль. — Ну, товарищи, друзья... — он задумался... — молодости... моей, прощайте, — обратился он к Макарину и другим.

[¶2] Though they were all going with him, Anatole evidently wished to make something touching and solemn out of this address to his comrades. He spoke slowly in a loud voice and throwing out his chest slightly swayed one leg.

> Russian: Несмотря на то, что все они ехали с ним, Анатоль видимо хотел сделать что-то трогательное и торжественное из этого обращения к товарищам. Он говорил медленным, громким голосом и выставив грудь покачивал одною ногой.

[¶3] “All take glasses; you too, Balagá. Well, comrades and friends of my youth, we’ve had our fling and lived and reveled. Eh? And now, when shall we meet again? I am going abroad. We have had a good time—now farewell, lads! To our health! Hurrah!...” he cried, and emptying his glass flung it on the floor.

> Russian: — Все возьмите стаканы; и ты, Балага. Ну, товарищи, друзья молодости моей, покутили мы, пожили, покутили. А? Теперь, когда свидимся? за границу уеду. Пожили, прощай, ребята. За здоровье! Ура!.. — сказал он, выпил свой стакан и хлопнул его об землю.

[¶4] “To your health!” said Balagá who also emptied his glass, and wiped his mouth with his handkerchief. Makárin embraced Anatole with tears in his eyes.

> Russian: — Будь здоров, — сказал Балага, тоже выпив свой стакан и обтираясь платком. Макарин со слезами на глазах обнимал Анатоля.

[¶5] “Ah, Prince, how sorry I am to part from you!

> Russian: — Эх, князь, уж как грустно мне с тобой расстаться, — проговорил он.

[¶6] “Let’s go. Let’s go!” cried Anatole.

> Russian: — Ехать, ехать! — закричал Анатоль.

[¶7] Balagá was about to leave the room.

> Russian: Балага было пошел из комнаты.

[¶8] “No, stop!” said Anatole. “Shut the door; we have first to sit down. That’s the way.” They shut the door and all sat down.

> Russian: — Нет, стой, — сказал Анатоль. — Затвори двери, сесть надо. Вот так. — Затворили двери, и все сели.

[¶9] “Now, quick march, lads!” said Anatole, rising.

> Russian: — Ну, теперь марш, ребята! — сказал Анатоль вставая.

[¶10] Joseph, his valet, handed him his sabretache and saber, and they all went out into the vestibule.

> Russian: Лакей Joseph подал Анатолю сумку и саблю, и все вышли в переднюю.

[¶11] “And where’s the fur cloak?” asked Dólokhov. “Hey, Ignátka! Go to Matrëna Matrévna and ask her for the sable cloak. I have heard what elopements are like,” continued Dólokhov with a wink. “Why, she’ll rush out more dead than alive just in the things she is wearing; if you delay at all there’ll be tears and ‘Papa’ and ‘Mamma,’ and she’s frozen in a minute and must go back—but you wrap the fur cloak round her first thing and carry her to the sleigh.”

> Russian: — А шуба где? — сказал Долохов. — Эй, Игнатка! Поди к Матрене Матвеевне, спроси шубу, салоп соболий. Я слыхал, как увозят, — сказал Долохов, подмигнув. — Ведь она выскочит ни жива, ни мертва, в чем дòма сидела; чуть замешкаешься, тут и слезы, и папаша, и мамаша, и сейчас озябла и назад, — а ты в шубу принимай сразу и неси в сани.

[¶12] The valet brought a woman’s fox-lined cloak.

> Russian: Лакей принес женский лисий салоп.

[¶13] “Fool, I told you the sable one! Hey, Matrëna, the sable!” he shouted so that his voice rang far through the rooms.

> Russian: — Дурак, я тебе сказал соболий. Эй, Матрешка, соболий! — крикнул он так, что далеко по комнатам раздался его голос.

[¶14] A handsome, slim, and pale-faced gypsy girl with glittering black eyes and curly blue-black hair, wearing a red shawl, ran out with a sable mantle on her arm.

> Russian: Красивая, худая и бледная цыганка, с блестящими, черными глазами и с черными, курчавыми сизого отлива волосами, в красной шали, выбежала с собольим салопом на руке.

[¶15] “Here, I don’t grudge it—take it!” she said, evidently afraid of her master and yet regretful of her cloak.

> Russian: — Чтò ж, мне не жаль, ты возьми, — сказала она, видимо робея перед своим господином и жалея салопа.

[¶16] Dólokhov, without answering, took the cloak, threw it over Matrëna, and wrapped her up in it.

> Russian: Долохов, не отвечая ей, взял шубу, накинул ее на Матрешу и закутал ее.

[¶17] “That’s the way,” said Dólokhov, “and then so!” and he turned the collar up round her head, leaving only a little of the face uncovered. “And then so, do you see?” and he pushed Anatole’s head forward to meet the gap left by the collar, through which Matrëna’s brilliant smile was seen.

> Russian: — Вот так, — сказал Долохов. — И потом вот так, — сказал он, и поднял ей около головы воротник, оставляя его только перед лицом немного открытым. — Потом вот так, видишь? — и он придвинул голову Анатоля к отверстию, оставленному воротником, из которого виднелась блестящая улыбка Maтреши.

[¶18] “Well, good-by, Matrëna,” said Anatole, kissing her. “Ah, my revels here are over. Remember me to Stëshka. There, good-by! Good-by, Matrëna, wish me luck!”

> Russian: — Ну прощай, Матреша, — сказал Анатоль, целуя ее. — Эх, кончена моя гульба здесь! Степке кланяйся. Ну, прощай! Прощай, Матреша; ты мне пожелай счастья.

[¶19] “Well, Prince, may God give you great luck!” said Matrëna in her gypsy accent.

> Russian: — Ну, дай-то вам Бог, князь, счастья большого, — сказала Матреша, с своим цыганским акцентом.

[¶20] Two troykas were standing before the porch and two young drivers were holding the horses. Balagá took his seat in the front one and holding his elbows high arranged the reins deliberately. Anatole and Dólokhov got in with him. Makárin, Khvóstikov, and a valet seated themselves in the other sleigh.

> Russian: У крыльца стояли две тройки, двое молодцов ямщиков держали их. Балага сел на переднюю тройку, и, высоко поднимая локти, неторопливо разобрал вожжи. Анатоль и Долохов сели к нему. Макарин, Хвостиков и лакей сели в другую тройку.

[¶21] “Well, are you ready?” asked Balagá.

> Russian: — Готовы, чтò ль? — спросил Балага.

[¶22] “Go!” he cried, twisting the reins round his hands, and the troyka tore down the Nikítski Boulevard.

> Russian: — Пущай! — крикнул он, заматывая вокруг рук вожжи, и тройка понесла бить вниз по Никитскому бульвару.

[¶23] “Tproo! Get out of the way! Hi!... Tproo!...” The shouting of Balagá and of the sturdy young fellow seated on the box was all that could be heard. On the Arbát Square the troyka caught against a carriage; something cracked, shouts were heard, and the troyka flew along the Arbát Street.

> Russian: — Тпрру! Поди, эй!... Тпрру, — только слышался крик Балаги и молодца, сидевшего на козлах. На Арбатской площади тройка зацепила карету, что-то затрещало, послышался крик, и тройка полетела по Арбату.

[¶24] After taking a turn along the Podnovínski Boulevard, Balagá began to rein in, and turning back drew up at the crossing of the old Konyúsheny Street.

> Russian: Дав два конца по Подновинскому Балага стал сдерживать и, вернувшись назад, остановил лошадей у перекрестка Старой Конюшенной.

[¶25] The young fellow on the box jumped down to hold the horses and Anatole and Dólokhov went along the pavement. When they reached the gate Dólokhov whistled. The whistle was answered, and a maidservant ran out.

> Russian: Молодец соскочил держать под уздцы лошадей, Анатоль с Долоховым пошли по тротуару. Подходя к воротам, Долохов свистнул. Свисток отозвался ему и вслед за тем выбежала горничная.

[¶26] “Come into the courtyard or you’ll be seen; she’ll come out directly,” said she.

> Russian: — На двор войдите, а то видно, сейчас выйдет, — сказала она.

[¶27] Dólokhov stayed by the gate. Anatole followed the maid into the courtyard, turned the corner, and ran up into the porch.

> Russian: Долохов остался у ворот. Анатоль вошел за горничной на двор, поворотил за угол и вбежал на крыльцо.

[¶28] He was met by Gabriel, Márya Dmítrievna’s gigantic footman.

> Russian: Гаврило, огромный выездной лакей Марьи Дмитриевны, встретил Анатоля.

[¶29] “Come to the mistress, please,” said the footman in his deep bass, intercepting any retreat.

> Russian: — К барыне пожалуйте, — басом сказал лакей, загораживая дорогу от двери.

[¶30] “To what Mistress? Who are you?” asked Anatole in a breathless whisper.

> Russian: — К какой барыне? Да ты кто? — запыхавшимся шопотом спрашивал Анатоль.

[¶31] “Kindly step in, my orders are to bring you in.” “Kurágin! Come back!” shouted Dólokhov. “Betrayed! Back!”

> Russian: — Пожалуйте, приказано привесть. — Курагин! назад, — кричал Долохов. — Измена! Назад!

[¶32] Dólokhov, after Anatole entered, had remained at the wicket gate and was struggling with the yard porter who was trying to lock it. With a last desperate effort Dólokhov pushed the porter aside, and when Anatole ran back seized him by the arm, pulled him through the wicket, and ran back with him to the troyka.

> Russian: Долохов у калитки, у которой он остановился, боролся с дворником, пытавшимся запереть за вошедшим Анатолем калитку. Долохов последним усилием оттолкнул дворника и схватив за руку выбежавшего Анатоля, выдернул его за калитку и побежал с ним назад к тройке.

## 158. Book Eight · Chapter XVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/158/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/158/#p-N

[¶0] Márya Dmítrievna, having found Sónya weeping in the corridor, made her confess everything, and intercepting the note to Natásha she read it and went into Natásha’s room with it in her hand.

> Russian: Марья Дмитриевна, застав заплаканную Соню в коридоре, заставила ее во всем признаться. Перехватив записку Наташи и прочтя ее, Марья Дмитриевна с запиской в руке вошла к Наташе.

[¶1] “You shameless good-for-nothing!” said she. “I won’t hear a word.” Pushing back Natásha who looked at her with astonished but tearless eyes, she locked her in; and having given orders to the yard porter to admit the persons who would be coming that evening, but not to let them out again, and having told the footman to bring them up to her, she seated herself in the drawing room to await the abductors.

> Russian: — Мерзавка, бесстыдница, — сказала она ей. — Слышать ничего не хочу! — Оттолкнув удивленными, но сухими глазами глядящую на нее Наташу, она заперла ее на ключ и приказав дворнику пропустить в ворота тех людей, которые придут нынче вечером, но не выпускать их, а лакею приказав привести этих людей к себе, села в гостиной, ожидая похитителей.

[¶2] When Gabriel came to inform her that the men who had come had run away again, she rose frowning, and clasping her hands behind her paced through the rooms a long time considering what she should do. Toward midnight she went to Natásha’s room fingering the key in her pocket. Sónya was sitting sobbing in the corridor. “Márya Dmítrievna, for God’s sake let me in to her!” she pleaded, but Márya Dmítrievna unlocked the door and went in without giving her an answer.... “Disgusting, abominable... In my house... horrid girl, hussy! I’m only sorry for her father!” thought she, trying to restrain her wrath. “Hard as it may be, I’ll tell them all to hold their tongues and will hide it from the count.” She entered the room with resolute steps. Natásha lying on the sofa, her head hidden in her hands, and she did not stir. She was in just the same position in which Márya Dmítrievna had left her.

> Russian: Когда Гаврило пришел доложить Марье Дмитриевне, что приходившие люди убежали, она нахмурившись встала и заложив назад руки, долго ходила по комнатам, обдумывая то, чтò ей делать. В 12 часу ночи она, ощупав ключ в кармане, пошла к комнате Наташи. Соня, рыдая, сидела в коридоре. — Марья Дмитриевна, пустите меня к ней ради Бога! — сказала она. Марья Дмитриевна, не отвечая ей, отперла дверь и вошла. «Гадко, скверно, — в моем доме, — мерзавка-девчонка, только отца жалко!» думала Марья Дмитриевна, стараясь утолить свой гнев. «Как ни трудно, уж велю всем молчать и скрою от графа». Марья Дмитриевна решительными шагами вошла в комнату. Наташа лежала на диване, закрыв голову руками, и не шевелилась. Она лежала в том самом положении, в котором оставила ее Марья Дмитриевна.

[¶3] “A nice girl! Very nice!” said Márya Dmítrievna. “Arranging meetings with lovers in my house! It’s no use pretending: you listen when I speak to you!” And Márya Dmítrievna touched her arm. “Listen when I speak! You’ve disgraced yourself like the lowest of hussies. I’d treat you differently, but I’m sorry for your father, so I will conceal it.” Natásha did not change her position, but her whole body heaved with noiseless, convulsive sobs which choked her. Márya Dmítrievna glanced round at Sónya and seated herself on the sofa beside Natásha.

> Russian: — Хороша, очень хороша! — сказала Марья Дмитриевна. — В моем доме любовникам свиданья назначать! Притворяться-то нечего. Ты слушай, когда я с тобой говорю. — Марья Дмитриевна тронула ее за руку. — Ты слушай, когда я говорю. Ты себя осрамила, как девка самая последняя. Я бы с тобой тò сделала, да мне твоего отца жалко. Я скрою. — Наташа не переменила положения, но только всё тело ее стало вскидываться от беззвучных, судорожных рыданий, которые душили ее. Марья Дмитриевна оглянулась на Соню и присела на диване подле Наташи.

[¶4] “It’s lucky for him that he escaped me; but I’ll find him!” she said in her rough voice. “Do you hear what I am saying or not?” she added. She put her large hand under Natásha’s face and turned it toward her. Both Márya Dmítrievna and Sónya were amazed when they saw how Natásha looked. Her eyes were dry and glistening, her lips compressed, her cheeks sunken.

> Russian: — Счастье его, что он от меня ушел; да я найду его, — сказала она своим грубым голосом; — слышишь ты что ли, чтò я говорю? — Она поддела своею большою рукой под лицо Наташи и повернула ее к себе. И Марья Дмитриевна, и Соня удивились, увидав лицо Наташи. Глаза ее были блестящи и сухи, губы поджаты, щеки опустились.

[¶5] “Let me be!... What is it to me?... I shall die!” she muttered, wrenching herself from Márya Dmítrievna’s hands with a vicious effort and sinking down again into her former position.

> Russian: — Оставь... те... что мне... я... умру... — проговорила она, злым усилием вырвалась от Марьи Дмитриевны и легла в свое прежнее положение.

[¶6] “Natalie!” said Márya Dmítrievna. “I wish for your good. Lie still, stay like that then, I won’t touch you. But listen. I won’t tell you how guilty you are. You know that yourself. But when your father comes back tomorrow what am I to tell him? Eh?”

> Russian: — Наталья!.. — сказала Марья Дмитриевна. — Я тебе добра желаю. Ты лежи, ну лежи так, я тебя не трону, и слушай... Я не стану говорить, как ты виновата. Ты сама знаешь. Ну да теперь отец твой завтра приедет, что я скажу ему? А?

[¶7] Again Natásha’s body shook with sobs.

> Russian: Опять тело Наташи заколебалось от рыданий.

[¶8] “Suppose he finds out, and your brother, and your betrothed?”

> Russian: — Ну узнает он, ну брат твой, жених!

[¶9] “I have no betrothed: I have refused him!” cried Natásha.

> Russian: — У меня нет жениха, я отказала, — прокричала Наташа.

[¶10] “That’s all the same,” continued Márya Dmítrievna. “If they hear of this, will they let it pass? He, your father, I know him... if he challenges him to a duel will that be all right? Eh?”

> Russian: — Всё равно, — продолжала Марья Дмитриевна. — Ну они узнают, что ж они так оставят? Ведь он, отец твой, я его знаю, ведь он, если его на дуэль вызовет, хорошо это будет? А?

[¶11] “Oh, let me be! Why have you interfered at all? Why? Why? Who asked you to?” shouted Natásha, raising herself on the sofa and looking malignantly at Márya Dmítrievna.

> Russian: — Ах, оставьте меня, зачем вы всему помешали! Зачем? зачем? кто вас просил? — кричала Наташа, приподнявшись на диване и злобно глядя на Марью Дмитриевну.

[¶12] “But what did you want?” cried Márya Dmítrievna, growing angry again. “Were you kept under lock and key? Who hindered his coming to the house? Why carry you off as if you were some gypsy singing girl?... Well, if he had carried you off... do you think they wouldn’t have found him? Your father, or brother, or your betrothed? And he’s a scoundrel, a wretch—that’s a fact!”

> Russian: — Да чего ж ты хотела? — вскрикнула опять горячась Марья Дмитриевна. — Что ж тебя запирали что ль? Ну кто ж ему мешал в дом ездить? Зачем же тебя, как цыганку какую, увозить?.. Ну увез бы он тебя, чтò ж ты думаешь, его бы не нашли? Твой отец, или брат, или жених? А он мерзавец, негодяй, вот что!

[¶13] “He is better than any of you!” exclaimed Natásha getting up. “If you hadn’t interfered... Oh, my God! What is it all? What is it? Sónya, why?... Go away!” And she burst into sobs with the despairing vehemence with which people bewail disasters they feel they have themselves occasioned. Márya Dmítrievna was to speak again but Natásha cried out: “Go away! Go away! You all hate and despise me!” and she threw herself back on the sofa.

> Russian: — Он лучше всех вас, — вскрикнула Наташа, приподнимаясь. — Если бы вы не мешали... Ах, Боже мой, чтò это, чтò это! Соня, за чтò? Уйдите!.. — И она зарыдала с таким отчаянием, с каким оплакивают люди только такое горе, которого они чувствуют сами себя причиной. Марья Дмитриевна начала было опять говорить; но Наташа закричала: — «Уйдите, уйдите, вы все меня ненавидите, презираете!» — И опять бросилась на диван.

[¶14] Márya Dmítrievna went on admonishing her for some time, enjoining on her that it must all be kept from her father and assuring her that nobody would know anything about it if only Natásha herself would undertake to forget it all and not let anyone see that something had happened. Natásha did not reply, nor did she sob any longer, but she grew cold and had a shivering fit. Márya Dmítrievna put a pillow under her head, covered her with two quilts, and herself brought her some lime-flower water, but Natásha did not respond to her.

> Russian: Марья Дмитриевна продолжала еще несколько времени усовещивать Наташу и внушать ей, что всё это надо скрыть от графа, что никто не узнает ничего, ежели только Наташа возьмет на себя всё забыть и не показывать ни перед кем вида, что что-нибудь случилось. Наташа не отвечала. Она и не рыдала больше, но с ней сделались озноб и дрожь. Марья Дмитриевна подложила ей подушку, накрыла ее двумя одеялами и сама принесла ей липового цвета, но Наташа не откликнулась ей.

[¶15] “Well, let her sleep,” said Márya Dmítrievna as she went out of the room supposing Natásha to be asleep. But Natásha was not asleep; with pale face and fixed wide-open eyes she looked straight before her. All that night she did not sleep or weep and did not speak to Sónya who got up and went to her several times.

> Russian: — Ну пускай спит, — сказала Марья Дмитриевна, уходя из комнаты, думая, что она спит. Но Наташа не спала и остановившимися раскрытыми глазами из бледного лица прямо смотрела перед собою. Всю эту ночь Наташа не спала, и не плакала, и не говорила с Соней, несколько раз встававшею и подходившею к ней.

[¶16] Next day Count Rostóv returned from his estate near Moscow in time for lunch as he had promised. He was in very good spirits; the affair with the purchaser was going on satisfactorily, and there was nothing to keep him any longer in Moscow, away from the countess whom he missed. Márya Dmítrievna met him and told him that Natásha had been very unwell the day before and that they had sent for the doctor, but that she was better now. Natásha had not left her room that morning. With compressed and parched lips and dry fixed eyes, she sat at the window, uneasily watching the people who drove past and hurriedly glancing round at anyone who entered the room. She was evidently expecting news of him and that he would come or would write to her.

> Russian: На другой день к завтраку, как и обещал граф Илья Андреич, он приехал из Подмосковной. Он был очень весел: дело с покупщиком ладилось и ничто уже не задерживало его теперь в Москве и в разлуке с графиней, по которой он соскучился. Марья Дмитриевна встретила его и объявила ему, что Наташа сделалась очень нездорова вчера, что посылали за доктором, но что теперь ей лучше. Наташа в это утро не выходила из своей комнаты. С поджатыми растрескавшимися губами, сухими остановившимися глазами, она сидела у окна и беспокойно вглядывалась в проезжающих по улице и торопливо оглядывалась на входивших в комнату. Она очевидно ждала известий о нем, ждала, что он сам приедет или напишет ей.

[¶17] When the count came to see her she turned anxiously round at the sound of a man’s footstep, and then her face resumed its cold and malevolent expression. She did not even get up to greet him. “What is the matter with you, my angel? Are you ill?” asked the count.

> Russian: Когда граф взошел к ней, она беспокойно оборотилась на звук его мужских шагов, и лицо ее приняло прежнее холодное и даже злое выражение. Она даже не поднялась на встречу ему. — Чтò с тобой, мой ангел, больна? — спросил граф. Наташа помолчала.

[¶18] After a moment’s silence Natásha answered: “Yes, ill.”

> Russian: — Да, больна, — отвечала она.

[¶19] In reply to the count’s anxious inquiries as to why she was so dejected and whether anything had happened to her betrothed, she assured him that nothing had happened and asked him not to worry. Márya Dmítrievna confirmed Natásha’s assurances that nothing had happened. From the pretense of illness, from his daughter’s distress, and by the embarrassed faces of Sónya and Márya Dmítrievna, the count saw clearly that something had gone wrong during his absence, but it was so terrible for him to think that anything disgraceful had happened to his beloved daughter, and he so prized his own cheerful tranquillity, that he avoided inquiries and tried to assure himself that nothing particularly had happened; and he was only dissatisfied that her indisposition delayed their return to the country.

> Russian: На беспокойные расспросы графа о том, почему она такая убитая и не случилось ли чего-нибудь с женихом, она уверяла его, что ничего, и просила его не беспокоиться. Марья Дмитриевна подтвердила графу уверения Наташи, что ничего не случилось. Граф, судя по мнимой болезни, по расстройству дочери, по сконфуженным лицам Сони и Марьи Дмитриевны, ясно видел, что в его отсутствие должно было что-нибудь случиться; но ему так страшно было думать, что что-нибудь постыдное случилось с его любимою дочерью, он так любил свое веселое спокойствие, что он избегал расспросов и всё старался уверить себя, что ничего особенного не было и только тужил о том, что по случаю ее нездоровья откладывался их отъезд в деревню.

## 159. Book Eight · Chapter XIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/159/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/159/#p-N

[¶0] From the day his wife arrived in Moscow Pierre had been intending to go away somewhere, so as not to be near her. Soon after the Rostóvs came to Moscow the effect Natásha had on him made him hasten to carry out his intention. He went to Tver to see Joseph Alexéevich’s widow, who had long since promised to hand over to him some papers of her deceased husband’s.

> Russian: Со дня приезда своей жены в Москву Пьер сбирался уехать куда-нибудь, только чтобы не быть с ней. Вскоре после приезда Ростовых в Москву, впечатление, которое производила на него Наташа, заставило его поторопиться исполнить свое намерение. Он поехал в Тверь ко вдове Иосифа Алексеевича, которая обещала давно передать ему бумаги покойного.

[¶1] When he returned to Moscow Pierre was handed a letter from Márya Dmítrievna asking him to come and see her on a matter of great importance relating to Andrew Bolkónski and his betrothed. Pierre had been avoiding Natásha because it seemed to him that his feeling for her was stronger than a married man’s should be for his friend’s fiancée. Yet some fate constantly threw them together.

> Russian: Когда Пьер вернулся в Москву, ему подали письмо от Марьи Дмитриевны, которая звала его к себе по весьма важному делу, касающемуся Андрея Болконского и его невесты. Пьер избегал Наташи. Ему казалось, что он имел к ней чувство более сильное, чем то, которое должен был иметь женатый человек к невесте своего друга. И какая-то судьба постоянно сводила его с нею.

[¶2] “What can have happened? And what can they want with me?” thought he as he dressed to go to Márya Dmítrievna’s. “If only Prince Andrew would hurry up and come and marry her!” thought he on his way to the house.

> Russian: «Чтò такое случилось? И какое им до меня дело»? думал он, одеваясь, чтоб ехать к Марье Дмитриевне. «Поскорее бы приехал князь Андрей и женился бы на ней!» думал Пьер дорогой к Ахросимовой.

[¶3] On the Tverskóy Boulevard a familiar voice called to him.

> Russian: На Тверском бульваре кто-то окликнул его.

[¶4] “Pierre! Been back long?” someone shouted. Pierre raised his head. In a sleigh drawn by two gray trotting-horses that were bespattering the dashboard with snow, Anatole and his constant companion Makárin dashed past. Anatole was sitting upright in the classic pose of military dandies, the lower part of his face hidden by his beaver collar and his head slightly bent. His face was fresh and rosy, his white-plumed hat, tilted to one side, disclosed his curled and pomaded hair besprinkled with powdery snow.

> Russian: — Пьер! Давно приехал? — прокричал ему знакомый голос. Пьер поднял голову. В парных санях, на двух серых рысаках, закидывающих снегом головашки саней, промелькнул Анатоль с своим всегдашним товарищем Макариным. Анатоль сидел прямо, в классической позе военных щеголей, закутав низ лица бобровым воротником и немного пригнув голову. Лицо его было румяно и свежо, шляпа с белым плюмажем была надета на бок, открывая завитые, напомаженные и осыпанные мелким снегом волосы.

[¶5] “Yes, indeed, that’s a true sage,” thought Pierre. “He sees nothing beyond the pleasure of the moment, nothing troubles him and so he is always cheerful, satisfied, and serene. What wouldn’t I give to be like him!” he thought enviously.

> Russian: «И право, вот настоящий мудрец!» подумал Пьер, «ничего не видит дальше настоящей минуты удовольствия, ничто не тревожит его, и оттого всегда весел, доволен и спокоен. Чтò бы я дал, чтобы быть таким как он!» с завистью подумал Пьер.

[¶6] In Márya Dmítrievna’s anteroom the footman who helped him off with his fur coat said that the mistress asked him to come to her bedroom.

> Russian: В передней Ахросимовой лакей, снимая с Пьера его шубу, сказал, что Марья Дмитриевна просят к себе в спальню.

[¶7] When he opened the ballroom door Pierre saw Natásha sitting at the window, with a thin, pale, and spiteful face. She glanced round at him, frowned, and left the room with an expression of cold dignity.

> Russian: Отворив дверь в залу, Пьер увидал Наташу, сидевшую у окна с худым, бледным и злым лицом. Она оглянулась на него, нахмурилась и с выражением холодного достоинства вышла из комнаты.

[¶8] “What has happened?” asked Pierre, entering Márya Dmítrievna’s room.

> Russian: — Чтò случилось? — спросил Пьер, входя к Марье Дмитриевне.

[¶9] “Fine doings!” answered Dmítrievna. “For fifty-eight years have I lived in this world and never known anything so disgraceful!” And having put him on his honor not to repeat anything she told him, Márya Dmítrievna informed him that Natásha had refused Prince Andrew without her parents’ knowledge and that the cause of this was Anatole Kurágin into whose society Pierre’s wife had thrown her and with whom Natásha had tried to elope during her father’s absence, in order to be married secretly.

> Russian: — Хорошие дела, — отвечала Марья Дмитриевна: — пятьдесят восемь лет прожила на свете, такого сраму не видала. — И взяв с Пьера честное слово молчать обо всем, чтò он узнает, Марья Дмитриевна сообщила ему, что Наташа отказала своему жениху без ведома родителей, что причиной этого отказа был Анатоль Курагин, с которым сводила ее жена Пьера, и с которым Наташа хотела бежать в отсутствие своего отца, с тем, чтобы тайно обвенчаться.

[¶10] Pierre raised his shoulders and listened open-mouthed to what was told him, scarcely able to believe his own ears. That Prince Andrew’s deeply loved affianced wife—the same Natásha Rostóva who used to be so charming—should give up Bolkónski for that fool Anatole who was already secretly married (as Pierre knew), and should be so in love with him as to agree to run away with him, was something Pierre could not conceive and could not imagine.

> Russian: Пьер приподняв плечи и разинув рот слушал то, чтò говорила ему Марья Дмитриевна, не веря своим ушам. Невесте князя Андрея, так сильно любимой, этой прежде милой Наташе Ростовой, променять Болконского на дурака Анатоля, уже женатого (Пьер знал тайну его женитьбы), и так влюбиться в него, чтобы согласиться бежать с ним! — этого Пьер не мог понять и не мог себе представить.

[¶11] He could not reconcile the charming impression he had of Natásha, whom he had known from a child, with this new conception of her baseness, folly, and cruelty. He thought of his wife. “They are all alike!” he said to himself, reflecting that he was not the only man unfortunate enough to be tied to a bad woman. But still he pitied Prince Andrew to the point of tears and sympathized with his wounded pride, and the more he pitied his friend the more did he think with contempt and even with disgust of that Natásha who had just passed him in the ballroom with such a look of cold dignity. He did not know that Natásha’s soul was overflowing with despair, shame, and humiliation, and that it was not her fault that her face happened to assume an expression of calm dignity and severity.

> Russian: Милое впечатление Наташи, которую он знал с детства, не могло соединиться в его душе с новым представлением о ее низости, глупости и жестокости. Он вспомнил о своей жене. «Все они одни и те же», сказал он сам себе, думая, что не ему одному достался печальный удел быть связанным с гадкою женщиной. Но ему всё-таки до слез жалко было князя Андрея, жалко было его гордости. И чем больше он жалел своего друга, тем с бòльшим презрением и даже отвращением думал об этой Наташе, с таким выражением холодного достоинства сейчас прошедшей мимо него по зале. Он не знал, что душа Наташи была преисполнена отчаяния, стыда, унижения, и что она не виновата была в том, что лицо ее нечаянно выражало спокойное достоинство и строгость.

[¶12] “But how get married?” said Pierre, in answer to Márya Dmítrievna. “He could not marry—he is married!”

> Russian: — Да как обвенчаться! — проговорил Пьер на слова Марьи Дмитриевны. — Он не мог обвенчаться: он женат.

[¶13] “Things get worse from hour to hour!” ejaculated Márya Dmítrievna. “A nice youth! What a scoundrel! And she’s expecting him—expecting him since yesterday. She must be told! Then at least she won’t go on expecting him.”

> Russian: — Час от часу не легче, — проговорила Марья Дмитриевна. — Хорош мальчик! То-то мерзавец! А она ждет, второй день ждет. По крайней мере ждать перестанет, надо сказать ей.

[¶14] After hearing the details of Anatole’s marriage from Pierre, and giving vent to her anger against Anatole in words of abuse, Márya Dmítrievna told Pierre why she had sent for him. She was afraid that the count or Bolkónski, who might arrive at any moment, if they knew of this affair (which she hoped to hide from them) might challenge Anatole to a duel, and she therefore asked Pierre to tell his brother-in-law in her name to leave Moscow and not dare to let her set eyes on him again. Pierre—only now realizing the danger to the old count, Nicholas, and Prince Andrew—promised to do as she wished. Having briefly and exactly explained her wishes to him, she let him go to the drawing room.

> Russian: Узнав от Пьера подробности женитьбы Анатоля, излив свой гнев на него ругательными словами, Марья Дмитриевна сообщила ему то, для чего она вызвала его. Марья Дмитриевна боялась, чтобы граф или Болконский, который мог всякую минуту приехать, узнав дело, которое она намерена была скрыть от них, не вызвали на дуэль Курагина, и потому просила его приказать от ее имени его шурину уехать из Москвы и не сметь показываться ей на глаза. Пьер обещал ей исполнить ее желание, только теперь поняв опасность, которая угрожала и старому графу, и Николаю, и князю Андрею. Кратко и точно изложив ему свои требования, она выпустила его в гостиную.

[¶15] “Mind, the count knows nothing. Behave as if you know nothing either,” she said. “And I will go and tell her it is no use expecting him! And stay to dinner if you care to!” she called after Pierre.

> Russian: — Смотри же, граф ничего не знает. Ты делай, как будто ничего не знаешь, — сказала она ему. — А я пойду сказать ей, что ждать нечего! Да оставайся обедать, коли хочешь, — крикнула Марья Дмитриевна Пьеру.

[¶16] Pierre met the old count, who seemed nervous and upset. That morning Natásha had told him that she had rejected Bolkónski.

> Russian: Пьер встретил старого графа. Он был смущен и расстроен. В это утро Наташа сказала ему, что она отказала Болконскому.

[¶17] “Troubles, troubles, my dear fellow!” he said to Pierre. “What troubles one has with these girls without their mother! I do so regret having come here.... I will be frank with you. Have you heard she has broken off her engagement without consulting anybody? It’s true this engagement never was much to my liking. Of course he is an excellent man, but still, with his father’s disapproval they wouldn’t have been happy, and Natásha won’t lack suitors. Still, it has been going on so long, and to take such a step without father’s or mother’s consent! And now she’s ill, and God knows what! It’s hard, Count, hard to manage daughters in their mother’s absence....” Pierre saw that the count was much upset and tried to change the subject, but the count returned to his troubles.

> Russian: — Беда, беда, mon cher, — говорил он Пьеру, — беда с этими девками без матери; уж я так тужу, что приехал. Я с вами откровенен буду. Слышали, отказала жениху, ни у кого не спросивши ничего. Оно, положим, я никогда этому браку очень не радовался. Положим, он хороший человек, но чтò ж, против воли отца счастья бы не было, и Наташа без женихов не останется. Да всё-таки долго уже так продолжалось, да и как же это без отца, без матери, такой шаг! А теперь больна, и Бог знает, что! Плохо, граф, плохо с дочерьми без матери... — Пьер видел, что граф был очень расстроен, старался перевести разговор на другой предмет, но граф опять возвращался к своему горю.

[¶18] Sónya entered the room with an agitated face.

> Russian: Соня с встревоженным лицом вошла в гостиную.

[¶19] “Natásha is not quite well; she’s in her room and would like to see you. Márya Dmítrievna is with her and she too asks you to come.”

> Russian: — Наташа не совсем здорова; она в своей комнате и желала бы вас видеть. Марья Дмитриевна у нее и просит вас тоже.

[¶20] “Yes, you are a great friend of Bolkónski’s, no doubt she wants to send him a message,” said the count. “Oh dear! Oh dear! How happy it all was!” And clutching the spare gray locks on his temples the count left the room.

> Russian: — Да, ведь вы очень дружны с Болконским, верно что-нибудь передать хочет, — сказал граф. — Ах, Боже мой, Боже мой! Как всё хорошо было! — И взявшись за редкие виски седых волос, граф вышел из комнаты.

[¶21] When Márya Dmítrievna told Natásha that Anatole was married, Natásha did not wish to believe it and insisted on having it confirmed by Pierre himself. Sónya told Pierre this as she led him along the corridor to Natásha’s room.

> Russian: Марья Дмитриевна объявила Наташе о том, что Анатоль был женат. Наташа не хотела верить ей и требовала подтверждения этого от самого Пьера. Соня сообщила это Пьеру в то время, как она через коридор провожала его в комнату Наташи.

[¶22] Natásha, pale and stern, was sitting beside Márya Dmítrievna, and her eyes, glittering feverishly, met Pierre with a questioning look the moment he entered. She did not smile or nod, but only gazed fixedly at him, and her look asked only one thing: was he a friend, or like the others an enemy in regard to Anatole? As for Pierre, he evidently did not exist for her.

> Russian: Наташа, бледная, строгая сидела подле Марьи Дмитриевны и от самой двери встретила Пьера лихорадочно-блестящим, вопросительным взглядом. Она не улыбнулась, не кивнула ему головой, она только упорно смотрела на него, и взгляд ее спрашивал его только про то: друг ли он или такой же враг, как и все другие, по отношению к Анатолю? Сам по себе Пьер очевидно не существовал для нее.

[¶23] “He knows all about it,” said Márya Dmítrievna pointing to Pierre and addressing Natásha. “Let him tell you whether I have told the truth.”

> Russian: — Он всё знает, — сказала Марья Дмитриевна, указывая на Пьера и обращаясь к Наташе. — Он пускай тебе скажет, правду ли я говорила.

[¶24] Natásha looked from one to the other as a hunted and wounded animal looks at the approaching dogs and sportsmen.

> Russian: Наташа, как подстреленный, загнанный зверь смотрит на приближающихся собак и охотников, смотрела то на ту, то на другого.

[¶25] “Natálya Ilyníchna,” Pierre began, dropping his eyes with a feeling of pity for her and loathing for the thing he had to do, “whether it is true or not should make no difference to you, because...”

> Russian: — Наталья Ильинична, — начал Пьер, опустив глаза и испытывая чувство жалости к ней и отвращения к той операции, которую он должен был делать, — правда это или не правда, это для вас должно быть всё равно, потому что...

[¶26] “Then it is not true that he’s married!”

> Russian: — Так это не правда, что он женат?

[¶27] “Yes, it is true.”

> Russian: — Нет, это правда.

[¶28] “Has he been married long?” she asked. “On your honor?...”

> Russian: — Он женат был и давно? — спросила она, — честное слово?

[¶29] Pierre gave his word of honor.

> Russian: Пьер дал ей честное слово.

[¶30] “Is he still here?” she asked, quickly.

> Russian: — Он здесь еще? — спросила она быстро.

[¶31] “Yes, I have just seen him.”

> Russian: — Да, я его сейчас видел.

[¶32] She was evidently unable to speak and made a sign with her hands that they should leave her alone.

> Russian: Она очевидно была не в силах говорить и делала руками знаки, чтоб оставили ее.

## 160. Book Eight · Chapter XX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/160/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/160/#p-N

[¶0] Pierre did not stay for dinner, but left the room and went away at once. He drove through the town seeking Anatole Kurágin, at the thought of whom now the blood rushed to his heart and he felt a difficulty in breathing. He was not at the ice hills, nor at the gypsies’, nor at Komoneno’s. Pierre drove to the Club. In the Club all was going on as usual. The members who were assembling for dinner were sitting about in groups; they greeted Pierre and spoke of the town news. The footman having greeted him, knowing his habits and his acquaintances, told him there was a place left for him in the small dining room and that Prince Michael Zakhárych was in the library, but Paul Timoféevich had not yet arrived. One of Pierre’s acquaintances, while they were talking about the weather, asked if he had heard of Kurágin’s abduction of Rostóva which was talked of in the town, and was it true? Pierre laughed and said it was nonsense for he had just come from the Rostóvs’. He asked everyone about Anatole. One man told him he had not come yet, and another that he was coming to dinner. Pierre felt it strange to see this calm, indifferent crowd of people unaware of what was going on in his soul. He paced through the ballroom, waited till everyone had come, and as Anatole had not turned up did not stay for dinner but drove home.

> Russian: Пьер не остался обедать, а тотчас же вышел из комнаты и уехал. Он поехал отыскивать по городу Анатоля Курагина, при мысли о котором теперь вся кровь у него приливала к сердцу и он испытывал затруднение переводить дыхание. На горах, у цыган, у Comoneno — его не было. Пьер поехал в клуб. В клубе всё шло своим обыкновенным порядком: гости, съехавшиеся обедать, сидели группами и здоровались с Пьером и говорили о городских новостях. Лакей, поздоровавшись с ним, доложил ему, зная его знакомство и привычки, что место ему оставлено в маленькой столовой, что князь Михаил Захарыч в библиотеке, а Павел Тимофеич не приезжали еще. Один из знакомых Пьера между разговором о погоде спросил у него, слышал ли он о похищении Курагиным Ростовой, про которое говорят в городе, правда ли это? Пьер, засмеявшись, сказал, что это вздор, потому что он сейчас только от Ростовых. Он спрашивал у всех про Анатоля; ему сказал один, что не приезжал еще, другой, что он будет обедать нынче. Пьеру странно было смотреть на эту спокойную, равнодушную толпу людей, не знавшую того, чтò делалось у него в душе. Он прошелся по зале, дождался пока все съехались, и не дождавшись Анатоля, не стал обедать и поехал домой.

[¶1] Anatole, for whom Pierre was looking, dined that day with Dólokhov, consulting him as to how to remedy this unfortunate affair. It seemed to him essential to see Natásha. In the evening he drove to his sister’s to discuss with her how to arrange a meeting. When Pierre returned home after vainly hunting all over Moscow, his valet informed him that Prince Anatole was with the countess. The countess’ drawing room was full of guests.

> Russian: Анатоль, которого он искал, в этот день обедал у Долохова и совещался с ним о том, как поправить испорченное дело. Ему казалось необходимо увидаться с Ростовой. Вечером он поехал к сестре, чтобы переговорить с ней о средствах устроить это свидание. Когда Пьер, тщетно объездив всю Москву, вернулся домой, камердинер доложил ему, что князь Анатолий Васильевич у графини. Гостиная графини была полна гостей.

[¶2] Pierre without greeting his wife whom he had not seen since his return—at that moment she was more repulsive to him than ever—entered the drawing room and seeing Anatole went up to him.

> Russian: Пьер не здороваясь с женою, которой он не видал после приезда (она больше чем когда-нибудь ненавистна была ему в эту минуту), вошел в гостиную и увидав Анатоля подошел к нему.

[¶3] “Ah, Pierre,” said the countess going up to her husband. “You don’t know what a plight our Anatole...” She stopped, seeing in the forward thrust of her husband’s head, in his glowing eyes and his resolute gait, the terrible indications of that rage and strength which she knew and had herself experienced after his duel with Dólokhov.

> Russian: — Ah, Pierre, — сказала графиня, подходя к мужу. — Ты не знаешь в каком положении наш Анатоль... — Она остановилась, увидав в опущенной низко голове мужа, в его блестящих глазах, в его решительной походке то страшное выражение бешенства и силы, которое она знала и испытала на себе после дуэли с Долоховым.

[¶4] “Where you are, there is vice and evil!” said Pierre to his wife. “Anatole, come with me! I must speak to you,” he added in French.

> Russian: — Где вы — там разврат, зло, — сказал Пьер жене. — Анатоль, пойдемте, мне надо поговорить с вами, — сказал он по-французски.

[¶5] Anatole glanced round at his sister and rose submissively, ready to follow Pierre. Pierre, taking him by the arm, pulled him toward himself and was leading him from the room.

> Russian: Анатоль оглянулся на сестру и покорно встал, готовый следовать за Пьером. Пьер, взяв его за руку, дернул к себе и пошел из комнаты.

[¶6] “If you allow yourself in my drawing room...” whispered Hélène, but Pierre did not reply and went out of the room.

> Russian: — Si vous vous permettez dans mon salon, — шопотом проговорила Элен; но Пьер, не отвечая ей вышел из комнаты.

[¶7] Anatole followed him with his usual jaunty step but his face betrayed anxiety.

> Russian: Анатоль шел за ним обычною, молодцоватою походкой. Но на лице его было заметно беспокойство.

[¶8] Having entered his study Pierre closed the door and addressed Anatole without looking at him.

> Russian: Войдя в свой кабинет, Пьер затворил дверь и обратился к Анатолю, не глядя на него.

[¶9] “You promised Countess Rostóva to marry her and were about to elope with her, is that so?”

> Russian: — Вы обещали графине Ростовой жениться на ней? хотели увезти ее?

[¶10] “Mon cher,” answered Anatole (their whole conversation was in French), “I don’t consider myself bound to answer questions put to me in that tone.”

> Russian: — Мой милый, — отвечал Анатоль по-французски (как и шел весь разговор), я не считаю себя обязанным отвечать на допросы, делаемые в таком тоне.

[¶11] Pierre’s face, already pale, became distorted by fury. He seized Anatole by the collar of his uniform with his big hand and shook him from side to side till Anatole’s face showed a sufficient degree of terror.

> Russian: Лицо Пьера, и прежде бледное, исказилось бешенством. Он схватил своею большою рукой Анатоля за воротник мундира и стал трясти из стороны в сторону до тех пор, пока лицо Анатоля не приняло достаточное выражение испуга.

[¶12] “When I tell you that I must talk to you!...” repeated Pierre.

> Russian: — Когда я говорю, что мне надо говорить с вами... — повторил Пьер.

[¶13] “Come now, this is stupid. What?” said Anatole, fingering a button of his collar that had been wrenched loose with a bit of the cloth.

> Russian: — Ну чтò, это глупо. А? — сказал Анатоль, ощупывая оторванную с сукном пуговицу воротника.

[¶14] “You’re a scoundrel and a blackguard, and I don’t know what deprives me from the pleasure of smashing your head with this!” said Pierre, expressing himself so artificially because he was talking French. He took a heavy paperweight and lifted it threateningly, but at once put it back in its place.

> Russian: — Вы негодяй и мерзавец, и не знаю, чтò меня воздерживает от удовольствия разможжить вам голову вот этим, — говорил Пьер, — выражаясь так искусственно потому, что он говорил по-французски. Он взял в руку тяжелое пресспапье и угрожающе поднял и тотчас же торопливо положил его на место.

[¶15] “Did you promise to marry her?”

> Russian: — Обещали вы ей жениться?

[¶16] “I... I didn’t think of it. I never promised, because...”

> Russian: — Я, я, я не думал; впрочем я никогда не обещался, потому что...

[¶17] Pierre interrupted him.

> Russian: Пьер перебил его.

[¶18] “Have you any letters of hers? Any letters?” he said, moving toward Anatole.

> Russian: — Есть у вас письма ее? Есть у вас письма? — повторил Пьер, подвигаясь к Анатолю.

[¶19] Anatole glanced at him and immediately thrust his hand into his pocket and drew out his pocketbook.

> Russian: Анатоль взглянул на него и тотчас же, засунув руку в карман, достал бумажник.

[¶20] Pierre took the letter Anatole handed him and, pushing aside a table that stood in his way, threw himself on the sofa.

> Russian: Пьер взял подаваемое ему письмо и оттолкнув стоявший на дороге стол повалился на диван.

[¶21] “I shan’t be violent, don’t be afraid!” said Pierre in answer to a frightened gesture of Anatole’s. “First, the letters,” said he, as if repeating a lesson to himself. “Secondly,” he continued after a short pause, again rising and again pacing the room, “tomorrow you must get out of Moscow.”

> Russian: — Je ne serai pas violent, ne craignez rien, — сказал Пьер отвечая на испуганный жест Анатоля. — Письма — раз, — сказал Пьер, как будто повторяя урок для самого себя. — Второе, — после минутного молчания продолжал он, опять вставая и начиная ходить, — вы завтра должны уехать из Москвы.

[¶22] “But how can I?...”

> Russian: — Но как же я могу...

[¶23] “Thirdly,” Pierre continued without listening to him, “you must never breathe a word of what has passed between you and Countess Rostóva. I know I can’t prevent your doing so, but if you have a spark of conscience...” Pierre paced the room several times in silence. Anatole sat at a table frowning and biting his lips.

> Russian: — Третье, — не слушая его, продолжал Пьер, — вы никогда ни слова не должны говорить о том, чтò было между вами и графиней. Этого, я знаю, я не могу запретить вам, но ежели в вас есть искра совести... — Пьер несколько раз молча прошел по комнате. Анатоль сидел у стола и нахмурившись кусал себе губы.

[¶24] “After all, you must understand that besides your pleasure there is such a thing as other people’s happiness and peace, and that you are ruining a whole life for the sake of amusing yourself! Amuse yourself with women like my wife—with them you are within your rights, for they know what you want of them. They are armed against you by the same experience of debauchery; but to promise a maid to marry her... to deceive, to kidnap.... Don’t you understand that it is as mean as beating an old man or a child?...”

> Russian: — Вы не можете не понять наконец, что кроме вашего удовольствия есть счастье, спокойствие других людей, что вы губите целую жизнь из того, что вам хочется веселиться. Забавляйтесь с женщинами подобными моей супруге — с этими вы в своем праве, они знают, чего вы хотите от них. Они вооружены против вас тем же опытом разврата; но обещать девушке жениться на ней... обмануть, украсть... Как вы не понимаете, что это так же подло, как прибить старика или ребенка!..

[¶25] Pierre paused and looked at Anatole no longer with an angry but with a questioning look.

> Russian: Пьер замолчал и взглянул на Анатоля уже не гневным, но вопросительным взглядом.

[¶26] “I don’t know about that, eh?” said Anatole, growing more confident as Pierre mastered his wrath. “I don’t know that and don’t want to,” he said, not looking at Pierre and with a slight tremor of his lower jaw, “but you have used such words to me—‘mean’ and so on—which as a man of honor I can’t allow anyone to use.”

> Russian: — Этого я не знаю. А? — сказал Анатоль, ободряясь по мере того, как Пьер преодолевал свой гнев. — Этого я не знаю и знать не хочу, — сказал он, не глядя на Пьера и с легким дрожанием нижней челюсти, — но вы сказали мне такие слова: подло и тому подобное, которые я comme un homme d’honneur никому не позволю.

[¶27] Pierre glanced at him with amazement, unable to understand what he wanted.

> Russian: Пьер с удивлением посмотрел на него, не в силах понять, чего ему было нужно.

[¶28] “Though it was tête-à-tête,” Anatole continued, “still I can’t...”

> Russian: — Хотя это и было с глазу на глаз, — продолжал Анатоль, — но я не могу...

[¶29] “Is it satisfaction you want?” said Pierre ironically.

> Russian: — Чтò ж, вам нужно удовлетворение? — насмешливо сказал Пьер.

[¶30] “You could at least take back your words. What? If you want me to do as you wish, eh?”

> Russian: — По крайней мере вы можете взять назад свои слова. А? Ежели вы хотите, чтоб я исполнил ваши желанья. А?

[¶31] “I take them back, I take them back!” said Pierre, “and I ask you to forgive me.” Pierre involuntarily glanced at the loose button. “And if you require money for your journey...” Anatole smiled. The expression of that base and cringing smile, which Pierre knew so well in his wife, revolted him.

> Russian: — Беру, беру назад, — проговорил Пьер и прошу вас извинить меня. Пьер взглянул невольно на оторванную пуговицу. — И денег, ежели вам нужно на дорогу. — Анатоль улыбнулся. Это выражение робкой и подлой улыбки, знакомой ему по жене, взорвало Пьера.

[¶32] “Oh, vile and heartless brood!” he exclaimed, and left the room.

> Russian: — О, подлая, бессердечная порода! — проговорил он и вышел из комнаты.

[¶33] Next day Anatole left for Petersburg.

> Russian: На другой день Анатоль уехал в Петербург.

## 161. Book Eight · Chapter XXI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/161/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/161/#p-N

[¶0] Pierre drove to Márya Dmítrievna’s to tell her of the fulfillment of her wish that Kurágin should be banished from Moscow. The whole house was in a state of alarm and commotion. Natásha was very ill, having, as Márya Dmítrievna told him in secret, poisoned herself the night after she had been told that Anatole was married, with some arsenic she had stealthily procured. After swallowing a little she had been so frightened that she woke Sónya and told her what she had done. The necessary antidotes had been administered in time and she was now out of danger, though still so weak that it was out of the question to move her to the country, and so the countess had been sent for. Pierre saw the distracted count, and Sónya, who had a tear-stained face, but he could not see Natásha.

> Russian: Пьер поехал к Марье Дмитриевне, чтобы сообщить об исполнении ее желанья — об изгнании Курагина из Москвы. Весь дом был в страхе и волнении. Наташа была очень больна, и, как Марья Дмитриевна под секретом сказала ему, она в ту же ночь, как ей было объявлено, что Анатоль женат, отравилась мышьяком, который она тихонько достала. Проглотив его немного, она так испугалась, что разбудила Соню и объявила ей то, чтò она сделала. Bò-время были приняты нужные меры против яда, и теперь она была вне опасности; но всё-таки слаба так, что нельзя было думать везти ее в деревню и послано было за графиней. Пьер видел растерянного графа и заплаканную Соню, но не мог видеть Наташи.

[¶1] Pierre dined at the club that day and heard on all sides gossip about the attempted abduction of Rostóva. He resolutely denied these rumors, assuring everyone that nothing had happened except that his brother-in-law had proposed to her and been refused. It seemed to Pierre that it was his duty to conceal the whole affair and re-establish Natásha’s reputation.

> Russian: Пьер в этот день обедал в клубе и со всех сторон слышал разговоры о попытке похищения Ростовой и с упорством опровергал эти разговоры, уверяя всех, что больше ничего не было, как только то, что его шурин сделал предложение Ростовой и получил отказ. Пьеру казалось, что на его обязанности лежит скрыть всё дело и восстановить репутацию Ростовой.

[¶2] He was awaiting Prince Andrew’s return with dread and went every day to the old prince’s for news of him.

> Russian: Он со страхом ожидал возвращения князя Андрея и каждый день заезжал наведываться о нем к старому князю.

[¶3] Old Prince Bolkónski heard all the rumors current in the town from Mademoiselle Bourienne and had read the note to Princess Mary in which Natásha had broken off her engagement. He seemed in better spirits than usual and awaited his son with great impatience.

> Russian: Князь Николай Андреич знал через m-lle Bourienne все слухи, ходившие по городу, и прочел ту записку к княжне Марье, в которой Наташа отказывала своему жениху. Он казался веселее обыкновенного и с большим нетерпением ожидал сына.

[¶4] Some days after Anatole’s departure Pierre received a note from Prince Andrew, informing him of his arrival and asking him to come to see him.

> Russian: Чрез несколько дней после отъезда Анатоля, Пьер получил записку от князя Андрея, извещавшего его о своем приезде и просившего Пьера заехать к нему.

[¶5] As soon as he reached Moscow, Prince Andrew had received from his father Natásha’s note to Princess Mary breaking off her engagement (Mademoiselle Bourienne had purloined it from Princess Mary and given it to the old prince), and he heard from him the story of Natásha’s elopement, with additions.

> Russian: Князь Андрей, приехав в Москву, в первую же минуту своего приезда получил от отца записку Наташи к княжне Марье, в которой она отказывала жениху (записку эту похитила у княжны Марьи и передала князю m-lle Bourienne) и услышал от отца с прибавлениями рассказы о похищении Наташи.

[¶6] Prince Andrew had arrived in the evening and Pierre came to see him next morning. Pierre expected to find Prince Andrew in almost the same state as Natásha and was therefore surprised on entering the drawing room to hear him in the study talking in a loud animated voice about some intrigue going on in Petersburg. The old prince’s voice and another now and then interrupted him. Princess Mary came out to meet Pierre. She sighed, looking toward the door of the room where Prince Andrew was, evidently intending to express her sympathy with his sorrow, but Pierre saw by her face that she was glad both at what had happened and at the way her brother had taken the news of Natásha’s faithlessness.

> Russian: Князь Андрей приехал вечером накануне. Пьер приехал к нему на другое утро. Пьер ожидал найти князя Андрея почти в том же положении, в котором была и Наташа, и потому он был удивлен, когда, войдя в гостиную, услыхал из кабинета громкий голос князя Андрея, оживленно говорившего что-то о какой-то петербургской интриге. Старый князь и другой чей-то голос изредка перебивали его. Княжна Марья вышла навстречу к Пьеру. Она вздохнула, указывая глазами на дверь, где был князь Андрей, видимо желая выразить свое сочувствие к его горю; но Пьер видел по лицу княжны Марьи, что она была рада и тому, чтò случилось, и тому, как ее брат принял известие об измене невесты.

[¶7] “He says he expected it,” she remarked. “I know his pride will not let him express his feelings, but still he has taken it better, far better, than I expected. Evidently it had to be....”

> Russian: — Он сказал, что ожидал этого, — сказала она. — Я знаю, что гордость его не позволит ему выразить своего чувства, но всё-таки лучше, гораздо лучше он перенес это, чем я ожидала. Видно, так должно было быть...

[¶8] “But is it possible that all is really ended?” asked Pierre.

> Russian: — Но неужели совершенно всё кончено? — сказал Пьер.

[¶9] Princess Mary looked at him with astonishment. She did not understand how he could ask such a question. Pierre went into the study. Prince Andrew, greatly changed and plainly in better health, but with a fresh horizontal wrinkle between his brows, stood in civilian dress facing his father and Prince Meshchérski, warmly disputing and vigorously gesticulating. The conversation was about Speránski—the news of whose sudden exile and alleged treachery had just reached Moscow.

> Russian: Княжна Марья с удивлением посмотрела на него. Она не понимала даже, как можно было об этом спрашивать. Пьер вошел в кабинет. Князь Андрей, весьма изменившийся, очевидно поздоровевший, но с новою, поперечною морщиной между бровей, в штатском платье, стоял против отца и князя Мещерского и горячо спорил, делая энергические жесты. Речь шла о Сперанском, известие о внезапной ссылке и мнимой измене которого только что дошло до Москвы.

[¶10] “Now he is censured and accused by all who were enthusiastic about him a month ago,” Prince Andrew was saying, “and by those who were unable to understand his aims. To judge a man who is in disfavor and to throw on him all the blame of other men’s mistakes is very easy, but I maintain that if anything good has been accomplished in this reign it was done by him, by him alone.” He paused at the sight of Pierre. His face quivered and immediately assumed a vindictive expression. “Posterity will do him justice,” he concluded, and at once turned to Pierre.

> Russian: — Теперь судят и обвиняют его (Сперанского) все те, которые месяц тому назад восхищались им, — говорил князь Андрей, — и те, которые не в состоянии были понимать его целей. Судить человека в немилости очень легко и взваливать на него все ошибки других; а я скажу, что ежели что-нибудь сделано хорошего в нынешнее царствованье, то всё хорошее сделано им — им одним... — Он остановился, увидав Пьера. Лицо его дрогнуло и тотчас же приняло злое выражение. — И потомство отдаст ему справедливость, — договорил он, и тотчас же обратился к Пьеру.

[¶11] “Well, how are you? Still getting stouter?” he said with animation, but the new wrinkle on his forehead deepened. “Yes, I am well,” he said in answer to Pierre’s question, and smiled. To Pierre that smile said plainly: “I am well, but my health is now of no use to anyone.” After a few words to Pierre about the awful roads from the Polish frontier, about people he had met in Switzerland who knew Pierre, and about M. Dessalles, whom he had brought from abroad to be his son’s tutor, Prince Andrew again joined warmly in the conversation about Speránski which was still going on between the two old men.

> Russian: — Ну, ты как? Все толстеешь, — говорил он оживленно, но вновь появившаяся морщина еще глубже вырезалась на его лбу. — Да, я здоров, — отвечал он на вопрос Пьера и усмехнулся. Пьеру ясно было, что усмешка его говорила: «здоров, но здоровье мое никому не нужно». Сказав несколько слов с Пьером об ужасной дороге от границ Польши, о том, как он встретил в Швейцарии людей, знавших Пьера, и о господине Десале, которого он воспитателем для сына привез из-за границы, князь Андрей опять с горячностью вмешался в разговор о Сперанском, продолжавшийся между двумя стариками.

[¶12] “If there were treason, or proofs of secret relations with Napoleon, they would have been made public,” he said with warmth and haste. “I do not, and never did, like Speránski personally, but I like justice!” Pierre now recognized in his friend a need with which he was only too familiar, to get excited and to have arguments about extraneous matters in order to stifle thoughts that were too oppressive and too intimate. When Prince Meshchérski had left, Prince Andrew took Pierre’s arm and asked him into the room that had been assigned him. A bed had been made up there, and some open portmanteaus and trunks stood about. Prince Andrew went to one and took out a small casket, from which he drew a packet wrapped in paper. He did it all silently and very quickly. He stood up and coughed. His face was gloomy and his lips compressed.

> Russian: — Ежели бы была измена и были бы доказательства его тайных сношений с Наполеоном, то их всенародно объявили бы, — с горячностью и поспешностью говорил он. — Я лично не люблю и не любил Сперанского, но я люблю справедливость. — Пьер узнавал теперь в своем друге слишком знакомую ему потребность волноваться и спорить о деле для себя чуждом только для того, чтобы заглушить слишком тяжелые задушевные мысли. Когда князь Мещерский уехал, князь Андрей взял под руку Пьера и пригласил его в комнату, которая была отведена для него. В комнате видна была разбитая кровать, и раскрытые чемоданы и сундуки. Князь Андрей подошел к одному из них и достал шкатулку. Из шкатулки он достал связку в бумаге. Он всё делал молча и очень быстро. Он приподнялся и прокашлялся. Лицо его было нахмурено и губы поджаты.

[¶13] “Forgive me for troubling you....” Pierre saw that Prince Andrew was going to speak of Natásha, and his broad face expressed pity and sympathy. This expression irritated Prince Andrew, and in a determined, ringing, and unpleasant tone he continued: “I have received a refusal from Countess Rostóva and have heard reports of your brother-in-law having sought her hand, or something of that kind. Is that true?”

> Russian: — Прости меня, ежели я тебя утруждаю... — Пьер понял, что князь Андрей хотел говорить о Наташе, и широкое лицо его выразило сожаление и сочувствие. Это выражение лица Пьера рассердило князя Андрея; он решительно, звонко и неприятно продолжал: — Я получил отказ от графини Ростовой, и до меня дошли слухи об искании ее руки твоим шурином, или тому подобное. Правда ли это?

[¶14] “Both true and untrue,” Pierre began; but Prince Andrew interrupted him.

> Russian: — И правда и не правда, — начал Пьер; но князь Андрей перебил его.

[¶15] “Here are her letters and her portrait,” said he. He took the packet from the table and handed it to Pierre.

> Russian: — Вот ее письма и портрет, — сказал он. Он взял связку со стола и передал Пьеру.

[¶16] “Give this to the countess... if you see her.”

> Russian: — Отдай это графине... ежели ты увидишь ее.

[¶17] “She is very ill,” said Pierre.

> Russian: — Она очень больна, — сказал Пьер.

[¶18] “Then she is here still?” said Prince Andrew. “And Prince Kurágin?” he added quickly.

> Russian: — Так она здесь еще? — сказал князь Андрей. — А князь Курагин? — спросил он быстро.

[¶19] “He left long ago. She has been at death’s door.”

> Russian: — Он давно уехал. Она была при смерти...

[¶20] “I much regret her illness,” said Prince Andrew; and he smiled like his father, coldly, maliciously, and unpleasantly.

> Russian: — Очень сожалею об ее болезни, — сказал князь Андрей. — Он холодно, зло, неприятно, как его отец, усмехнулся.

[¶21] “So Monsieur Kurágin has not honored Countess Rostóva with his hand?” said Prince Andrew, and he snorted several times.

> Russian: — Но господин Курагин, стало быть, не удостоил своей руки графиню Ростову? — сказал князь Андрей. Он фыркнул носом несколько раз.

[¶22] “He could not marry, for he was married already,” said Pierre.

> Russian: — Он не мог жениться, потому что он был женат, — сказал Пьер.

[¶23] Prince Andrew laughed disagreeably, again reminding one of his father.

> Russian: Князь Андрей неприятно засмеялся, опять напоминая своего отца.

[¶24] “And where is your brother-in-law now, if I may ask?” he said.

> Russian: — А где же он теперь находится, ваш шурин, могу ли я узнать? — сказал он.

[¶25] “He has gone to Peters... But I don’t know,” said Pierre.

> Russian: — Он уехал в Петер... впрочем я не знаю, — сказал Пьер.

[¶26] “Well, it doesn’t matter,” said Prince Andrew. “Tell Countess Rostóva that she was and is perfectly free and that I wish her all that is good.”

> Russian: — Ну, да это всё равно, — сказал князь Андрей. — Передай графине Ростовой, что она была и есть совершенно свободна, и что я желаю ей всего лучшего.

[¶27] Pierre took the packet. Prince Andrew, as if trying to remember whether he had something more to say, or waiting to see if Pierre would say anything, looked fixedly at him.

> Russian: Пьер взял в руки связку бумаг. Князь Андрей, как будто вспоминая, не нужно ли ему сказать еще что-нибудь или ожидая, не скажет ли чего-нибудь Пьер, остановившимся взглядом смотрел на него.

[¶28] “I say, do you remember our discussion in Petersburg?” asked Pierre, “about...”

> Russian: — Послушайте, помните вы наш спор в Петербурге, — сказал Пьер, помните о...?

[¶29] “Yes,” returned Prince Andrew hastily. “I said that a fallen woman should be forgiven, but I didn’t say I could forgive her. I can’t.”

> Russian: — Помню, — поспешно отвечал князь Андрей, — я говорил, что падшую женщину надо простить, но я не говорил, что я могу простить. Я не могу.

[¶30] “But can this be compared...?” said Pierre. Prince Andrew interrupted him and cried sharply: “Yes, ask her hand again, be magnanimous, and so on?... Yes, that would be very noble, but I am unable to follow in that gentleman’s footsteps. If you wish to be my friend never speak to me of that... of all that! Well, good-by. So you’ll give her the packet?”

> Russian: — Разве можно это сравнивать?... — сказал Пьер. Князь Андрей перебил его. Он резко закричал: — Да, опять просить ее руки, быть великодушным, и тому подобное?... Да, это очень благородно, но я не способен итти sur les brisées de monsieur. — Ежели ты хочешь быть моим другом, не говори со мной никогда про эту... про всё это. Ну, прощай. Так ты передашь?..

[¶31] Pierre left the room and went to the old prince and Princess Mary.

> Russian: Пьер вышел и пошел к старому князю и княжне Марье.

[¶32] The old man seemed livelier than usual. Princess Mary was the same as always, but beneath her sympathy for her brother, Pierre noticed her satisfaction that the engagement had been broken off. Looking at them Pierre realized what contempt and animosity they all felt for the Rostóvs, and that it was impossible in their presence even to mention the name of her who could give up Prince Andrew for anyone else.

> Russian: Старик казался оживленнее обыкновенного. Княжна Марья была такая же, как и всегда, но из-за сочувствия к брату, Пьер видел в ней радость к тому, что свадьба ее брата расстроилась. Глядя на них, Пьер понял, какое презрение и злобу они имели все против Ростовых, понял, что нельзя было при них даже и упоминать имя той, которая могла на кого бы то ни было променять князя Андрея.

[¶33] At dinner the talk turned on the war, the approach of which was becoming evident. Prince Andrew talked incessantly, arguing now with his father, now with the Swiss tutor Dessalles, and showing an unnatural animation, the cause of which Pierre so well understood.

> Russian: За обедом речь зашла о войне, приближение которой уже становилось очевидно. Князь Андрей не умолкая говорил и спорил то с отцом, то с Десалем, швейцарцем-воспитателем, и казался оживленнее обыкновенного, тем оживлением, которого нравственную причину так хорошо знал Пьер.

## 162. Book Eight · Chapter XXII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/162/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/162/#p-N

[¶0] That same evening Pierre went to the Rostóvs’ to fulfill the commission entrusted to him. Natásha was in bed, the count at the club, and Pierre, after giving the letters to Sónya, went to Márya Dmítrievna who was interested to know how Prince Andrew had taken the news. Ten minutes later Sónya came to Márya Dmítrievna.

> Russian: В этот же вечер, Пьер поехал к Ростовым, чтоб исполнить свое поручение. Наташа была в постели, граф был в клубе, и Пьер, передав письма Соне, пошел к Марье Дмитриевне, интересовавшейся узнать о том, как князь Андрей принял известие. Через десять минут Соня вошла к Марье Дмитриевне.

[¶1] “Natásha insists on seeing Count Peter Kirílovich,” said she.

> Russian: — Наташа непременно хочет видеть графа Петра Кирилловича, — сказала она.

[¶2] “But how? Are we to take him up to her? The room there has not been tidied up.”

> Russian: — Да как же, к ней что ли его свести? Там у вас не прибрано, — сказала Марья Дмитриевна.

[¶3] “No, she has dressed and gone into the drawing room,” said Sónya.

> Russian: — Нет, она оделась и вышла в гостиную, — сказала Соня.

[¶4] Márya Dmítrievna only shrugged her shoulders.

> Russian: Марья Дмитриевна только пожала плечами.

[¶5] “When will her mother come? She has worried me to death! Now mind, don’t tell her everything!” said she to Pierre. “One hasn’t the heart to scold her, she is so much to be pitied, so much to be pitied.”

> Russian: — Когда это графиня приедет, измучила меня совсем. Ты смотри ж, не говори ей всего, — обратилась она к Пьеру. — И бранить-то ее духу не хватает, так жалка, так жалка!

[¶6] Natásha was standing in the middle of the drawing room, emaciated, with a pale set face, but not at all shamefaced as Pierre expected to find her. When he appeared at the door she grew flurried, evidently undecided whether to go to meet him or to wait till he came up.

> Russian: Наташа, исхудавшая, с бледным и строгим лицом (совсем не пристыженная, какою ее ожидал Пьер) стояла по середине гостиной. Когда Пьер показался в двери, она заторопилась, очевидно в нерешительности, подойти ли к нему или подождать его.

[¶7] Pierre hastened to her. He thought she would give him her hand as usual; but she, stepping up to him, stopped, breathing heavily, her arms hanging lifelessly just in the pose she used to stand in when she went to the middle of the ballroom to sing, but with quite a different expression of face.

> Russian: Пьер поспешно подошел к ней. Он думал, что она ему, как всегда, подаст руку; но она, близко подойдя к нему, остановилась, тяжело дыша и безжизненно опустив руки, совершенно в той же позе, в которой она выходила на середину залы, чтобы петь, но совсем с другим выражением.

[¶8] “Peter Kirílovich,” she began rapidly, “Prince Bolkónski was your friend—is your friend,” she corrected herself. (It seemed to her that everything that had once been must now be different.) “He told me once to apply to you...”

> Russian: — Петр Кирилыч, — начала она быстро говорить, — князь Болконский был вам друг, он и есть вам друг, — поправилась она (ей казалось, что всё только было, и что теперь всё другое). — Он говорил мне тогда, чтоб обратиться к вам...

[¶9] Pierre sniffed as he looked at her, but did not speak. Till then he had reproached her in his heart and tried to despise her, but he now felt so sorry for her that there was no room in his soul for reproach.

> Russian: Пьер молча сопел носом, глядя на нее. Он до сих пор в душе своей упрекал и старался презирать ее; но теперь ему сделалось так жалко ее, что в душе его не было места упреку.

[¶10] “He is here now: tell him... to for... forgive me!” She stopped and breathed still more quickly, but did not shed tears.

> Russian: — Он теперь здесь, скажите ему... чтоб он прост... простил меня. — Она остановилась и еще чаще стала дышать, но не плакала.

[¶11] “Yes... I will tell him,” answered Pierre; “but...” He did not know what to say.

> Russian: — Да... я скажу ему, — говорил Пьер, но... — Он не знал, чтò сказать.

[¶12] Natásha was evidently dismayed at the thought of what he might think she had meant.

> Russian: Наташа видимо испугалась той мысли, которая могла притти Пьеру.

[¶13] “No, I know all is over,” she said hurriedly. “No, that can never be. I’m only tormented by the wrong I have done him. Tell him only that I beg him to forgive, forgive, forgive me for everything....” She trembled all over and sat down on a chair.

> Russian: — Нет, я знаю, что всё кончено, — сказала она поспешно. — Нет, это не может быть никогда. Меня мучает только зло, которое я ему сделала. Скажите только ему, что я прошу его простить, простить, простить меня за всё... — Она затряслась всем телом и села на стул.

[¶14] A sense of pity he had never before known overflowed Pierre’s heart.

> Russian: Еще никогда не испытанное чувство жалости переполнило душу Пьера.

[¶15] “I will tell him, I will tell him everything once more,” said Pierre. “But... I should like to know one thing....”

> Russian: — Я скажу ему, я всё еще раз скажу ему, — сказал Пьер; — но... я бы желал знать одно...

[¶16] “Know what?” Natásha’s eyes asked.

> Russian: «Чтò знать?» спросил взгляд Наташи.

[¶17] “I should like to know, did you love...” Pierre did not know how to refer to Anatole and flushed at the thought of him—“did you love that bad man?”

> Russian: — Я бы желал знать, любили ли вы... — Пьер не знал как назвать Анатоля и покраснел при мысли о нем, — любили ли вы этого дурного человека?

[¶18] “Don’t call him bad!” said Natásha. “But I don’t know, don’t know at all....” She began to cry and a still greater sense of pity, tenderness, and love welled up in Pierre. He felt the tears trickle under his spectacles and hoped they would not be noticed.

> Russian: — Не называйте его дурным, — сказала Наташа. — Но я ничего — ничего не знаю... — Она опять заплакала. И еще больше чувство жалости, нежности и любви охватило Пьера. Он слышал как под очками его текли слезы и надеялся, что их не заметят.

[¶19] “We won’t speak of it any more, my dear,” said Pierre, and his gentle, cordial tone suddenly seemed very strange to Natásha.

> Russian: — Не будем больше говорить, мой друг, — сказал Пьер. Так странно вдруг для Наташи показался этот его кроткий, нежный, задушевный голос.

[¶20] “We won’t speak of it, my dear—I’ll tell him everything; but one thing I beg of you, consider me your friend and if you want help, advice, or simply to open your heart to someone—not now, but when your mind is clearer--think of me!” He took her hand and kissed it. “I shall be happy if it’s in my power...” Pierre grew confused.

> Russian: — Не будем говорить, мой друг, я всё скажу ему; но об одном прошу вас — считайте меня своим другом, и ежели вам нужна помощь, совет, просто нужно будет излить свою душу кому-нибудь — не теперь, а когда у вас ясно будет в душе — вспомните обо мне. — Он взял и поцеловал ее руку. — Я счастлив буду, ежели в состоянии буду... — Пьер смутился.

[¶21] “Don’t speak to me like that. I am not worth it!” exclaimed Natásha and turned to leave the room, but Pierre held her hand. He knew he had something more to say to her. But when he said it he was amazed at his own words.

> Russian: — Не говорите со мной так: я не стою этого! — вскрикнула Наташа и хотела уйти из комнаты, но Пьер удержал ее за руку. Он знал, что ему нужно что-то еще сказать ей. Но когда он сказал это, он удивился сам своим словам.

[¶22] “Stop, stop! You have your whole life before you,” said he to her.

> Russian: — Перестаньте, перестаньте, вся жизнь впереди для вас, — сказал он ей.

[¶23] “Before me? No! All is over for me,” she replied with shame and self-abasement.

> Russian: — Для меня? Нет! Для меня всё пропало, — сказала она со стыдом и самоунижением.

[¶24] “All over?” he repeated. “If I were not myself, but the handsomest, cleverest, and best man in the world, and were free, I would this moment ask on my knees for your hand and your love!”

> Russian: — Всё пропало? — повторил он. — Ежели бы я был не я, а красивейший, умнейший и лучший человек в мире, и был бы свободен, я бы сию минуту на коленях просил руки и любви вашей.

[¶25] For the first time for many days Natásha wept tears of gratitude and tenderness, and glancing at Pierre she went out of the room.

> Russian: Наташа в первый раз после многих дней заплакала слезами благодарности и умиления и взглянув на Пьера вышла из комнаты.

[¶26] Pierre too when she had gone almost ran into the anteroom, restraining tears of tenderness and joy that choked him, and without finding the sleeves of his fur cloak threw it on and got into his sleigh.

> Russian: Пьер тоже вслед за нею почти выбежал в переднюю, удерживая слезы умиления и счастья, давившие его горло, не попадая в рукава надел шубу и сел в сани.

[¶27] “Where to now, your excellency?” asked the coachman.

> Russian: — Теперь куда прикажете? — спросил кучер.

[¶28] “Where to?” Pierre asked himself. “Where can I go now? Surely not to the Club or to pay calls?” All men seemed so pitiful, so poor, in comparison with this feeling of tenderness and love he experienced: in comparison with that softened, grateful, last look she had given him through her tears.

> Russian: «Куда?» спросил себя Пьер. «Куда же можно ехать теперь? Неужели в клуб или в гости?» Все люди казались так жалки, так бедны в сравнении с тем чувством умиления и любви, которое он испытывал; в сравнении с тем размягченным, благодарным взглядом, которым она последний раз из-за слез взглянула на него.

[¶29] “Home!” said Pierre, and despite twenty-two degrees of frost Fahrenheit he threw open the bearskin cloak from his broad chest and inhaled the air with joy.

> Russian: — Домой, — сказал Пьер, несмотря на десять градусов мороза распахивая медвежью шубу на своей широкой, радостно-дышавшей груди.

[¶30] It was clear and frosty. Above the dirty, ill-lit streets, above the black roofs, stretched the dark starry sky. Only looking up at the sky did Pierre cease to feel how sordid and humiliating were all mundane things compared with the heights to which his soul had just been raised. At the entrance to the Arbát Square an immense expanse of dark starry sky presented itself to his eyes. Almost in the center of it, above the Prechístenka Boulevard, surrounded and sprinkled on all sides by stars but distinguished from them all by its nearness to the earth, its white light, and its long uplifted tail, shone the enormous and brilliant comet of 1812—the comet which was said to portend all kinds of woes and the end of the world. In Pierre, however, that comet with its long luminous tail aroused no feeling of fear. On the contrary he gazed joyfully, his eyes moist with tears, at this bright comet which, having traveled in its orbit with inconceivable velocity through immeasurable space, seemed suddenly—like an arrow piercing the earth—to remain fixed in a chosen spot, vigorously holding its tail erect, shining and displaying its white light amid countless other scintillating stars. It seemed to Pierre that this comet fully responded to what was passing in his own softened and uplifted soul, now blossoming into a new life.

> Russian: Было морозно и ясно. Над грязными, полутемными улицами, над черными крышами стояло темное, звездное небо. Пьер, только глядя на небо, не чувствовал оскорбительной низости всего земного в сравнении с высотою, на которой находилась его душа. При въезде на Арбатскую площадь, огромное пространство звездного темного неба открылось глазам Пьера. Почти в середине этого неба над Пречистенским бульваром, окруженная, обсыпанная со всех сторон звездами, но отличаясь от всех близостью к земле, белым светом, и длинным, поднятым кверху хвостом, стояла огромная яркая комета 1812-го года, та самая комета, которая предвещала, как говорили, всякие ужасы и конец света. Но в Пьере светлая звезда эта с длинным лучистым хвостом не возбуждала никакого страшного чувства. Напротив Пьер радостно, мокрыми от слез глазами, смотрел на эту светлую звезду, которая, как будто, с невыразимою быстротой пролетев неизмеримые пространства по параболической линии, вдруг, как вонзившаяся стрела в землю, влепилась тут в одно избранное ею место, на черном небе, и остановилась, энергично подняв кверху хвост, светясь и играя своим белым светом между бесчисленными другими, мерцающими звездами. Пьеру казалось, что эта звезда вполне отвечала тому, чтò было в его расцветшей к новой жизни, размягченной и ободренной душе.

## 163. Book Nine · Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/163/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/163/#p-N

### Book Nine: 1812 · Том третий, часть первая

[¶1] From the close of the year 1811 an intensified arming and concentrating of the forces of Western Europe began, and in 1812 these forces—millions of men, reckoning those transporting and feeding the army—moved from the west eastwards to the Russian frontier, toward which since 1811 Russian forces had been similarly drawn. On the twelfth of June, 1812, the forces of Western Europe crossed the Russian frontier and war began, that is, an event took place opposed to human reason and to human nature. Millions of men perpetrated against one another such innumerable crimes, frauds, treacheries, thefts, forgeries, issues of false money, burglaries, incendiarisms, and murders as in whole centuries are not recorded in the annals of all the law courts of the world, but which those who committed them did not at the time regard as being crimes.

> Russian: С конца 1811-го года началось усиленное вооружение и сосредоточение сил западной Европы, и в 1812 году силы эти — миллионы людей (считая тех, которые перевозили и кормили армию), двинулись с Запада на Восток, к границам России, к которым точно так же с 1811-го года стягивались силы России. Двенадцатого июня силы западной Европы перешли границы России, и началась война, т. е. совершилось противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие. Миллионы людей совершали друг против друга такое бесчисленное количество злодеяний, обманов, измен, воровства, подделок и выпуска фальшивых ассигнаций, грабежей, поджогов и убийств, которого в целые века не соберет летопись всех судов мира, и на которые, в этот период времени, люди, совершавшие их, не смотрели как на преступления.

[¶2] What produced this extraordinary occurrence? What were its causes? The historians tell us with naïve assurance that its causes were the wrongs inflicted on the Duke of Oldenburg, the nonobservance of the Continental System, the ambition of Napoleon, the firmness of Alexander, the mistakes of the diplomatists, and so on.

> Russian: Что произвело это необычайное событие? Какие были причины его? Историки с наивной уверенностью говорят, что причинами этого события были обида, нанесенная герцогу Ольденбургскому, несоблюдение континентальной системы, властолюбие Наполеона, твердость Александра, ошибки дипломатов и т. п.

[¶3] Consequently, it would only have been necessary for Metternich, Rumyántsev, or Talleyrand, between a levee and an evening party, to have taken proper pains and written a more adroit note, or for Napoleon to have written to Alexander: “My respected Brother, I consent to restore the duchy to the Duke of Oldenburg”—and there would have been no war.

> Russian: Следовательно стоило только Меттерниху, Румянцеву или Талейрану, между выходом и раутом, хорошенько постараться и написать поискуснее бумажку, или Наполеону написать к Александру: Monsieur, mon frère, je consens à rendre le duché au duc d'Oldenbourg и войны бы не было.

[¶4] We can understand that the matter seemed like that to contemporaries. It naturally seemed to Napoleon that the war was caused by England’s intrigues (as in fact he said on the island of St. Helena). It naturally seemed to members of the English Parliament that the cause of the war was Napoleon’s ambition; to the Duke of Oldenburg, that the cause of the war was the violence done to him; to businessmen that the cause of the war was the Continental System which was ruining Europe; to the generals and old soldiers that the chief reason for the war was the necessity of giving them employment; to the legitimists of that day that it was the need of re-establishing les bons principes, and to the diplomatists of that time that it all resulted from the fact that the alliance between Russia and Austria in 1809 had not been sufficiently well concealed from Napoleon, and from the awkward wording of Memorandum No. 178. It is natural that these and a countless and infinite quantity of other reasons, the number depending on the endless diversity of points of view, presented themselves to the men of that day; but to us, to posterity who view the thing that happened in all its magnitude and perceive its plain and terrible meaning, these causes seem insufficient. To us it is incomprehensible that millions of Christian men killed and tortured each other either because Napoleon was ambitious or Alexander was firm, or because England’s policy was astute or the Duke of Oldenburg wronged. We cannot grasp what connection such circumstances have with the actual fact of slaughter and violence: why because the Duke was wronged, thousands of men from the other side of Europe killed and ruined the people of Smolénsk and Moscow and were killed by them.

> Russian: Понятно, что таким представлялось дело современникам. Понятно, что Наполеону казалось, что причиной войны были интриги Англии (как он и говорил это на острове св. Елены); понятно, что членам английской палаты казалось, что причиной войны было властолюбие Наполеона; что принцу Ольденбургскому казалось, что причиной войны было совершенное против него насилие; что купцам казалось, что причиной войны была континентальная система, разорявшая Европу, что старым солдатам и генералам казалось, что главной причиной была необходимость употребить их в дело; легитимистам того времени то, что необходимо было восстановить les bons principes, а дипломатам того времени то, что всё произошло от того, что союз России с Австрией в 1809 году не был достаточно искусно скрыт от Наполеона, и что неловко был написан memorandum за № 178. Понятно, что эти и еще бесчисленное, бесконечное количество причин, количество которых зависит от бесчисленного различия точек зрения, представлялось современникам; но для нас — потомков, созерцающих во всем его объеме громадность совершившегося события и вникающих в его простой и страшный смысл, причины эти представляются недостаточными. Для нас непонятно, чтобы миллионы людей-христиан убивали и мучали друг друга, потому что Наполеон был властолюбив, Александр тверд, политика Англии хитра, и герцог Ольденбургский обижен. Нельзя понять, какую связь имеют эти обстоятельства с самым фактом убийства и насилия; почему вследствие того, что герцог обижен, тысячи людей с другого края Европы убивали и разоряли людей Смоленской и Московской губерний, и были убиваемы ими.

[¶5] To us, their descendants, who are not historians and are not carried away by the process of research and can therefore regard the event with unclouded common sense, an incalculable number of causes present themselves. The deeper we delve in search of these causes the more of them we find; and each separate cause or whole series of causes appears to us equally valid in itself and equally false by its insignificance compared to the magnitude of the events, and by its impotence—apart from the cooperation of all the other coincident causes—to occasion the event. To us, the wish or objection of this or that French corporal to serve a second term appears as much a cause as Napoleon’s refusal to withdraw his troops beyond the Vistula and to restore the duchy of Oldenburg; for had he not wished to serve, and had a second, a third, and a thousandth corporal and private also refused, there would have been so many less men in Napoleon’s army and the war could not have occurred.

> Russian: Для нас — потомков не-историков, не увлеченных процессом изыскания, и потому с незатемненным здравым смыслом созерцающих событие, причины его представляются в неисчислимом количестве. Чем больше мы углубляемся в изыскание причин, тем больше нам их открывается, и всякая отдельно взятая причина или целый ряд причин представляются нам одинаково справедливыми сами по себе, и одинаково ложными по своей ничтожности в сравнении с громадностью события, и одинаково ложными по недействительности своей (без участия всех других совпавших причин) произвести совершившееся событие. Такой же причиной, как отказ Наполеона отвести свои войска за Вислу и отдать назад герцогство Ольденбургское, представляется нам и желание или нежелание первого французского капрала поступить на вторичную службу: ибо, ежели бы он не захотел итти на службу и не захотел бы другой и третий и тысячный капрал и солдат, на столько менее людей было бы в войске Наполеона, и войны не могло бы быть.

[¶6] Had Napoleon not taken offense at the demand that he should withdraw beyond the Vistula, and not ordered his troops to advance, there would have been no war; but had all his sergeants objected to serving a second term then also there could have been no war. Nor could there have been a war had there been no English intrigues and no Duke of Oldenburg, and had Alexander not felt insulted, and had there not been an autocratic government in Russia, or a Revolution in France and a subsequent dictatorship and Empire, or all the things that produced the French Revolution, and so on. Without each of these causes nothing could have happened. So all these causes—myriads of causes—coincided to bring it about. And so there was no one cause for that occurrence, but it had to occur because it had to. Millions of men, renouncing their human feelings and reason, had to go from west to east to slay their fellows, just as some centuries previously hordes of men had come from the east to the west, slaying their fellows.

> Russian: Ежели бы Наполеон не оскорбился требованием отступить за Вислу и не велел наступать войскам, не было бы войны; но ежели бы все сержанты не пожелали поступить на вторичную службу, тоже войны не могло бы быть. Тоже не могло бы быть войны, ежели бы не было интриг Англии и не было бы принца Ольденбургского, и чувства оскорбления в Александре, и не было бы самодержавной власти в России, и не было бы французской революции и последовавших диктаторства и империи, и всего того, чтò произвело французскую революцию, и так далее. Без одной из этих причин ничего не могло бы быть. Стало быть, причины эти все — миллиарды причин — совпали для того, чтобы произвести то, чтò было. И следовательно ничто не было исключительной причиной события, а событие должно было совершиться только потому, что оно должно было совершиться. Должны были миллионы людей, отрекшись от своих человеческих чувств и своего разума, итти на Восток с Запада и убивать себе подобных, точно так же как несколько веков тому назад с Востока на Запад шли толпы людей, убивая себе подобных.

[¶7] The actions of Napoleon and Alexander, on whose words the event seemed to hang, were as little voluntary as the actions of any soldier who was drawn into the campaign by lot or by conscription. This could not be otherwise, for in order that the will of Napoleon and Alexander (on whom the event seemed to depend) should be carried out, the concurrence of innumerable circumstances was needed without any one of which the event could not have taken place. It was necessary that millions of men in whose hands lay the real power—the soldiers who fired, or transported provisions and guns—should consent to carry out the will of these weak individuals, and should have been induced to do so by an infinite number of diverse and complex causes.

> Russian: Действия Наполеона и Александра, от слова которых зависело, казалось, чтобы событие совершилось или не совершилось — были так же мало произвольны, как и действие каждого солдата, шедшего в поход по жребию или по набору. Это не могло быть иначе потому, что для того, чтобы воля Наполеона и Александра (тех людей, от которых, казалось, зависело событие) была исполнена, необходимо было совпадение бесчисленных обстоятельств, без одного из которых событие не могло бы совершиться. Необходимо было, чтобы миллионы людей, в руках которых была действительная сила, солдаты, которые стреляли, везли провиант и пушки, надо было, чтобы они согласились исполнить эту волю единичных и слабых людей, и были приведены к этому бесчисленным количеством сложных, разнообразных причин.

[¶8] We are forced to fall back on fatalism as an explanation of irrational events (that is to say, events the reasonableness of which we do not understand). The more we try to explain such events in history reasonably, the more unreasonable and incomprehensible do they become to us.

> Russian: Фатализм в истории неизбежен для объяснения неразумных явлений (то есть тех, разумность которых мы не понимаем). Чем более мы стараемся разумно объяснить эти явления в истории, тем они становятся для нас неразумнее и непонятнее.

[¶9] Each man lives for himself, using his freedom to attain his personal aims, and feels with his whole being that he can now do or abstain from doing this or that action; but as soon as he has done it, that action performed at a certain moment in time becomes irrevocable and belongs to history, in which it has not a free but a predestined significance.

> Russian: Каждый человек живет для себя, пользуется свободой для достижения своих личных целей и чувствует всем существом своим, что он может сейчас сделать или не сделать такое-то действие; но как скоро он сделает его, так действие это, совершенное в известный момент времени, становится невозвратимым и делается достоянием истории, в которой оно имеет не свободное, а предопределенное значение.

[¶10] There are two sides to the life of every man, his individual life, which is the more free the more abstract its interests, and his elemental hive life in which he inevitably obeys laws laid down for him.

> Russian: Есть две стороны жизни в каждом человеке: жизнь личная, которая тем более свободна, чем отвлеченнее ее интересы, и жизнь стихийная, роевая, где человек неизбежно исполняет предписанные ему законы.

[¶11] Man lives consciously for himself, but is an unconscious instrument in the attainment of the historic, universal, aims of humanity. A deed done is irrevocable, and its result coinciding in time with the actions of millions of other men assumes an historic significance. The higher a man stands on the social ladder, the more people he is connected with and the more power he has over others, the more evident is the predestination and inevitability of his every action.

> Russian: Человек сознательно живет для себя, но служит бессознательным орудием для достижения исторических, общечеловеческих целей. Совершенный поступок невозвратим, и действие его, совпадая во времени с миллионами действий других людей, получает историческое значение. Чем выше стоит человек на общественной лестнице, чем с бòльшими людьми он связан, тем больше власти он имеет на других людей, тем очевиднее предопределенность и неизбежность каждого его поступка.

[¶12] “The king’s heart is in the hands of the Lord.”

> Russian: «Сердце царево в руце Божьей».

[¶13] A king is history’s slave.

> Russian: Царь — есть раб истории.

[¶14] History, that is, the unconscious, general, hive life of mankind, uses every moment of the life of kings as a tool for its own purposes.

> Russian: История, т. е. бессознательная, общая, роевая жизнь человечества, всякой минутой жизни царей пользуется для себя, как орудием для своих целей.

[¶15] Though Napoleon at that time, in 1812, was more convinced than ever that it depended on him, verser (ou ne pas verser) le sang de ses peuples *—as Alexander expressed it in the last letter he wrote him—he had never been so much in the grip of inevitable laws, which compelled him, while thinking that he was acting on his own volition, to perform for the hive life—that is to say, for history—whatever had to be performed.

> Russian: ————— Наполеон, несмотря на то, что ему более чем когда-нибудь, теперь, в 1812 году, казалось, что от него зависело verser или не verser le sang de ses peuples (как в последнем письме писал ему Александр) никогда более как теперь не подлежал тем неизбежным законам, которые заставляли его (действуя в отношении себя, как ему казалось, по произволу) делать для общего дела, для истории то, чтò должно было совершиться.

[¶16] * “To shed (or not to shed) the blood of his peoples.” The people of the west moved eastwards to slay their fellow men, and by the law of coincidence thousands of minute causes fitted in and co-ordinated to produce that movement and war: reproaches for the nonobservance of the Continental System, the Duke of Oldenburg’s wrongs, the movement of troops into Prussia—undertaken (as it seemed to Napoleon) only for the purpose of securing an armed peace, the French Emperor’s love and habit of war coinciding with his people’s inclinations, allurement by the grandeur of the preparations, and the expenditure on those preparations and the need of obtaining advantages to compensate for that expenditure, the intoxicating honors he received in Dresden, the diplomatic negotiations which, in the opinion of contemporaries, were carried on with a sincere desire to attain peace, but which only wounded the self-love of both sides, and millions of other causes that adapted themselves to the event that was happening or coincided with it.

> Russian: Люди Запада двигались на Восток для того, чтобы убивать друг друга. И по закону совпадения причин подделались сами собою и совпали с этим событием тысячи мелких причин для этого движения и для войны: укоры за несоблюдение континентальной системы, и герцог Ольденбургский, и движение войск в Пруссию, предпринятое (как казалось Наполеону) для того только, чтобы достигнуть вооруженного мира, и любовь и привычка французского императора к войне, совпавшая с расположением его народа, увлечение грандиозностию приготовлений, и расходы по приготовлению, и потребность приобретения таких выгод, которые бы окупили эти расходы, и одурманившие почести в Дрездене, и дипломатические переговоры, которые, по взгляду современников, были ведены с искренним желанием достижения мира и которые только уязвляли самолюбие той и другой стороны, и миллионы миллионов других причин, подделавшихся под имеющее совершиться событие, совпавших с ним.

[¶17] When an apple has ripened and falls, why does it fall? Because of its attraction to the earth, because its stalk withers, because it is dried by the sun, because it grows heavier, because the wind shakes it, or because the boy standing below wants to eat it?

> Russian: Когда созрело яблоко и падает, — отчего оно падает? Оттого ли, что тяготеет к земле оттого ли, что засыхает стержень, оттого ли, что сушится солнцем, что тяжелеет, что ветер стрясет его, оттого ли, что стоящему внизу мальчику хочется съесть его?

[¶18] Nothing is the cause. All this is only the coincidence of conditions in which all vital organic and elemental events occur. And the botanist who finds that the apple falls because the cellular tissue decays and so forth is equally right with the child who stands under the tree and says the apple fell because he wanted to eat it and prayed for it. Equally right or wrong is he who says that Napoleon went to Moscow because he wanted to, and perished because Alexander desired his destruction, and he who says that an undermined hill weighing a million tons fell because the last navvy struck it for the last time with his mattock. In historic events the so-called great men are labels giving names to events, and like labels they have but the smallest connection with the event itself.

> Russian: Ничто не причина. Всё это только совпадение тех условий, при которых совершается всякое жизненное, органическое, стихийное событие. И тот ботаник, который найдет, что яблоко падает оттого, что клетчатка разлагается и тому подобное, будет так же прав, как и тот ребенок, стоящий внизу, который скажет, что яблоко упало от того, что ему хотелось съесть его и что он молился об этом. Так же прав и неправ будет тот, кто скажет, что Наполеон пошел в Москву потому, что он захотел этого, и оттого погиб, что Александр захотел его погибели: как прав и неправ будет тот, кто скажет, что завалившаяся в миллион пудов подкопанная гора упала оттого, что последний работник ударил под нее последний раз киркою. В исторических событиях так называемые великие люди суть ярлыки, дающие наименование событию, которые, так же как ярлыки, менее всего имеют связи с самым событием.

[¶19] Every act of theirs, which appears to them an act of their own will, is in an historical sense involuntary and is related to the whole course of history and predestined from eternity.

> Russian: Каждое действие их, кажущееся им произвольным для самих себя, в историческом смысле непроизвольно, а находится в связи со всем ходом истории и определено предвечно.

## 164. Book Nine · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/164/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/164/#p-N

[¶0] On the twenty-ninth of May Napoleon left Dresden, where he had spent three weeks surrounded by a court that included princes, dukes, kings, and even an emperor. Before leaving, Napoleon showed favor to the emperor, kings, and princes who had deserved it, reprimanded the kings and princes with whom he was dissatisfied, presented pearls and diamonds of his own—that is, which he had taken from other kings—to the Empress of Austria, and having, as his historian tells us, tenderly embraced the Empress Marie Louise—who regarded him as her husband, though he had left another wife in Paris—left her grieved by the parting which she seemed hardly able to bear. Though the diplomatists still firmly believed in the possibility of peace and worked zealously to that end, and though the Emperor Napoleon himself wrote a letter to Alexander, calling him Monsieur mon frère, and sincerely assured him that he did not want war and would always love and honor him—yet he set off to join his army, and at every station gave fresh orders to accelerate the movement of his troops from west to east. He went in a traveling coach with six horses, surrounded by pages, aides-de-camp, and an escort, along the road to Posen, Thorn, Danzig, and Königsberg. At each of these towns thousands of people met him with excitement and enthusiasm.

> Russian: 29-го мая Наполеон выехал из Дрездена, где он пробыл три недели, окруженный двором, составленным из принцев, герцогов, королей и даже одного императора. Наполеон перед отъездом обласкал принцев, королей и императора, которые того заслуживали, побранил королей и принцев, которыми он был недоволен, одарил своими собственными, т. е. взятыми у других королей жемчугами и бриллиантами императрицу Австрийскую и, нежно обняв императрицу Марию-Луизу, как говорит его историк, оставил ее огорченною разлукой, которую она — эта Мария-Луиза, считавшаяся его супругой, несмотря на то, что в Париже оставалась другая супруга — казалось не в силах была перенести. Несмотря на то, что дипломаты еще твердо верили в возможность мира и усердно работали с этою целью, несмотря на то. что император Наполеон сам писал письмо императору Александру, называя его Monsieur mon frère и искренно уверяя, что он не желает войны, и что всегда будет любить и уважать его — он ехал к армии и отдавал на каждой станции новые приказания, имевшие целью торопить движение армии от запада к востоку. Он ехал в дорожной карете, запряженной шестериком, окруженный пажами, адъютантами и конвоем, по тракту на Позен, Торн, Данциг и Кенигсберг. В каждом из этих городов тысячи людей с трепетом и восторгом встречали его.

[¶1] The army was moving from west to east, and relays of six horses carried him in the same direction. On the tenth of June, * coming up with the army, he spent the night in apartments prepared for him on the estate of a Polish count in the Vilkavisski forest.

> Russian: Армия подвигалась с запада на восток, и переменные шестерни несли его туда же. 10-го июня он догнал армию и ночевал в Вильковисском лесу, в приготовленной для него квартире, в имении польского графа.

[¶2] * Old style. Next day, overtaking the army, he went in a carriage to the Niemen, and, changing into a Polish uniform, he drove to the riverbank in order to select a place for the crossing.

> Russian: На другой день Наполеон, обогнав армию, в коляске подъехал к Неману, и с тем чтоб осмотреть местность переправы, переоделся в польский мундир и выехал на берег.

[¶3] Seeing, on the other side, some Cossacks (les Cosaques) and the wide-spreading steppes in the midst of which lay the holy city of Moscow (Moscou, la ville sainte), the capital of a realm such as the Scythia into which Alexander the Great had marched—Napoleon unexpectedly, and contrary alike to strategic and diplomatic considerations, ordered an advance, and the next day his army began to cross the Niemen.

> Russian: Увидав на той стороне казаков (les Cosaques) и расстилавшиеся степи (les Steppes), в середине которых была Moscou la ville sainte, столица того, подобного Скифскому, государства, куда ходил Александр Македонский, — Наполеон, неожиданно для всех и противно как стратегическим, так и дипломатическим соображениям, приказал наступление и на другой день войска его стали переходить Неман.

[¶4] Early in the morning of the twelfth of June he came out of his tent, which was pitched that day on the steep left bank of the Niemen, and looked through a spyglass at the streams of his troops pouring out of the Vilkavisski forest and flowing over the three bridges thrown across the river. The troops, knowing of the Emperor’s presence, were on the lookout for him, and when they caught sight of a figure in an overcoat and a cocked hat standing apart from his suite in front of his tent on the hill, they threw up their caps and shouted: “Vive l’Empereur!” and one after another poured in a ceaseless stream out of the vast forest that had concealed them and, separating, flowed on and on by the three bridges to the other side.

> Russian: 12-го числа рано утром он вышел из палатки, раскинутой в этот день на крутом, левом берегу Немана, и смотрел в зрительную трубу на выплывающие из Вильковисского леса потоки своих войск, разливающихся по трем мостам, наведенным на Немане. Войска знали о присутствии императора, искали его глазами, и когда находили на горе перед палаткой отделившуюся от свиты фигуру в сюртуке и шляпе, они кидали вверх шапки и кричали: «Vive l’Еmреrеur»! и одни за другими, не истощаясь, вытекали, всё вытекали из огромного скрывавшего их доселе леса и, расстроясь, по трем мостам переходили на ту сторону.

[¶5] “Now we’ll go into action. Oh, when he takes it in hand himself, things get hot... by heaven!... There he is!... Vive l’Empereur! So these are the steppes of Asia! It’s a nasty country all the same. Au revoir, Beauché; I’ll keep the best palace in Moscow for you! Au revoir. Good luck!... Did you see the Emperor? Vive l’Empereur!... preur!—If they make me Governor of India, Gérard, I’ll make you Minister of Kashmir—that’s settled. Vive l’Empereur! Hurrah! hurrah! hurrah! The Cossacks—those rascals—see how they run! Vive l’Empereur! There he is, do you see him? I’ve seen him twice, as I see you now. The little corporal... I saw him give the cross to one of the veterans.... Vive l’Empereur!” came the voices of men, old and young, of most diverse characters and social positions. On the faces of all was one common expression of joy at the commencement of the long-expected campaign and of rapture and devotion to the man in the gray coat who was standing on the hill.

> Russian: — On fera du chemin cette fois-ci. Oh! quand il s’en mêle lui-même ça chauffe... Nom de Dieu... Le voilà!.... Vive l’Empereur! Les voilà donc les Steppes de l’Asie! Vilain pays tout de même. A revoir, Beauché; je te réserve le plus beau palais de Moscou. A revoir! Bonne chance... L’as tu vu, l’Empereur? Vive l’Empereur!... preur! Si on me fait gouverneur aux Indes, Gérard, je te fais ministre du Cachemire, c’est arrêté. Vive l’Empereur! Vive! vive! vive! Les gredins de Cosaques, comme ils filent. Vive l’Empereur! Le voilà! Le vois tu? Je l’ai vu deux fois comme je te vois. Le petit caporal... Je l’ai vu donner la croix à l’un des vieux... Vive l’Empereur!.. — говорили голоса старых и молодых людей, самых разнообразных характеров и положений в обществе. На всех лицах этих людей было одно общее выражение радости о начале давно ожидаемого похода и восторга и преданности к человеку в сером сюртуке, стоявшему на горе.

[¶6] On the thirteenth of June a rather small, thoroughbred Arab horse was brought to Napoleon. He mounted it and rode at a gallop to one of the bridges over the Niemen, deafened continually by incessant and rapturous acclamations which he evidently endured only because it was impossible to forbid the soldiers to express their love of him by such shouting, but the shouting which accompanied him everywhere disturbed him and distracted him from the military cares that had occupied him from the time he joined the army. He rode across one of the swaying pontoon bridges to the farther side, turned sharply to the left, and galloped in the direction of Kóvno, preceded by enraptured, mounted chasseurs of the Guard who, breathless with delight, galloped ahead to clear a path for him through the troops. On reaching the broad river Víliya, he stopped near a regiment of Polish Uhlans stationed by the river.

> Russian: 13-го июня Наполеону подали небольшую, чистокровную арабскую лошадь, и он сел и поехал галопом к одному из мостов через Неман, непрестанно оглушаемый восторженными криками, которые он очевидно переносил только потому, что нельзя было запретить им криками этими выражать свою любовь к нему; но крики эти, сопутствующие ему везде, тяготили его и отвлекали его от военной заботы, охватившей его с того времени, как он присоединился к войску. Он проехал по одному из качавшихся на лодках мостов на ту сторону, круто повернул влево и галопом поехал по направлению к Ковно, предшествуемый замиравшими от счастия, восторженными гвардейскими конными егерями, которые, расчищая дорогу по войскам. скакали впереди его. Подъехав к широкой реке Вилии, он остановился подле польского уланского полка, стоявшего на берегу.

[¶7] “Vivat!” shouted the Poles, ecstatically, breaking their ranks and pressing against one another to see him. Napoleon looked up and down the river, dismounted, and sat down on a log that lay on the bank. At a mute sign from him, a telescope was handed him which he rested on the back of a happy page who had run up to him, and he gazed at the opposite bank. Then he became absorbed in a map laid out on the logs. Without lifting his head he said something, and two of his aides-de-camp galloped off to the Polish Uhlans.

> Russian: — Виват! — также восторженно кричали поляки, расстроивая фронт и давя друг друга, для того чтоб увидать его. Наполеон осмотрел реку, слез с лошади и сел на бревно, лежавшее на берегу. По бессловесному знаку ему подали трубу, он положил ее на спину подбежавшего счастливого пажа, и стал смотреть на ту сторону. Потом он углубился в рассматриванье листа карты, разложенного между бревнами. Не поднимая головы, он сказал что-то, и двое его адъютантов поскакали к польским уланам.

[¶8] “What? What did he say?” was heard in the ranks of the Polish Uhlans when one of the aides-de-camp rode up to them.

> Russian: — Чтò ? Чтò он сказал?— слышалось в рядах польских улан, когда один адъютант подскакал к ним.

[¶9] The order was to find a ford and to cross the river. The colonel of the Polish Uhlans, a handsome old man, flushed and, fumbling in his speech from excitement, asked the aide-de-camp whether he would be permitted to swim the river with his Uhlans instead of seeking a ford. In evident fear of refusal, like a boy asking for permission to get on a horse, he begged to be allowed to swim across the river before the Emperor’s eyes. The aide-de-camp replied that probably the Emperor would not be displeased at this excess of zeal.

> Russian: Было приказано, отыскав брод, перейти на ту сторону. Польский уланский полковник, красивый, старый человек, раскрасневшись и путаясь в словах от волнения, спросил у адъютанта, позволено ли ему будет переплыть с своими уланами реку, не отыскивая брода. Он с очевидным страхом за отказ, как мальчик, который просит позволения сесть на лошадь, просил, чтоб ему позволили переплыть реку в глазах императора. Адъютант сказал, что вероятно император не будет недоволен этим излишним усердием.

[¶10] As soon as the aide-de-camp had said this, the old mustached officer, with happy face and sparkling eyes, raised his saber, shouted “Vivat!” and, commanding the Uhlans to follow him, spurred his horse and galloped into the river. He gave an angry thrust to his horse, which had grown restive under him, and plunged into the water, heading for the deepest part where the current was swift. Hundreds of Uhlans galloped in after him. It was cold and uncanny in the rapid current in the middle of the stream, and the Uhlans caught hold of one another as they fell off their horses. Some of the horses were drowned and some of the men; the others tried to swim on, some in the saddle and some clinging to their horses’ manes. They tried to make their way forward to the opposite bank and, though there was a ford one third of a mile away, were proud that they were swimming and drowning in this river under the eyes of the man who sat on the log and was not even looking at what they were doing. When the aide-de-camp, having returned and choosing an opportune moment, ventured to draw the Emperor’s attention to the devotion of the Poles to his person, the little man in the gray overcoat got up and, having summoned Berthier, began pacing up and down the bank with him, giving him instructions and occasionally glancing disapprovingly at the drowning Uhlans who distracted his attention.

> Russian: Как только адъютант сказал это, старый усатый офицер с счастливым лицом и блестящими глазами, подняв кверху саблю, прокричал: «виват»! и, скомандовав уланам итти за собой, дал шпоры лошади и подскакал к реке. Он злобно толкнул замявшуюся под собой лошадь и бухнулся в воду, направляясь в глубь к быстрине течения. Сотни уланов поскакали за ним. Было холодно и жутко на середине и на быстрине теченья. Уланы цеплялись друг за друга, сваливаясь с лошадей. Лошади некоторые тонули, тонули и люди, остальные старались плыть вперед на ту сторону, и несмотря на то, что за полверсты была переправа, гордились тем, что они плывут и тонут в этой реке под взглядами человека, сидевшего на бревне и даже не смотревшего на то, чтò они делали. Когда вернувшийся адъютант, выбрав удобную минуту, позволил себе обратить внимание императора на преданность поляков к его особе, маленький человек в сером сюртуке встал и, подозвав к себе Бертье, стал ходить с ним взад и вперед по берегу, отдавая ему приказания и изредка недовольно взглядывая на тонувших улан, развлекавших его внимание.

[¶11] For him it was no new conviction that his presence in any part of the world, from Africa to the steppes of Muscovy alike, was enough to dumfound people and impel them to insane self-oblivion. He called for his horse and rode to his quarters.

> Russian: Для него было не ново убеждение в том, что присутствие его на всех концах мира, от Африки до степей Московии, одинаково поражает и повергает людей в безумие самозабвения. Он велел подать себе лошадь и поехал в свою стоянку.

[¶12] Some forty Uhlans were drowned in the river, though boats were sent to their assistance. The majority struggled back to the bank from which they had started. The colonel and some of his men got across and with difficulty clambered out on the further bank. And as soon as they had got out, in their soaked and streaming clothes, they shouted “Vivat!” and looked ecstatically at the spot where Napoleon had been but where he no longer was and at that moment considered themselves happy.

> Russian: Человек 40 улан потонуло в реке, несмотря на высланные на помощь лодки. Большинство прибилось назад к этому берегу. Полковник и несколько человек переплыли реку и с трудом вылезли на тот берег. Но как только они вылезли в обмокнувшем со стекающими ручьями платье, они закричали: «Виват»! восторженно глядя на то место, где стоял Наполеон, но где его уже не было, и в ту минуту считали себя счастливыми.

[¶13] That evening, between issuing one order that the forged Russian paper money prepared for use in Russia should be delivered as quickly as possible and another that a Saxon should be shot, on whom a letter containing information about the orders to the French army had been found, Napoleon also gave instructions that the Polish colonel who had needlessly plunged into the river should be enrolled in the Légion d’honneur of which Napoleon was himself the head.

> Russian: Ввечеру Наполеон между двумя распоряжениями — одно о том, чтобы как можно скорее доставить заготовленные фальшивые русские ассигнации для ввоза в Россию и другое о том, чтобы расстрелять саксонца, в перехваченном письме которого найдены сведения о распоряжениях по французской армии — сделал третье распоряжение о причислении бросившегося без нужды в реку польского полковника к когорте чести (légion d’honneur), которой Наполеон был сам главою.

[¶14] Quos vult perdere dementat. * * Those whom (God) wishes to destroy he drives mad.

> Russian: Quos vult perdere — dementat.

## 165. Book Nine · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/165/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/165/#p-N

[¶0] The Emperor of Russia had, meanwhile, been in Vílna for more than a month, reviewing troops and holding maneuvers. Nothing was ready for the war that everyone expected and to prepare for which the Emperor had come from Petersburg. There was no general plan of action. The vacillation between the various plans that were proposed had even increased after the Emperor had been at headquarters for a month. Each of the three armies had its own commander in chief, but there was no supreme commander of all the forces, and the Emperor did not assume that responsibility himself.

> Russian: Русский император между тем более месяца уже жил в Вильне, делая смотры и маневры. Ничего не было готово для войны, которой все ожидали, и для приготовления к которой император приехал из Петербурга. Общего плана действий не было. Колебания о том, какой план из всех тех, которые предлагались, должен быть принят, еще более усилились после месячного пребывания императора в главной квартире. В трех армиях был в каждой отдельный главнокомандующий, но общего начальника над всеми армиями не было, и император не принимал на себя этого звания.

[¶1] The longer the Emperor remained in Vílna the less did everybody—tired of waiting—prepare for the war. All the efforts of those who surrounded the sovereign seemed directed merely to making him spend his time pleasantly and forget that war was impending.

> Russian: Чем дольше жил император в Вильне, тем менее готовились к войне, уставши ожидать ее. Все стремления людей, окружавших государя, казалось, были направлены только на то, чтобы заставлять государя, приятно проводя время, забыть о предстоящей войне.

[¶2] In June, after many balls and fetes given by the Polish magnates, by the courtiers, and by the Emperor himself, it occurred to one of the Polish aides-de-camp in attendance that a dinner and ball should be given for the Emperor by his aides-de-camp. This idea was eagerly received. The Emperor gave his consent. The aides-de-camp collected money by subscription. The lady who was thought to be most pleasing to the Emperor was invited to act as hostess. Count Bennigsen, being a landowner in the Vílna province, offered his country house for the fete, and the thirteenth of June was fixed for a ball, dinner, regatta, and fireworks at Zakret, Count Bennigsen’s country seat.

> Russian: После многих балов и праздников у польских магнатов, у придворных и у самого государя, в июне месяце одному из польских генерал-адъютантов государя пришла мысль дать обед и бал государю от лица его генерал-адъютантов. Мысль эта радостно была принята всеми. Государь изъявил согласие. Генерал-адъютанты собрали по подписке деньги. Особа, которая наиболее могла быть приятна государю — была приглашена быть хозяйкой бала. Граф Бенигсен, помещик Виленской губернии, предложил свой загородный дом для этого праздника, и 13-го июня был назначен бал, обед, катанье на лодках и фейерверк в Закрете, загородном доме графа Бенигсена.

[¶3] The very day that Napoleon issued the order to cross the Niemen, and his vanguard, driving off the Cossacks, crossed the Russian frontier, Alexander spent the evening at the entertainment given by his aides-de-camp at Bennigsen’s country house.

> Russian: В тот самый день, в который Наполеоном был отдан приказ о переходе через Неман, и передовые войска его, оттеснив казаков, перешли через русскую границу, Александр проводил вечер на даче Бенигсена — на бале, даваемом генерал-адъютантами.

[¶4] It was a gay and brilliant fete. Connoisseurs of such matters declared that rarely had so many beautiful women been assembled in one place. Countess Bezúkhova was present among other Russian ladies who had followed the sovereign from Petersburg to Vílna and eclipsed the refined Polish ladies by her massive, so-called Russian type of beauty. The Emperor noticed her and honored her with a dance.

> Russian: Был веселый, блестящий праздник; знатоки дела говорили, что редко собиралось в одном месте столько красавиц. Графиня Безухова в числе других русских дам, приехавших за государем из Петербурга в Вильну, была на этом бале, затемняя своею тяжелою, так называемою, русскою красотой утонченных польских дам. Она была замечена, и государь удостоил ее танца.

[¶5] Borís Drubetskóy, having left his wife in Moscow and being for the present en garçon (as he phrased it), was also there and, though not an aide-de-camp, had subscribed a large sum toward the expenses. Borís was now a rich man who had risen to high honors and no longer sought patronage but stood on an equal footing with the highest of those of his own age. He was meeting Hélène in Vílna after not having seen her for a long time and did not recall the past, but as Hélène was enjoying the favors of a very important personage and Borís had only recently married, they met as good friends of long standing.

> Russian: Борис Друбецкой, en garçon (холостяком), как он говорил, оставив свою жену в Москве, был также на этом бале и, хотя не генерал-адъютант, был участником на большую сумму в подписке для бала. Борис теперь был богатый человек, далеко ушедший в почестях, уже не искавший покровительства, но на ровной ноге стоявший с высшими из своих сверстников.

[¶6] At midnight dancing was still going on. Hélène, not having a suitable partner, herself offered to dance the mazurka with Borís. They were the third couple. Borís, coolly looking at Hélène’s dazzling bare shoulders which emerged from a dark, gold-embroidered, gauze gown, talked to her of old acquaintances and at the same time, unaware of it himself and unnoticed by others, never for an instant ceased to observe the Emperor who was in the same room. The Emperor was not dancing, he stood in the doorway, stopping now one pair and now another with gracious words which he alone knew how to utter.

> Russian: В 12 часов ночи еще танцовали. Элен, не имевшая достойного кавалера, сама предложила мазурку Борису. Они сидели в третьей паре. Борис, хладнокровно поглядывая на блестящие, обнаженные плечи Элен, выступавшие из темного газового с золотом платья, рассказывал про старых знакомых, и вместе с тем, незаметно для самого себя и для других, ни на секунду не переставал наблюдать государя, находившегося в той же зале. Государь не танцовал; он стоял в дверях и останавливал то тех, то других теми ласковыми словами, которые он один только умел говорить.

[¶7] As the mazurka began, Borís saw that Adjutant General Balashëv, one of those in closest attendance on the Emperor, went up to him and contrary to court etiquette stood near him while he was talking to a Polish lady. Having finished speaking to her, the Emperor looked inquiringly at Balashëv and, evidently understanding that he only acted thus because there were important reasons for so doing, nodded slightly to the lady and turned to him. Hardly had Balashëv begun to speak before a look of amazement appeared on the Emperor’s face. He took Balashëv by the arm and crossed the room with him, unconsciously clearing a path seven yards wide as the people on both sides made way for him. Borís noticed Arakchéev’s excited face when the sovereign went out with Balashëv. Arakchéev looked at the Emperor from under his brow and, sniffing with his red nose, stepped forward from the crowd as if expecting the Emperor to address him. (Borís understood that Arakchéev envied Balashëv and was displeased that evidently important news had reached the Emperor otherwise than through himself.)

> Russian: При начале мазурки, Борис видел, что генерал-адъютант Балашев, одно из ближайших лиц к государю, подошел к нему и не-придворно остановился близко от государя, говорившего с польскою дамой. Поговорив с дамой, государь взглянул вопросительно и видно поняв, что Балашев поступил так только потому, что на это были важные причины, слегка кивнул даме и обратился к Балашеву. Только что Балашев начал говорить, как удивление выразилось на лице государя. Он взял под руку Балашева и пошел с ним через залу, бессознательно для себя расчищая с обеих сторон сажени на три широкую дорогу сторонившихся перед ним. Борис заметил взволнованное лицо Аракчеева, в то время как государь пошел с Балашевым. Аракчеев, исподлобья глядя на государя и посапывая красным носом, выдвинулся из толпы, как бы ожидая, что государь обратится к нему. (Борис понял, что Аракчеев завидует Балашеву и недоволен тем, что какая-то очевидно важная новость не через него передана государю.)

[¶8] But the Emperor and Balashëv passed out into the illuminated garden without noticing Arakchéev who, holding his sword and glancing wrathfully around, followed some twenty paces behind them.

> Russian: Но государь с Балашевым прошли, не замечая Аракчеева, через выходную дверь, в освещенный сад. Аракчеев, придерживая шпагу и злобно оглядываясь вокруг себя, прошел шагах в двадцати за ними.

[¶9] All the time Borís was going through the figures of the mazurka, he was worried by the question of what news Balashëv had brought and how he could find it out before others. In the figure in which he had to choose two ladies, he whispered to Hélène that he meant to choose Countess Potocka who, he thought, had gone out onto the veranda, and glided over the parquet to the door opening into the garden, where, seeing Balashëv and the Emperor returning to the veranda, he stood still. They were moving toward the door. Borís, fluttering as if he had not had time to withdraw, respectfully pressed close to the doorpost with bowed head.

> Russian: Пока Борис продолжал делать фигуры мазурки, его не переставала мучить мысль о том, какую новость привез Балашев и каким бы образом узнать ее прежде других. В фигуре, где ему надо было выбирать дам, шепнув Элен, что он хочет взять графиню Потоцкую, которая, кажется, вышла на балкон, он скользя ногами по паркету, выбежал в выходную дверь в сад, и, заметив входящего с Балашевым на террасу государя, приостановился. Государь с Балашевым направлялись к двери. Борис, заторопившись, как будто не успев отодвинуться, почтительно прижался к притолке и нагнул голову.

[¶10] The Emperor, with the agitation of one who has been personally affronted, was finishing with these words:

> Russian: Государь с волнением лично-оскорбленного человека договаривал следующие слова:

[¶11] “To enter Russia without declaring war! I will not make peace as long as a single armed enemy remains in my country!” It seemed to Borís that it gave the Emperor pleasure to utter these words. He was satisfied with the form in which he had expressed his thoughts, but displeased that Borís had overheard it.

> Russian: — Без объявления войны вступить в Россию! Я помирюсь только тогда, когда ни одного вооруженного неприятеля не останется на моей земле, — сказал он. Как показалось Борису, государю приятно было высказать эти слова: он был доволен формой выражения своей мысли, но был недоволен тем, что Борис услыхал их.

[¶12] “Let no one know of it!” the Emperor added with a frown. Borís understood that this was meant for him and, closing his eyes, slightly bowed his head. The Emperor re-entered the ballroom and remained there about another half-hour.

> Russian: — Чтобы никто не знал! — прибавил государь, нахмурившись. Борис понял, что это относилось к нему, и, закрыв глаза, слегка наклонил голову. Государь опять вошел в залу и еще около получаса пробыл на бале.

[¶13] Borís was thus the first to learn the news that the French army had crossed the Niemen and, thanks to this, was able to show certain important personages that much that was concealed from others was usually known to him, and by this means he rose higher in their estimation.

> Russian: Борис первый узнал известие о переходе французскими войсками Немана, и, благодаря этому, имел случай показать некоторым важным лицам, что многое скрытое от других бывает ему известно, и через то имел случай подняться выше во мнении этих особ. —————

[¶14] The unexpected news of the French having crossed the Niemen was particularly startling after a month of unfulfilled expectations, and at a ball. On first receiving the news, under the influence of indignation and resentment the Emperor had found a phrase that pleased him, fully expressed his feelings, and has since become famous. On returning home at two o’clock that night he sent for his secretary, Shishkóv, and told him to write an order to the troops and a rescript to Field Marshal Prince Saltykóv, in which he insisted on the words being inserted that he would not make peace so long as a single armed Frenchman remained on Russian soil.

> Russian: Неожиданное известие о переходе французами Немана было особенно неожиданно после месяца несбывшегося ожидания, и на бале! Государь, в первую минуту получения известия, под влиянием возмущения и оскорбления, нашел то, сделавшееся потом знаменитым, изречение, которое самому ему понравилось и выражало вполне его чувства. Возвратившись домой с бала, государь в два часа ночи послал за секретарем Шишковым и велел написать приказ войскам и рескрипт к фельдмаршалу князю Салтыкову, в котором он непременно требовал, чтобы были помещены слова о том, что он не помирится до тех пор, пока хотя один вооруженный француз останется на русской земле.

[¶15] Next day the following letter was sent to Napoleon:

> Russian: На другой день было написано следующее письмо к Наполеону.

[¶16] Monsieur mon frère, Yesterday I learned that, despite the loyalty with which I have kept my engagements with Your Majesty, your troops have crossed the Russian frontier, and I have this moment received from Petersburg a note, in which Count Lauriston informs me, as a reason for this aggression, that Your Majesty has considered yourself to be in a state of war with me from the time Prince Kurákin asked for his passports. The reasons on which the Duc de Bassano based his refusal to deliver them to him would never have led me to suppose that that could serve as a pretext for aggression. In fact, the ambassador, as he himself has declared, was never authorized to make that demand, and as soon as I was informed of it I let him know how much I disapproved of it and ordered him to remain at his post. If Your Majesty does not intend to shed the blood of our peoples for such a misunderstanding, and consents to withdraw your troops from Russian territory, I will regard what has passed as not having occurred and an understanding between us will be possible. In the contrary case, Your Majesty, I shall see myself forced to repel an attack that nothing on my part has provoked. It still depends on Your Majesty to preserve humanity from the calamity of another war.

> Russian: «Monsieur mon frère. J’ai appris hier que malgré la loyauté avec laquelle j’ai maintenu mes engagements envers Votre Majesté, ses troupes ont franchis les frontières de la Russie, et je reçois à l’instant de Pétersbourg une note par laquelle le comte Lauriston, pour cause de cette agression, annonce que Votre Majesté s’est considérée comme en état de guerre avec moi dès le moment où le prince Kourakine a fait la demande de ses passeports. Les motifs sur lesquels le duc de Bassano fondait son refus de les lui délivrer, n’auraient jamais pu me faire supposer que cette démarche servirait jamais de prétexte à l’agression. En effet cet ambassadeur n’y a jamais été autorisé comme il l’a déclaré lui-même, et aussitôt que j’en fus informé, je lui ai fait connaître combien je le désapprouvais en lui donnant l’orde de rester à son poste. Si Votre Majesté n'est pas intentionnée de verser le sang de nos peuples pour un malentendu de ce genre et qu’elle consente à retirer ses troupes du territoire russe, je regarderai ce qui s’est passé comme non avenu, et un accommodement entre nous sera possible. Dans le cas contraire, Votre Majesté, je me verrai forcé de repousser une attaque que rien n’a provoquée de ma part. Il dépend encore de Votre Majesté d’éviter à l’humanité les calamités d’une nouvelle guerre.

[¶17] I am, etc.,

> Russian: Je suis, etc.

[¶18] (signed) Alexander

> Russian: (signé) Alexandre».

## 166. Book Nine · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/166/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/166/#p-N

[¶0] At two in the morning of the fourteenth of June, the Emperor, having sent for Balashëv and read him his letter to Napoleon, ordered him to take it and hand it personally to the French Emperor. When dispatching Balashëv, the Emperor repeated to him the words that he would not make peace so long as a single armed enemy remained on Russian soil and told him to transmit those words to Napoleon. Alexander did not insert them in his letter to Napoleon, because with his characteristic tact he felt it would be injudicious to use them at a moment when a last attempt at reconciliation was being made, but he definitely instructed Balashëv to repeat them personally to Napoleon.

> Russian: 13-го июня в 2 часа ночи, государь, призвав к себе Балашева и прочтя ему свое письмо к Наполеону, приказал ему отвезти это письмо и лично передать французскому императору. Отправляя Балашева, государь вновь повторил ему слова о том, что он не помирится до тех пор, пока останется хотя один вооруженный неприятель на русской земле, и приказал непременно передать эти слова Наполеону. Государь не написал этих слов в письме к Наполеону, потому что он чувствовал с своим тактом, что слова эти неудобны для передачи в ту минуту, как делается последняя попытка к примирению; но он непременно приказал Балашеву передать их лично Наполеону.

[¶1] Having set off in the small hours of the fourteenth, accompanied by a bugler and two Cossacks, Balashëv reached the French outposts at the village of Rykónty, on the Russian side of the Niemen, by dawn. There he was stopped by French cavalry sentinels.

> Russian: Выехав в ночь с 13-го на 14-е, Балашев, сопутствуемый трубачом и двумя казаками, к рассвету приехал в деревню Рыконты на французские аванпосты по сю сторону Немана. Он был остановлен французскими кавалерийскими часовыми.

[¶2] A French noncommissioned officer of hussars, in crimson uniform and a shaggy cap, shouted to the approaching Balashëv to halt. Balashëv did not do so at once, but continued to advance along the road at a walking pace.

> Russian: Французский гусарский унтер-офицер, в малиновом мундире и мохнатой шапке, крикнул на подъезжавшего Балашева, приказывая ему остановиться. Балашев не тотчас остановился, а продолжал шагом подвигаться по дороге.

[¶3] The noncommissioned officer frowned and, muttering words of abuse, advanced his horse’s chest against Balashëv, put his hand to his saber, and shouted rudely at the Russian general, asking: was he deaf that he did not do as he was told? Balashëv mentioned who he was. The noncommissioned officer began talking with his comrades about regimental matters without looking at the Russian general.

> Russian: Унтер-офицер, нахмурившись и проворчав какое-то ругательство, надвинулся грудью лошади на Балашева, взялся за саблю и грубо крикнул на русского генерала, спрашивая его: глух ли он, что не слышит того, чтò ему говорят. Балашев назвал себя. Унтер-офицер послал солдата к офицеру. Не обращая на Балашева внимания, унтер-офицер стал говорить с товарищами о своем полковом деле и не глядел на русского генерала.

[¶4] After living at the seat of the highest authority and power, after conversing with the Emperor less than three hours before, and in general being accustomed to the respect due to his rank in the service, Balashëv found it very strange here on Russian soil to encounter this hostile, and still more this disrespectful, application of brute force to himself.

> Russian: Необычайно странно было Балашеву после близости к высшей власти и могуществу, после разговора три часа тому назад с государем и вообще привыкшему по своей службе к почестям, видеть тут, на русской земле, это враждебное, а главное непочтительное отношение к себе грубой силы.

[¶5] The sun was only just appearing from behind the clouds, the air was fresh and dewy. A herd of cattle was being driven along the road from the village, and over the fields the larks rose trilling, one after another, like bubbles rising in water.

> Russian: Солнце только начинало подниматься из-за туч; в воздухе было свежо и росисто. По дороге из деревни выгоняли стадо. В полях один за одним, как пузырьки в воде, вспырскивали с чувыканьем жаворонки.

[¶6] Balashëv looked around him, awaiting the arrival of an officer from the village. The Russian Cossacks and bugler and the French hussars looked silently at one another from time to time.

> Russian: Балашев оглядывался вокруг себя, ожидая приезда офицера из деревни. Русские казаки и трубач и французские гусары молча изредка глядели друг на друга.

[¶7] A French colonel of hussars, who had evidently just left his bed, came riding from the village on a handsome sleek gray horse, accompanied by two hussars. The officer, the soldiers, and their horses all looked smart and well kept.

> Russian: Французский гусарский полковник, видимо только что с постели, выехал из деревни на красивой, сытой, серой лошади, сопутствуемый двумя гусарами. На офицере, на солдатах и на их лошадях был вид довольства и щегольства.

[¶8] It was that first period of a campaign when troops are still in full trim, almost like that of peacetime maneuvers, but with a shade of martial swagger in their clothes, and a touch of the gaiety and spirit of enterprise which always accompany the opening of a campaign.

> Russian: Это было то первое время кампании, когда войска еще находились в исправности, почти равной смотровой, мирной деятельности, только с оттенком нарядной воинственности в одежде и с нравственным оттенком того веселья и предприимчивости, которые всегда сопутствуют началам кампаний.

[¶9] The French colonel with difficulty repressed a yawn, but was polite and evidently understood Balashëv’s importance. He led him past his soldiers and behind the outposts and told him that his wish to be presented to the Emperor would most likely be satisfied immediately, as the Emperor’s quarters were, he believed, not far off.

> Russian: Французский полковник с трудом удерживал зевоту, но был учтив и видимо понимал всё значение Балашева. Он провел его мимо своих солдат за цепь и сообщил, что желание его быть представленным императору будет вероятно тотчас же исполнено, так как императорская квартира, сколько он знает, находится недалеко.

[¶10] They rode through the village of Rykónty, past tethered French hussar horses, past sentinels and men who saluted their colonel and stared with curiosity at a Russian uniform, and came out at the other end of the village. The colonel said that the commander of the division was a mile and a quarter away and would receive Balashëv and conduct him to his destination.

> Russian: Они проехали деревню Рыконты мимо французских гусарских коновязей, часовых и солдат, отдававших честь своему полковнику и с любопытством осматривавших русский мундир, и выехали на другую сторону села. По словам полковника, в двух километрах был начальник дивизии, который примет Балашева и проводит его по назначению.

[¶11] The sun had by now risen and shone gaily on the bright verdure.

> Russian: Солнце уже поднялось и весело блестело на яркой зелени.

[¶12] They had hardly ridden up a hill, past a tavern, before they saw a group of horsemen coming toward them. In front of the group, on a black horse with trappings that glittered in the sun, rode a tall man with plumes in his hat and black hair curling down to his shoulders. He wore a red mantle, and stretched his long legs forward in French fashion. This man rode toward Balashëv at a gallop, his plumes flowing and his gems and gold lace glittering in the bright June sunshine.

> Russian: Только что они выехали за корчму на гору, как навстречу им из под горы показалась кучка всадников, впереди которой на вороной лошади с блестящею на солнце сбруей ехал высокий ростом человек в шляпе с перьями, с черными, завитыми по плечи, волосами, в красной мантии и с длинными ногами, выпяченными вперед, как ездят французы. Человек этот поехал галопом навстречу Балашеву, блестя и развеваясь на ярком июньском солнце своими перьями, каменьями и золотыми галунами.

[¶13] Balashëv was only two horses’ length from the equestrian with the bracelets, plumes, necklaces, and gold embroidery, who was galloping toward him with a theatrically solemn countenance, when Julner, the French colonel, whispered respectfully: “The King of Naples!” It was, in fact, Murat, now called “King of Naples.” Though it was quite incomprehensible why he should be King of Naples, he was called so, and was himself convinced that he was so, and therefore assumed a more solemn and important air than formerly. He was so sure that he really was the King of Naples that when, on the eve of his departure from that city, while walking through the streets with his wife, some Italians called out to him: “Viva il re!” * he turned to his wife with a pensive smile and said: “Poor fellows, they don’t know that I am leaving them tomorrow!”

> Russian: Балашев уже был на расстоянии двух лошадей от скачущего ему навстречу с торжественно-театральным лицом всадника в браслетах, перьях, ожерельях и золоте, когда Юльнер, французский полковник, почтительно прошептал: «Le roi de Naples». Действительно это был Мюрат, называемый теперь Неаполитанским королем. Хотя и было совершенно непонятно, почему он был Неаполитанский король, но его называли так, и он сам был убежден в этом, и потому имел более торжественный и важный вид, чем прежде. Он так был уверен в том, что он действительно Неаполитанский король, что когда, накануне отъезда из Неаполя, во время его прогулки с женою по улицам, несколько итальянцев прокричали ему: «Viva il re!» он с грустною улыбкой повернулся к супруге и сказал: «Les malheureux, ils ne savent pas que je les quitte demain!»

[¶14] * “Long live the king.” But though he firmly believed himself to be King of Naples and pitied the grief felt by the subjects he was abandoning, latterly, after he had been ordered to return to military service—and especially since his last interview with Napoleon in Danzig, when his august brother-in-law had told him: “I made you King that you should reign in my way, but not in yours!”—he had cheerfully taken up his familiar business, and—like a well-fed but not overfat horse that feels himself in harness and grows skittish between the shafts—he dressed up in clothes as variegated and expensive as possible, and gaily and contentedly galloped along the roads of Poland, without himself knowing why or whither.

> Russian: Но несмотря на то, что он твердо верил в то, что он был Неаполитанский король, и что он сожалел о горести своих покидаемых им подданных, в последнее время, после того как ему велено было опять поступить на службу и особенно после свидания с Наполеоном в Данциге, когда августейший шурин сказал ему: «je vous ai fait Roi pour régner à ma manière, mais pas à la vôtre»— он весело принялся за знакомое ему дело и, как разъевшийся, но не зажиревший конь, почуяв себя в упряжке, заиграл в оглоблях и разрядившись как можно пестрее и дороже, веселый и довольный, скакал, сам не зная куда и зачем, по дорогам Польши.

[¶15] On seeing the Russian general he threw back his head, with its long hair curling to his shoulders, in a majestically royal manner, and looked inquiringly at the French colonel. The colonel respectfully informed His Majesty of Balashëv’s mission, whose name he could not pronounce.

> Russian: Увидав русского генерала, он по-королевски, торжественно, откинул назад голову с завитыми по плечи волосами и вопросительно поглядел на французского полковника. Полковник почтительно передал его величеству значение Балашева, фамилию которого он не мог выговорить.

[¶16] “De Bal-machève!” said the King (overcoming by his assurance the difficulty that had presented itself to the colonel). “Charmed to make your acquaintance, General!” he added, with a gesture of kingly condescension. As soon as the King began to speak loud and fast his royal dignity instantly forsook him, and without noticing it he passed into his natural tone of good-natured familiarity. He laid his hand on the withers of Balashëv’s horse and said:

> Russian: — De Bal-machevе! — сказал король (своею решительностью превозмогая трудность, представлявшуюся полковнику) charmé de faire votre connaissance, général, — прибавил он с королевски-милостивым жестом. Как только король начал говорить громко и быстро, всё королевское достоинство мгновенно оставило его, и он, сам не замечая, перешел в свойственный ему тон добродушной фамильярности. Он положил свою руку на холку лошади Балашева.

[¶17] “Well, General, it all looks like war,” as if regretting a circumstance of which he was unable to judge.

> Russian: — Eh bien, général, tout est à la guerre, à ce qu’il paraît, — сказал он, как будто сожалея об обстоятельстве, о котором он не мог судить.

[¶18] “Your Majesty,” replied Balashëv, “my master, the Emperor, does not desire war and as Your Majesty sees...” said Balashëv, using the words Your Majesty at every opportunity, with the affectation unavoidable in frequently addressing one to whom the title was still a novelty.

> Russian: — Sire, — отвечал Балашев, — l’Empereur mon maître ne désire point la guerre, et comme Votre Majesté le voit, — говорил Балашев, во всех падежах употребляя Votre Majesté, с неизбежною аффектацией учащения титула, обращаясь к лицу, для которого титул этот еще новости.

[¶19] Murat’s face beamed with stupid satisfaction as he listened to “Monsieur de Bal-machève.” But royauté oblige! * and he felt it incumbent on him, as a king and an ally, to confer on state affairs with Alexander’s envoy. He dismounted, took Balashëv’s arm, and moving a few steps away from his suite, which waited respectfully, began to pace up and down with him, trying to speak significantly. He referred to the fact that the Emperor Napoleon had resented the demand that he should withdraw his troops from Prussia, especially when that demand became generally known and the dignity of France was thereby offended. * “Royalty has its obligations.” Balashëv replied that there was “nothing offensive in the demand, because...” but Murat interrupted him.

> Russian: Лицо Мюрата сияло глупым довольством в то время, как он слушал Monsieur de Balachoff. Но royauté oblige: он чувствовал необходимость переговорить с посланником Александра о государственных делах, как король и союзник. Он слез с лошади, и взяв под руку Балашева и отойдя на несколько шагов от почтительно-дожидавшейся свиты, стал ходить с ним взад и вперед, стараясь говорить значительно. Он упомянул о том, что император Наполеон оскорблен требованиями вывода войск из Пруссии, в особенности тогда, когда это требование сделалось всем известно и когда этим оскорблено достоинство Франции. Балашев сказал, что в требовании этом нет ничего оскорбительного, потому что... Мюрат перебил его:

[¶20] “Then you don’t consider the Emperor Alexander the aggressor?” he asked unexpectedly, with a kindly and foolish smile.

> Russian: — Так вы считаете зачинщиком не императора Александра? — сказал он неожиданно с добродушно-глупою улыбкой.

[¶21] Balashëv told him why he considered Napoleon to be the originator of the war.

> Russian: Балашев сказал, почему он действительно полагал, что начинатель войны был Наполеон.

[¶22] “Oh, my dear general!” Murat again interrupted him, “with all my heart I wish the Emperors may arrange the affair between them, and that the war begun by no wish of mine may finish as quickly as possible!” said he, in the tone of a servant who wants to remain good friends with another despite a quarrel between their masters. And he went on to inquiries about the Grand Duke and the state of his health, and to reminiscences of the gay and amusing times he had spent with him in Naples. Then suddenly, as if remembering his royal dignity, Murat solemnly drew himself up, assumed the pose in which he had stood at his coronation, and, waving his right arm, said: “I won’t detain you longer, General. I wish success to your mission,” and with his embroidered red mantle, his flowing feathers, and his glittering ornaments, he rejoined his suite who were respectfully awaiting him.

> Russian: — Eh, mon cher général, — опять перебил его Мюрат, — je désire de tout mon coeur que les Empereurs s’arrangent entre eux, et que la guerre commencée malgré moi se termine le plus tôt possible, — сказал он тоном разговора слуг, которые желают остаться добрыми друзьями, несмотря на ссору между господами. И он перешел к расспросам о великом князе, о его здоровье, и о воспоминаниях веселой забавно проведенного с ним времени в Неаполе. Потом вдруг, как будто вспомнив о своем королевском достоинстве, Мюрат торжественно выпрямился, стал в ту же позу, в которой он стоял на коронации и, помахивая правою рукой, сказал: — Je ne vous retiens plus, général; je souhaite le succès de votre mission, — и развеваясь красною, шитою мантией и перьями, и блестя драгоценностями, он пошел к свите, почтительно ожидавшей его.

[¶23] Balashëv rode on, supposing from Murat’s words that he would very soon be brought before Napoleon himself. But instead of that, at the next village the sentinels of Davout’s infantry corps detained him as the pickets of the vanguard had done, and an adjutant of the corps commander, who was fetched, conducted him into the village to Marshal Davout.

> Russian: Балашев поехал дальше, по словам Мюрата предполагая весьма скоро быть представленным самому Наполеону. Но вместо скорой встречи с Наполеоном, часовые пехотного корпуса Даву опять так же задержали его у следующего селения как и в передовой цепи, и вызванный адъютант командира корпуса проводил его в деревню к маршалу Даву.

## 167. Book Nine · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/167/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/167/#p-N

[¶0] Davout was to Napoleon what Arakchéev was to Alexander—though not a coward like Arakchéev, he was as precise, as cruel, and as unable to express his devotion to his monarch except by cruelty.

> Russian: Даву был Аракчеев императора Наполеона — Аракчеев не трус, но столь же исправный, жестокий и не умеющий выражать свою преданность иначе как жестокостью.

[¶1] In the organism of states such men are necessary, as wolves are necessary in the organism of nature, and they always exist, always appear and hold their own, however incongruous their presence and their proximity to the head of the government may be. This inevitability alone can explain how the cruel Arakchéev, who tore out a grenadier’s mustache with his own hands, whose weak nerves rendered him unable to face danger, and who was neither an educated man nor a courtier, was able to maintain his powerful position with Alexander, whose own character was chivalrous, noble, and gentle.

> Russian: В механизме государственного организма нужны эти люди, как нужны волки в организме природы и они всегда есть, всегда являются и держатся, как ни несообразно кажется их присутствие и близость к главе правительства. Только этою необходимостью можно объяснить то, как мог жестокий, лично выдергивавший усы гренадерам и не могший по слабости нерв переносить опасность, необразованный, непридворный Аракчеев держаться в такой силе при рыцарски-благородном и нежном характере Александра.

[¶2] Balashëv found Davout seated on a barrel in the shed of a peasant’s hut, writing—he was auditing accounts. Better quarters could have been found him, but Marshal Davout was one of those men who purposely put themselves in most depressing conditions to have a justification for being gloomy. For the same reason they are always hard at work and in a hurry. “How can I think of the bright side of life when, as you see, I am sitting on a barrel and working in a dirty shed?” the expression of his face seemed to say. The chief pleasure and necessity of such men, when they encounter anyone who shows animation, is to flaunt their own dreary, persistent activity. Davout allowed himself that pleasure when Balashëv was brought in. He became still more absorbed in his task when the Russian general entered, and after glancing over his spectacles at Balashëv’s face, which was animated by the beauty of the morning and by his talk with Murat, he did not rise or even stir, but scowled still more and sneered malevolently. When he noticed in Balashëv’s face the disagreeable impression this reception produced, Davout raised his head and coldly asked what he wanted.

> Russian: Балашев застал маршала Даву в сарае крестьянской избы, сидящего на боченке и занятого письменными работами (он поверял счеты). Адъютант стоял подле него. Возможно было найти лучшее помещение, но маршал Даву был один из тех людей, которые нарочно ставят себя в самые мрачные условия жизни, для того чтоб иметь право быть мрачными. Они для того же всегда поспешно и упорно заняты. «Где тут думать о счастливой стороне человеческой жизни, когда, вы видите, я на бочке сижу в грязном сарае и работаю», говорило выражение его лица. Главное удовольствие и потребность этих людей состоит в том, чтобы, встретив оживление жизни, бросить этому оживлению в глаза свою мрачную, упорную деятельность. Это удовольствие доставил себе Даву, когда к нему ввели Балашева. Он еще более углубился в свою работу, когда вошел русский генерал, и взглянув через очки на оживленное, под впечатлением прекрасного утра и беседы с Мюратом, лицо Балашева, не встал, не пошевелился даже, а еще больше нахмурился и злобно усмехнулся. Заметив на лице Балашева произведенное этим приемом неприятное впечатление, Даву поднял голову и холодно спросил, чтό ему нужно.

[¶3] Thinking he could have been received in such a manner only because Davout did not know that he was adjutant general to the Emperor Alexander and even his envoy to Napoleon, Balashëv hastened to inform him of his rank and mission. Contrary to his expectation, Davout, after hearing him, became still surlier and ruder.

> Russian: Предполагая, что такой прием мог быть сделан ему только потому, что Даву не знает, что он генерал-адъютант императора Александра и даже представитель его перед Наполеоном, Балашев поспешил сообщить свое звание и значение. В противность ожидания его, Даву, выслушав Балашева, стал еще суровее и грубее.

[¶4] “Where is your dispatch?” he inquired. “Give it to me. I will send it to the Emperor.”

> Russian: — Где же ваш пакет? — сказал он.— Donnez-le moi, je l’enverrai à l'Empereur.

[¶5] Balashëv replied that he had been ordered to hand it personally to the Emperor.

> Russian: Балашев сказал, что он имеет приказание лично передать пакет самому императору.

[¶6] “Your Emperor’s orders are obeyed in your army, but here,” said Davout, “you must do as you’re told.”

> Russian: — Приказания вашего императора исполняются в вашей армии, а здесь, — сказал Даву, — вы должны делать то, чтò вам говорят.

[¶7] And, as if to make the Russian general still more conscious of his dependence on brute force, Davout sent an adjutant to call the officer on duty.

> Russian: И как будто для того, чтоб еще больше дать почувствовать русскому генералу его зависимость от грубой силы, Даву послал адъютанта за дежурным.

[¶8] Balashëv took out the packet containing the Emperor’s letter and laid it on the table (made of a door with its hinges still hanging on it, laid across two barrels). Davout took the packet and read the inscription.

> Russian: Балашев вынул пакет, заключавший письмо государя, и положил его на стол (стол, состоявший из двери, на которой торчали оторванные петли, положенной на два боченка). Даву взял пакет и прочел надпись.

[¶9] “You are perfectly at liberty to treat me with respect or not,” protested Balashëv, “but permit me to observe that I have the honor to be adjutant general to His Majesty....”

> Russian: — Вы совершенно правы оказывать и не оказывать мне уважение, — сказал Балашев. — Но позвольте вам заметить, что я имею честь носить звание генерал-адъютанта его величества...

[¶10] Davout glanced at him silently and plainly derived pleasure from the signs of agitation and confusion which appeared on Balashëv’s face.

> Russian: Даву взглянул на него молча, и некоторое волнение и смущение, выразившееся на лице Балашева, видимо доставили ему удовольствие.

[¶11] “You will be treated as is fitting,” said he and, putting the packet in his pocket, left the shed.

> Russian: — Вам будет оказано должное, — сказал он, и, положив конверт в карман, вышел из сарая.

[¶12] A minute later the marshal’s adjutant, de Castrès, came in and conducted Balashëv to the quarters assigned him.

> Russian: Через минуту вошел адъютант маршала господин де-Кастре и провел Балашева в приготовленное для него помещение.

[¶13] That day he dined with the marshal, at the same board on the barrels.

> Russian: Балашев обедал в этот день в сарае с маршалом на той же доске на бочках.

[¶14] Next day Davout rode out early and, after asking Balashëv to come to him, peremptorily requested him to remain there, to move on with the baggage train should orders come for it to move, and to talk to no one except Monsieur de Castrès.

> Russian: На другой день Даву выехал рано утром, и, пригласив к себе Балашева, внушительно сказал ему, что он просит его оставаться здесь, подвигаться вместе с багажом, ежели они будут иметь на то приказания, и не разговаривать ни с кем кроме господина де-Кастре.

[¶15] After four days of solitude, ennui, and consciousness of his impotence and insignificance—particularly acute by contrast with the sphere of power in which he had so lately moved—and after several marches with the marshal’s baggage and the French army, which occupied the whole district, Balashëv was brought to Vílna—now occupied by the French—through the very gate by which he had left it four days previously.

> Russian: После четырехдневного уединения, скуки, сознания подвластности и ничтожества, особенно ощутительного после той среды могущества, в которой он так недавно находился, после нескольких переходов вместе с багажами маршала и с французскими войсками, занимавшими всю местность, Балашев привезен был в Вильну, занятую теперь французами, в ту же заставу, из которой он выехал четыре дня тому назад.

[¶16] Next day the imperial gentleman-in-waiting, the Comte de Turenne, came to Balashëv and informed him of the Emperor Napoleon’s wish to honor him with an audience.

> Russian: На другой день императорский камергер, monsieur de Turenne, приехал к Балашеву и передал ему желание императора Наполеона удостоить его аудиенции.

[¶17] Four days before, sentinels of the Preobrazhénsk regiment had stood in front of the house to which Balashëv was conducted, and now two French grenadiers stood there in blue uniforms unfastened in front and with shaggy caps on their heads, and an escort of hussars and Uhlans and a brilliant suite of aides-de-camp, pages, and generals, who were waiting for Napoleon to come out, were standing at the porch, round his saddle horse and his Mameluke, Rustan. Napoleon received Balashëv in the very house in Vílna from which Alexander had dispatched him on his mission.

> Russian: Четыре дня тому назад у того же дома, к которому подвели Балашева, стояли Преображенского полка часовые, теперь же стояли два французских гренадера в раскрытых на груди синих мундирах и в мохнатых шапках, конвой гусаров и улан и блестящая свита адъютантов, пажей и генералов, ожидавших выхода Наполеона вокруг стоявшей у крыльца верховой лошади и его мамелюка Рустана. Наполеон принимал Балашева в том самом доме в Вильне, из которого отправлял его Александр.

## 168. Book Nine · Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/168/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/168/#p-N

[¶0] Though Balashëv was used to imperial pomp, he was amazed at the luxury and magnificence of Napoleon’s court.

> Russian: Несмотря на привычку Балашева к придворной торжественности, роскошь и пышность двора Наполеона поразили его.

[¶1] The Comte de Turenne showed him into a big reception room where many generals, gentlemen-in-waiting, and Polish magnates—several of whom Balashëv had seen at the court of the Emperor of Russia—were waiting. Duroc said that Napoleon would receive the Russian general before going for his ride.

> Russian: Граф Тюрен ввел его в большую приемную, где дожидалось много генералов, камергеров и польских магнатов, из которых многих Балашев видал при дворе русского императора. Дюрок сказал, что император Наполеон примет русского генерала перед своею прогулкой.

[¶2] After some minutes, the gentleman-in-waiting who was on duty came into the great reception room and, bowing politely, asked Balashëv to follow him.

> Russian: После нескольких минут ожидания, дежурный камергер вышел в большую приемную и, учтиво поклонившись Балашеву, пригласил его итти за собой.

[¶3] Balashëv went into a small reception room, one door of which led into a study, the very one from which the Russian Emperor had dispatched him on his mission. He stood a minute or two, waiting. He heard hurried footsteps beyond the door, both halves of it were opened rapidly; all was silent and then from the study the sound was heard of other steps, firm and resolute—they were those of Napoleon. He had just finished dressing for his ride, and wore a blue uniform, opening in front over a white waistcoat so long that it covered his rotund stomach, white leather breeches tightly fitting the fat thighs of his short legs, and Hessian boots. His short hair had evidently just been brushed, but one lock hung down in the middle of his broad forehead. His plump white neck stood out sharply above the black collar of his uniform, and he smelled of Eau de Cologne. His full face, rather young-looking, with its prominent chin, wore a gracious and majestic expression of imperial welcome.

> Russian: Балашев вошел в маленькую приемную, из которой одна дверь вела в кабинет, в тот самый кабинет, из которого отправлял его русский император. Балашев простоял минуты две ожидая. За дверью послышались поспешные шаги. Быстро отворились обе половинки двери, всё затихло, и из кабинета зазвучали другие твердые, решительные шаги: это был Наполеон. Он только что окончил свой туалет для верховой езды. Он был в синем мундире, раскрытом над белым жилетом, спускавшимся на круглый живот, в белых лосинах, обтягивавших жирные ляжки коротких ног, и в ботфортах. Короткие волоса его очевидно только что были причесаны, но одна прядь волос спускалась книзу над серединой широкого лба. Белая, пухлая шея его резко выступала из-за черного воротника мундира; от него пахло одеколоном. На моложавом, полном лице его с выступающим подбородком было выражение милостивого и величественного императорского приветствия.

[¶4] He entered briskly, with a jerk at every step and his head slightly thrown back. His whole short corpulent figure with broad thick shoulders, and chest and stomach involuntarily protruding, had that imposing and stately appearance one sees in men of forty who live in comfort. It was evident, too, that he was in the best of spirits that day.

> Russian: Он вышел, быстро подрагивая на каждом шагу и откинув несколько назад голову. Вся его потолстевшая, короткая фигура с широкими, толстыми плечами и невольно выставленным вперед животом и грудью, имела тот представительный, осанистый вид, который имеют в холе живущие сорокалетние люди. Кроме того видно было, что он в этот день находился в самом хорошем расположении духа.

[¶5] He nodded in answer to Balashëv’s low and respectful bow, and coming up to him at once began speaking like a man who values every moment of his time and does not condescend to prepare what he has to say but is sure he will always say the right thing and say it well.

> Russian: Он кивнул головою, отвечая на низкий и почтительный поклон Балашева и, подойдя к нему, тотчас же стал говорить, как человек, дорожащий всякою минутой своего времени и не снисходящий до того, чтобы приготавливать свои речи, а уверенный в том, что он всегда скажет хорошо и чтò нужно сказать.

[¶6] “Good day, General!” said he. “I have received the letter you brought from the Emperor Alexander and am very glad to see you.” He glanced with his large eyes into Balashëv’s face and immediately looked past him.

> Russian: — Здравствуйте, генерал! — сказал он. — Я получил письмо императора Александра, которое вы доставили, и очень рад вас видеть. — Он взглянул в лицо Балашева своими большими глазами и тотчас же стал смотреть мимо него.

[¶7] It was plain that Balashëv’s personality did not interest him at all. Evidently only what took place within his own mind interested him. Nothing outside himself had any significance for him, because everything in the world, it seemed to him, depended entirely on his will.

> Russian: Очевидно было, что его не интересовала нисколько личность Балашева. Видно было, что только то, чтò происходило в его душе, имело интерес для него. Всё, чтò было вне его, не имело для него значения, потому что всё в мире, как ему казалось, зависело только от его воли.

[¶8] “I do not, and did not, desire war,” he continued, “but it has been forced on me. Even now” (he emphasized the word) “I am ready to receive any explanations you can give me.” And he began clearly and concisely to explain his reasons for dissatisfaction with the Russian government. Judging by the calmly moderate and amicable tone in which the French Emperor spoke, Balashëv was firmly persuaded that he wished for peace and intended to enter into negotiations.

> Russian: — Я не желаю и не желал войны, — сказал он, — но меня вынудили к ней. Я и теперь (он сказал это слово с ударением) готов принять все объяснения, которые вы можете дать мне. — И он ясно и коротко стал излагать причины своего неудовольствия против русского правительства. Судя по умеренно-спокойному и дружелюбному тону, с которым говорил французский император, Балашев был твердо убежден, что он желает мира и намерен вступить в переговоры.

[¶9] When Napoleon, having finished speaking, looked inquiringly at the Russian envoy, Balashëv began a speech he had prepared long before: “Sire! The Emperor, my master...” but the sight of the Emperor’s eyes bent on him confused him. “You are flurried—compose yourself!” Napoleon seemed to say, as with a scarcely perceptible smile he looked at Balashëv’s uniform and sword. Balashëv recovered himself and began to speak. He said that the Emperor Alexander did not consider Kurákin’s demand for his passports a sufficient cause for war; that Kurákin had acted on his own initiative and without his sovereign’s assent, that the Emperor Alexander did not desire war, and had no relations with England.

> Russian: — Sire! L’Empereur, mon maître, — начал Балашев давно приготовленную речь, когда Наполеон, окончив свою речь, вопросительно взглянул на русского посла; но взгляд устремленных на него глаз императора смутил его. «Вы смущены — оправьтесь», как будто сказал Наполеон, с чуть заметною улыбкой оглядывая мундир и шпагу Балашева. Балашев оправился и начал говорить. Он сказал, что император Александр не считает достаточною причиной для войны требование паспортов Куракиным, что Куракин поступил так по своему произволу и без согласия на то государя, что император Александр не желает войны, и что с Англией нет никаких сношений.

[¶10] “Not yet!” interposed Napoleon, and, as if fearing to give vent to his feelings, he frowned and nodded slightly as a sign that Balashëv might proceed.

> Russian: — Еще нет, — вставил Наполеон и, как будто боясь отдаться своему чувству, нахмурился и слегка кивнул головой, давая этим чувствовать Балашеву, что он может продолжать.

[¶11] After saying all he had been instructed to say, Balashëv added that the Emperor Alexander wished for peace, but would not enter into negotiations except on condition that... Here Balashëv hesitated: he remembered the words the Emperor Alexander had not written in his letter, but had specially inserted in the rescript to Saltykóv and had told Balashëv to repeat to Napoleon. Balashëv remembered these words, “So long as a single armed foe remains on Russian soil,” but some complex feeling restrained him. He could not utter them, though he wished to do so. He grew confused and said: “On condition that the French army retires beyond the Niemen.”

> Russian: Высказав всё, чтò ему было приказано, Балашев сказал, что император Александр желает мира, но не приступит к переговорам иначе как с тем условием, чтобы... Тут Балашев замялся: он вспомнил те слова, которые император Александр не написал в письме, но которые непременно приказал вставить в рескрипт Салтыкову и которые приказал Балашеву передать Наполеону. Балашев помнил про эти слова: «пока ни один вооруженный неприятель не останется на земле русской», но какое-то сложное чувство удержало его. Он не мог сказать этих слов, хотя и хотел это сделать. Он замялся и сказал: с условием, чтобы французские войска отступили за Неман.

[¶12] Napoleon noticed Balashëv’s embarrassment when uttering these last words; his face twitched and the calf of his left leg began to quiver rhythmically. Without moving from where he stood he began speaking in a louder tone and more hurriedly than before. During the speech that followed, Balashëv, who more than once lowered his eyes, involuntarily noticed the quivering of Napoleon’s left leg which increased the more Napoleon raised his voice.

> Russian: Наполеон заметил смущение Балашева при высказываньи последних слов: лицо его дрогнуло, левая икра ноги начала мерно дрожать. Не сходя с места, он голосом, более высоким и поспешным чем прежде, начал говорить. Во время последующей речи, Балашев, не раз опуская глаза, невольно наблюдал дрожанье икры в левой ноге Наполеона, которое тем более усиливалось, чем более он возвышал голос.

[¶13] “I desire peace, no less than the Emperor Alexander,” he began. “Have I not for eighteen months been doing everything to obtain it? I have waited eighteen months for explanations. But in order to begin negotiations, what is demanded of me?” he said, frowning and making an energetic gesture of inquiry with his small white plump hand.

> Russian: — Я желаю мира не менее императора Александра, — начал он. — Не я ли осьмнадцать месяцев делаю всё, чтобы получить его? Я осьмнадцать месяцев жду объяснений. Но для того, чтобы начать переговоры, чего же требуют от меня? — сказал он, нахмурившись и делая энергически вопросительный жест своею маленькою, белою и пухлою рукой.

[¶14] “The withdrawal of your army beyond the Niemen, sire,” replied Balashëv.

> Russian: — Отступления войск за Неман, государь, — сказал Балашев.

[¶15] “The Niemen?” repeated Napoleon. “So now you want me to retire beyond the Niemen—only the Niemen?” repeated Napoleon, looking straight at Balashëv.

> Russian: — За Неман? — повторил Наполеон. — Так теперь вы хотите, чтоб отступили за Неман — только за Неман? — повторил Наполеон, прямо взглянув на Балашева.

[¶16] The latter bowed his head respectfully.

> Russian: Балашев почтительно наклонил голову.

[¶17] Instead of the demand of four months earlier to withdraw from Pomerania, only a withdrawal beyond the Niemen was now demanded. Napoleon turned quickly and began to pace the room.

> Russian: Вместо требования четыре месяца тому назад отступить из Померании, теперь требовали только отступить за Неман. Наполеон быстро повернулся и стал ходить по комнате.

[¶18] “You say the demand now is that I am to withdraw beyond the Niemen before commencing negotiations, but in just the same way two months ago the demand was that I should withdraw beyond the Vistula and the Oder, and yet you are willing to negotiate.”

> Russian: — Вы говорите, что от меня требуют отступления за Неман для начатия переговоров; но от меня требовали точно так же два месяца тому назад отступления за Одер и Вислу и, несмотря на то, вы согласны вести переговоры.

[¶19] He went in silence from one corner of the room to the other and again stopped in front of Balashëv. Balashëv noticed that his left leg was quivering faster than before and his face seemed petrified in its stern expression. This quivering of his left leg was a thing Napoleon was conscious of. “The vibration of my left calf is a great sign with me,” he remarked at a later date.

> Russian: Он молча прошел от одного угла комнаты до другого и опять остановился против Балашева. Лицо его как будто окаменело в своем строгом выражении и левая нога дрожала еще быстрее, чем прежде. Это дрожанье левой икры Наполеон знал за собой. La vibration de mon mollet gauche est un grand signe chez moi, говорил он впоследствии.

[¶20] “Such demands as to retreat beyond the Vistula and Oder may be made to a Prince of Baden, but not to me!” Napoleon almost screamed, quite to his own surprise. “If you gave me Petersburg and Moscow I could not accept such conditions. You say I have begun this war! But who first joined his army? The Emperor Alexander, not I! And you offer me negotiations when I have expended millions, when you are in alliance with England, and when your position is a bad one. You offer me negotiations! But what is the aim of your alliance with England? What has she given you?” he continued hurriedly, evidently no longer trying to show the advantages of peace and discuss its possibility, but only to prove his own rectitude and power and Alexander’s errors and duplicity.

> Russian: — Такие предложения как то, чтоб очистить Одер и Вислу, можно делать принцу Баденскому, а не мне, — совершенно неожиданно для себя, почти вскрикнул Наполеон. — Ежели бы вы дали мне Петербург и Москву, я бы не принял этих условий. Вы говорите, я начал эту войну? А кто прежде приехал к армии? — император Александр, а не я. И вы предлагаете мне переговоры тогда, как я издержал миллионы, тогда как вы в союзе с Англией, и когда ваше положение дурно, — вы предлагаете мне переговоры! А какая цель вашего союза с Англией? Чтό она дала вам? — говорил он поспешно, очевидно уже направляя свою речь не к тому, чтобы высказать выгоды заключения мира и обсудить его возможность, а только к тому, чтобы доказать и свою правоту, и свою силу, и чтобы доказать неправоту и ошибки Александра.

[¶21] The commencement of his speech had obviously been made with the intention of demonstrating the advantages of his position and showing that he was nevertheless willing to negotiate. But he had begun talking, and the more he talked the less could he control his words.

> Russian: Вступление его речи было сделано очевидно с целью выказать выгоду своего положения и показать, что, несмотря на то, он принимает открытие переговоров. Но он уже начал говорить, и чем больше он говорил, тем менее он был в состоянии управлять своею речью.

[¶22] The whole purport of his remarks now was evidently to exalt himself and insult Alexander—just what he had least desired at the commencement of the interview.

> Russian: Вся цель его речи теперь уже очевидно была в том, чтобы только возвысить себя и оскорбить Александра, то есть именно сделать то самое, чего он менее всего хотел при начале свидания.

[¶23] “I hear you have made peace with Turkey?”

> Russian: — Говорят, вы заключили мир с турками?

[¶24] Balashëv bowed his head affirmatively.

> Russian: Балашев утвердительно наклонил голову.

[¶25] “Peace has been concluded...” he began. But Napoleon did not let him speak. He evidently wanted to do all the talking himself, and continued to talk with the sort of eloquence and unrestrained irritability to which spoiled people are so prone.

> Russian: — Мир заключен... — начал он. Но Наполеон не дал ему говорить. Ему, видно, нужно было говорить одному самому, и он продолжал говорить с тем красноречием и невоздержанием раздраженности, к которому так склонны балованные люди.

[¶26] “Yes, I know you have made peace with the Turks without obtaining Moldavia and Wallachia; I would have given your sovereign those provinces as I gave him Finland. Yes,” he went on, “I promised and would have given the Emperor Alexander Moldavia and Wallachia, and now he won’t have those splendid provinces. Yet he might have united them to his empire and in a single reign would have extended Russia from the Gulf of Bothnia to the mouths of the Danube. Catherine the Great could not have done more,” said Napoleon, growing more and more excited as he paced up and down the room, repeating to Balashëv almost the very words he had used to Alexander himself at Tilsit. “All that, he would have owed to my friendship. Oh, what a splendid reign!” he repeated several times, then paused, drew from his pocket a gold snuffbox, lifted it to his nose, and greedily sniffed at it.

> Russian: — Да я знаю, вы заключили мир с турками, не получив Молдавии и Валахии. А я бы дал вашему государю эти провинции так же, как я дал ему Финляндию. Да, —продолжал он, — я обещал и дал бы императору Александру Молдавию и Валахию, а теперь он не будет иметь этих прекрасных провинций. Он бы мог однако присоединить их к своей империи, и в одно царствование он бы расширил Россию от Ботнического залива до устьев Дуная. Екатерина Великая не могла бы сделать более, — говорил Наполеон, всё более и более разгораясь, ходя по комнате и повторяя Балашеву почти те же слова, которые он говорил самому Александру в Тильзите. — Tout cela il l’aurait dû à mon amitié. Ah! quel beau règne, quel beau règne! — повторил он несколько раз, остановился, достал золотую табакерку из кармана и жадно потянул из нее носом.

[¶27] “What a splendid reign the Emperor Alexander’s might have been!”

> Russian: — Quel beau règne aurait pu être celui de l’empereur Alexandre!

[¶28] He looked compassionately at Balashëv, and as soon as the latter tried to make some rejoinder hastily interrupted him.

> Russian: Он с сожалением взглянул на Балашева, и только что Балашев хотел заметить что-то, как он опять поспешно перебил его.

[¶29] “What could he wish or look for that he would not have obtained through my friendship?” demanded Napoleon, shrugging his shoulders in perplexity. “But no, he has preferred to surround himself with my enemies, and with whom? With Steins, Armfeldts, Bennigsens, and Wintzingerodes! Stein, a traitor expelled from his own country; Armfeldt, a rake and an intriguer; Wintzingerode, a fugitive French subject; Bennigsen, rather more of a soldier than the others, but all the same an incompetent who was unable to do anything in 1807 and who should awaken terrible memories in the Emperor Alexander’s mind.... Granted that were they competent they might be made use of,” continued Napoleon—hardly able to keep pace in words with the rush of thoughts that incessantly sprang up, proving how right and strong he was (in his perception the two were one and the same)—“but they are not even that! They are neither fit for war nor peace! Barclay is said to be the most capable of them all, but I cannot say so, judging by his first movements. And what are they doing, all these courtiers? Pfuel proposes, Armfeldt disputes, Bennigsen considers, and Barclay, called on to act, does not know what to decide on, and time passes bringing no result. Bagratión alone is a military man. He’s stupid, but he has experience, a quick eye, and resolution.... And what role is your young monarch playing in that monstrous crowd? They compromise him and throw on him the responsibility for all that happens. A sovereign should not be with the army unless he is a general!” said Napoleon, evidently uttering these words as a direct challenge to the Emperor. He knew how Alexander desired to be a military commander.

> Russian: — Чего он мог желать и искать такого, чего бы он не нашел в моей дружбе?.. — сказал Наполеон, с недоумением пожимая плечами. — Нет, он нашел лучшим окружить себя моими врагами, и кем же? — продолжал он. — Он призвал к себе Штейнов, Армфельдтов, Бенигсенов, Винцингероде. Штейн — прогнанный из своего отечества изменник, Армфельдт — развратник и интриган, Винцингероде — беглый подданный Франции, Бенигсен несколько более военный, чем другие, но всё-таки неспособный, который ничего не умел сделать в 1807 году и который бы должен был возбуждать в императоре Александре ужасные воспоминания... Положим, ежели бы они были способны, можно бы их употреблять, — продолжал Наполеон, едва успевая словом поспевать за беспрестанно-возникающими соображениями, показывающими ему его правоту или силу (чтό в его понятии было одно и то же); — но и того нет: они не годятся ни для войны, ни для мира! Барклай, говорят, дельнее их всех; но я этого не скажу, судя по его первым движениям. А они чтò делают, чтò делают все эти придворные! Пфуль предлагает, Армфельдт спорит, Бенигсен рассматривает, а Барклай, призванный действовать, не знает, на что решиться, и время проходит. Один Багратион — военный человек. Он глуп, но у него есть опытность, глазомер и решительность... И чтò за роль играет ваш молодой государь в этой безобразной толпе? Они его компрометируют и на него сваливают ответственность всего совершающегося. Un souverain ne doit être à l’armée que quand il est général, — сказал он, очевидно посылая эти слова прямо как вызов в лицо государя. Наполеон знал, как желал император Александр быть полководцем.

[¶30] “The campaign began only a week ago, and you haven’t even been able to defend Vílna. You are cut in two and have been driven out of the Polish provinces. Your army is grumbling.”

> Russian: — Уже неделя как началась кампания, и вы не сумели защитить Вильну. Вы разрезаны надвое и прогнаны из польских провинций. Ваша армия ропщет.

[¶31] “On the contrary, Your Majesty,” said Balashëv, hardly able to remember what had been said to him and following these verbal fireworks with difficulty, “the troops are burning with eagerness...” “I know everything!” Napoleon interrupted him. “I know everything. I know the number of your battalions as exactly as I know my own. You have not two hundred thousand men, and I have three times that number. I give you my word of honor,” said Napoleon, forgetting that his word of honor could carry no weight—“I give you my word of honor that I have five hundred and thirty thousand men this side of the Vistula. The Turks will be of no use to you; they are worth nothing and have shown it by making peace with you. As for the Swedes—it is their fate to be governed by mad kings. Their king was insane and they changed him for another—Bernadotte, who promptly went mad—for no Swede would ally himself with Russia unless he were mad.” Napoleon grinned maliciously and again raised his snuffbox to his nose.

> Russian: — Напротив, ваше величество, — сказал Балашев, едва успевавший запоминать то, чтò говорилось ему, и с трудом следовавший за этим фейерверком слов, — войска горят желанием... — Я всё знаю, — перебил его Наполеон, — я всё знаю, и знаю число ваших батальонов так же верно, как и моих. У вас нет 200 тысяч войска, а у меня втрое больше: даю вам честное слово, — сказал Наполеон, забывая, что это его честное слово никак не могло иметь значения, — даю вам ma parole d’honneur que j'ai cinq cent trente mille hommes de ce côté de la Vistule. Турки вам не помощь: они никуда не годятся и доказали это, замирившись с вами. Шведы — их предопределение быть управляемыми сумасшедшими королями. Их король был безумный; они переменили его и взяли другого, — Бернадота, который тотчас же сошел с ума, потому что сумасшедший только, будучи шведом, может заключать союзы с Россией. — Наполеон злобно усмехнулся и опять поднес к носу табакерку.

[¶32] Balashëv knew how to reply to each of Napoleon’s remarks, and would have done so; he continually made the gesture of a man wishing to say something, but Napoleon always interrupted him. To the alleged insanity of the Swedes, Balashëv wished to reply that when Russia is on her side Sweden is practically an island: but Napoleon gave an angry exclamation to drown his voice. Napoleon was in that state of irritability in which a man has to talk, talk, and talk, merely to convince himself that he is in the right. Balashëv began to feel uncomfortable: as envoy he feared to demean his dignity and felt the necessity of replying; but, as a man, he shrank before the transport of groundless wrath that had evidently seized Napoleon. He knew that none of the words now uttered by Napoleon had any significance, and that Napoleon himself would be ashamed of them when he came to his senses. Balashëv stood with downcast eyes, looking at the movements of Napoleon’s stout legs and trying to avoid meeting his eyes.

> Russian: На каждую из фраз Наполеона Балашев хотел и имел чтò возражать; беспрестанно он делал движение человека, желавшего сказать что-то, но Наполеон перебивал его. Против безумия шведов Балашев хотел сказать, что Швеция есть остров, когда Россия за нее; но Наполеон сердито вскрикнул, чтобы заглушить его голос. Наполеон находился в том состоянии раздражения, в котором нужно говорить, говорить и говорить, только для того, чтобы самому себе доказать свою справедливость. Балашеву становилось тяжело: он, как посол, боялся уронить свое достоинство и чувствовал необходимость возражать; но, как человек, он сжимался нравственно перед забытьем беспричинного гнева, в котором очевидно находился Наполеон. Он знал, что все слова, сказанные теперь Наполеоном, не имеют значения, что он сам, когда опомнится, устыдится их. Балашев стоял, опустив глаза, глядя на движущиеся, толстые ноги Наполеона, и старался избегать его взгляда.

[¶33] “But what do I care about your allies?” said Napoleon. “I have allies—the Poles. There are eighty thousand of them and they fight like lions. And there will be two hundred thousand of them.”

> Russian: — Да чтό мне эти ваши союзники? — говорил Наполеон. — У меня союзники — это поляки: их 80 тысяч, они дерутся как львы. И их будет 200 тысяч.

[¶34] And probably still more perturbed by the fact that he had uttered this obvious falsehood, and that Balashëv still stood silently before him in the same attitude of submission to fate, Napoleon abruptly turned round, drew close to Balashëv’s face, and, gesticulating rapidly and energetically with his white hands, almost shouted:

> Russian: И вероятно еще более возмутившись тем, что, сказав это, он сказал очевидную неправду и что Балашев в той же покорной своей судьбе позе молча стоял перед ним, он круто повернулся назад, подошел к самому лицу Балашева и, делая энергические и быстрые жесты своими белыми руками, закричал почти:

[¶35] “Know that if you stir up Prussia against me, I’ll wipe it off the map of Europe!” he declared, his face pale and distorted by anger, and he struck one of his small hands energetically with the other. “Yes, I will throw you back beyond the Dvína and beyond the Dnieper, and will re-erect against you that barrier which it was criminal and blind of Europe to allow to be destroyed. Yes, that is what will happen to you. That is what you have gained by alienating me!” And he walked silently several times up and down the room, his fat shoulders twitching. He put his snuffbox into his waistcoat pocket, took it out again, lifted it several times to his nose, and stopped in front of Balashëv. He paused, looked ironically straight into Balashëv’s eyes, and said in a quiet voice: “And yet what a splendid reign your master might have had!”

> Russian: — Знайте, что ежели вы поколеблете Пруссию против меня, знайте, что я сотру ее с карты Европы, — сказал он с бледным, искаженным злобой лицом, энергическим жестом одной маленькой руки ударяя по другой. — Да, я заброшу вас за Двину, за Днепр и восстановлю против вас ту преграду, которую Европа была преступна и слепа, что позволила разрушить. Да, вот чтό с вами будет, вот чтò вы выиграли, удалившись от меня, — сказал он и молча прошел несколько раз по комнате, вздрагивая своими толстыми плечами. Он положил в жилетный карман табакерку, опять вынул ее, несколько раз приставлял ее к носу и остановился против Балашева. Он помолчал, поглядел насмешливо прямо в глаза Балашеву и сказал тихим голосом: — cependant quel beau règne aurait pu avoir votre maître!

[¶36] Balashëv, feeling it incumbent on him to reply, said that from the Russian side things did not appear in so gloomy a light. Napoleon was silent, still looking derisively at him and evidently not listening to him. Balashëv said that in Russia the best results were expected from the war. Napoleon nodded condescendingly, as if to say, “I know it’s your duty to say that, but you don’t believe it yourself. I have convinced you.”

> Russian: Балашев, чувствуя необходимость возражать, сказал, что со стороны России дела не представляются в таком мрачном виде. Наполеон молчал, продолжая насмешливо глядеть на него и очевидно его не слушая. Балашев сказал, что в России ожидают от войны всего хорошего. Наполеон снисходительно кивнул головой, как бы говоря: «Знаю, так говорить ваша обязанность, но вы сами в это не верите, вы убеждены мною».

[¶37] When Balashëv had ended, Napoleon again took out his snuffbox, sniffed at it, and stamped his foot twice on the floor as a signal. The door opened, a gentleman-in-waiting, bending respectfully, handed the Emperor his hat and gloves; another brought him a pocket handkerchief. Napoleon, without giving them a glance, turned to Balashëv:

> Russian: В конце речи Балашева, Наполеон вынул опять табакерку, понюхал из нее и, как сигнал, стукнул два раза ногой по полу. Дверь отворилась; почтительно изгибающийся камергер подал императору шляпу и перчатки, другой подал носовой платок. Наполеон, не глядя на них, обратился к Балашеву:

[¶38] “Assure the Emperor Alexander from me,” said he, taking his hat, “that I am as devoted to him as before: I know him thoroughly and very highly esteem his lofty qualities. I will detain you no longer, General; you shall receive my letter to the Emperor.” And Napoleon went quickly to the door. Everyone in the reception room rushed forward and descended the staircase.

> Russian: — Уверьте от моего имени императора Александра, —сказал он взяв шляпу, — что я ему предан по-прежнему: я знаю его совершенно и весьма высоко ценю его высокие качества. Je ne vous retiens plus, général, vous recevrez ma lettre à l’Empereur.— И Наполеон пошел быстро к двери. Из приемной всё бросилось вперед и вниз по лестнице.

## 169. Book Nine · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/169/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/169/#p-N

[¶0] After all that Napoleon had said to him—those bursts of anger and the last dryly spoken words: “I will detain you no longer, General; you shall receive my letter,” Balashëv felt convinced that Napoleon would not wish to see him, and would even avoid another meeting with him—an insulted envoy—especially as he had witnessed his unseemly anger. But, to his surprise, Balashëv received, through Duroc, an invitation to dine with the Emperor that day.

> Russian: После всего того, чтò сказал ему Наполеон, после этих взрывов гнева и после последних, сухо сказанных слов: «je ne vous retiens plus, général, vous recevrez ma lettre», Балашев был уверен, что Наполеон уже не только не пожелает его видеть, но постарается не видать его — оскорбленного посла и, главное, свидетеля его непристойной горячности. Но к удивлению своему, Балашев через Дюрока получил приглашение в этот день к столу императора.

[¶1] Bessières, Caulaincourt, and Berthier were present at that dinner.

> Russian: На обеде были Бессьер, Коленкур и Бертье.

[¶2] Napoleon met Balashëv cheerfully and amiably. He not only showed no sign of constraint or self-reproach on account of his outburst that morning, but, on the contrary, tried to reassure Balashëv. It was evident that he had long been convinced that it was impossible for him to make a mistake, and that in his perception whatever he did was right, not because it harmonized with any idea of right and wrong, but because he did it.

> Russian: Наполеон встретил Балашева с веселым и ласковым видом. Не только не было в нем выражения застенчивости или упрека себе за утреннюю вспышку, но он, напротив, старался ободрить Балашева. Видно было, что уже давно для Наполеона в его убеждении не существовало возможности ошибок и что в его понятии всё то, чтò он делал, было хорошо не потому, что оно сходилось с представлением того, чтò хорошо и дурно, но потому что он делал это.

[¶3] The Emperor was in very good spirits after his ride through Vílna, where crowds of people had rapturously greeted and followed him. From all the windows of the streets through which he rode, rugs, flags, and his monogram were displayed, and the Polish ladies, welcoming him, waved their handkerchiefs to him.

> Russian: Император был очень весел после своей верховой прогулки по Вильне, в которой толпы народа с восторгом встречали и провожали его. Во всех окнах улиц, по которым он проезжал, были выставлены ковры, знамена, вензеля его, и польские дамы, приветствуя его, махали ему платками.

[¶4] At dinner, having placed Balashëv beside him, Napoleon not only treated him amiably but behaved as if Balashëv were one of his own courtiers, one of those who sympathized with his plans and ought to rejoice at his success. In the course of conversation he mentioned Moscow and questioned Balashëv about the Russian capital, not merely as an interested traveler asks about a new city he intends to visit, but as if convinced that Balashëv, as a Russian, must be flattered by his curiosity.

> Russian: За обедом, посадив подле себя Балашева, он обращался с ним не только ласково, но обращался так, как будто он и Балашева считал в числе своих придворных, в числе тех людей, которые сочувствовали его планам и должны были радоваться его успехам. Между прочим разговором он заговорил о Москве и стал спрашивать Балашева о русской столице, не только как спрашивает любознательный путешественник о новом месте, которое он намеревается посетить, но как бы с убеждением, что Балашев, как русский, должен быть польщен этою любознательностью.

[¶5] “How many inhabitants are there in Moscow? How many houses? Is it true that Moscow is called ‘Holy Moscow’? How many churches are there in Moscow?” he asked.

> Russian: — Сколько жителей в Москве, сколько домов? Правда ли, что Moscou называют Moscou la sainte? Сколько церквей в Moscou? — спрашивал он.

[¶6] And receiving the reply that there were more than two hundred churches, he remarked:

> Russian: И на ответ, что церквей более двухсот, он сказал:

[¶7] “Why such a quantity of churches?”

> Russian: — К чему такая бездна церквей?

[¶8] “The Russians are very devout,” replied Balashëv.

> Russian: — Русские очень набожны, — отвечал Балашев.

[¶9] “But a large number of monasteries and churches is always a sign of the backwardness of a people,” said Napoleon, turning to Caulaincourt for appreciation of this remark.

> Russian: — Впрочем, большое количество монастырей и церквей есть всегда признак отсталости народа, — сказал Наполеон, — оглядываясь на Коленкура за оценкой этого суждения.

[¶10] Balashëv respectfully ventured to disagree with the French Emperor.

> Russian: Балашев почтительно позволил себе не согласиться с мнением французского императора.

[¶11] “Every country has its own character,” said he.

> Russian: — У каждой страны свои нравы, — сказал он.

[¶12] “But nowhere in Europe is there anything like that,” said Napoleon.

> Russian: — Но уже нигде в Европе нет ничего подобного, — сказал Наполеон.

[¶13] “I beg your Majesty’s pardon,” returned Balashëv, “besides Russia there is Spain, where there are also many churches and monasteries.”

> Russian: — Прошу извинения у вашего величества,— сказал Балашев: — кроме России есть еще Испания, где так же много церквей и монастырей.

[¶14] This reply of Balashëv’s, which hinted at the recent defeats of the French in Spain, was much appreciated when he related it at Alexander’s court, but it was not much appreciated at Napoleon’s dinner, where it passed unnoticed.

> Russian: Этот ответ Балашева, намекавший на недавнее поражение французов в Испании, был высоко оценен, по рассказам Балашева, при дворе императора Александра и очень мало был оценен теперь за обедом Наполеона и прошел незаметно.

[¶15] The uninterested and perplexed faces of the marshals showed that they were puzzled as to what Balashëv’s tone suggested. “If there is a point we don’t see it, or it is not at all witty,” their expressions seemed to say. So little was his rejoinder appreciated that Napoleon did not notice it at all and naïvely asked Balashëv through what towns the direct road from there to Moscow passed. Balashëv, who was on the alert all through the dinner, replied that just as “all roads lead to Rome,” so all roads lead to Moscow: there were many roads, and “among them the road through Poltáva, which Charles XII chose.” Balashëv involuntarily flushed with pleasure at the aptitude of this reply, but hardly had he uttered the word Poltáva before Caulaincourt began speaking of the badness of the road from Petersburg to Moscow and of his Petersburg reminiscences.

> Russian: По равнодушным и недоумевающим лицам господ маршалов видно было, что они недоумевали, в чем тут состояла острота, на которую намекала интонация Балашева. «Ежели и была она, то мы не поняли ее или она вовсе не остроумна», говорили выражения лиц маршалов. Так мало был оценен этот ответ, что Наполеон даже решительно не заметил его и наивно спросил Балашева о том, на какие города идет отсюда прямая дорога к Москве. Балашев, бывший всё время обеда настороже, отвечал, что comme tout chemin mène à Rome, tout chemin mène à Moscou, что есть много дорог, и что в числе этих разных путей, есть дорога на Полтаву, которую избрал Карл XII, сказал Балашев, невольно вспыхнув от удовольствия в удаче этого ответа. Не успел Балашев досказать последних слов: «Poltawa», как уже Коленкур заговорил о неудобствах дороги из Петербурга в Москву и о своих петербургских воспоминаниях.

[¶16] After dinner they went to drink coffee in Napoleon’s study, which four days previously had been that of the Emperor Alexander. Napoleon sat down, toying with his Sèvres coffee cup, and motioned Balashëv to a chair beside him.

> Russian: После обеда перешли пить кофе в кабинет Наполеона, четыре дня тому назад бывший кабинетом императора Александра. Наполеон сел, потрогивая кофе в севрской чашке, и указал на стул подле себя Балашеву.

[¶17] Napoleon was in that well-known after-dinner mood which, more than any reasoned cause, makes a man contented with himself and disposed to consider everyone his friend. It seemed to him that he was surrounded by men who adored him: and he felt convinced that, after his dinner, Balashëv too was his friend and worshiper. Napoleon turned to him with a pleasant, though slightly ironic, smile.

> Russian: Есть в человеке известное, послеобеденное расположение духа, которое сильнее всяких разумных причин заставляет человека быть довольным собой и считать всех своими друзьями. Наполеон находился в этом расположении. Ему казалось, что он окружен людьми, обожающими его. Он был убежден, что и Балашев после его обеда был его другом и обожателем. Наполеон обратился к нему с приятною и слегка-насмешливою улыбкой.

[¶18] “They tell me this is the room the Emperor Alexander occupied? Strange, isn’t it, General?” he said, evidently not doubting that this remark would be agreeable to his hearer since it went to prove his, Napoleon’s, superiority to Alexander.

> Russian: — Это та же комната, как мне говорили, в которой жил император Александр. Странно, неправда ли, генерал? — сказал он, очевидно не сомневаясь в том, что это обращение не могло не быть приятно его собеседнику, так как оно доказывало превосходство его, Наполеона, над Александром.

[¶19] Balashëv made no reply and bowed his head in silence.

> Russian: Балашев ничего не мог отвечать на это и молча наклонил голову.

[¶20] “Yes. Four days ago in this room, Wintzingerode and Stein were deliberating,” continued Napoleon with the same derisive and self-confident smile. “What I can’t understand,” he went on, “is that the Emperor Alexander has surrounded himself with my personal enemies. That I do not... understand. Has he not thought that I may do the same?” and he turned inquiringly to Balashëv, and evidently this thought turned him back on to the track of his morning’s anger, which was still fresh in him.

> Russian: — Да, в этой комнате, четыре дня тому назад, совещались Винцингероде и Штейн, с тою же насмешливою, уверенною улыбкой продолжал Наполеон. — Чего я не могу понять, — сказал он, — это того, что император Александр приблизил к себе всех личных моих неприятелей. Я этого не... понимаю. Он не подумал о том, что я могу сделать то же? — с вопросом обратился он к Балашеву, и очевидно это воспоминание втолкнуло его опять в тот след утреннего гнева, который еще был свеж в нем.

[¶21] “And let him know that I will do so!” said Napoleon, rising and pushing his cup away with his hand. “I’ll drive all his Württemberg, Baden, and Weimar relations out of Germany.... Yes. I’ll drive them out. Let him prepare an asylum for them in Russia!”

> Russian: — И пусть он знает, что я это сделаю, — сказал Наполеон, вставая и отталкивая рукой свою чашку. — Я выгоню из Германии всех его родных, Виртембергских, Баденских, Веймарских... да, я выгоню их. Пусть он готовит для них убежище в России!

[¶22] Balashëv bowed his head with an air indicating that he would like to make his bow and leave, and only listened because he could not help hearing what was said to him. Napoleon did not notice this expression; he treated Balashëv not as an envoy from his enemy, but as a man now fully devoted to him and who must rejoice at his former master’s humiliation.

> Russian: Балашев наклонил голову, видом своим показывая, что он желал бы откланяться, и слушает только потому, что он не может не слушать того, чтò ему говорят. Наполеон не замечал этого выражения; он обращался к Балашеву не как к послу своего врага, а как к человеку, который теперь вполне предан ему и должен радоваться унижению своего бывшего господина.

[¶23] “And why has the Emperor Alexander taken command of the armies? What is the good of that? War is my profession, but his business is to reign and not to command armies! Why has he taken on himself such a responsibility?”

> Russian: — И зачем император Александр принял начальство над войсками? К чему это? Война мое ремесло, а его дело царствовать, а не командовать войсками. Зачем он взял на себя такую ответственность?

[¶24] Again Napoleon brought out his snuffbox, paced several times up and down the room in silence, and then, suddenly and unexpectedly, went up to Balashëv and with a slight smile, as confidently, quickly, and simply as if he were doing something not merely important but pleasing to Balashëv, he raised his hand to the forty-year-old Russian general’s face and, taking him by the ear, pulled it gently, smiling with his lips only.

> Russian: Наполеон опять взял табакерку, молча прошелся несколько раз по комнате и вдруг неожиданно подошел к Балашеву и с легкою улыбкой так уверенно, быстро, просто, как будто он делал какое-нибудь не только важное, но и приятное для Балашева дело, поднял руку к лицу сорокалетнего русского генерала и, взяв его за ухо, слегка дернул, улыбнувшись одними губами.

[¶25] To have one’s ear pulled by the Emperor was considered the greatest honor and mark of favor at the French court.

> Russian: Avoir l’oreille tirée par l’Empereur считалось величайшею честью и милостью при французском дворе.

[¶26] “Well, adorer and courtier of the Emperor Alexander, why don’t you say anything?” said he, as if it was ridiculous, in his presence, to be the adorer and courtier of anyone but himself, Napoleon. “Are the horses ready for the general?” he added, with a slight inclination of his head in reply to Balashëv’s bow. “Let him have mine, he has a long way to go!”

> Russian: — Eh bien, vous ne dites rien, admirateur et courtisan de l’Empereur Alexandre? — сказал он, как будто смешно было быть в его присутствии чьим-нибудь courtisan и admirateur кроме его, Наполеона. — Готовы ли лошади для генерала? — прибавил он, слегка наклоняя голову в ответ на поклон Балашева. — Дайте ему моих, ему далеко ехать...

[¶27] The letter taken by Balashëv was the last Napoleon sent to Alexander. Every detail of the interview was communicated to the Russian monarch, and the war began....

> Russian: Письмо, привезенное Балашевым, было последнее письмо Наполеона к Александру. Все подробности разговора были переданы русскому императору, и война началась.

## 170. Book Nine · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/170/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/170/#p-N

[¶0] After his interview with Pierre in Moscow, Prince Andrew went to Petersburg, on business as he told his family, but really to meet Anatole Kurágin whom he felt it necessary to encounter. On reaching Petersburg he inquired for Kurágin but the latter had already left the city. Pierre had warned his brother-in-law that Prince Andrew was on his track. Anatole Kurágin promptly obtained an appointment from the Minister of War and went to join the army in Moldavia. While in Petersburg Prince Andrew met Kutúzov, his former commander who was always well disposed toward him, and Kutúzov suggested that he should accompany him to the army in Moldavia, to which the old general had been appointed commander in chief. So Prince Andrew, having received an appointment on the headquarters staff, left for Turkey.

> Russian: После свидания своего в Москве с Пьером, князь Андрей уехал в Петербург по делам, как он сказал своим родным, но в сущности для того, чтобы встретить там князя Анатоля Курагина, которого он считал необходимым встретить. Курагина, о котором он осведомился, приехав в Петербург, уже там не было. Пьер дал знать своему шурину, что князь Андрей едет за ним. Анатоль Курагин тотчас получил назначение от военного министра и уехал в Молдавскую армию. В это же время в Петербурге князь Андрей встретил Кутузова, своего прежнего, всегда расположенного к нему, генерала, и Кутузов предложил ему ехать с ним вместе в Молдавскую армию, куда старый генерал назначался главнокомандующим. Князь Андрей, получив назначение состоять при штабе главной квартиры, уехал в Турцию.

[¶1] Prince Andrew did not think it proper to write and challenge Kurágin. He thought that if he challenged him without some fresh cause it might compromise the young Countess Rostóva and so he wanted to meet Kurágin personally in order to find a fresh pretext for a duel. But he again failed to meet Kurágin in Turkey, for soon after Prince Andrew arrived, the latter returned to Russia. In a new country, amid new conditions, Prince Andrew found life easier to bear. After his betrothed had broken faith with him—which he felt the more acutely the more he tried to conceal its effects—the surroundings in which he had been happy became trying to him, and the freedom and independence he had once prized so highly were still more so. Not only could he no longer think the thoughts that had first come to him as he lay gazing at the sky on the field of Austerlitz and had later enlarged upon with Pierre, and which had filled his solitude at Boguchárovo and then in Switzerland and Rome, but he even dreaded to recall them and the bright and boundless horizons they had revealed. He was now concerned only with the nearest practical matters unrelated to his past interests, and he seized on these the more eagerly the more those past interests were closed to him. It was as if that lofty, infinite canopy of heaven that had once towered above him had suddenly turned into a low, solid vault that weighed him down, in which all was clear, but nothing eternal or mysterious.

> Russian: Князь Андрей считал неудобным писать к Курагину и вызвать его. Не подав нового повода к дуэли, князь Андрей считал вызов с своей стороны компрометирующим графиню Ростову, и потому он искал личной встречи с Курагиным, в которой он намерен был найти новый повод к дуэли. Но в Турецкой армии ему также не удалось встретить Курагина, который вскоре после приезда князя Андрея в Турецкую армию, вернулся в Россию. В новой стране и в новых условиях жизни князю Андрею стало жить легче. После измены своей невесты, которая тем сильнее поразила его, чем старательнее он скрывал ото всех произведенное на него действие, для него были тяжелы те условия жизни, в которых он был счастлив, и еще тяжеле были свобода и независимость, которыми он так дорожил прежде. Он не только не думал тех прежних мыслей, которые в первый раз пришли ему, когда он глядел на небо на Аустерлицком поле, которые он любил развивать с Пьером и которые наполняли его уединение в Богучарове, а потом в Швейцарии и Риме; но он даже боялся вспомнить об этих мыслях, раскрывавших бесконечные и светлые горизонты. Его интересовали теперь только самые ближайшие, не связанные с прежними, практические интересы, за которые он ухватывался с тем бòльшею жадностью, чем закрытее были от него прежние. Как будто тот бесконечный удаляющийся свод неба, стоявший прежде над ним, вдруг превратился в низкий, определенный, давивший его свод, в котором всё было ясно, но ничего не было вечного и таинственного.

[¶2] Of the activities that presented themselves to him, army service was the simplest and most familiar. As a general on duty on Kutúzov’s staff, he applied himself to business with zeal and perseverance and surprised Kutúzov by his willingness and accuracy in work. Not having found Kurágin in Turkey, Prince Andrew did not think it necessary to rush back to Russia after him, but all the same he knew that however long it might be before he met Kurágin, despite his contempt for him and despite all the proofs he deduced to convince himself that it was not worth stooping to a conflict with him—he knew that when he did meet him he would not be able to resist calling him out, any more than a ravenous man can help snatching at food. And the consciousness that the insult was not yet avenged, that his rancor was still unspent, weighed on his heart and poisoned the artificial tranquillity which he managed to obtain in Turkey by means of restless, plodding, and rather vainglorious and ambitious activity.

> Russian: Из представлявшихся ему деятельностей, военная служба была самая простая и знакомая ему. Состоя в должности дежурного генерала при штабе Кутузова, он упорно и усердно занимался делами, удивляя Кутузова своею охотой к работе и аккуратностью. Не найдя Курагина в Турции, князь Андрей не считал необходимым скакать за ним опять в Россию; но, при всем том, он знал, что сколько бы ни прошло времени, он не мог, встретив Курагина, несмотря на всё презрение, которое он имел к нему, несмотря на все доказательства, которые он делал себе, что ему не стóит унижаться до столкновения с ним, он знал, что, встретив его, он не мог не вызвать его, как не может голодный человек не броситься на пищу. И это сознание того, что оскорбление еще не вымещено, что злоба не излита, а лежит на сердце, отравляло то искусственное спокойствие, которое в виде озабоченно-хлопотливой и несколько честолюбивой и тщеславной деятельности устроил себе князь Андрей в Турции.

[¶3] In the year 1812, when news of the war with Napoleon reached Bucharest—where Kutúzov had been living for two months, passing his days and nights with a Wallachian woman—Prince Andrew asked Kutúzov to transfer him to the Western Army. Kutúzov, who was already weary of Bolkónski’s activity which seemed to reproach his own idleness, very readily let him go and gave him a mission to Barclay de Tolly.

> Russian: В 12-м году, когда до Букарешта (где два месяца жил Кутузов, проводя дни и ночи у своей Валашки) дошла весть о войне с Наполеоном, князь Андрей попросил у Кутузова перевода в западную армию. Кутузов, которому уже надоел Болконский своею деятельностью, служившею ему упреком в праздности, Кутузов весьма охотно отпустил его и дал ему поручение к Барклаю-де-Толли.

[¶4] Before joining the Western Army which was then, in May, encamped at Drissa, Prince Andrew visited Bald Hills which was directly on his way, being only two miles off the Smolénsk highroad. During the last three years there had been so many changes in his life, he had thought, felt, and seen so much (having traveled both in the east and the west), that on reaching Bald Hills it struck him as strange and unexpected to find the way of life there unchanged and still the same in every detail. He entered through the gates with their stone pillars and drove up the avenue leading to the house as if he were entering an enchanted, sleeping castle. The same old stateliness, the same cleanliness, the same stillness reigned there, and inside there was the same furniture, the same walls, sounds, and smell, and the same timid faces, only somewhat older. Princess Mary was still the same timid, plain maiden getting on in years, uselessly and joylessly passing the best years of her life in fear and constant suffering. Mademoiselle Bourienne was the same coquettish, self-satisfied girl, enjoying every moment of her existence and full of joyous hopes for the future. She had merely become more self-confident, Prince Andrew thought. Dessalles, the tutor he had brought from Switzerland, was wearing a coat of Russian cut and talking broken Russian to the servants, but was still the same narrowly intelligent, conscientious, and pedantic preceptor. The old prince had changed in appearance only by the loss of a tooth, which left a noticeable gap on one side of his mouth; in character he was the same as ever, only showing still more irritability and skepticism as to what was happening in the world. Little Nicholas alone had changed. He had grown, become rosier, had curly dark hair, and, when merry and laughing, quite unconsciously lifted the upper lip of his pretty little mouth just as the little princess used to do. He alone did not obey the law of immutability in the enchanted, sleeping castle. But though externally all remained as of old, the inner relations of all these people had changed since Prince Andrew had seen them last. The household was divided into two alien and hostile camps, who changed their habits for his sake and only met because he was there. To the one camp belonged the old prince, Mademoiselle Bourienne, and the architect; to the other Princess Mary, Dessalles, little Nicholas, and all the old nurses and maids.

> Russian: Прежде чем ехать в армию, находившуюся в мае в Дрисском лагере, князь Андрей заехал в Лысые Горы, которые были на самой его дороге, находясь в трех верстах от Смоленского большака. Последние три года в жизни князя Андрея было так много переворотов, так много он передумал, перечувствовал, перевидел (он объехал и запад и восток), что его странно и неожиданно поразило при въезде в Лысые Горы всё точно то же, до малейших подробностей — точно то же течение жизни. Он как в заколдованный, заснувший замок въехал в аллею и в каменные ворота Лысогорского дома. Та же степенность, та же чистота, та же тишина была в этом доме, те же мебели, те же стены, те же звуки, тот же запах и те же робкие лица, только несколько постаревшие. Княжна Марья была всё та же робкая, некрасивая, стареющаяся девушка, в страхе и вечных нравственных страданиях, без пользы и радости проживающая лучшие годы своей жизни. Bourienne была та же радостно-пользующаяся каждою минутой своей жизни и исполненная самых для себя радостных надежд, довольная собой, кокетливая девушка. Она только стала увереннее, как показалось князю Андрею. Привезенный им из Швейцарии воспитатель Десаль был одет в сюртук русского покроя, коверкая язык говорил по-русски со слугами, но был всё тот же ограниченно-умный, образованный, добродетельный и педантический воспитатель. Старый князь переменился физически только тем, что с боку рта у него стал заметен недостаток одного зуба; нравственно он был всё такой же как и прежде, только с еще бòльшим озлоблением и недоверием к действительности того, чтò происходило в мпре. Один только Николушка вырос, переменился, разрумянился, оброс курчавыми, темными волосами, и, сам не зная того, смеясь и веселясь, поднимал верхнюю губку хорошенького ротика точно так же, как ее поднимала покойница маленькая княгиня. Он один не слушался закона неизменностн в этом заколдованном, спящем замке. Но хотя по внешности всё оставалось по старому, внутренние отношения всех этих лиц изменились с тех пор, как князь Андрей не видал их. Члены семейства были разделены на два лагеря, чуждые и враждебные между собой, которые сходились теперь только при нем, для него изменяя свой обычный образ жизни. К одному принадлежали старый князь, Bourienne и архитектор, к другому — княжна Марья, Десаль, Николушка и все няньки и мамки.

[¶5] During his stay at Bald Hills all the family dined together, but they were ill at ease and Prince Andrew felt that he was a visitor for whose sake an exception was being made and that his presence made them all feel awkward. Involuntarily feeling this at dinner on the first day, he was taciturn, and the old prince noticing this also became morosely dumb and retired to his apartments directly after dinner. In the evening, when Prince Andrew went to him and, trying to rouse him, began to tell him of the young Count Kámensky’s campaign, the old prince began unexpectedly to talk about Princess Mary, blaming her for her superstitions and her dislike of Mademoiselle Bourienne, who, he said, was the only person really attached to him.

> Russian: Во время его пребывания в Лысых Горах, все домашние обедали вместе, но всем было неловко, и князь Андрей чувствовал, что он гость, для которого делают исключение, что он стесняет всех своим присутствием. Во время обеда первого дня князь Андрей, невольно чувствуя это, был молчалив, и старый князь, заметив неестественность его состояния, тоже угрюмо замолчал и сейчас после обеда ушел к себе. Когда ввечеру князь Андрей пришел к нему и, стараясь расшевелить его, стал рассказывать ему о кампании молодого графа Каменского, старый князь неожиданно начал разговор с ним о княжне Марье, осуждая ее за ее суеверие, за ее нелюбовь к m-lle Bourienne, которая, по его словам, была одна истинно предана ему.

[¶6] The old prince said that if he was ill it was only because of Princess Mary: that she purposely worried and irritated him, and that by indulgence and silly talk she was spoiling little Prince Nicholas. The old prince knew very well that he tormented his daughter and that her life was very hard, but he also knew that he could not help tormenting her and that she deserved it. “Why does Prince Andrew, who sees this, say nothing to me about his sister? Does he think me a scoundrel, or an old fool who, without any reason, keeps his own daughter at a distance and attaches this Frenchwoman to himself? He doesn’t understand, so I must explain it, and he must hear me out,” thought the old prince. And he began explaining why he could not put up with his daughter’s unreasonable character.

> Russian: Старый князь говорил, что ежели он болен, то только от княжны Марьи; что она нарочно мучает и раздражает его; что она баловством и глупыми речами портит маленького князя Николая. Старый князь знал очень хорошо, что он мучает свою дочь, что жизнь ее очень тяжела; но знал тоже, что он не может не мучить ее и что она заслуживает этого. «Почему же князь Андрей, который видит это, мне ничего не говорит про сестру?» думал старый князь. «Чтó же он думает, что я злодей или старый дурак, без причины отдалился от дочери и приблизил к себе француженку? Он не понимает, и потому надо объяснить ему, надо, чтоб он выслушал», думал старый князь. И он стал объяснять причины, по которым он не мог переносить бестолкового характера дочери.

[¶7] “If you ask me,” said Prince Andrew, without looking up (he was censuring his father for the first time in his life), “I did not wish to speak about it, but as you ask me I will give you my frank opinion. If there is any misunderstanding and discord between you and Mary, I can’t blame her for it at all. I know how she loves and respects you. Since you ask me,” continued Prince Andrew, becoming irritable—as he was always liable to do of late—“I can only say that if there are any misunderstandings they are caused by that worthless woman, who is not fit to be my sister’s companion.”

> Russian: — Ежели вы спрашиваете меня, — сказал князь Андрей, не глядя на отца (он в первый раз в жизни осуждал своего отца), — я не хотел говорить; но ежели вы меня спрашиваете, то я скажу вам откровенно свое мнение насчет всего этого. Ежели есть недоразумения и разлад между вами и Машей, то я никак не могу винить ее — я знаю, как она вас любит и уважает. Ежели уж вы спрашиваете меня, — продолжал князь Андреи, раздражаясь, потому что он всегда был готов на раздражение в последнее время, — то я одно могу сказать: ежели есть недоразумения, то причиной их ничтожная женщина, которая бы не должна была быть подругой сестры.

[¶8] The old man at first stared fixedly at his son, and an unnatural smile disclosed the fresh gap between his teeth to which Prince Andrew could not get accustomed.

> Russian: Старик сначала остановившимися глазами смотрел на сына, и ненатурально открыл улыбкой новый недостаток зуба, к которому князь Андрей не мог привыкнуть.

[¶9] “What companion, my dear boy? Eh? You’ve already been talking it over! Eh?”

> Russian: — Какая же подруга, голубчик? А? Уж переговорил! А?

[¶10] “Father, I did not want to judge,” said Prince Andrew, in a hard and bitter tone, “but you challenged me, and I have said, and always shall say, that Mary is not to blame, but those to blame—the one to blame—is that Frenchwoman.”

> Russian: — Батюшка, я не хотел быть судьей, — сказал князь Андрей желчным и жестким тоном, — но вы вызвали меня, и я сказал и всегда скажу, что княжна Марья не виновата, а виноваты... виновата эта француженка...

[¶11] “Ah, he has passed judgment... passed judgement!” said the old man in a low voice and, as it seemed to Prince Andrew, with some embarrassment, but then he suddenly jumped up and cried: “Be off, be off! Let not a trace of you remain here!...”

> Russian: — А, присудил!.. присудил! — сказал старик тихим голосом и, как показалось князю Андрею, с смущением, но потом вдруг он вскочил и закричал: — Вон, вон! Чтобы духу твоего тут не было !..

[¶12] Prince Andrew wished to leave at once, but Princess Mary persuaded him to stay another day. That day he did not see his father, who did not leave his room and admitted no one but Mademoiselle Bourienne and Tíkhon, but asked several times whether his son had gone. Next day, before leaving, Prince Andrew went to his son’s rooms. The boy, curly-headed like his mother and glowing with health, sat on his knee, and Prince Andrew began telling him the story of Bluebeard, but fell into a reverie without finishing the story. He thought not of this pretty child, his son whom he held on his knee, but of himself. He sought in himself either remorse for having angered his father or regret at leaving home for the first time in his life on bad terms with him, and was horrified to find neither. What meant still more to him was that he sought and did not find in himself the former tenderness for his son which he had hoped to reawaken by caressing the boy and taking him on his knee.

> Russian: Князь Андрей хотел тотчас же уехать, но княжна Марья упросила его остаться еще день. В этот день князь Андрей не виделся с отцом, который не выходил и никого не пускал к себе, кроме m-lle Bourienne и Тихона, и спрашивал несколько раз о том, уехал ли его сын. На другой день перед отъездом князь Андрей пошел на половину сына. Здоровый, по матери кудрявый мальчик сел ему на колени. Князь Андрей начал сказывать ему сказку о Синей Бороде, но, не досказав, задумался. Он думал не об этом хорошеньком мальчике-сыне в то время, как он его держал на коленях, а думал о себе. Он с ужасом искал и не находил в себе ни раскаяния в том, что он раздражил отца, ни сожаления о том, что он (в ссоре в первый раз в жизни) уезжает от него. Главнее всего ему было то, что он искал и не находил той прежней нежности к сыну, которую он надеялся возбудить в себе, приласкав мальчика и посадив его к себе на колени.

[¶13] “Well, go on!” said his son. Prince Andrew, without replying, put him down from his knee and went out of the room.

> Russian: — Ну, рассказывай же, — говорил сын. Князь Андрей, не отвечая ему, снял его с колен и пошел из комнаты.

[¶14] As soon as Prince Andrew had given up his daily occupations, and especially on returning to the old conditions of life amid which he had been happy, weariness of life overcame him with its former intensity, and he hastened to escape from these memories and to find some work as soon as possible.

> Russian: Как только князь Андрей оставил свои ежедневные занятия, в особенности как только он вступил в прежние условия жизни, в которых он был еще тогда, когда он был счастлив, тоска жизни охватила его с прежнею силой, и он спешил поскорее уйти от этих воспоминаний и найти поскорее какое-нибудь дело.

[¶15] “So you’ve decided to go, Andrew?” asked his sister.

> Russian: — Ты решительно едешь, André? — сказала ему сестра.

[¶16] “Thank God that I can,” replied Prince Andrew. “I am very sorry you can’t.”

> Russian: — Слава Богу, что могу ехать, — сказал князь Андрей; — очень жалею, что ты не можешь.

[¶17] “Why do you say that?” replied Princess Mary. “Why do you say that, when you are going to this terrible war, and he is so old? Mademoiselle Bourienne says he has been asking about you....” As soon as she began to speak of that, her lips trembled and her tears began to fall. Prince Andrew turned away and began pacing the room.

> Russian: — Зачем ты это говоришь! — сказала княжна Марья. — Зачем ты это говоришь теперь, когда ты едешь на эту страшную войну, и он так стар! М-lle Bourienne говорила, что он спрашивал про тебя... Как только она начала говорить об этом, губы ее задрожали, и слезы закапали. Князь Андрей отвернулся от нее и стал ходить по комнате.

[¶18] “Ah, my God! my God! When one thinks who and what—what trash—can cause people misery!” he said with a malignity that alarmed Princess Mary.

> Russian: — Ах Боже мой! Боже мой! — сказал он. — И как подумаешь, чтό и кто — какое ничтожество может быть причиной несчастья людей! — сказал он со злобою, испугавшею княжну Марью.

[¶19] She understood that when speaking of “trash” he referred not only to Mademoiselle Bourienne, the cause of her misery, but also to the man who had ruined his own happiness.

> Russian: Она поняла, что, говоря про людей, которых он называл ничтожеством, он разумел не только m-lle Bourienne, делавшую его несчастие, но и того человека, который погубил его счастие.

[¶20] “Andrew! One thing I beg, I entreat of you!” she said, touching his elbow and looking at him with eyes that shone through her tears. “I understand you” (she looked down). “Don’t imagine that sorrow is the work of men. Men are His tools.” She looked a little above Prince Andrew’s head with the confident, accustomed look with which one looks at the place where a familiar portrait hangs. “Sorrow is sent by Him, not by men. Men are His instruments, they are not to blame. If you think someone has wronged you, forget it and forgive! We have no right to punish. And then you will know the happiness of forgiving.”

> Russian: — André, об одном я прошу, я умоляю тебя, — сказала она, дотрогиваясь до его локтя и сияющими сквозь слезы глазами глядя на него. — Я понимаю тебя (княжна Марья опустила глаза). Не думай, что горе сделали люди. Люди — орудие Его. — Ока взглянула немного повыше головы князя Андрея, тем уверенным, привычным взглядом, которым смотрят на знакомое место портрета. — Горе послано Им, а не людьми. Люди — Его орудия, они не виноваты. Ежели тебе кажется, что кто-нибудь виноват перед тобой, забудь это и прости. Мы не имеем права наказывать. И ты поймешь счастье прощать.

[¶21] “If I were a woman I would do so, Mary. That is a woman’s virtue. But a man should not and cannot forgive and forget,” he replied, and though till that moment he had not been thinking of Kurágin, all his unexpended anger suddenly swelled up in his heart. “If Mary is already persuading me to forgive, it means that I ought long ago to have punished him,” he thought. And giving her no further reply, he began thinking of the glad vindictive moment when he would meet Kurágin who he knew was now in the army.

> Russian: — Ежели бы я был женщина, я бы это делал, Marie. Это добродетель женщины. Но мужчина не должен и не может забывать и прощать, — сказал он и, хотя он до этой минуты не думал о Курагине, вся невымещенная злоба вдруг поднялась в его сердце. «Ежели княжна Марья уже уговаривает меня простить, то значит давно мне надо было наказать», подумал он. И, не отвечая более княжне Марье, он стал думать теперь о той радостной, злобной минуте, когда он встретит Курагина, который (он знал) находится в армии.

[¶22] Princess Mary begged him to stay one day more, saying that she knew how unhappy her father would be if Andrew left without being reconciled to him, but Prince Andrew replied that he would probably soon be back again from the army and would certainly write to his father, but that the longer he stayed now the more embittered their differences would become.

> Russian: Княжна Марья умоляла брата подождать еще день, говорила о том, что она знает, как будет несчастлив отец, ежели Андрей уедет, не помирившись с ним; но князь Андрей отвечал, что он вероятно, скоро приедет опять из армии, что непременно напишет отцу и что теперь чем дальше оставаться, тем больше растравится этот раздор.

[¶23] “Good-by, Andrew! Remember that misfortunes come from God, and men are never to blame,” were the last words he heard from his sister when he took leave of her.

> Russian: — Adieu, André! Rappelez vous que les malheurs viennent de Dieu, et que les hommes ne sont jamais coupables, — были последние слова, которые он слышал от сестры, когда прощался с нею.

[¶24] “Then it must be so!” thought Prince Andrew as he drove out of the avenue from the house at Bald Hills. “She, poor innocent creature, is left to be victimized by an old man who has outlived his wits. The old man feels he is guilty, but cannot change himself. My boy is growing up and rejoices in life, in which like everybody else he will deceive or be deceived. And I am off to the army. Why? I myself don’t know. I want to meet that man whom I despise, so as to give him a chance to kill and laugh at me!” These conditions of life had been the same before, but then they were all connected, while now they had all tumbled to pieces. Only senseless things, lacking coherence, presented themselves one after another to Prince Andrew’s mind.

> Russian: «Так это должно быть!» думал князь Андрей, выезжая из аллеи Лысогорского дома. «Она, жалкое невинное существо, остается на съедение выжившему из ума старику. Старик чувствует, что виноват, но не может изменить себя. Мальчик мой растет и радуется жизни, в которой он будет таким же, как и все, обманутым или обманывающим. Я еду в армию, зачем? — сам не знаю, и желаю встретить того человека, которого презираю, для того, чтобы дать ему случай убить меня и посмеяться надо мной!» И прежде были всё те же условия жизни, но прежде они все вязались между собою, а теперь всё рассыпалось. Одни бессмысленные явления, без всякой связи, одно за другим представлялись князю Андрею.

## 171. Book Nine · Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/171/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/171/#p-N

[¶0] Prince Andrew reached the general headquarters of the army at the end of June. The first army, with which was the Emperor, occupied the fortified camp at Drissa; the second army was retreating, trying to effect a junction with the first one from which it was said to be cut off by large French forces. Everyone was dissatisfied with the general course of affairs in the Russian army, but no one anticipated any danger of invasion of the Russian provinces, and no one thought the war would extend farther than the western, the Polish, provinces.

> Russian: Князь Андрей приехал в главную квартиру армии в конце июня. Войска первой армии, той, при которой находился государь, были расположены в укрепленном лагере у Дриссы; войска второй армии отступали, стремясь соединиться с первою армией, от которой — как говорили — они были отрезаны большими силами французов. Все были недовольны общим ходом военных дел в русской армии; но об опасности нашествия в русские губернии никто и не думал, никто и не предполагал, чтобы война могла быть перенесена далее западных польских губерний.

[¶1] Prince Andrew found Barclay de Tolly, to whom he had been assigned, on the bank of the Drissa. As there was not a single town or large village in the vicinity of the camp, the immense number of generals and courtiers accompanying the army were living in the best houses of the villages on both sides of the river, over a radius of six miles. Barclay de Tolly was quartered nearly three miles from the Emperor. He received Bolkónski stiffly and coldly and told him in his foreign accent that he would mention him to the Emperor for a decision as to his employment, but asked him meanwhile to remain on his staff. Anatole Kurágin, whom Prince Andrew had hoped to find with the army, was not there. He had gone to Petersburg, but Prince Andrew was glad to hear this. His mind was occupied by the interests of the center that was conducting a gigantic war, and he was glad to be free for a while from the distraction caused by the thought of Kurágin. During the first four days, while no duties were required of him, Prince Andrew rode round the whole fortified camp and, by the aid of his own knowledge and by talks with experts, tried to form a definite opinion about it. But the question whether the camp was advantageous or disadvantageous remained for him undecided. Already from his military experience and what he had seen in the Austrian campaign, he had come to the conclusion that in war the most deeply considered plans have no significance and that all depends on the way unexpected movements of the enemy—that cannot be foreseen—are met, and on how and by whom the whole matter is handled. To clear up this last point for himself, Prince Andrew, utilizing his position and acquaintances, tried to fathom the character of the control of the army and of the men and parties engaged in it, and he deduced for himself the following of the state of affairs.

> Russian: Князь Андрей нашел Барклая-де-Толли, к которому он был назначен, на берегу Дриссы. Так как не было ни одного большого села или местечка в окрестностях лагеря, то всё огромное количество генералов и придворных, бывших при армии, располагалось в окружности десяти верст по лучшим домам деревень, по сю и по ту сторону реки. Барклай-де-Толли стоял в 4-х верстах от государя. Он сухо и холодно принял Болконского, и сказал своим немецким выговором, что он доложит о нем государю для определения ему назначения, а покамест просит его состоять при его штабе. Анатоля Курагина, которого князь Андрей надеялся найти в армии, не было здесь: он был в Петербурге, и это известие было приятно Болконскому. Интерес центра производящейся огромной войны занял князя Андрея, и он рад был на некоторое время освободиться от развлечения, которое производила в нем мысль о Курагине. В продолжение первых четырех дней, во время которых он не был никуда требуем, князь Андрей объездил весь укрепленный лагерь, и с помощию своих знаний и разговоров с сведущими людьми, старался составить себе о нем определенное понятие. Но вопрос о том, выгоден или не выгоден этот лагерь, остался нерешенным для князя Андрея. Он уже успел вывести из своего военного опыта то убеждение, что в военном деле ничего не значат самые глубокомысленно-обдуманные планы (как он видел это в Аустерлицком походе), что всё зависит от того, как отвечают на неожиданные и не могущие быть предвиденными действия неприятеля, что всё зависит от того, как и кем ведется всё дело. Для того чтобы уяснить себе этот последний вопрос, князь Андрей, пользуясь своим положением и знакомствами, старался вникнуть в характер управления армией, лиц и партий, участвовавших в оном и вывел для себя следующее понятие о положении дел.

[¶2] While the Emperor had still been at Vílna, the forces had been divided into three armies. First, the army under Barclay de Tolly, secondly, the army under Bagratión, and thirdly, the one commanded by Tormásov. The Emperor was with the first army, but not as commander in chief. In the orders issued it was stated, not that the Emperor would take command, but only that he would be with the army. The Emperor, moreover, had with him not a commander in chief’s staff but the imperial headquarters staff. In attendance on him was the head of the imperial staff, Quartermaster General Prince Volkónski, as well as generals, imperial aides-de-camp, diplomatic officials, and a large number of foreigners, but not the army staff. Besides these, there were in attendance on the Emperor without any definite appointments: Arakchéev, the ex-Minister of War; Count Bennigsen, the senior general in rank; the Grand Duke Tsarévich Constantine Pávlovich; Count Rumyántsev, the Chancellor; Stein, a former Prussian minister; Armfeldt, a Swedish general; Pfuel, the chief author of the plan of campaign; Paulucci, an adjutant general and Sardinian émigré; Wolzogen—and many others. Though these men had no military appointment in the army, their position gave them influence, and often a corps commander, or even the commander in chief, did not know in what capacity he was questioned by Bennigsen, the Grand Duke, Arakchéev, or Prince Volkónski, or was given this or that advice and did not know whether a certain order received in the form of advice emanated from the man who gave it or from the Emperor and whether it had to be executed or not. But this was only the external condition; the essential significance of the presence of the Emperor and of all these people, from a courtier’s point of view (and in an Emperor’s vicinity all became courtiers), was clear to everyone. It was this: the Emperor did not assume the title of commander in chief, but disposed of all the armies; the men around him were his assistants. Arakchéev was a faithful custodian to enforce order and acted as the sovereign’s bodyguard. Bennigsen was a landlord in the Vílna province who appeared to be doing the honors of the district, but was in reality a good general, useful as an adviser and ready at hand to replace Barclay. The Grand Duke was there because it suited him to be. The ex-Minister Stein was there because his advice was useful and the Emperor Alexander held him in high esteem personally. Armfeldt virulently hated Napoleon and was a general full of self-confidence, a quality that always influenced Alexander. Paulucci was there because he was bold and decided in speech. The adjutants general were there because they always accompanied the Emperor, and lastly and chiefly Pfuel was there because he had drawn up the plan of campaign against Napoleon and, having induced Alexander to believe in the efficacy of that plan, was directing the whole business of the war. With Pfuel was Wolzogen, who expressed Pfuel’s thoughts in a more comprehensible way than Pfuel himself (who was a harsh, bookish theorist, self-confident to the point of despising everyone else) was able to do.

> Russian: Когда еще государь был в Вильне, армия была разделена на трое: 1-я армия находилась под начальством Барклая-де-Толли, 2-я под начальством Багратиона, 3-я под начальством Тормасова. Государь находился при первой армии, но не в качестве главнокомандующего. В приказах было сказано, что государь будет — не командовать, а сказано только, что государь будет при армии. Кроме того при государе лично не было штаба главнокомандующего, а был штаб императорской главной квартиры. При нем был начальник императорского штаба, генерал-квартирмейстер князь Волконский, генералы, флигель-адъютанты, дипломатические чиновники и большое количество иностранцев, но не было штаба армии. Кроме того, без должности при государе находились: Аракчеев — бывший военный министр, граф Бенигсен — по чину старший из генералов, великий князь цесаревич Константин Павлович, граф Румянцев — канцлер, Штейн — бывший прусский министр, Армфельд — шведский генерал, Пфуль — главный составитель плана кампании, генерал-адъютант Паулучи — сардинский выходец, Вольцоген и многие другие. Хотя эти лица и находились без военных должностей при армии, но по своему положению имели влияние, и часто корпусный начальник и даже главнокомандующий не знал, в качестве чего спрашивает или советует то или другое Бенигсен, или великий князь, или Аракчеев, или князь Волконский, и не знал, от его ли лица, или от государя истекает такое-то приказание в форме совета, и нужно или не нужно исполнять его. Но это была внешняя обстановка, существенный же смысл присутствия государя и всех этих лиц с придворной точки (а в присутствии государя все делаются придворными) всем был ясен. Он был следующий: государь не брал на себя звания главнокомандующего, но распоряжался всеми армиями; люди, окружавшие его, были его помощники. Аракчеев был верный исполнитель-блюститель порядка и телохранитель государя; Бенигсен был помещик Виленской губернии, который как будто делал les honneurs края, а в сущности был хороший генерал, полезный для совета и для того, чтоб иметь его всегда наготове на смену Барклая. Великий князь был тут потому, что ему это было угодно. Бывший министр Штейн был тут потому, что он был полезен для совета и потому, что император Александр высоко ценил его личные качества. Армфельд был злой ненавистник Наполеона и генерал, уверенный в себе, чтò имело всегда влияние на Александра. Паулучи был тут потому, что он был смел и решителен в речах. Генерал-адъютанты были тут потому, что они везде были, где государь, и наконец главное — Пфуль был тут потому, что он составил план войны против Наполеона и, заставив Александра поверить в целесообразность этого плана, руководил всем делом войны. При Пфуле был Вольцоген, передававший мысли Пфуля в более доступной форме, чем сам Пфуль, резкий, самоуверенный до презрения ко всем, кабинетный теоретик.

[¶3] Besides these Russians and foreigners who propounded new and unexpected ideas every day—especially the foreigners, who did so with a boldness characteristic of people employed in a country not their own—there were many secondary personages accompanying the army because their principals were there.

> Russian: Кроме этих поименованных лиц, русских и иностранцев (в особенности иностранцев, которые с смелостью, свойственною людям в деятельности среди чужой среды, каждый день предлагали новые неожиданные мысли), было еще много лиц второстепенных, находившихся при армии потому, что тут были их принципалы.

[¶4] Among the opinions and voices in this immense, restless, brilliant, and proud sphere, Prince Andrew noticed the following sharply defined subdivisions of tendencies and parties:

> Russian: В числе всех мыслей и голосов в этом огромном, беспокойном, блестящем и гордом мире, князь Андрей видел следующие, более резкие подразделения направлений и партий.

[¶5] The first party consisted of Pfuel and his adherents—military theorists who believed in a science of war with immutable laws—laws of oblique movements, outflankings, and so forth. Pfuel and his adherents demanded a retirement into the depths of the country in accordance with precise laws defined by a pseudo-theory of war, and they saw only barbarism, ignorance, or evil intention in every deviation from that theory. To this party belonged the foreign nobles, Wolzogen, Wintzingerode, and others, chiefly Germans.

> Russian: Первая партия была: Пфуль и его последователи, теоретики войны, верящие в то, что есть наука войны, и что в этой науке есть свои неизменные законы, законы облического движения, обхода и т. п. Пфуль и последователи его требовали отступления в глубь страны, по точным законам, предписанным мнимою теорией войны, и во всяком отступлении от этой теории видели только варварство, необразованность или злонамеренность. К этой партии принадлежали немецкие принцы, Вольцоген, Винцингероде и другие, преимущественно немцы.

[¶6] The second party was directly opposed to the first; one extreme, as always happens, was met by representatives of the other. The members of this party were those who had demanded an advance from Vílna into Poland and freedom from all prearranged plans. Besides being advocates of bold action, this section also represented nationalism, which made them still more one-sided in the dispute. They were Russians: Bagratión, Ermólov (who was beginning to come to the front), and others. At that time a famous joke of Ermólov’s was being circulated, that as a great favor he had petitioned the Emperor to make him a German. The men of that party, remembering Suvórov, said that what one had to do was not to reason, or stick pins into maps, but to fight, beat the enemy, keep him out of Russia, and not let the army get discouraged.

> Russian: Вторая партия была противуположная первой. Как и всегда бывает, при одной крайности были представители другой крайности. Люди этой партии были те, которые с Вильны требовали наступления в Польшу и свободы от всяких вперед составленных планов. Кроме того, что представители этой партии были представители смелых действий, они вместе с тем были и представителями национальности, вследствие чего становились еще одностороннее в споре. Это были русские: Багратион, начинавший возвышаться Ермолов и другие. В это время была распространена известная шутка Ермолова, будто бы просившего государя об одной милости — производства его в немцы. Люди этой партии говорили, вспоминая Суворова, что надо не думать, не накалывать иголками карту, а драться, бить неприятеля, не впускать его в Россию и не давать унывать войску.

[¶7] To the third party—in which the Emperor had most confidence—belonged the courtiers who tried to arrange compromises between the other two. The members of this party, chiefly civilians and to whom Arakchéev belonged, thought and said what men who have no convictions but wish to seem to have some generally say. They said that undoubtedly war, particularly against such a genius as Bonaparte (they called him Bonaparte now), needs most deeply devised plans and profound scientific knowledge and in that respect Pfuel was a genius, but at the same time it had to be acknowledged that the theorists are often one-sided, and therefore one should not trust them absolutely, but should also listen to what Pfuel’s opponents and practical men of experience in warfare had to say, and then choose a middle course. They insisted on the retention of the camp at Drissa, according to Pfuel’s plan, but on changing the movements of the other armies. Though, by this course, neither one aim nor the other could be attained, yet it seemed best to the adherents of this third party.

> Russian: К третьей партии, к которой более всего имел доверия государь, принадлежали придворные делатели сделок между обоими направлениями. Люди этой партии, большею частью не военные и к которой принадлежал Аракчеев, думали и говорили, чтò говорят обыкновенно люди, не имеющие убеждений, но желающие казаться за таковых. Они говорили, что без сомнения война, особенно с таким гением как Бонапарте (его опять называли Бонапарте) требует глубокомысленнейших соображений, глубокого знания науки, и в этом деле Пфуль гениален; но вместе с тем нельзя не признать того, что теоретики часто односторонни, и потому не надо вполне доверять им, надо прислушиваться и к тому, чтò говорят противники Пфуля, и к тому, чтò говорят люди практические, опытные в военном деле, и изо всего взять среднее. Люди этой партии настояли на том, чтоб, удержав Дрисский лагерь по плану Пфуля, изменить движения других армий. Хотя этим образом действий не достигалась ни та ни другая цель, но людям этой партии казалось так лучше.

[¶8] Of a fourth opinion the most conspicuous representative was the Tsarévich, who could not forget his disillusionment at Austerlitz, where he had ridden out at the head of the Guards, in his casque and cavalry uniform as to a review, expecting to crush the French gallantly; but unexpectedly finding himself in the front line had narrowly escaped amid the general confusion. The men of this party had both the quality and the defect of frankness in their opinions. They feared Napoleon, recognized his strength and their own weakness, and frankly said so. They said: “Nothing but sorrow, shame, and ruin will come of all this! We have abandoned Vílna and Vítebsk and shall abandon Drissa. The only reasonable thing left to do is to conclude peace as soon as possible, before we are turned out of Petersburg.”

> Russian: Четвертое направление было направление, которого самым видным представителем был великий князь, наследник-цесаревич, не могший забыть своего Аустерлицкого разочарования, где он, как на смотр, выехал пред гвардию в каске и колете, рассчитывая молодецки раздавить французов, и, попав неожиданно в первую линию, насилу ушел в общем смятении. Люди этой партии имели в своих суждениях и качество и недостаток искренности. Они боялись Наполеона, видели в нем силу, в себе слабость и прямо высказывали это. Они говорили: «Ничего кроме горя, срама и погибели из всего этого не выйдет! Вот мы оставили Вильну, оставили Витебск, оставим и Дриссу. Одно, чтò нам остается умного сделать, это заключить мир и как можно скорее, пока не выгнали нас из Петербурга!»

[¶9] This view was very general in the upper army circles and found support also in Petersburg and from the chancellor, Rumyántsev, who, for other reasons of state, was in favor of peace.

> Russian: Воззрение это, сильно распространенное в высших сферах армии, находило себе поддержку и в Петербурге, и в канцлере Румянцеве, по другим государственным причинам стоявшем также за мир.

[¶10] The fifth party consisted of those who were adherents of Barclay de Tolly, not so much as a man but as minister of war and commander in chief. “Be he what he may” (they always began like that), “he is an honest, practical man and we have nobody better. Give him real power, for war cannot be conducted successfully without unity of command, and he will show what he can do, as he did in Finland. If our army is well organized and strong and has withdrawn to Drissa without suffering any defeats, we owe this entirely to Barclay. If Barclay is now to be superseded by Bennigsen all will be lost, for Bennigsen showed his incapacity already in 1807.”

> Russian: Пятые были приверженцы Барклая-де-Толли, не столько как человека, сколько как военного министра и главнокомандующего. Они говорили: «Какой он ни есть (всегда так начинали), но он честный, дельный человек, и лучше его нет. Дайте ему настоящую власть, потому что война не может итти успешно без единства начальствования, и он покажет то, чтò он может сделать, как он показал себя в Финляндии. Ежели армия наша устроена и сильна и отступила до Дриссы, не понесши никаких поражений, то мы обязаны этим только Барклаю. Ежели теперь заменят Барклая Бенигсеном, то всё погибнет; потому что Бенигсен уже показал свою неспособность в 1807 году», говорили люди этой партии.

[¶11] The sixth party, the Bennigsenites, said, on the contrary, that at any rate there was no one more active and experienced than Bennigsen: “and twist about as you may, you will have to come to Bennigsen eventually. Let the others make mistakes now!” said they, arguing that our retirement to Drissa was a most shameful reverse and an unbroken series of blunders. “The more mistakes that are made the better. It will at any rate be understood all the sooner that things cannot go on like this. What is wanted is not some Barclay or other, but a man like Bennigsen, who made his mark in 1807, and to whom Napoleon himself did justice—a man whose authority would be willingly recognized, and Bennigsen is the only such man.”

> Russian: Шестые, бенигсенисты, говорили напротив, что всё-таки не было никого дельнее и опытнее Бенигсена, и как ни вертись, всё-таки придешь к нему. И люди этой партии доказывали, что всё наше отступление до Дриссы было постыднейшее поражение и беспрерывный ряд ошибок. «Чем больше наделают ошибок, говорили они, тем лучше, по крайней мере скорее поймут, что так не может итти. А нужен не какой-нибудь Барклай, а человек как Бенигсен, который показал уже себя в 1807-м году, которому отдал справедливость сам Наполеон, и такой человек, за которым бы охотно признавали власть, а такой есть только один Бенигсен».

[¶12] The seventh party consisted of the sort of people who are always to be found, especially around young sovereigns, and of whom there were particularly many round Alexander—generals and imperial aides-de-camp passionately devoted to the Emperor, not merely as a monarch but as a man, adoring him sincerely and disinterestedly, as Rostóv had done in 1805, and who saw in him not only all the virtues but all human capabilities as well. These men, though enchanted with the sovereign for refusing the command of the army, yet blamed him for such excessive modesty, and only desired and insisted that their adored sovereign should abandon his diffidence and openly announce that he would place himself at the head of the army, gather round him a commander in chief’s staff, and, consulting experienced theoreticians and practical men where necessary, would himself lead the troops, whose spirits would thereby be raised to the highest pitch.

> Russian: Седьмые — были лица, которые всегда есть при государях, в особенности при молодых и которых особенно много было при императоре Александре, лица генералов и флигель-адъютантов, страстно преданные государю не как императору, но обожающие его, как человека искренно и бескорыстно, как его обожал Ростов в 1805-м году, и видящие в нем не только все добродетели, но и все качества человеческие. Эти лица, хотя и восхищались скромностью государя, отказывавшегося от командования войсками, но осуждали эту излишнюю скромность, и желали только одного и настаивали на том, чтоб обожаемый государь, оставив излишнее недоверие к себе, объявил открыто, что он становится во главе войска, составил бы при себе штаб-квартиру главнокомандующего и, советуясь где нужно с опытными теоретиками и практиками, сам бы вел свои войска, которых одно это довело бы до высшего состояния воодушевления.

[¶13] The eighth and largest group, which in its enormous numbers was to the others as ninety-nine to one, consisted of men who desired neither peace nor war, neither an advance nor a defensive camp at the Drissa or anywhere else, neither Barclay nor the Emperor, neither Pfuel nor Bennigsen, but only the one most essential thing—as much advantage and pleasure for themselves as possible. In the troubled waters of conflicting and intersecting intrigues that eddied about the Emperor’s headquarters, it was possible to succeed in many ways unthinkable at other times. A man who simply wished to retain his lucrative post would today agree with Pfuel, tomorrow with his opponent, and the day after, merely to avoid responsibility or to please the Emperor, would declare that he had no opinion at all on the matter. Another who wished to gain some advantage would attract the Emperor’s attention by loudly advocating the very thing the Emperor had hinted at the day before, and would dispute and shout at the council, beating his breast and challenging those who did not agree with him to duels, thereby proving that he was prepared to sacrifice himself for the common good. A third, in the absence of opponents, between two councils would simply solicit a special gratuity for his faithful services, well knowing that at that moment people would be too busy to refuse him. A fourth while seemingly overwhelmed with work would often come accidentally under the Emperor’s eye. A fifth, to achieve his long-cherished aim of dining with the Emperor, would stubbornly insist on the correctness or falsity of some newly emerging opinion and for this object would produce arguments more or less forcible and correct.

> Russian: Восьмая, самая большая группа людей, которая по своему огромному количеству относилась к другим, как 99 к 1-му, состояла из людей, не желавших ни мира, ни войны, ни наступательных движений, ни оборонительного лагеря ни при Дриссе, ни где бы то ни было, ни Барклая, ни государя, ни Пфуля, ни Бенигсена, но желающих только одного и самого существенного: наибольших для себя выгод и удовольствий. В той мутной воде перекрещивающихся и перепутывающихся интриг, которые кишели при главной квартире государя, в весьма многом можно было успеть в таком, чтò немыслимо бы было в другое время. Один, не желая только потерять своего выгодного положения, нынче соглашался с Пфулем, завтра с противником его, послезавтра утверждал, что не имеет никакого мнения об известном предмете, только для того, чтоб избежать ответственности и угодить государю. Другой, желающий приобрести выгоды, обращал на себя внимание государя, громко крича то самое, на чтó намекнул государь накануне, спорил и кричал в совете, ударяя себя в грудь и вызывая несоглашающихся на дуэль и тем показывая, что он готов быть жертвою общей пользы. Третий просто выпрашивал себе, между двух советов и в отсутствии врагов, единовременное пособие за свою верную службу, зная, что теперь некогда будет отказать ему. Четвертый нечаянно всё попадался на глаза государю, отягченный работой. Пятый, для того чтобы достигнуть давно желанной цели — обеда у государя, ожесточенно доказывал правоту или неправоту вновь выступившего мнения и для этого приводил более или менее сильные и справедливые доказательства.

[¶14] All the men of this party were fishing for rubles, decorations, and promotions, and in this pursuit watched only the weathercock of imperial favor, and directly they noticed it turning in any direction, this whole drone population of the army began blowing hard that way, so that it was all the harder for the Emperor to turn it elsewhere. Amid the uncertainties of the position, with the menace of serious danger giving a peculiarly threatening character to everything, amid this vortex of intrigue, egotism, conflict of views and feelings, and the diversity of race among these people—this eighth and largest party of those preoccupied with personal interests imparted great confusion and obscurity to the common task. Whatever question arose, a swarm of these drones, without having finished their buzzing on a previous theme, flew over to the new one and by their hum drowned and obscured the voices of those who were disputing honestly.

> Russian: Все люди этой партии ловили рубли, кресты, чины, и в этом ловлении следили только за направлением флюгера царской милости, и только что замечали, что флюгер обратился в одну сторону, как всё это трутневое население армии начинало дуть в ту же сторону, так что государю тем труднее было повернуть его в другую. Среди неопределенности положения, при угрожающей, серьезной опасности, придававшей всему особенно-тревожный характер, среди этого вихря интриг, самолюбий, столкновений, различных воззрений и чувств, при разноплеменности всех этих лиц, эта восьмая, самая большая партии людей, занятых личными интересами, придавала большую запутанность и смутность общему делу. Какой бы ни поднимался вопрос, а уж рой трутней этих, не оттрубив еще над прежнею темой, перелетал на новую и своим жужжанием заглушал и затемнял искренние, спорящие голоса.

[¶15] From among all these parties, just at the time Prince Andrew reached the army, another, a ninth party, was being formed and was beginning to raise its voice. This was the party of the elders, reasonable men experienced and capable in state affairs, who, without sharing any of those conflicting opinions, were able to take a detached view of what was going on at the staff at headquarters and to consider means of escape from this muddle, indecision, intricacy, and weakness.

> Russian: Из всех этих партий в то самое время, как князь Андрей приехал к армии, собралась еще одна девятая партия, начинавшая поднимать свой голос. Это была партия людей старых, разумных, государственно-опытных и умевших, не разделяя ни одного из противоречащих мнений, отвлеченно посмотреть на всё, чтò делалось при штабе главной квартиры, и обдумать средства к выходу из этой неопределенности, нерешительности, запутанности и слабости.

[¶16] The men of this party said and thought that what was wrong resulted chiefly from the Emperor’s presence in the army with his military court and from the consequent presence there of an indefinite, conditional, and unsteady fluctuation of relations, which is in place at court but harmful in an army; that a sovereign should reign but not command the army, and that the only way out of the position would be for the Emperor and his court to leave the army; that the mere presence of the Emperor paralyzed the action of fifty thousand men required to secure his personal safety, and that the worst commander in chief, if independent, would be better than the very best one trammeled by the presence and authority of the monarch.

> Russian: Люди этой партии говорили и думали, что всё дурное происходит преимущественно от присутствия государя с военным двором при армии, что в армию перенесена та неопределенная, условная и колеблющаяся шаткость отношений, которая удобна при дворе, но вредна в армии; что государю нужно царствовать, а не управлять войском, что единственный выход из этого положения есть отъезд государя с его двором из армии; что одно присутствие государя парализирует 50 тысяч войска, нужных для обеспечения его личной безопасности; что самый плохой, но независимый главнокомандующий будет лучше самого лучшего, но связанного присутствием и властью государя.

[¶17] Just at the time Prince Andrew was living unoccupied at Drissa, Shishkóv, the Secretary of State and one of the chief representatives of this party, wrote a letter to the Emperor which Arakchéev and Balashëv agreed to sign. In this letter, availing himself of permission given him by the Emperor to discuss the general course of affairs, he respectfully suggested—on the plea that it was necessary for the sovereign to arouse a warlike spirit in the people of the capital—that the Emperor should leave the army.

> Russian: В то самое время как князь Андрей жил без дела при Дриссе, Шишков, государственный секретарь, бывший одним из главных представителей этой партии, написал государю письмо, которое согласились подписать Балашев и Аракчеев. В письме этом, пользуясь данным ему от государя позволением рассуждать об общем ходе дел, он почтительно и под предлогом необходимости для государя воодушевить к войне народ в столице, предлагал государю оставить войско.

[¶18] That arousing of the people by their sovereign and his call to them to defend their country—the very incitement which was the chief cause of Russia’s triumph in so far as it was produced by the Tsar’s personal presence in Moscow—was suggested to the Emperor, and accepted by him, as a pretext for quitting the army.

> Russian: Одушевление государем народа и воззвание к нему для защиты отечества — то самое (на сколько оно произведено было личным присутствием государя в Москве) одушевление народа, которое было главною причиной торжества России, было представлено государю и принято им, как предлог для оставления армии.

## 172. Book Nine · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/172/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/172/#p-N

[¶0] This letter had not yet been presented to the Emperor when Barclay, one day at dinner, informed Bolkónski that the sovereign wished to see him personally, to question him about Turkey, and that Prince Andrew was to present himself at Bennigsen’s quarters at six that evening.

> Russian: Письмо это еще не было подано государю, когда Барклай за обедом передал Болконскому, что государю лично угодно видеть князя Андрея, для того чтобы расспросить его о Турции, и что князь Андрей имеет явиться в квартиру Бенигсена, в шесть часов вечера.

[¶1] News was received at the Emperor’s quarters that very day of a fresh movement by Napoleon which might endanger the army—news subsequently found to be false. And that morning Colonel Michaud had ridden round the Drissa fortifications with the Emperor and had pointed out to him that this fortified camp constructed by Pfuel, and till then considered a chef-d’oeuvre of tactical science which would ensure Napoleon’s destruction, was an absurdity, threatening the destruction of the Russian army.

> Russian: В этот же день в квартире государя было получено известие о новом движении Наполеона, могущем быть опасным для армии, известие, впоследствии оказавшееся несправедливым. И в это же утро полковник Мишо объезжал с государем дрисские укрепления и доказывал государю, что укрепленный лагерь этот, устроенный Пфулем и считавшийся до сих пор chef-d’oeuvre’ом тактики, долженствующим погубить Наполеона, — что лагерь этот есть бессмыслица и погибель русской армии.

[¶2] Prince Andrew arrived at Bennigsen’s quarters—a country gentleman’s house of moderate size, situated on the very banks of the river. Neither Bennigsen nor the Emperor was there, but Chernýshev, the Emperor’s aide-de-camp, received Bolkónski and informed him that the Emperor, accompanied by General Bennigsen and Marquis Paulucci, had gone a second time that day to inspect the fortifications of the Drissa camp, of the suitability of which serious doubts were beginning to be felt.

> Russian: Князь Андрей приехал в квартиру генерала Бенигсена, занимавшего небольшой помещичий дом на самом берегу реки. Ни Бенигсена, ни государя не было там; но Чернышев, флигель-адъютант государя, принял Болконского и объявил ему, что государь поехал с генералом Бенигсеном и с маркизом Паулучи другой раз в нынешний день для объезда укреплений Дрисского лагеря, в удобности которого начинали сильно сомневаться.

[¶3] Chernýshev was sitting at a window in the first room with a French novel in his hand. This room had probably been a music room; there was still an organ in it on which some rugs were piled, and in one corner stood the folding bedstead of Bennigsen’s adjutant. This adjutant was also there and sat dozing on the rolled-up bedding, evidently exhausted by work or by feasting. Two doors led from the room, one straight on into what had been the drawing room, and another, on the right, to the study. Through the first door came the sound of voices conversing in German and occasionally in French. In that drawing room were gathered, by the Emperor’s wish, not a military council (the Emperor preferred indefiniteness), but certain persons whose opinions he wished to know in view of the impending difficulties. It was not a council of war, but, as it were, a council to elucidate certain questions for the Emperor personally. To this semicouncil had been invited the Swedish General Armfeldt, Adjutant General Wolzogen, Wintzingerode (whom Napoleon had referred to as a renegade French subject), Michaud, Toll, Count Stein who was not a military man at all, and Pfuel himself, who, as Prince Andrew had heard, was the mainspring of the whole affair. Prince Andrew had an opportunity of getting a good look at him, for Pfuel arrived soon after himself and, in passing through to the drawing room, stopped a minute to speak to Chernýshev.

> Russian: Чернышев сидел с книгой французского романа у окна первой комнаты. Комната эта, вероятно, прежде была залой; в ней еще стоял орган, на который навалены были какие-то ковры, и в одном угле стояла складная кровать адъютанта Бенигсена. Этот адъютант был тут. Он, видно замученный пирушкой или делом, сидел на свернутой постеле и дремал. Из залы вели две двери: одна прямо в бывшую гостиную, другая направо в кабинет. Из первой двери слышались голоса разговаривающих по-немецки и изредка по-французски. Там, в бывшей гостиной, были собраны по желанию государя не военный совет (государь любил неопределенность), но некоторые лица, которых мнения, в предстоящих затруднениях, он желал знать. Это не был военный совет, но как бы совет избранных для уяснения некоторых вопросов лично для государя. На этот полусовет были приглашены: шведский генерал Армфельд, генерал-адъютант Вольцоген, Винцингероде, которого Наполеон называл беглым французским подданным, Мишо, Толь, вовсе не военный человек — граф Штейн, и наконец сам Пфуль, который, как слышал князь Андрей, был la cheville ouvrière всего дела. Князь Андрей имел случай хорошо рассмотреть его, так как Пфуль вскоре после него приехал и прошел в гостиную, остановившись на минуту поговорить с Чернышевым.

[¶4] At first sight, Pfuel, in his ill-made uniform of a Russian general, which fitted him badly like a fancy costume, seemed familiar to Prince Andrew, though he saw him now for the first time. There was about him something of Weyrother, Mack, and Schmidt, and many other German theorist-generals whom Prince Andrew had seen in 1805, but he was more typical than any of them. Prince Andrew had never yet seen a German theorist in whom all the characteristics of those others were united to such an extent.

> Russian: Пфуль с первого взгляда, в своем русском, генеральском, дурно сшитом мундире, который нескладно, как на наряженном, сидел на нем, показался князю Андрею как будто знакомым, хотя он никогда не видал его. В нем был и Вейротер, и Мак, и Шмидт, и много других немецких теоретиков-генералов, которых князю Андрею удалось видеть в 1805-м году; но он был типичнее всех их. Такого немца-теоретика, соединявшего в себе всё, чтò было в тех немцах, еще не видал никогда князь Андрей.

[¶5] Pfuel was short and very thin but broad-boned, of coarse, robust build, broad in the hips, and with prominent shoulder blades. His face was much wrinkled and his eyes deep set. His hair had evidently been hastily brushed smooth in front of the temples, but stuck up behind in quaint little tufts. He entered the room, looking restlessly and angrily around, as if afraid of everything in that large apartment. Awkwardly holding up his sword, he addressed Chernýshev and asked in German where the Emperor was. One could see that he wished to pass through the rooms as quickly as possible, finish with the bows and greetings, and sit down to business in front of a map, where he would feel at home. He nodded hurriedly in reply to Chernýshev, and smiled ironically on hearing that the sovereign was inspecting the fortifications that he, Pfuel, had planned in accord with his theory. He muttered something to himself abruptly and in a bass voice, as self-assured Germans do—it might have been “stupid fellow”... or “the whole affair will be ruined,” or “something absurd will come of it.”... Prince Andrew did not catch what he said and would have passed on, but Chernýshev introduced him to Pfuel, remarking that Prince Andrew was just back from Turkey where the war had terminated so fortunately. Pfuel barely glanced—not so much at Prince Andrew as past him—and said, with a laugh: “That must have been a fine tactical war”; and, laughing contemptuously, went on into the room from which the sound of voices was heard.

> Russian: Пфуль был невысок ростом, очень худ, но ширококост, грубого, здорового сложения, с широким тазом и костлявыми лопатками. Лицо у него было очень морщинисто, с глубоко-вставленными глазами. Волоса его спереди у висков очевидно торопливо были приглажены щеткой, сзади же наивно торчали кисточками. Он, беспокойно и сердито оглядываясь, вошел в комнату, как будто он всего боялся в большой комнате, куда он вошел. Он неловким движением, придерживая шпагу, обратился к Чернышеву, спрашивая по-немецки, где государь. Ему, видно было, как можно скорее хотелось пройти комнаты, окончить поклоны и приветствия и сесть за дело перед картой, где он чувствовал себя на месте. Он поспешно кивал головой на слова Чернышева и иронически улыбался, слушая его слова о том, что государь осматривает укрепления, которые он, сам Пфуль, заложил по своей теории. Он что-то басисто и круто, как говорят самоуверенные немцы, проворчал про себя: Dummkopf... или: zu Grunde die ganze Geschichte... или: s’wird was gescheites d’raus werden... Князь Андрей не расслышал и хотел пройти, но Чернышев познакомил князя Андрея с Пфулем, заметив, что князь Андрей приехал из Турции, где так счастливо кончена война. Пфуль чуть взглянул не столько на князя Андрея, сколько через него, и проговорил смеясь: «da muss ein schöner tactischer Krieg gewesen sein». — И, засмеявшись презрительно, прошел в комнату, из которой слышались голоса.

[¶6] Pfuel, always inclined to be irritably sarcastic, was particularly disturbed that day, evidently by the fact that they had dared to inspect and criticize his camp in his absence. From this short interview with Pfuel, Prince Andrew, thanks to his Austerlitz experiences, was able to form a clear conception of the man. Pfuel was one of those hopelessly and immutably self-confident men, self-confident to the point of martyrdom as only Germans are, because only Germans are self-confident on the basis of an abstract notion—science, that is, the supposed knowledge of absolute truth. A Frenchman is self-assured because he regards himself personally, both in mind and body, as irresistibly attractive to men and women. An Englishman is self-assured, as being a citizen of the best-organized state in the world, and therefore as an Englishman always knows what he should do and knows that all he does as an Englishman is undoubtedly correct. An Italian is self-assured because he is excitable and easily forgets himself and other people. A Russian is self-assured just because he knows nothing and does not want to know anything, since he does not believe that anything can be known. The German’s self-assurance is worst of all, stronger and more repulsive than any other, because he imagines that he knows the truth—science—which he himself has invented but which is for him the absolute truth. Pfuel was evidently of that sort. He had a science—the theory of oblique movements deduced by him from the history of Frederick the Great’s wars, and all he came across in the history of more recent warfare seemed to him absurd and barbarous—monstrous collisions in which so many blunders were committed by both sides that these wars could not be called wars, they did not accord with the theory, and therefore could not serve as material for science.

> Russian: Видно Пфуль, уже всегда готовый на ироническое раздражение, нынче был особенно возбужден тем, что осмелились без него осматривать его лагерь и судить о нем. Князь Андрей по одному короткому этому свиданию с Пфулем, благодаря своим Аустерлицким воспоминаниям, составил себе ясную характеристику этого человека. Пфуль был один из тех безнадежно, неизменно, до мученичества самоуверенных людей, которыми только бывают немцы, и потому именно, что только немцы бывают самоуверенными на основании отвлеченной идеи — науки, т. е. мнимого знания совершенной истины. Француз бывает самоуверен потому, что он почитает себя лично, как умом так и телом, непреодолимо-обворожительным как для мужчин, так и для женщин. Англичанин самоуверен на том основании, что он есть гражданин благоустроеннейшего государства в мире и потому, как англичанин, знает всегда, что ему делать нужно, и знает что всё, чтό он делает как англичанин, несомненно хорошо. Итальянец самоуверен потому, что он взволнован и забывает легко и себя и других. Русский самоуверен именно потому, что он ничего не знает и знать не хочет, потому что не верит, чтобы можно было вполне знать что-нибудь. Немец самоуверен хуже всех, и тверже всех и противнее всех, потому что он воображает, что знает истину, науку, которую он сам выдумал, но которая для него есть абсолютная истина. — Таков очевидно был Пфуль. У него была наука — теория облического движения, выведенная им из истории войн Фридриха Великого, и всё, чтò встречалось ему в новейшей военной истории, казалось ему бессмыслицей, варварством, безобразным столкновением, в котором с обеих сторон было сделано столько ошибок, что войны эти не могли быть названы войнами: они не подходили под теорию и не могли служить предметом науки.

[¶7] In 1806 Pfuel had been one of those responsible, for the plan of campaign that ended in Jena and Auerstädt, but he did not see the least proof of the fallibility of his theory in the disasters of that war. On the contrary, the deviations made from his theory were, in his opinion, the sole cause of the whole disaster, and with characteristically gleeful sarcasm he would remark, “There, I said the whole affair would go to the devil!” Pfuel was one of those theoreticians who so love their theory that they lose sight of the theory’s object—its practical application. His love of theory made him hate everything practical, and he would not listen to it. He was even pleased by failures, for failures resulting from deviations in practice from the theory only proved to him the accuracy of his theory.

> Russian: В 1806 году Пфуль был один из составителей плана войны, кончившейся Иеной и Ауерштетом; но в исходе этой войны он не видел ни малейшего доказательства неправильности своей теории. Напротив, сделанные отступления от его теории были, по его понятиям, единственною причиной всей неудачи, и он с свойственною ему радостною иронией говорил: Ich sagte ja dass die ganze Geschichte zum Teufel gehen werde. Пфуль был один из тех теоретиков, которые так любят свою теорию, что забывают цель теории — приложение ее к практике; он из любви к теории ненавидел всякую практику и знать ее не хотел. Он даже радовался неуспеху, потому что неуспех, происходивший от отступления в практике от теории, доказывал ему только справедливость его теории.

[¶8] He said a few words to Prince Andrew and Chernýshev about the present war, with the air of a man who knows beforehand that all will go wrong, and who is not displeased that it should be so. The unbrushed tufts of hair sticking up behind and the hastily brushed hair on his temples expressed this most eloquently.

> Russian: Он сказал несколько слов с князем Андреем и Чернышевым о настоящей войне с выражением человека, который знает вперед, что всё будет скверно, и что он даже не недоволен этим. Торчавшие на затылке непричесанные кисточки волос и торопливо-причесанные височки особенно красноречиво говорили это.

[¶9] He passed into the next room, and the deep, querulous sounds of his voice were at once heard from there.

> Russian: Он прошел в другую комнату, и оттуда тотчас же послышались басистые и ворчливые звуки его голоса.

## 173. Book Nine · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/173/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/173/#p-N

[¶0] Prince Andrew’s eyes were still following Pfuel out of the room when Count Bennigsen entered hurriedly, and nodding to Bolkónski, but not pausing, went into the study, giving instructions to his adjutant as he went. The Emperor was following him, and Bennigsen had hastened on to make some preparations and to be ready to receive the sovereign. Chernýshev and Prince Andrew went out into the porch, where the Emperor, who looked fatigued, was dismounting. Marquis Paulucci was talking to him with particular warmth and the Emperor, with his head bent to the left, was listening with a dissatisfied air. The Emperor moved forward evidently wishing to end the conversation, but the flushed and excited Italian, oblivious of decorum, followed him and continued to speak.

> Russian: Не успел князь Андрей проводить глазами Пфуля, как в комнату поспешно вошел граф Бенигсен и, кивнув головой Болконскому, не останавливаясь, прошел в кабинет, отдавая какие-то приказания своему адъютанту. Государь ехал за ним, и Бенигсен поспешил вперед, чтобы приготовить кое-что и успеть встретить государя. Чернышев и князь Андрей вышли на крыльцо. Государь с усталым видом слезал с лошади. Маркиз Паулучи что-то говорил государю. Государь, склонив голову налево, с недовольным видом, слушал Паулучи, говорившего с особенным жаром. Государь тронулся вперед, видимо желая окончить разговор, но раскрасневшийся, взволнованный итальянец, забывая приличия, шел за ним, продолжая говорить:

[¶1] “And as for the man who advised forming this camp—the Drissa camp,” said Paulucci, as the Emperor mounted the steps and noticing Prince Andrew scanned his unfamiliar face, “as to that person, sire...” continued Paulucci, desperately, apparently unable to restrain himself, “the man who advised the Drissa camp—I see no alternative but the lunatic asylum or the gallows!” Without heeding the end of the Italian’s remarks, and as though not hearing them, the Emperor, recognizing Bolkónski, addressed him graciously.

> Russian: — Quant à celui qui a conseillé ce camp, le camp de Drissa, — говорил Паулучи, в то время как государь, входя на ступеньки и заметив князя Андрея, вглядывался в незнакомое ему лицо. — Quant à celui, Sire, — продолжал Паулучи с отчаянностью, как будто не в силах удержаться, — qui a conseillé le camp de Drissa, je ne vois pas d’autre alternative que la maison jaune ou le gibet. Не дослушав и как будто не слыхав слов итальянца, государь, узнав Болконского, милостиво обратился к нему.

[¶2] “I am very glad to see you! Go in there where they are meeting, and wait for me.” The Emperor went into the study. He was followed by Prince Peter Mikháylovich Volkónski and Baron Stein, and the door closed behind them. Prince Andrew, taking advantage of the Emperor’s permission, accompanied Paulucci, whom he had known in Turkey, into the drawing room where the council was assembled.

> Russian: — Очень рад тебя видеть, пройди туда, где они собрались, и подожди меня. — Государь прошел в кабинет. За ним прошел князь Петр Михайлович Волконский, барон Штейн, и за ними затворились двери. Князь Андрей, пользуясь разрешением государя, прошел с Паулучи, которого он знал по Турции, в гостиную, где собрался совет.

[¶3] Prince Peter Mikháylovich Volkónski occupied the position, as it were, of chief of the Emperor’s staff. He came out of the study into the drawing room with some maps which he spread on a table, and put questions on which he wished to hear the opinion of the gentlemen present. What had happened was that news (which afterwards proved to be false) had been received during the night of a movement by the French to outflank the Drissa camp.

> Russian: Князь Петр Михайлович Волконский занимал должность как бы начальника штаба государя. Волконский вышел из кабинета и принеся в гостиную карты и расположив их на столе, передал вопросы, на которые он желал слышать мнение собранных господ. Дело было в том, что в ночь было получено известие (впоследствии оказавшееся ложным) о движении французов в обход Дрисского лагеря.

[¶4] The first to speak was General Armfeldt who, to meet the difficulty that presented itself, unexpectedly proposed a perfectly new position away from the Petersburg and Moscow roads. The reason for this was inexplicable (unless he wished to show that he, too, could have an opinion), but he urged that at this point the army should unite and there await the enemy. It was plain that Armfeldt had thought out that plan long ago and now expounded it not so much to answer the questions put—which, in fact, his plan did not answer—as to avail himself of the opportunity to air it. It was one of the millions of proposals, one as good as another, that could be made as long as it was quite unknown what character the war would take. Some disputed his arguments, others defended them. Young Count Toll objected to the Swedish general’s views more warmly than anyone else, and in the course of the dispute drew from his side pocket a well-filled notebook, which he asked permission to read to them. In these voluminous notes Toll suggested another scheme, totally different from Armfeldt’s or Pfuel’s plan of campaign. In answer to Toll, Paulucci suggested an advance and an attack, which, he urged, could alone extricate us from the present uncertainty and from the trap (as he called the Drissa camp) in which we were situated. During all these discussions Pfuel and his interpreter, Wolzogen (his “bridge” in court relations), were silent. Pfuel only snorted contemptuously and turned away, to show that he would never demean himself by replying to such nonsense as he was now hearing. So when Prince Volkónski, who was in the chair, called on him to give his opinion, he merely said:

> Russian: Первый начал говорить генерал Армфельд, неожиданно, во избежание представившегося затруднения предложив совершенно новую, ничем (кроме как желанием показать, что он тоже может иметь мнение) необъяснимую позицию в стороне от Петербургской и Московской дорог, на которой, по его мнению, армия должна была соединившись ожидать неприятеля. Видно было, что этот план давно был составлен Армфельдом, и что он теперь изложил его не столько с целью отвечать на предлагаемые вопросы, на которые план этот не отвечал, сколько с целью воспользоваться случаем высказать его. Это было одно из миллионов предложении, которые так же основательно как и другие можно было делать, не имея понятия о том, какой характер примет война. Некоторые оспаривали его мнение, некоторые защищали его. Молодой полковник Толь горячее других оспаривал мнение шведского генерала и, во время спора, достал из бокового кармана исписанную тетрадь, которую он попросил позволение прочесть. В пространно-составленной записке Толь предлагал другой — совершенно противный и плану Армфельда и плану Пфуля — план кампании. Паулучи, возражая Толю, предложил план движения вперед и атаки, которая одна по его словам могла вывести нас из неизвестности и западни (как он называл Дрисский лагерь), в которой мы находились. Во время этих споров Пфуль и его переводчик Вольцоген (его мост в придворном отношении) молчали. Пфуль только презрительно фыркал и отворачивался, показывая, что он никогда не унизится до возражения против того вздора, который он теперь слышит. Но когда князь Волконский, руководивший прениями, вызвал его на изложение своего мнения, он только сказал:

[¶5] “Why ask me? General Armfeldt has proposed a splendid position with an exposed rear, or why not this Italian gentleman’s attack—very fine, or a retreat, also good! Why ask me?” said he. “Why, you yourselves know everything better than I do.” But when Volkónski said, with a frown, that it was in the Emperor’s name that he asked his opinion, Pfuel rose and, suddenly growing animated, began to speak:

> Russian: — Чтό же меня спрашивать? Генерал Армфельд предложил прекрасную позицию с открытым тылом. Или атака von diesem Italienischen Herrn, sehr schön. Или отступление. Auch gut. Что ж меня спрашивать? — сказал он. — Ведь вы сами знаете всё лучше меня. — Но когда Волконский нахмурившись сказал, что он спрашивает его мнения от имени государя, то Пфуль встал и вдруг одушевившись начал говорить:

[¶6] “Everything has been spoiled, everything muddled, everybody thought they knew better than I did, and now you come to me! How mend matters? There is nothing to mend! The principles laid down by me must be strictly adhered to,” said he, drumming on the table with his bony fingers. “What is the difficulty? Nonsense, childishness!” He went up to the map and speaking rapidly began proving that no eventuality could alter the efficiency of the Drissa camp, that everything had been foreseen, and that if the enemy were really going to outflank it, the enemy would inevitably be destroyed.

> Russian: — Всё испортили, всё спутали, все хотели знать лучше меня, а теперь пришли ко мне. Как поправить? Нечего поправлять. Надо исполнять в точности по основаниям, изложенным мною, — говорил он, стуча костлявыми пальцами по столу. — В чем затруднение? Вздор, Kinderspiel. — Он подошел к карте и стал быстро говорить, тыкая сухим пальцем по карте и доказывая, что никакая случайность не может изменить целесообразности Дрисского лагеря, что всё предвидено, и что ежели неприятель действительно пойдет в обход, то неприятель должен быть неминуемо уничтожен.

[¶7] Paulucci, who did not know German, began questioning him in French. Wolzogen came to the assistance of his chief, who spoke French badly, and began translating for him, hardly able to keep pace with Pfuel, who was rapidly demonstrating that not only all that had happened, but all that could happen, had been foreseen in his scheme, and that if there were now any difficulties the whole fault lay in the fact that his plan had not been precisely executed. He kept laughing sarcastically, he demonstrated, and at last contemptuously ceased to demonstrate, like a mathematician who ceases to prove in various ways the accuracy of a problem that has already been proved. Wolzogen took his place and continued to explain his views in French, every now and then turning to Pfuel and saying, “Is it not so, your excellency?” But Pfuel, like a man heated in a fight who strikes those on his own side, shouted angrily at his own supporter, Wolzogen:

> Russian: Паулучи, не знавший по-немецки, стал спрашивать его по-французски. Вольцоген подошел на помощь своему принципалу, плохо говорившему по-французски, и стал переводить его слова, едва поспевая за Пфулем, который быстро доказывал, что всё, всё, не только то, чтò случилось, но всё, чтò только могло случиться, всё было предвидено в его плане, и что ежели теперь были затруднения, то вся вина была только в том, что не в точности всё исполнено. Он беспрестанно иронически смеялся, доказывал и наконец презрительно бросил доказывать, как бросает. математик поверять различными способами раз доказанную верность задачи. Вольцоген заменил его, продолжая излагать по-французски его мысли и изредка говоря Пфулю: «nichts wahr, Exellenz?» Пфуль, как в бою разгоряченный человек бьет по своим, сердито кричал и на Вольцогена:

[¶8] “Well, of course, what more is there to explain?” Paulucci and Michaud both attacked Wolzogen simultaneously in French. Armfeldt addressed Pfuel in German. Toll explained to Volkónski in Russian. Prince Andrew listened and observed in silence.

> Russian: — Nun ja, was soll denn da noch expliziert werden? — Паулучи и Мишо в два голоса нападали на Вольцогена по-французски. Армфельд по-немецки обращался к Пфулю. Толь по-русски объяснял, князю Волконскому. Князь Андрей молча слушал и наблюдал.

[¶9] Of all these men Prince Andrew sympathized most with Pfuel, angry, determined, and absurdly self-confident as he was. Of all those present, evidently he alone was not seeking anything for himself, nursed no hatred against anyone, and only desired that the plan, formed on a theory arrived at by years of toil, should be carried out. He was ridiculous, and unpleasantly sarcastic, but yet he inspired involuntary respect by his boundless devotion to an idea. Besides this, the remarks of all except Pfuel had one common trait that had not been noticeable at the council of war in 1805: there was now a panic fear of Napoleon’s genius, which, though concealed, was noticeable in every rejoinder. Everything was assumed to be possible for Napoleon, they expected him from every side, and invoked his terrible name to shatter each other’s proposals. Pfuel alone seemed to consider Napoleon a barbarian like everyone else who opposed his theory. But besides this feeling of respect, Pfuel evoked pity in Prince Andrew. From the tone in which the courtiers addressed him and the way Paulucci had allowed himself to speak of him to the Emperor, but above all from a certain desperation in Pfuel’s own expressions, it was clear that the others knew, and Pfuel himself felt, that his fall was at hand. And despite his self-confidence and grumpy German sarcasm he was pitiable, with his hair smoothly brushed on the temples and sticking up in tufts behind. Though he concealed the fact under a show of irritation and contempt, he was evidently in despair that the sole remaining chance of verifying his theory by a huge experiment and proving its soundness to the whole world was slipping away from him.

> Russian: Из всех этих лиц более всех возбуждал участие в князе Андрее озлобленный, решительный и бестолково-самоуверенный Пфуль. Он один из всех здесь присутствующих лиц очевидно ничего не желал для себя, ни к кому не питал вражды, а только желал одного — приведения в действие плана, составленного по теории, выведенной им годами трудов. Он был смешон, был неприятен своею ироничностью, но вместе с тем он внушал невольное уважение своею беспредельною преданностью идее. Кроме того во всех речах всех говоривших была, за исключением Пфуля, одна общая черта, которой не было на военном совете в 1805-м году — это был теперь, хотя и скрываемый, но панический страх перед гением Наполеона, страх, высказывавшийся в каждом возражении. Предполагали для Наполеона всё возможным, ждали его со всех сторон, и его страшным именем разрушали предположения друг друга. Один Пфуль, казалось, и его, Наполеона, считал таким же варваром, как и всех оппонентов своей теории. Но кроме чувства уважения, Пфуль внушал князю Андрею и чувство жалости. По тому тону, с которым с ним обращались придворные, по тому, чтò позволил себе сказать Паулучи императору, но главное по некоторой отчаянности выражений самого Пфуля, видно было, что другие знали, и он сам чувствовал, что падение его близко. И, несмотря на свою самоуверенность и немецкую, ворчливую ироничность, он был жалок с своими приглаженными волосами на височках и торчавшими на затылке кисточками. Он, видимо, хотя и скрывал это под видом раздражения и презрения, был в отчаянии от того, что единственный теперь случай проверить на огромном опыте и доказать всему миру верность своей теории ускользал от него.

[¶10] The discussions continued a long time, and the longer they lasted the more heated became the disputes, culminating in shouts and personalities, and the less was it possible to arrive at any general conclusion from all that had been said. Prince Andrew, listening to this polyglot talk and to these surmises, plans, refutations, and shouts, felt nothing but amazement at what they were saying. A thought that had long since and often occurred to him during his military activities—the idea that there is not and cannot be any science of war, and that therefore there can be no such thing as a military genius—now appeared to him an obvious truth. “What theory and science is possible about a matter the conditions and circumstances of which are unknown and cannot be defined, especially when the strength of the acting forces cannot be ascertained? No one was or is able to foresee in what condition our or the enemy’s armies will be in a day’s time, and no one can gauge the force of this or that detachment. Sometimes—when there is not a coward at the front to shout, ‘We are cut off!’ and start running, but a brave and jolly lad who shouts, ‘Hurrah!’—a detachment of five thousand is worth thirty thousand, as at Schön Grabern, while at times fifty thousand run from eight thousand, as at Austerlitz. What science can there be in a matter in which, as in all practical matters, nothing can be defined and everything depends on innumerable conditions, the significance of which is determined at a particular moment which arrives no one knows when? Armfeldt says our army is cut in half, and Paulucci says we have got the French army between two fires; Michaud says that the worthlessness of the Drissa camp lies in having the river behind it, and Pfuel says that is what constitutes its strength; Toll proposes one plan, Armfeldt another, and they are all good and all bad, and the advantages of any suggestions can be seen only at the moment of trial. And why do they all speak of a ‘military genius’? Is a man a genius who can order bread to be brought up at the right time and say who is to go to the right and who to the left? It is only because military men are invested with pomp and power and crowds of sychophants flatter power, attributing to it qualities of genius it does not possess. The best generals I have known were, on the contrary, stupid or absent-minded men. Bagratión was the best, Napoleon himself admitted that. And of Bonaparte himself! I remember his limited, self-satisfied face on the field of Austerlitz. Not only does a good army commander not need any special qualities, on the contrary he needs the absence of the highest and best human attributes—love, poetry, tenderness, and philosophic inquiring doubt. He should be limited, firmly convinced that what he is doing is very important (otherwise he will not have sufficient patience), and only then will he be a brave leader. God forbid that he should be humane, should love, or pity, or think of what is just and unjust. It is understandable that a theory of their ‘genius’ was invented for them long ago because they have power! The success of a military action depends not on them, but on the man in the ranks who shouts, ‘We are lost!’ or who shouts, ‘Hurrah!’ And only in the ranks can one serve with assurance of being useful.”

> Russian: Прения продолжались долго, и чем дольше они продолжались, тем больше разгорались споры, доходившие до криков и личностей, и тем менее было возможно вывести какое-нибудь общее заключение из всего сказанного. Князь Андрей, слушая этот разноязычный говор и эти предположения, планы и опровержения и крики, только удивлялся тому, чтò они все говорили. Те, давно и часто приходившие ему, во время его военной деятельности, мысли, что нет и не может быть никакой военной науки, и поэтому не может быть никакого, так называемого, военного гения, теперь получили для него совершенную очевидность истины. «Какая же могла быть теория и наука в деле, которого условия и обстоятельства неизвестны и не могут быть определены, в котором сила деятелей войны еще менее может быть определена? Никто не мог и не может знать, в каком будет положении наша и неприятельская армия через день, и никто не может знать, какая сила этого или того отряда. Иногда, когда нет труса впереди, который закричит: «мы отрезаны!» и побежит, а есть впереди веселый, смелый человек, который крикнет: «ура!» — отряд в 5 тысяч стòит 30-ти тысяч, как под Шенграбеном, а иногда 50 тысяч бегут перед 8-ю, как под Аустерлицем. — Какая же может быть наука в таком деле, в котором, как во всяком практическом деле, ничто не может быть определено, и все зависит от бесчисленных условий, значение которых определяется в одну минуту, про которую никто не знает, когда она наступит. Армфельд говорит, что наша армия отрезана, а Паулучи говорит, что мы поставили французскую армию между двух огней; Мишо говорит, что негодность Дрисского лагеря состоит в том, что река позади, а Пфуль говорит, что в этом его сила. Толь предлагает один план, Армфельд предлагает другой; и все хороши, и все дурны, и выгоды всякого предложения могут быть очевидны только в тот момент, когда совершится событие. И отчего все говорят: гений военный? Разве гений тот человек, который вó-время умеет велеть подвезти сухари и итти тому направо, тому налево? Оттого только, что военные люди облечены блеском и властью и массы подлецов льстят власти, придавая ей несвойственные качества гения, их называют гениями. Напротив, лучшие генералы, которых я знал — глупые или рассеянные люди. Лучший Багратион, — сам Наполеон признал это. А сам Бонапарте! Я помню самодовольное и ограниченное его лицо на Аустерлицком поле. Не только гения и каких-нибудь особенных качеств не нужно хорошему полководцу, но напротив ему нужно отсутствие самых высших, лучших человеческих качеств — любви, поэзии, нежности, философского, пытливого сомнения. Он должен быть ограничен, твердо уверен в том, что то, чтó он делает, очень важно (иначе у него не достанет терпения), и тогда только он будет храбрый полководец. Избави Бог, коли он человек, полюбит кого-нибудь, пожалеет, подумает о том, чтó справедливо и чтó нет. Понятно, что исстари еще для них подделали теорию гениев, потому что они — власть. Заслуга в успехе военного дела зависит не от них, а от того человека, который в рядах закричит: пропали, или закричит: ура! И только в этих рядах можно служить с уверенностью, что ты полезен!»

[¶11] So thought Prince Andrew as he listened to the talking, and he roused himself only when Paulucci called him and everyone was leaving.

> Russian: Так думал князь Андрей, слушая толки, и очнулся только тогда, когда Паулучи позвал его, и все уже расходились.

[¶12] At the review next day the Emperor asked Prince Andrew where he would like to serve, and Prince Andrew lost his standing in court circles forever by not asking to remain attached to the sovereign’s person, but for permission to serve in the army.

> Russian: На другой день на смотру государь спросил у князя Андрея, где он желает служить, и князь Андрей навеки потерял себя в придворном мире, не попросив остаться при особе государя, а попросив позволения служить в армии.

## 174. Book Nine · Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/174/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/174/#p-N

[¶0] Before the beginning of the campaign, Rostóv had received a letter from his parents in which they told him briefly of Natásha’s illness and the breaking off of her engagement to Prince Andrew (which they explained by Natásha’s having rejected him) and again asked Nicholas to retire from the army and return home. On receiving this letter, Nicholas did not even make any attempt to get leave of absence or to retire from the army, but wrote to his parents that he was sorry Natásha was ill and her engagement broken off, and that he would do all he could to meet their wishes. To Sónya he wrote separately.

> Russian: Ростов перед открытием кампании получил письмо от родителей, в котором, кратко извещая его о болезни Наташи и о разрыве с князем Андреем (разрыв этот объясняли ему отказом Наташи), они опять просили его выйти в отставку и приехать домой. Николай, получив это письмо, и не попытался проситься в отпуск или отставку, а написал родителям, что очень жалеет о болезни и разрыве Наташи с ее женихом, и что он сделает всё возможное для того, чтобы исполнить их желание. Соне он писал отдельно.

[¶1] “Adored friend of my soul!” he wrote. “Nothing but honor could keep me from returning to the country. But now, at the commencement of the campaign, I should feel dishonored, not only in my comrades’ eyes but in my own, if I preferred my own happiness to my love and duty to the Fatherland. But this shall be our last separation. Believe me, directly the war is over, if I am still alive and still loved by you, I will throw up everything and fly to you, to press you forever to my ardent breast.”

> Russian: «Обожаемый друг души моей», писал он. «Ничто кроме чести не могло бы удержать меня от возвращения в деревню. Но теперь, перед открытием кампании, я бы счел себя бесчестным не только перед всеми товарищами, но и перед самим собою, ежели бы я предпочел свое счастие своему долгу и любви к отечеству. Но — это последняя разлука. Верь, что тотчас после войны, ежели я буду жив и всё любим тобою, я брошу всё и прилечу к тебе, чтобы прижать тебя уже навсегда к моей пламенной груди».

[¶2] It was, in fact, only the commencement of the campaign that prevented Rostóv from returning home as he had promised and marrying Sónya. The autumn in Otrádnoe with the hunting, and the winter with the Christmas holidays and Sónya’s love, had opened out to him a vista of tranquil rural joys and peace such as he had never known before, and which now allured him. “A splendid wife, children, a good pack of hounds, a dozen leashes of smart borzois, agriculture, neighbors, service by election...” thought he. But now the campaign was beginning, and he had to remain with his regiment. And since it had to be so, Nicholas Rostóv, as was natural to him, felt contented with the life he led in the regiment and was able to find pleasure in that life.

> Russian: Действительно только открытие кампании задержало Ростова и помещало ему приехать — как он обещал — и жениться на Соне. Отрадненская осень с охотой и зима со святками и с любовью Сони открыли ему перспективу тихих дворянских радостей и спокойствия, которых он не знал прежде и которые теперь манили его к себе. «Славная жена, дети, добрая стая гончих, лихие десять-двенадцать свор борзых, хозяйство, соседи, служба по выборам!» — думал он. Но теперь была кампания, и надо было оставаться в полку. А так как это надо было, то Николай Ростов по своему характеру был доволен и тою жизнью, которую он вел в полку, и сумел сделать себе эту жизнь приятною.

[¶3] On his return from his furlough Nicholas, having been joyfully welcomed by his comrades, was sent to obtain remounts and brought back from the Ukraine excellent horses which pleased him and earned him commendation from his commanders. During his absence he had been promoted captain, and when the regiment was put on war footing with an increase in numbers, he was again allotted his old squadron.

> Russian: Приехав из отпуска, радостно встреченный товарищами, Николай был посылан за ремонтом, и из Малороссии привел отличных лошадей, которые радовали его и заслужили ему похвалы от начальства. В отсутствие его он был произведен в ротмистры, и когда полк был поставлен на военное положение с увеличенным комплектом, он опять получил свой прежний эскадрон.

[¶4] The campaign began, the regiment was moved into Poland on double pay, new officers arrived, new men and horses, and above all everybody was infected with the merrily excited mood that goes with the commencement of a war, and Rostóv, conscious of his advantageous position in the regiment, devoted himself entirely to the pleasures and interests of military service, though he knew that sooner or later he would have to relinquish them.

> Russian: Началась кампания, полк был двинут в Польшу, выдавалось двойное жалованье, прибыли новые офицеры, новые люди, лошади; и главное, распространилось то возбужденно-веселое настроение, которое сопутствует началу войны; и Ростов, сознавая свое выгодное положение в полку, весь предался удовольствиям и интересам военной службы, хотя и знал, что рано или поздно придется их покинуть.

[¶5] The troops retired from Vílna for various complicated reasons of state, political and strategic. Each step of the retreat was accompanied by a complicated interplay of interests, arguments, and passions at headquarters. For the Pávlograd hussars, however, the whole of this retreat during the finest period of summer and with sufficient supplies was a very simple and agreeable business. It was only at headquarters that there was depression, uneasiness, and intriguing; in the body of the army they did not ask themselves where they were going or why. If they regretted having to retreat, it was only because they had to leave billets they had grown accustomed to, or some pretty young Polish lady. If the thought that things looked bad chanced to enter anyone’s head, he tried to be as cheerful as befits a good soldier and not to think of the general trend of affairs, but only of the task nearest to hand. First they camped gaily before Vílna, making acquaintance with the Polish landowners, preparing for reviews and being reviewed by the Emperor and other high commanders. Then came an order to retreat to Sventsyáni and destroy any provisions they could not carry away with them. Sventsyáni was remembered by the hussars only as the drunken camp, a name the whole army gave to their encampment there, and because many complaints were made against the troops, who, taking advantage of the order to collect provisions, took also horses, carriages, and carpets from the Polish proprietors. Rostóv remembered Sventsyáni, because on the first day of their arrival at that small town he changed his sergeant major and was unable to manage all the drunken men of his squadron who, unknown to him, had appropriated five barrels of old beer. From Sventsyáni they retired farther and farther to Drissa, and thence again beyond Drissa, drawing near to the frontier of Russia proper.

> Russian: Войска отступили от Вильны по разным сложным, государственным, политическим и тактическим причинам. Каждый шаг отступления сопровождался сложною игрой интересов, умозаключений и страстей в главном штабе. Для гусар же Павлоградского полка, весь этот отступательный поход, в лучшую пору лета, с достаточным продовольствием, был самым простым и веселым делом. Унывать, беспокоиться и интриговать могли только в главной квартире, а в глубокой армии и не спрашивали себя, куда, зачем идут. Если жалели, что отступают, то только потому, что надо было выходить из обжитой квартиры, от хорошенькой панны. Ежели и приходило кому-нибудь в голову, что дела плохи, то, как следует хорошему военному человеку, тот, кому это приходило в голову, старался быть веселым и не думать об общем ходе дел, а думать о своем ближайшем деле. Сначала весело стояли подле Вильны, заводя знакомства с польскими помещиками и ожидая и отбывая смотры государя и других высших командиров. Потом пришел приказ отступить к Свенцянам и истреблять провиант, который нельзя было увезти. Свенцяны памятны были гусарам только потому, что это был пьяный лагерь, как прозвала вся армия стоянку у Свенцян, и потому, что в Свенцянах много было жалоб на войска за то, что они, воспользовавшись приказанием отбирать провиант, в числе провианта забирали лошадей, и экипажи, и ковры у польских панов. Ростов помнил Свенцяны потому, что он в первый день вступления в это местечко сменил вахмистра и не мог справиться с перепившимися всеми людьми эскадрона, которые без его ведома увезли пять бочек старого пива. От Свенцян отступали дальше и дальше до Дриссы, и опять отступили от Дриссы, уже приближаясь к русским границам.

[¶6] On the thirteenth of July the Pávlograds took part in a serious action for the first time.

> Russian: 13-го июля Павлоградцам в первый раз пришлось быть в серьезном деле.

[¶7] On the twelfth of July, on the eve of that action, there was a heavy storm of rain and hail. In general, the summer of 1812 was remarkable for its storms.

> Russian: 12-го июля в ночь, накануне дела, была сильная буря с дождем и градом. Лето 1812 года вообще было замечательно бурями.

[¶8] The two Pávlograd squadrons were bivouacking on a field of rye, which was already in ear but had been completely trodden down by cattle and horses. The rain was descending in torrents, and Rostóv, with a young officer named Ilyín, his protégé, was sitting in a hastily constructed shelter. An officer of their regiment, with long mustaches extending onto his cheeks, who after riding to the staff had been overtaken by the rain, entered Rostóv’s shelter.

> Russian: Павлоградские два эскадрона стояли биваками, среди выбитого до тла скотом и лошадьми, уже выколосившегося ржаного поля. Дождь лил ливнем, и Ростов с покровительствуемым им молодым офицером Ильиным сидел под сгороженным на скорую руку шалашиком. Офицер их полка с длинными усами, продолжавшимися от щек, ездивший в штаб и застигнутый дождем зашел к Ростову.

[¶9] “I have come from the staff, Count. Have you heard of Raévski’s exploit?” And the officer gave them details of the Saltánov battle, which he had heard at the staff.

> Russian: — Я, граф, из штаба. Слышали подвиг Раевского? — И офицер рассказал подробности Салтановского сражения, слышанные им в штабе.

[¶10] Rostóv, smoking his pipe and turning his head about as the water trickled down his neck, listened inattentively, with an occasional glance at Ilyín, who was pressing close to him. This officer, a lad of sixteen who had recently joined the regiment, was now in the same relation to Nicholas that Nicholas had been to Denísov seven years before. Ilyín tried to imitate Rostóv in everything and adored him as a girl might have done.

> Russian: Ростов, пожимаясь шеей, за которую затекала вода, курил трубку и слушал невнимательно, изредка поглядывая на молодого офицера Ильина, который жался около него. Офицер этот, шестнадцатилетний мальчик, недавно поступивший в полк, был теперь в отношении к Николаю тем, чем был Николай в отношении к Денисову семь лет тому назад. Ильин старался во всем подражать Ростову, и как женщина был влюблен в него.

[¶11] Zdrzhinski, the officer with the long mustache, spoke grandiloquently of the Saltánov dam being “a Russian Thermopylae,” and of how a deed worthy of antiquity had been performed by General Raévski. He recounted how Raévski had led his two sons onto the dam under terrific fire and had charged with them beside him. Rostóv heard the story and not only said nothing to encourage Zdrzhinski’s enthusiasm but, on the contrary, looked like a man ashamed of what he was hearing, though with no intention of contradicting it. Since the campaigns of Austerlitz and of 1807 Rostóv knew by experience that men always lie when describing military exploits, as he himself had done when recounting them; besides that, he had experience enough to know that nothing happens in war at all as we can imagine or relate it. And so he did not like Zdrzhinski’s tale, nor did he like Zdrzhinski himself who, with his mustaches extending over his cheeks, bent low over the face of his hearer, as was his habit, and crowded Rostóv in the narrow shanty. Rostóv looked at him in silence. “In the first place, there must have been such a confusion and crowding on the dam that was being attacked that if Raévski did lead his sons there, it could have had no effect except perhaps on some dozen men nearest to him,” thought he, “the rest could not have seen how or with whom Raévski came onto the dam. And even those who did see it would not have been much stimulated by it, for what had they to do with Raévski’s tender paternal feelings when their own skins were in danger? And besides, the fate of the Fatherland did not depend on whether they took the Saltánov dam or not, as we are told was the case at Thermopylae. So why should he have made such a sacrifice? And why expose his own children in the battle? I would not have taken my brother Pétya there, or even Ilyín, who’s a stranger to me but a nice lad, but would have tried to put them somewhere under cover,” Nicholas continued to think, as he listened to Zdrzhinski. But he did not express his thoughts, for in such matters, too, he had gained experience. He knew that this tale redounded to the glory of our arms and so one had to pretend not to doubt it. And he acted accordingly.

> Russian: Офицер с двойными усами, Здржинский, рассказывал напыщенно о том, как Салтановская плотина была Фермопилами русских, как на этой плотине был совершен генералом Раевским поступок, достойный древности. Здржинский рассказывал поступок Раевского, который вывел на плотину своих двух сыновей под страшный огонь и с ними рядом пошел в атаку. Ростов слушал рассказ и не только ничего не говорил в подтверждение восторга Здржинского, но напротив имел вид человека, который стыдится того, чтò ему рассказывают, хотя и не намерен возражать. Ростов после Аустерлицкой и 1807 года кампаний знал по своему собственному опыту, что, рассказывая военные происшествия, всегда врут, как и сам он врал, рассказывая; во-вторых, он имел настолько опытности, что знал, как всё происходит на войне совсем не так, как мы можем воображать и рассказывать. И потому ему не нравился рассказ Здржинского, не нравился и сам Здржинский, который, с своими усами от щек, по своей привычке низко нагибался над лицом того, кому он рассказывал и теснил его в тесном шалаше. Ростов молча смотрел на него. «Во-первых на плотине, которую атаковали, должна была быть верно такая путаница и теснота, что ежели Раевский и вывел сыновей, то это ни на кого не могло подействовать, кроме как человек на десять, которые были около самого его», думал Ростов: «остальные и не могли видеть, как и с кем шел Раевский по плотине. Но и те, которые видели это, не могли очень воодушевиться, потому что, чтò им было за дело до нежных, родительских чувств Раевского, когда тут дело шло о собственной шкуре? Потом от того, что возьмут или не возьмут Салтановскую плотину, не зависела судьба отечества, как нам описывают это про Фермопилы. И стало быть, зачем же было приносить такую жертву? И потом зачем тут, на войне, мешать своих детей? Я бы не только Петю-брата не повел бы, но и Ильина даже, этого чужого мне, но доброго мальчика, постарался бы поставить куда-нибудь под защиту», продолжал думать Ростов, слушая Здржинского. Но он не сказал своих мыслей: он и на это уже имел свой опыт. Он знал, что этот рассказ содействовал к прославлению нашего оружия, и потому надо было делать вид, что не сомневаешься в нем. Так он и делал.

[¶12] “I can’t stand this any more,” said Ilyín, noticing that Rostóv did not relish Zdrzhinski’s conversation. “My stockings and shirt... and the water is running on my seat! I’ll go and look for shelter. The rain seems less heavy.” Ilyín went out and Zdrzhinski rode away.

> Russian: — Однако, мочи нет, — сказал Ильин, замечавший, что Ростову не нравится разговор Здржинского. — И чулки, и рубашка, и под меня подтекло. Пойду искать приюта. Кажется, дождик полегче. — Ильин вышел и Здржинский уехал.

[¶13] Five minutes later Ilyín, splashing through the mud, came running back to the shanty.

> Russian: Через пять минут Ильин, шлепая по грязи, прибежал к шалашу.

[¶14] “Hurrah! Rostóv, come quick! I’ve found it! About two hundred yards away there’s a tavern where ours have already gathered. We can at least get dry there, and Mary Hendríkhovna’s there.”

> Russian: — Ура! Ростов, идем скорее. Нашел! Вот тут шагов двести корчма, уж туда забрались наши. Хоть посушимся, и Марья Генриховна там.

[¶15] Mary Hendríkhovna was the wife of the regimental doctor, a pretty young German woman he had married in Poland. The doctor, whether from lack of means or because he did not like to part from his young wife in the early days of their marriage, took her about with him wherever the hussar regiment went and his jealousy had become a standing joke among the hussar officers.

> Russian: Марья Генриховна была жена полкового доктора, молодая, хорошенькая немка, на которой доктор женился в Польше. Доктор или оттого, что не имел средств, или оттого, что не хотел первое время женитьбы разлучаться с молодою женой, возил ее везде за собой при гусарском полку, и ревность доктора сделалась обычным предметом шуток между гусарскими офицерами.

[¶16] Rostóv threw his cloak over his shoulders, shouted to Lavrúshka to follow with the things, and—now slipping in the mud, now splashing right through it—set off with Ilyín in the lessening rain and the darkness that was occasionally rent by distant lightning.

> Russian: Ростов накинул плащ, крикнул за собой Лаврушку с вещами, и пошел с Ильиным, где раскатываясь по грязи, где прямо шлепая под утихавшим дождем, в темноте вечера, изредка нарушаемой далекими молниями.

[¶17] “Rostóv, where are you?”

> Russian: — Ростов, ты где?

[¶18] “Here. What lightning!” they called to one another.

> Russian: — Здесь. Какова молния! — переговаривались они.

## 175. Book Nine · Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/175/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/175/#p-N

[¶0] In the tavern, before which stood the doctor’s covered cart, there were already some five officers. Mary Hendríkhovna, a plump little blonde German, in a dressing jacket and nightcap, was sitting on a broad bench in the front corner. Her husband, the doctor, lay asleep behind her. Rostóv and Ilyín, on entering the room, were welcomed with merry shouts and laughter.

> Russian: В корчме, перед которою стояла кибитка доктора, уже было человек пять офицеров. Марья Генриховна, полная белокурая немочка в кофточке и ночном чепчике, сидела в переднем углу на широкой лавке. Муж ее, доктор, спал позади ее. Ростов с Ильиным, встреченные веселыми восклицаниями и хохотом, вошли в комнату.

[¶1] “Dear me, how jolly we are!” said Rostóv laughing.

> Russian: — И! да у вас какое веселье, — смеясь сказал Ростов.

[¶2] “And why do you stand there gaping?”

> Russian: — А вы чтό зеваете?

[¶3] “What swells they are! Why, the water streams from them! Don’t make our drawing room so wet.”

> Russian: — Хороши! Так и течет с них! Гостиную нашу не замочите.

[¶4] “Don’t mess Mary Hendríkhovna’s dress!” cried other voices.

> Russian: — Марьи Генриховны платье не запачкать, — отвечали голоса.

[¶5] Rostóv and Ilyín hastened to find a corner where they could change into dry clothes without offending Mary Hendríkhovna’s modesty. They were going into a tiny recess behind a partition to change, but found it completely filled by three officers who sat playing cards by the light of a solitary candle on an empty box, and these officers would on no account yield their position. Mary Hendríkhovna obliged them with the loan of a petticoat to be used as a curtain, and behind that screen Rostóv and Ilyín, helped by Lavrúshka who had brought their kits, changed their wet things for dry ones.

> Russian: Ростов с Ильиным поспешили найти уголок, где бы они, не нарушая скромности Марьи Генриховны, могли бы переменить мокрое платье. Они пошли было за перегородку, чтобы переодеться; но в маленьком чуланчике, наполняя его весь, с одною свечкой на пустом ящике, сидели три офицера, играя в карты, и ни за чтό не хотели уступить свое место. Марья Генриховна уступила на время свою юбку, чтобы употребить ее вместо занавески, и за этою занавеской Ростов и Ильин с помощью Лаврушки, принесшего вьюки, сняли мокрое и надели сухое платье.

[¶6] A fire was made up in the dilapidated brick stove. A board was found, fixed on two saddles and covered with a horsecloth, a small samovar was produced and a cellaret and half a bottle of rum, and having asked Mary Hendríkhovna to preside, they all crowded round her. One offered her a clean handkerchief to wipe her charming hands, another spread a jacket under her little feet to keep them from the damp, another hung his coat over the window to keep out the draft, and yet another waved the flies off her husband’s face, lest he should wake up.

> Russian: В разломанной печке разложили огонь. Достали доску, и утвердив ее на двух седлах, покрыли попоной, достали самоварчик, погребец и полбутылки рому, и, попросив Марью Генриховну быть хозяйкой, все толпились около нее. Кто предлагал ей чистый носовой платок, чтоб обтирать прелестные ручки, кто под ножки подкладывал ей венгерку, чтобы не было сыро, кто плащом завешивал окно, чтобы не дуло, кто обмахивал мух с лица ее мужа, чтоб он не проснулся.

[¶7] “Leave him alone,” said Mary Hendríkhovna, smiling timidly and happily. “He is sleeping well as it is, after a sleepless night.”

> Russian: — Оставьте его, — говорила Марья Генриховна, робко и счастливо улыбаясь, — он и так спит хорошо после бессонной ночи.

[¶8] “Oh, no, Mary Hendríkhovna,” replied the officer, “one must look after the doctor. Perhaps he’ll take pity on me someday, when it comes to cutting off a leg or an arm for me.”

> Russian: — Нельзя, Марья Генриховна, — отвечал офицер, — надо доктору прислужиться. Всё, может быть, и он меня пожалеет, когда ногу или руку резать станет.

[¶9] There were only three tumblers, the water was so muddy that one could not make out whether the tea was strong or weak, and the samovar held only six tumblers of water, but this made it all the pleasanter to take turns in order of seniority to receive one’s tumbler from Mary Hendríkhovna’s plump little hands with their short and not overclean nails. All the officers appeared to be, and really were, in love with her that evening. Even those playing cards behind the partition soon left their game and came over to the samovar, yielding to the general mood of courting Mary Hendríkhovna. She, seeing herself surrounded by such brilliant and polite young men, beamed with satisfaction, try as she might to hide it, and perturbed as she evidently was each time her husband moved in his sleep behind her.

> Russian: Стаканов было только три; вода была такая грязная, что нельзя было решить, когда крепок или некрепок чай, и в самоваре воды было только на шесть стаканов, но тем приятнее было по очереди и старшинству получать свой стакан из пухлых с короткими, несовсем чистыми ногтями ручек Марьи Генриховны. Все офицеры, казалось, действительно были влюблены в этот вечер в Марью Генриховну. Даже те офицеры, которые играли за перегородкой в карты, скоро бросили игру и перешли к самовару, подчиняясь общему настроению ухаживанья за Марьей Генриховной. Марья Генриховна, видя себя окруженною такою блестящею и учтивою молодежью, сияла счастьем, как она ни старалась скрывать этого и как ни очевидно робела при каждом сонном движении спавшего за ней мужа.

[¶10] There was only one spoon, sugar was more plentiful than anything else, but it took too long to dissolve, so it was decided that Mary Hendríkhovna should stir the sugar for everyone in turn. Rostóv received his tumbler, and adding some rum to it asked Mary Hendríkhovna to stir it.

> Russian: Ложка была только одна, сахару было больше всего, но размешивать его не успевали, и потому было решено, что она будет поочередно мешать сахар каждому. Ростов, получив свой стакан и подлив в него рому, попросил Марью Генриховну размешать.

[¶11] “But you take it without sugar?” she said, smiling all the time, as if everything she said and everything the others said was very amusing and had a double meaning.

> Russian: — Да ведь вы без сахара? — сказала она, всё улыбаясь, как будто всё, чтό ни говорила она и всё, чтό ни говорили другие, было очень смешно и имело еще другое значение.

[¶12] “It is not the sugar I want, but only that your little hand should stir my tea.”

> Russian: — Да мне не сахар, мне только чтоб вы помешали своею ручкой.

[¶13] Mary Hendríkhovna assented and began looking for the spoon which someone meanwhile had pounced on.

> Russian: Марья Генриховна согласилась и стала искать ложку, которую уже захватил кто-то.

[¶14] “Use your finger, Mary Hendríkhovna, it will be still nicer,” said Rostóv.

> Russian: — Вы пальчиком, Марья Генриховна, — сказал Ростов, — еще приятнее будет.

[¶15] “Too hot!” she replied, blushing with pleasure.

> Russian: — Горячо! — сказала Марья Генриховна, краснея от удовольствия.

[¶16] Ilyín put a few drops of rum into the bucket of water and brought it to Mary Hendríkhovna, asking her to stir it with her finger.

> Russian: Ильин взял ведро с водой и, капнув туда рому, пришел к Марье Генриховне, прося помешать пальчиком.

[¶17] “This is my cup,” said he. “Only dip your finger in it and I’ll drink it all up.”

> Russian: — Это моя чашка, — говорил он. — Только вложите пальчик, всё выпью.

[¶18] When they had emptied the samovar, Rostóv took a pack of cards and proposed that they should play “Kings” with Mary Hendríkhovna. They drew lots to settle who should make up her set. At Rostóv’s suggestion it was agreed that whoever became “King” should have the right to kiss Mary Hendríkhovna’s hand, and that the “Booby” should go to refill and reheat the samovar for the doctor when the latter awoke.

> Russian: Когда самовар весь выпили, Ростов взял карты и предложил играть в короли с Марьей Генриховной. Кинули жребий, кому составлять партию Марьи Генриховны. Правилами игры по предложению Ростова было то, чтобы тот, кто будет королем, имел бы право поцаловать ручку Марьи Генриховны, а чтобы тот, кто останется прохвостом, шел бы ставить новый самовар для доктора, когда он проснется.

[¶19] “Well, but supposing Mary Hendríkhovna is ‘King’?” asked Ilyín.

> Russian: — Ну, а ежели Марья Генриховна будет королем? — спросил Ильин.

[¶20] “As it is, she is Queen, and her word is law!”

> Russian: — Она и так королева! И приказания ее — закон.

[¶21] They had hardly begun to play before the doctor’s disheveled head suddenly appeared from behind Mary Hendríkhovna. He had been awake for some time, listening to what was being said, and evidently found nothing entertaining or amusing in what was going on. His face was sad and depressed. Without greeting the officers, he scratched himself and asked to be allowed to pass as they were blocking the way. As soon as he had left the room all the officers burst into loud laughter and Mary Hendríkhovna blushed till her eyes filled with tears and thereby became still more attractive to them. Returning from the yard, the doctor told his wife (who had ceased to smile so happily, and looked at him in alarm, awaiting her sentence) that the rain had ceased and they must go to sleep in their covered cart, or everything in it would be stolen.

> Russian: Только что началась игра, как из-за Марьи Генриховны вдруг поднялась спутанная голова доктора. Он давно уже не спал и прислушивался к тому, чтò говорилось, и видимо не находил ничего веселого, смешного или забавного во всем, чтò говорилось и делалось. Лицо его было грустно и уныло. Он не поздоровался с офицерами, почесался и попросил позволения выйти, так как ему загораживали дорогу. Как только он вышел, все офицеры разразились громким хохотом, а Марья Генриховна до слез покраснела и тем сделалась еще привлекательнее на глаза всех офицеров. Вернувшись со двора, доктор сказал жене (которая перестала уже так счастливо улыбаться и, испуганно ожидая приговора, смотрела на него), что дождь прошел и что надо итти ночевать в кибитку, а то всё растащат.

[¶22] “But I’ll send an orderly.... Two of them!” said Rostóv. “What an idea, doctor!”

> Russian: — Да я вестового пошлю... двух! — сказал Ростов. — Полноте, доктор.

[¶23] “I’ll stand guard on it myself!” said Ilyín.

> Russian: — Я сам стану на часы! — сказал Ильин.

[¶24] “No, gentlemen, you have had your sleep, but I have not slept for two nights,” replied the doctor, and he sat down morosely beside his wife, waiting for the game to end.

> Russian: — Нет, господа, вы выспались, а я две ночи не спал, — сказал доктор, и мрачно сел подле жены, ожидая окончания игры.

[¶25] Seeing his gloomy face as he frowned at his wife, the officers grew still merrier, and some of them could not refrain from laughter, for which they hurriedly sought plausible pretexts. When he had gone, taking his wife with him, and had settled down with her in their covered cart, the officers lay down in the tavern, covering themselves with their wet cloaks, but they did not sleep for a long time; now they exchanged remarks, recalling the doctor’s uneasiness and his wife’s delight, now they ran out into the porch and reported what was taking place in the covered trap. Several times Rostóv, covering his head, tried to go to sleep, but some remark would arouse him and conversation would be resumed, to the accompaniment of unreasoning, merry, childlike laughter.

> Russian: Глядя на мрачное лицо доктора, косившегося на свою жену, офицерам стало еще веселей, и многие не могли удержаться от смеха, которому они поспешно старались отыскивать благовидные предлоги. Когда доктор ушел, уведя свою жену и поместился с нею в кибиточку, офицеры улеглись в корчме, укрывшись мокрыми шинелями; но долго не спали, то переговариваясь, вспоминая испуг доктора и веселье докторши, то выбегая на крыльцо и сообщая о том, чтò делалось в кибиточке. Несколько раз Ростов, завертываясь с головой, хотел заснуть; но опять чье-нибудь замечание развлекало его, опять начинался разговор, и опять раздавался беспричинный, веселый, детский хохот.

## 176. Book Nine · Chapter XIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/176/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/176/#p-N

[¶0] It was nearly three o’clock but no one was yet asleep, when the quartermaster appeared with an order to move on to the little town of Ostróvna. Still laughing and talking, the officers began hurriedly getting ready and again boiled some muddy water in the samovar. But Rostóv went off to his squadron without waiting for tea. Day was breaking, the rain had ceased, and the clouds were dispersing. It felt damp and cold, especially in clothes that were still moist. As they left the tavern in the twilight of the dawn, Rostóv and Ilyín both glanced under the wet and glistening leather hood of the doctor’s cart, from under the apron of which his feet were sticking out, and in the middle of which his wife’s nightcap was visible and her sleepy breathing audible.

> Russian: В 3-м часу еще никто не заснул, как явился вахмистр с приказом выступать к местечку Островне. Всё с тем же говором и хохотом, офицеры поспешно стали собираться; опять поставили самовар на грязной воде. Но Ростов, не дождавшись чаю, пошел к эскадрону. Уже светало; дождик перестал, тучи расходились. Было сыро и холодно, особенно в непросохшем платье. Выходя из корчмы, Ростов и Ильин оба в сумерках рассвета заглянули в глянцовитую от дождя, кожаную докторскую кибитку, из под фартука которой торчали ноги доктора и в середине которой виднелся на подушке чепчик докторши и слышалось сонное дыхание.

[¶1] “She really is a dear little thing,” said Rostóv to Ilyín, who was following him.

> Russian: — Право, она очень мила! — сказал Ростов Ильину, выходившему с ним.

[¶2] “A charming woman!” said Ilyín, with all the gravity of a boy of sixteen.

> Russian: — Прелесть какая женщина! — с шестнадцатилетнею серьезностью отвечал Ильин.

[¶3] Half an hour later the squadron was lined up on the road. The command was heard to “mount” and the soldiers crossed themselves and mounted. Rostóv riding in front gave the order “Forward!” and the hussars, with clanking sabers and subdued talk, their horses’ hoofs splashing in the mud, defiled in fours and moved along the broad road planted with birch trees on each side, following the infantry and a battery that had gone on in front.

> Russian: Через полчаса выстроенный эскадрон стоял на дороге. Послышалась команда: «садись!» — солдаты перекрестились и стали садиться. Ростов, выехав вперед, скомандовал: «марш!» и, вытянувшись в четыре человека, гусары, звуча шлепаньем копыт по мокрой дороге, бренчаньем сабель и тихим говором, тронулись по большой, обсаженной березами дороге, вслед за шедшею впереди пехотой и батареей.

[¶4] Tattered, blue-purple clouds, reddening in the east, were scudding before the wind. It was growing lighter and lighter. That curly grass which always grows by country roadsides became clearly visible, still wet with the night’s rain; the drooping branches of the birches, also wet, swayed in the wind and flung down bright drops of water to one side. The soldiers’ faces were more and more clearly visible. Rostóv, always closely followed by Ilyín, rode along the side of the road between two rows of birch trees.

> Russian: Разорванные сине-лиловые тучи, краснея на восходе, быстро гнались ветром. Становилось всё светлее и светлее. Ясно виднелась та курчавая травка, которая заседает всегда по проселочным дорогам, еще мокрая от вчерашнего дождя; висячие ветви берез, тоже мокрые, качались от ветра и роняли в бок от себя светлые капли. Яснее и яснее обозначались лица солдат. Ростов ехал с Ильиным, не отстававшим от него, стороной дороги, между двойным рядом берез.

[¶5] When campaigning, Rostóv allowed himself the indulgence of riding not a regimental but a Cossack horse. A judge of horses and a sportsman, he had lately procured himself a large, fine, mettlesome, Donéts horse, dun-colored, with light mane and tail, and when he rode it no one could outgallop him. To ride this horse was a pleasure to him, and he thought of the horse, of the morning, of the doctor’s wife, but not once of the impending danger.

> Russian: Ростов в кампании позволял себе вольность ездить не на фронтовой лошади, а на казацкой. И знаток, и охотник, он недавно достал себе лихую донскую, крупную и добрую игреневую лошадь, на которой никто не обскакивал его. Ехать на этой лошади было для Ростова наслаждение. Он думал о лошади, об утре, о докторше, и ни разу не подумал о предстоящей опасности.

[¶6] Formerly, when going into action, Rostóv had felt afraid; now he had not the least feeling of fear. He was fearless, not because he had grown used to being under fire (one cannot grow used to danger), but because he had learned how to manage his thoughts when in danger. He had grown accustomed when going into action to think about anything but what would seem most likely to interest him—the impending danger. During the first period of his service, hard as he tried and much as he reproached himself with cowardice, he had not been able to do this, but with time it had come of itself. Now he rode beside Ilyín under the birch trees, occasionally plucking leaves from a branch that met his hand, sometimes touching his horse’s side with his foot, or, without turning round, handing a pipe he had finished to an hussar riding behind him, with as calm and careless an air as though he were merely out for a ride. He glanced with pity at the excited face of Ilyín, who talked much and in great agitation. He knew from experience the tormenting expectation of terror and death the cornet was suffering and knew that only time could help him.

> Russian: Прежде Ростов, идя в дело, боялся; теперь он не испытывал ни малейшего чувства страха. Не оттого он не боялся, что он привык к огню (к опасности нельзя привыкнуть), но оттого, что он выучился управлять своею душою перед опасностью. Он привык, идя в дело, думать обо всем, исключая того, чтò казалось было бы интереснее всего другого — о предстоящей опасности. Сколько он ни старался, ни упрекал себя в трусости первое время своей службы, он не мог этого достигнуть; но с годами теперь это сделалось само собою. Он ехал теперь рядом с Ильиным между березами, изредка отрывая листья с веток, которые попадались под руку, иногда дотрогиваясь ногой до паха лошади, иногда отдавая не поворачиваясь докуренную трубку ехавшему сзади гусару, с таким спокойным и беззаботным видом, как будто он ехал кататься. Ему жалко было смотреть на взволнованное лицо Ильина, много и беспокойно говорившего; он по опыту знал то мучительное состояние ожидания страха и смерти, в котором находился корнет, и знал, что ничто кроме времени не поможет ему.

[¶7] As soon as the sun appeared in a clear strip of sky beneath the clouds, the wind fell, as if it dared not spoil the beauty of the summer morning after the storm; drops still continued to fall, but vertically now, and all was still. The whole sun appeared on the horizon and disappeared behind a long narrow cloud that hung above it. A few minutes later it reappeared brighter still from behind the top of the cloud, tearing its edge. Everything grew bright and glittered. And with that light, and as if in reply to it, came the sound of guns ahead of them.

> Russian: Только что солнце показалось на чистой полосе из-под тучи, как ветер стих, как будто он не смел портить этого прелестного после грозы летнего утра; капли еще падали, но уже отвесно, — и всё затихло. Солнце вышло совсем, показалось на горизонте и исчезло в узкой и длинной туче, стоявшей над ним. Через несколько минут солнце еще светлее показалось на верхнем крае тучи, разрывая ее края. Всё засветилось и заблестело. И вместе с этим светом, как будто отвечая ему, раздались впереди выстрелы орудий.

[¶8] Before Rostóv had had time to consider and determine the distance of that firing, Count Ostermann-Tolstóy’s adjutant came galloping from Vítebsk with orders to advance at a trot along the road.

> Russian: Не успел еще Ростов обдумать и определить, как далеки эти выстрелы, как от Витебска прискакал адъютант графа Остермана-Толстого с приказанием итти на рысях по дороге.

[¶9] The squadron overtook and passed the infantry and the battery—which had also quickened their pace—rode down a hill, and passing through an empty and deserted village again ascended. The horses began to lather and the men to flush.

> Russian: Эскадрон объехал пехоту и батарею, также торопившуюся итти скорее, спустился под гору и, пройдя через какую-то пустую без жителей деревню, опять поднялся на гору. Лошади стали взмыливаться, люди раскраснелись.

[¶10] “Halt! Dress your ranks!” the order of the regimental commander was heard ahead. “Forward by the left. Walk, march!” came the order from in front.

> Russian: — Стой, равняйся! — послышалась впереди команда дивизионера. — Левое плечо вперед, шагом марш! — скомандовали впереди.

[¶11] And the hussars, passing along the line of troops on the left flank of our position, halted behind our Uhlans who were in the front line. To the right stood our infantry in a dense column: they were the reserve. Higher up the hill, on the very horizon, our guns were visible through the wonderfully clear air, brightly illuminated by slanting morning sunbeams. In front, beyond a hollow dale, could be seen the enemy’s columns and guns. Our advanced line, already in action, could be heard briskly exchanging shots with the enemy in the dale.

> Russian: И гусары по линии войск прошли на левый фланг позиции и стали позади наших улан, стоявших в первой линии. Справа стояла наша пехота густою колонной, — это были резервы; повыше ее на горе видны были на чистом, чистом воздухе, в утреннем, косом и ярком освещении, на самом горизонте, наши пушки. Впереди за лощиной видны были неприятельские колонны и пушки. В лощине слышна была наша цепь, уже вступившая в дело и весело перещелкивающаяся с неприятелем.

[¶12] At these sounds, long unheard, Rostóv’s spirits rose, as at the strains of the merriest music. Trap-ta-ta-tap! cracked the shots, now together, now several quickly one after another. Again all was silent and then again it sounded as if someone were walking on detonators and exploding them.

> Russian: Ростову, как от звуков самой веселой музыки, стало весело на душе от этих звуков, давно уже неслышанных. Трап-та-та-тап! хлопали то вдруг, то быстро один за другим, несколько выстрелов. Опять замолкало всё, и опять как будто трескались хлопушки, по которым ходил кто-то.

[¶13] The hussars remained in the same place for about an hour. A cannonade began. Count Ostermann with his suite rode up behind the squadron, halted, spoke to the commander of the regiment, and rode up the hill to the guns.

> Russian: Гусары простояли около часу на одном месте. Началась и канонада. Граф Остерман с свитой проехал сзади эскадрона, остановившись поговорил с командиром полка и отъехал к пушкам на гору.

[¶14] After Ostermann had gone, a command rang out to the Uhlans.

> Russian: Вслед за отъездом Остермана, у улан послышалась команда:

[¶15] “Form column! Prepare to charge!” The infantry in front of them parted into platoons to allow the cavalry to pass. The Uhlans started, the streamers on their spears fluttering, and trotted downhill toward the French cavalry which was seen below to the left.

> Russian: — В колонну, к атаке стройся! — Пехота впереди их вздвоила взводы, чтобы пропустить кавалерию. Уланы тронулись, колеблясь флюгерами пик, и на рысях пошли под гору на французскую кавалерию, показавшуюся под горой влево.

[¶16] As soon as the Uhlans descended the hill, the hussars were ordered up the hill to support the battery. As they took the places vacated by the Uhlans, bullets came from the front, whining and whistling, but fell spent without taking effect.

> Russian: Как только уланы сошли под гору, гусарам велено было подвинуться в гору, в прикрытие к батарее. В то время как гусары становились на место улан, из цепи пролетели, визжа и свистя, далекие, не попадавшие пули.

[¶17] The sounds, which he had not heard for so long, had an even more pleasurable and exhilarating effect on Rostóv than the previous sounds of firing. Drawing himself up, he viewed the field of battle opening out before him from the hill, and with his whole soul followed the movement of the Uhlans. They swooped down close to the French dragoons, something confused happened there amid the smoke, and five minutes later our Uhlans were galloping back, not to the place they had occupied but more to the left, and among the orange-colored Uhlans on chestnut horses and behind them, in a large group, blue French dragoons on gray horses could be seen.

> Russian: Давно неслышанный этот звук еще радостнее и возбудительнее подействовал на Ростова, чем прежние звуки стрельбы. Он, выпрямившись, разглядывал поле сражения, открывавшееся с горы, и всею душой участвовал в движении улан. Уланы близко налетели на французских драгун, что-то спуталось там в дыму, и через пять минут уланы понеслись назад не к тому месту, где они стояли, но левее. Между ранжевыми уланами на рыжих лошадях и позади их, большею кучей, видны были синие французские драгуны на серых лошадях.

## 177. Book Nine · Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/177/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/177/#p-N

[¶0] Rostóv, with his keen sportsman’s eye, was one of the first to catch sight of these blue French dragoons pursuing our Uhlans. Nearer and nearer in disorderly crowds came the Uhlans and the French dragoons pursuing them. He could already see how these men, who looked so small at the foot of the hill, jostled and overtook one another, waving their arms and their sabers in the air.

> Russian: Ростов своим зорким охотничьим глазом один из первых увидал этих синих французских драгун, преследующих наших улан. Ближе, ближе подвигались расстроенными толпами уланы, и французские драгуны, преследующие их. Уже можно было видеть, как эти, казавшиеся под горой маленькими, люди сталкивались, нагоняли друг друга и махали руками или саблями.

[¶1] Rostóv gazed at what was happening before him as at a hunt. He felt instinctively that if the hussars struck at the French dragoons now, the latter could not withstand them, but if a charge was to be made it must be done now, at that very moment, or it would be too late. He looked around. A captain, standing beside him, was gazing like himself with eyes fixed on the cavalry below them.

> Russian: Ростов как на травлю смотрел на то, чтò делалось перед ним. Он чутьем чувствовал, что, ежели ударить теперь с гусарами на французских драгун, они не устоят; но ежели ударить, то надо было сейчас, сию минуту, иначе будет уже поздно. Он оглянулся вокруг себя. Ротмистр, стоя подле него, точно так же не спускал глаз с кавалерии внизу.

[¶2] “Andrew Sevastyánych!” said Rostóv. “You know, we could crush them....” “A fine thing too!” replied the captain, “and really...”

> Russian: — Андрей Севастьяныч, — сказал Ростов, — ведь мы их сомнем... — Лихая бы штука, — сказал ротмистр, — а в самом деле...

[¶3] Rostóv, without waiting to hear him out, touched his horse, galloped to the front of his squadron, and before he had time to finish giving the word of command, the whole squadron, sharing his feeling, was following him. Rostóv himself did not know how or why he did it. He acted as he did when hunting, without reflecting or considering. He saw the dragoons near and that they were galloping in disorder; he knew they could not withstand an attack—knew there was only that moment and that if he let it slip it would not return. The bullets were whining and whistling so stimulatingly around him and his horse was so eager to go that he could not restrain himself. He touched his horse, gave the word of command, and immediately, hearing behind him the tramp of the horses of his deployed squadron, rode at full trot downhill toward the dragoons. Hardly had they reached the bottom of the hill before their pace instinctively changed to a gallop, which grew faster and faster as they drew nearer to our Uhlans and the French dragoons who galloped after them. The dragoons were now close at hand. On seeing the hussars, the foremost began to turn, while those behind began to halt. With the same feeling with which he had galloped across the path of a wolf, Rostóv gave rein to his Donéts horse and galloped to intersect the path of the dragoons’ disordered lines. One Uhlan stopped, another who was on foot flung himself to the ground to avoid being knocked over, and a riderless horse fell in among the hussars. Nearly all the French dragoons were galloping back. Rostóv, picking out one on a gray horse, dashed after him. On the way he came upon a bush, his gallant horse cleared it, and almost before he had righted himself in his saddle he saw that he would immediately overtake the enemy he had selected. That Frenchman, by his uniform an officer, was going at a gallop, crouching on his gray horse and urging it on with his saber. In another moment Rostóv’s horse dashed its breast against the hindquarters of the officer’s horse, almost knocking it over, and at the same instant Rostóv, without knowing why, raised his saber and struck the Frenchman with it.

> Russian: Ростов, не дослушав его, толкнул лошадь, выскакал вперед эскадрона и не успел он еще скомандовать движение, как весь эскадрон, испытывавший то же, чтό и он, тронулся за ним. Ростов сам не знал, как и почему он это сделал. Всё это он сделал, как он делал на охоте, не думая, не соображая. Он видел, что драгуны близко, что они скачут, расстроены; он знал, что они не выдержат, он знал, что была только одна минута, которая не воротится, ежели он упустит ее. Пули так возбудительно визжали и свистели вокруг него, лошадь так горячо просилась вперед, что он не мог выдержать. Он тронул лошадь, скомандовал и в то же мгновение, услыхав за собой звук топота своего развернутого эскадрона, на полных рысях, стал спускаться к драгунам под гору. Едва они сошли под гору, как невольно их аллюр рыси перешел в галоп, становившийся всё быстрее и быстрее, по мере того, как они приближались к своим уланам и скакавшим за ними французским драгунам. Драгуны были близко. Передние, увидав гусар, стали поворачивать назад, задние приостанавливаться. С чувством, с которым он несся наперерез волку, Ростов, выпустив во весь мах своего донца, скакал наперерез расстроенным рядам французских драгун. Один улан остановился, один пеший припал к земле, чтоб его не раздавили, одна лошадь без седока замешалась с гусарами. Почти все французские драгуны скакали назад. Ростов, выбрав себе одного из них на серой лошади, пустился за ним. По дороге он налетел на куст; добрая лошадь перенесла его через него, и, едва справясь на седле, Николай увидал, что он через несколько мгновений догонит того неприятеля, которого он выбрал своею целью. Француз этот, вероятно офицер по его мундиру, согнувшись скакал на своей серой лошади, саблей подгоняя ее. Через мгновенье лошадь Ростова ударила грудью в зад лошади офицера, чуть не сбила ее с ног, и в то же мгновенье Ростов, сам не зная зачем, поднял саблю и ударил ею по французу.

[¶4] The instant he had done this, all Rostóv’s animation vanished. The officer fell, not so much from the blow—which had but slightly cut his arm above the elbow—as from the shock to his horse and from fright. Rostóv reined in his horse, and his eyes sought his foe to see whom he had vanquished. The French dragoon officer was hopping with one foot on the ground, the other being caught in the stirrup. His eyes, screwed up with fear as if he every moment expected another blow, gazed up at Rostóv with shrinking terror. His pale and mud-stained face—fair and young, with a dimple in the chin and light-blue eyes—was not an enemy’s face at all suited to a battlefield, but a most ordinary, homelike face. Before Rostóv had decided what to do with him, the officer cried, “I surrender!” He hurriedly but vainly tried to get his foot out of the stirrup and did not remove his frightened blue eyes from Rostóv’s face. Some hussars who galloped up disengaged his foot and helped him into the saddle. On all sides, the hussars were busy with the dragoons; one was wounded, but though his face was bleeding, he would not give up his horse; another was perched up behind an hussar with his arms round him; a third was being helped by an hussar to mount his horse. In front, the French infantry were firing as they ran. The hussars galloped hastily back with their prisoners. Rostóv galloped back with the rest, aware of an unpleasant feeling of depression in his heart. Something vague and confused, which he could not at all account for, had come over him with the capture of that officer and the blow he had dealt him.

> Russian: В то же мгновение, как он сделал это, всё оживление Ростова вдруг исчезло. Офицер упал не столько от удара саблей, который только слегка разрезал ему руку выше локтя, сколько от толчка лошади и от страха. Ростов, сдержав лошадь, отыскивал глазами своего врага, чтоб увидать, кого он победил. Драгунский французский офицер одною ногой прыгал на земле, другою зацепился в стремени. Он, испуганно щурясь, как будто ожидая всякую секунду нового удара, сморщившись, с выражением ужаса взглянул снизу вверх на Ростова. Лицо его, бледное и забрызганное грязью, белокурое, молодое, с дырочкой на подбородке и светлыми голубыми глазами, было самое не для поля сражения, не вражеское лицо, а самое простое комнатное лицо. Еще прежде, чем Ростов решил, чтό он с ним будет делать, офицер закричал: je me rends! Он, торопясь, хотел и не мог выпутать из стремени ногу и, не спуская испуганных голубых глаз, смотрел на Ростова. Подскочившие гусары выпростали ему ногу и посадили его на седло. Гусары с разных сторон возились с драгунами: один был ранен, но, с лицом в крови, не давал своей лошади; другой, обняв гусара, сидел на крупе его лошади; третий взлезал, поддерживаемый гусаром, на его лошадь. Впереди бежала, стреляя, французская пехота. Гусары торопливо поскакали назад с своими пленными. Ростов скакал назад с другими, испытывая какое-то неприятное чувство, сжимавшее ему сердце. Что-то неясное, запутанное, чего он никак не мог объяснить себе, открылось ему взятием в плен этого офицера и тем ударом, который он нанес ему.

[¶5] Count Ostermann-Tolstóy met the returning hussars, sent for Rostóv, thanked him, and said he would report his gallant deed to the Emperor and would recommend him for a St. George’s Cross. When sent for by Count Ostermann, Rostóv, remembering that he had charged without orders, felt sure his commander was sending for him to punish him for breach of discipline. Ostermann’s flattering words and promise of a reward should therefore have struck him all the more pleasantly, but he still felt that same vaguely disagreeable feeling of moral nausea. “But what on earth is worrying me?” he asked himself as he rode back from the general. “Ilyín? No, he’s safe. Have I disgraced myself in any way? No, that’s not it.” Something else, resembling remorse, tormented him. “Yes, oh yes, that French officer with the dimple. And I remember how my arm paused when I raised it.”

> Russian: Граф Остерман-Толстой встретил возвращавшихся гусар, подозвал Ростова, благодарил его и сказал, что он представит государю о его молодецком поступке и будет просить для него Георгиевский крест. Когда Ростова потребовали к графу Остерману, он, вспомнив о том, что атака его была начата без приказанья, был вполне убежден, что начальник требует его для того, чтобы наказать его за самовольный поступок. Поэтому лестные слова Остермана и обещание награды должны бы были тем радостнее поразить Ростова; но всё то же неприятное, неясное чувство нравственно тошнило ему. «Да что бишь меня мучает?», спросил он себя, отъезжая от генерала. «Ильин? Нет, он цел. Осрамился я чем-нибудь? Нет, всё не то!» Что-то другое мучило его. как раскаяние. «Да, да, этот французский офицер с дырочкой. И я хорошо помню, как рука моя остановилась, когда я поднял ее».

[¶6] Rostóv saw the prisoners being led away and galloped after them to have a look at his Frenchman with the dimple on his chin. He was sitting in his foreign uniform on an hussar packhorse and looked anxiously about him. The sword cut on his arm could scarcely be called a wound. He glanced at Rostóv with a feigned smile and waved his hand in greeting. Rostóv still had the same indefinite feeling, as of shame.

> Russian: Ростов увидал отвозимых пленных и поскакал за ними, чтобы посмотреть своего француза с дырочкой на подбородке. Он в своем странном мундире сидел на заводной гусарской лошади и беспокойно оглядывался вокруг себя. Рана его на руке была почти не рана. Он притворно улыбнулся Ростову и помахал ему рукой, в виде приветствия. Ростову всё так же было неловко и чего-то совестно.

[¶7] All that day and the next his friends and comrades noticed that Rostóv, without being dull or angry, was silent, thoughtful, and preoccupied. He drank reluctantly, tried to remain alone, and kept turning something over in his mind.

> Russian: Весь этот и следующий день, друзья и товарищи Ростова замечали, что он не скучен, не сердит, но молчалив, задумчив и сосредоточен. Он неохотно пил, старался оставаться один, и о чем-то думал.

[¶8] Rostóv was always thinking about that brilliant exploit of his, which to his amazement had gained him the St. George’s Cross and even given him a reputation for bravery, and there was something he could not at all understand. “So others are even more afraid than I am!” he thought. “So that’s all there is in what is called heroism! And did I do it for my country’s sake? And how was he to blame, with his dimple and blue eyes? And how frightened he was! He thought that I should kill him. Why should I kill him? My hand trembled. And they have given me a St. George’s Cross.... I can’t make it out at all.”

> Russian: Ростов всё думал об этом своем блестящем подвиге, который, к удивлению его, приобрел ему Георгиевский крест и даже сделал ему репутацию храбреца, и никак не мог понять чего-то. «Так они еще больше нашего боятся!», думал он. «Так только-то и есть всего то, чтò называется геройством? И разве я это делал для отечества? И в чем он виноват с своею дырочкой и голубыми глазами? А как он испугался! Он думал, что я убью его. За чтό ж мне убивать его? У меня рука дрогнула. А мне дали Георгиевский крест. Ничего, ничего не понимаю!»

[¶9] But while Nicholas was considering these questions and still could reach no clear solution of what puzzled him so, the wheel of fortune in the service, as often happens, turned in his favor. After the affair at Ostróvna he was brought into notice, received command of an hussar battalion, and when a brave officer was needed he was chosen.

> Russian: По пока Николай перерабатывал в себе эти вопросы и всё-таки не дал себе ясного отчета в том. чтό так смутило его, колесо счастья по службе, как это часто бывает, повернулось в его пользу. Его выдвинули вперед после Островненского дела, дали ему батальон гусаров, и, когда нужно было употребить храброго офицера, давали ему поручения.

## 178. Book Nine · Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/178/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/178/#p-N

[¶0] On receiving news of Natásha’s illness, the countess, though not quite well yet and still weak, went to Moscow with Pétya and the rest of the household, and the whole family moved from Márya Dmítrievna’s house to their own and settled down in town.

> Russian: Получив известие о болезни Наташи, графиня, еще не совсем здоровая и слабая, с Петей и со всем домом, приехала в Москву, и всё семейство Ростовых перебралось от Марьи Дмитриевны в свой дом и совсем поселилось в Москве.

[¶1] Natásha’s illness was so serious that, fortunately for her and for her parents, the consideration of all that had caused the illness, her conduct and the breaking off of her engagement, receded into the background. She was so ill that it was impossible for them to consider in how far she was to blame for what had happened. She could not eat or sleep, grew visibly thinner, coughed, and, as the doctors made them feel, was in danger. They could not think of anything but how to help her. Doctors came to see her singly and in consultation, talked much in French, German, and Latin, blamed one another, and prescribed a great variety of medicines for all the diseases known to them, but the simple idea never occurred to any of them that they could not know the disease Natásha was suffering from, as no disease suffered by a live man can be known, for every living person has his own peculiarities and always has his own peculiar, personal, novel, complicated disease, unknown to medicine—not a disease of the lungs, liver, skin, heart, nerves, and so on mentioned in medical books, but a disease consisting of one of the innumerable combinations of the maladies of those organs. This simple thought could not occur to the doctors (as it cannot occur to a wizard that he is unable to work his charms) because the business of their lives was to cure, and they received money for it and had spent the best years of their lives on that business. But, above all, that thought was kept out of their minds by the fact that they saw they were really useful, as in fact they were to the whole Rostóv family. Their usefulness did not depend on making the patient swallow substances for the most part harmful (the harm was scarcely perceptible, as they were given in small doses), but they were useful, necessary, and indispensable because they satisfied a mental need of the invalid and of those who loved her—and that is why there are, and always will be, pseudo-healers, wise women, homeopaths, and allopaths. They satisfied that eternal human need for hope of relief, for sympathy, and that something should be done, which is felt by those who are suffering. They satisfied the need seen in its most elementary form in a child, when it wants to have a place rubbed that has been hurt. A child knocks itself and runs at once to the arms of its mother or nurse to have the aching spot rubbed or kissed, and it feels better when this is done. The child cannot believe that the strongest and wisest of its people have no remedy for its pain, and the hope of relief and the expression of its mother’s sympathy while she rubs the bump comforts it. The doctors were of use to Natásha because they kissed and rubbed her bump, assuring her that it would soon pass if only the coachman went to the chemist’s in the Arbát and got a powder and some pills in a pretty box for a ruble and seventy kopeks, and if she took those powders in boiled water at intervals of precisely two hours, neither more nor less.

> Russian: Болезнь Наташи была так серьезна, что. к счастию ее и к счастию родных, мысль о всем том, чтò было причиной ее болезни, ее поступок и разрыв с женихом перешли на второй план. Она была так больна, что нельзя было думать о том, на сколько она была виновата во всем случившемся, тогда как она не ела, не спала, заметно худела, кашляла и была, как давали чувствовать доктopà, в опасности. Надо было думать только о том, чтобы помочь ей. Доктора ездили к Наташе и отдельно, и консилиумами, говорили много по-французски, и по-немецки, и по-латыни, осуждали один другого, прописывали самые разнообразные лекарства от всех им известных болезней; но ни одному из них не приходила в голову та простая мысль, что им не может быть известна та болезнь, которою страдала Наташа, как не может быть известна ни одна болезнь, которою одержим живой человек: ибо каждый живой человек имеет свои особенности и всегда имеет особенную и свою новую, сложную, неизвестную медицине болезнь, не болезнь легких, печени, кожи, сердца, нервов и т. д., записанную в медицине, но болезнь, состоящую из одного из бесчисленных соединений страданий этих органов. Эта простая мысль не могла приходить докторам (так же как не может притти колдуну в голову мысль, что он не может колдовать), потому что их дело жизни состояло в том, чтобы лечить, потому что за то они получали деньги и потому что на это дело они потратили лучшие года своей жизни. Но главное — мысль эта не могла притти докторам, потому что они видели, что они несомненно полезны, и были действительно полезны для всех домашних Ростовых. Они были полезны не потому, что заставляли проглатывать больную большею частью вредные вещества (вред этот был мало чувствителен, потому что вредные вещества давались в малом количестве), но они полезны, необходимы, неизбежны были (причина — почему всегда есть и будут мнимые излечители, ворожеи, гомеопаты), потому что они удовлетворяли нравственной потребности больной и людей, любящих больную. Они удовлетворяли той вечной человеческой потребности надежды на облегчение, потребности сочувствия и деятельности, которые испытывает человек во время страдания. Они удовлетворяли той вечной, человеческой — в ребенке заметной в самой первобытной форме — потребности потереть то место, которое ушибено. Ребенок убьется и тотчас же бежит в руки матери, няньки, для того чтоб ему поцеловали и потерли больное место, и ему делается легче, когда больное место потрут или поцелуют. Ребенок не верит, чтоб у сильнейших и мудрейших его не было средства помочь его боли. И надежда на облегчение, и выражение сочувствия в то время, как мать трет его шишку, утешают его. Доктора для Наташи были полезны тем, что они целовали и терли бобо, уверяя, что сейчас пройдет, ежели кучер съездит в Арбатскую аптеку и возьмет на рубль семь гривен порошков и пилюль в хорошенькой коробочке, и ежели порошки эти, непременно через два часа, никак не больше и не меньше, будет в отварной воде принимать больная.

[¶2] What would Sónya and the count and countess have done, how would they have looked, if nothing had been done, if there had not been those pills to give by the clock, the warm drinks, the chicken cutlets, and all the other details of life ordered by the doctors, the carrying out of which supplied an occupation and consolation to the family circle? How would the count have borne his dearly loved daughter’s illness had he not known that it was costing him a thousand rubles, and that he would not grudge thousands more to benefit her, or had he not known that if her illness continued he would not grudge yet other thousands and would take her abroad for consultations there, and had he not been able to explain the details of how Métivier and Feller had not understood the symptoms, but Frise had, and Múdrov had diagnosed them even better? What would the countess have done had she not been able sometimes to scold the invalid for not strictly obeying the doctor’s orders?

> Russian: Чтό же бы делали Соня, граф и графиня, как бы они смотрели, ничего не предпринимая, ежели бы не было этих пилюль по часам, питья тепленького, куриной котлетки и всех подробностей жизни, предписанных доктором, соблюдать которые составляло занятие и утешение для окружающих? Как бы переносил граф болезнь своей любимой дочери, ежели бы он не знал, что ему стоила тысячи рублей болезнь Наташи, и что он не жалеет еще тысяч, чтобы сделать ей пользу; ежели бы он не знал, что ежели она не поправится, он не пожалеет еще тысяч и повезет ее за границу и там сделает консилиумы; ежели бы он не имел возможности рассказывать подробности о том, как Метивье и Феллер не поняли, а Фриз понял, и Мудров еще лучше определил болезнь? Чтò бы делала графиня, ежели бы она не могла иногда ссориться с больною Наташей за то, что она не вполне соблюдала предписаний доктора?

[¶3] “You’ll never get well like that,” she would say, forgetting her grief in her vexation, “if you won’t obey the doctor and take your medicine at the right time! You mustn’t trifle with it, you know, or it may turn to pneumonia,” she would go on, deriving much comfort from the utterance of that foreign word, incomprehensible to others as well as to herself. What would Sónya have done without the glad consciousness that she had not undressed during the first three nights, in order to be ready to carry out all the doctor’s injunctions with precision, and that she still kept awake at night so as not to miss the proper time when the slightly harmful pills in the little gilt box had to be administered? Even to Natásha herself it was pleasant to see that so many sacrifices were being made for her sake, and to know that she had to take medicine at certain hours, though she declared that no medicine would cure her and that it was all nonsense. And it was even pleasant to be able to show, by disregarding the orders, that she did not believe in medical treatment and did not value her life.

> Russian: — Этак никогда не выздоровеешь, — говорила она, под досадой забывая свое горе, — ежели ты не будешь слушаться доктора и не вò-время принимать лекарство! Ведь нельзя шутить этим, когда у тебя может сделаться пневмония, — говорила графиня, и в произношении этого непонятного не для нее одной слова она уже находила большое утешение. Чтό бы делала Соня, ежели бы у ней не было радостного сознания того, что она первое время не раздевалась три ночи для того, чтобы быть наготове исполнять в точности все предписания доктора, и что она теперь не спит ночи, для того чтобы но пропустить часы, в которые надо давать маловредные пилюли из золотой коробочки? Даже самой Наташе, которая, хотя и говорила, что никакие лекарства не вылечат ее, и что всё это глупости, и ей было радостно видеть, что для нее делали так много пожертвований, что ей надо было в известные часы принимать лекарства. И даже ей радостно было то, что она, пренебрегая исполнением предписанного, могла показывать, что она не верит в лечение и не дорожит своею жизнью.

[¶4] The doctor came every day, felt her pulse, looked at her tongue, and regardless of her grief-stricken face joked with her. But when he had gone into another room, to which the countess hurriedly followed him, he assumed a grave air and thoughtfully shaking his head said that though there was danger, he had hopes of the effect of this last medicine and one must wait and see, that the malady was chiefly mental, but... And the countess, trying to conceal the action from herself and from him, slipped a gold coin into his hand and always returned to the patient with a more tranquil mind.

> Russian: Доктор ездил каждый день, щупал пульс, смотрел язык и, не обращая внимания на ее убитое лицо, шутил с нею. Но за то, когда он выходил в другую комнату, графиня поспешно выходила за ним, и он, принимая серьезный вид и покачивая задумчиво головой, говорил, что хотя и есть опасность, он надеется на действие этого последнего лекарства, и что надо ждать и посмотреть; что болезнь больше нравственная, но... Графиня, стараясь скрыть этот поступок от себя и от доктора, всовывала ему в руку золотой и всякий раз с успокоенным сердцем возвращалась к больной.

[¶5] The symptoms of Natásha’s illness were that she ate little, slept little, coughed, and was always low-spirited. The doctors said that she could not get on without medical treatment, so they kept her in the stifling atmosphere of the town, and the Rostóvs did not move to the country that summer of 1812.

> Russian: Признаки болезни Наташи состояли в том, что она мало ела, мало спала, кашляла и никогда не оживлялась. Доктора говорили, что больную нельзя оставлять без медицинской помощи, и поэтому в душном воздухе держали ее в городе. И лето 1812-го года Ростовы не уезжали в деревню.

[¶6] In spite of the many pills she swallowed and the drops and powders out of the little bottles and boxes of which Madame Schoss who was fond of such things made a large collection, and in spite of being deprived of the country life to which she was accustomed, youth prevailed. Natásha’s grief began to be overlaid by the impressions of daily life, it ceased to press so painfully on her heart, it gradually faded into the past, and she began to recover physically.

> Russian: Несмотря на большое количество проглоченных пилюль, капель и порошков из баночек и коробочек, из которых madame Schoss, охотница до этих вещиц, собрала большую коллекцию, несмотря на отсутствие привычной деревенской жизни, молодость брала свое: горе Наташи начало покрываться слоем впечатлений прожитой жизни, оно перестало такою мучительною болью лежать ей на сердце, начинало становиться прошедшим, и Наташа стала физически оправляться.

## 179. Book Nine · Chapter XVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/179/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/179/#p-N

[¶0] Natásha was calmer but no happier. She not merely avoided all external forms of pleasure—balls, promenades, concerts, and theaters—but she never laughed without a sound of tears in her laughter. She could not sing. As soon as she began to laugh, or tried to sing by herself, tears choked her: tears of remorse, tears at the recollection of those pure times which could never return, tears of vexation that she should so uselessly have ruined her young life which might have been so happy. Laughter and singing in particular seemed to her like a blasphemy, in face of her sorrow. Without any need of self-restraint, no wish to coquet ever entered her head. She said and felt at that time that no man was more to her than Nastásya Ivánovna, the buffoon. Something stood sentinel within her and forbade her every joy. Besides, she had lost all the old interests of her carefree girlish life that had been so full of hope. The previous autumn, the hunting, “Uncle,” and the Christmas holidays spent with Nicholas at Otrádnoe were what she recalled oftenest and most painfully. What would she not have given to bring back even a single day of that time! But it was gone forever. Her presentiment at the time had not deceived her—that that state of freedom and readiness for any enjoyment would not return again. Yet it was necessary to live on.

> Russian: Наташа была спокойнее, но не веселее. Она не только избегала всех внешних условий радости: балов, катанья, концертов, театра; но она ни разу не смеялась так, чтобы из-за смеха ее не слышны были слезы. Она не могла петь. Как только начинала она смеяться или пробовала одна сама с собой петь, слезы душили ее: слезы раскаяния, слезы вспоминаний о том невозвратном, чистом времени; слезы досады, что так, задаром, погубила она свою молодую жизнь, которая могла бы быть так счастлива. Смех и пение особенно казались ей кощунством над ее горем. О кокетстве она и не думала; ей не приходилось даже воздерживаться. Она говорила и чувствовала, что в это время все мужчины были для нее совершенно то же, что шут Настасья Ивановна. Внутренний страж твердо воспрещал ей всякую радость. Да и не было в ней всех прежних интересов жизни из того девичьего, беззаботного, полного надежд, склада жизни. Чаще и болезненнее всего она вспоминала осенние месяцы, охоту, дядюшку и святки, проведенные с Nicolas в Отрадном. Чтò бы она дала, чтобы возвратить хоть один день из того времени! Но уж это навсегда было кончено. Предчувствие не обманывало ее тогда, что то состояние свободы и открытости для всех радостей никогда уже не возвратится больше. Но жить надо было.

[¶1] It comforted her to reflect that she was not better as she had formerly imagined, but worse, much worse, than anybody else in the world. But this was not enough. She knew that, and asked herself, “What next?” But there was nothing to come. There was no joy in life, yet life was passing. Natásha apparently tried not to be a burden or a hindrance to anyone, but wanted nothing for herself. She kept away from everyone in the house and felt at ease only with her brother Pétya. She liked to be with him better than with the others, and when alone with him she sometimes laughed. She hardly ever left the house and of those who came to see them was glad to see only one person, Pierre. It would have been impossible to treat her with more delicacy, greater care, and at the same time more seriously than did Count Bezúkhov. Natásha unconsciously felt this delicacy and so found great pleasure in his society. But she was not even grateful to him for it; nothing good on Pierre’s part seemed to her to be an effort, it seemed so natural for him to be kind to everyone that there was no merit in his kindness. Sometimes Natásha noticed embarrassment and awkwardness on his part in her presence, especially when he wanted to do something to please her, or feared that something they spoke of would awaken memories distressing to her. She noticed this and attributed it to his general kindness and shyness, which she imagined must be the same toward everyone as it was to her. After those involuntary words—that if he were free he would have asked on his knees for her hand and her love—uttered at a moment when she was so strongly agitated, Pierre never spoke to Natásha of his feelings; and it seemed plain to her that those words, which had then so comforted her, were spoken as all sorts of meaningless words are spoken to comfort a crying child. It was not because Pierre was a married man, but because Natásha felt very strongly with him that moral barrier the absence of which she had experienced with Kurágin that it never entered her head that the relations between him and herself could lead to love on her part, still less on his, or even to the kind of tender, self-conscious, romantic friendship between a man and a woman of which she had known several instances. Before the end of the fast of St. Peter, Agraféna Ivánovna Belóva, a country neighbor of the Rostóvs, came to Moscow to pay her devotions at the shrines of the Moscow saints. She suggested that Natásha should fast and prepare for Holy Communion, and Natásha gladly welcomed the idea. Despite the doctor’s orders that she should not go out early in the morning, Natásha insisted on fasting and preparing for the sacrament, not as they generally prepared for it in the Rostóv family by attending three services in their own house, but as Agraféna Ivánovna did, by going to church every day for a week and not once missing Vespers, Matins, or Mass.

> Russian: Ей отрадно было думать, что она не лучше, как она прежде думала, а хуже и гораздо хуже всех, всех, кто только есть на свете. Но этого мало было. Она знала это и спрашивала себя: «чтò ж дальше?» А дальше ничего не было. Не было никакой радости в жизни, а жизнь проходила. Наташа видимо старалась только никому не быть в тягость и никому не мешать, но для себя ей ничего не нужно было. Она удалялась от всех домашних, и только с братом Петей ей было легко. С ним она любила бывать больше, чем с другими: и иногда, когда бывала с ним с глазу на глаз, смеялась. Она почти не выезжала из дому и из приезжавших к ним рада была только одному человеку — Пьеру. Нельзя было нежнее, осторожнее и вместе с тем серьезнее обращаться, чем обращался с нею граф Безухов. Наташа бессознательно чувствовала эту нежность обращения и потому находила большое удовольствие в его обществе. Но она не была даже благодарна ему за его нежность. Ничто хорошее со стороны Пьера не казалось ей усилием. Пьеру, казалось, так естественно быть добрым со всеми, что не было никакой заслуги в его доброте. Иногда Наташа замечала смущение и неловкость Пьера в ее присутствии, в особенности, когда он боялся, чтобы что-нибудь в разговоре не навело Наташу на тяжелые воспоминания. Она замечала это и приписывала это его общей доброте и застенчивости, которая, по ее понятиям, такая же, как с нею, должна была быть и со всеми. После тех нечаянных слов о том, что ежели бы он был свободен, он на коленях бы просил ее руки и любви, сказанных в минуту такого сильного волнения для нее, Пьер никогда не говорил ничего о своих чувствах к Наташе; и для нее было очевидно, что те слова, тогда так утешившие ее, были сказаны, как говорятся всякие бессмысленные слова, для утешения плачущего ребенка. Не оттого, что Пьер был женатый человек, но оттого, что Наташа чувствовала между собою и им в высшей степени ту силу нравственных преград — отсутствие которой она чувствовала с Курагиным — ей никогда в голову не приходило, чтоб из ее отношений с Пьером могла выйти не только любовь с ее или еще менее с его стороны, но даже и тот род нежной, признающей себя, поэтической дружбы между мужчиной и женщиной, которой она знала несколько примеров. В конце Петровского поста Аграфена Ивановна Белова, Отрадненская соседка Ростовых, приехала в Москву поклониться московским угодникам. Она предложила Наташе говеть, и Наташа с радостью ухватилась за эту мысль. Несмотря на запрещение докторов выходить рано утром, Наташа настояла на том, чтобы говеть, и говеть не так, как говели в доме Ростовых обыкновенно, то есть отслушать на дому три службы, а чтобы говеть так, как говела Аграфена Ивановна, то есть всю неделю, не пропуская ни одной вечерни, обедни или заутрени.

[¶2] The countess was pleased with Natásha’s zeal; after the poor results of the medical treatment, in the depths of her heart she hoped that prayer might help her daughter more than medicines and, though not without fear and concealing it from the doctor, she agreed to Natásha’s wish and entrusted her to Belóva. Agraféna Ivánovna used to come to wake Natásha at three in the morning, but generally found her already awake. She was afraid of being late for Matins. Hastily washing, and meekly putting on her shabbiest dress and an old mantilla, Natásha, shivering in the fresh air, went out into the deserted streets lit by the clear light of dawn. By Agraféna Ivánovna’s advice Natásha prepared herself not in their own parish, but at a church where, according to the devout Agraféna Ivánovna, the priest was a man of very severe and lofty life. There were never many people in the church; Natásha always stood beside Belóva in the customary place before an icon of the Blessed Virgin, let into the screen before the choir on the left side, and a feeling, new to her, of humility before something great and incomprehensible, seized her when at that unusual morning hour, gazing at the dark face of the Virgin illuminated by the candles burning before it and by the morning light falling from the window, she listened to the words of the service which she tried to follow with understanding. When she understood them her personal feeling became interwoven in the prayers with shades of its own. When she did not understand, it was sweeter still to think that the wish to understand everything is pride, that it is impossible to understand all, that it is only necessary to believe and to commit oneself to God, whom she felt guiding her soul at those moments. She crossed herself, bowed low, and when she did not understand, in horror at her own vileness, simply asked God to forgive her everything, everything, to have mercy upon her. The prayers to which she surrendered herself most of all were those of repentance. On her way home at an early hour when she met no one but bricklayers going to work or men sweeping the street, and everybody within the houses was still asleep, Natásha experienced a feeling new to her, a sense of the possibility of correcting her faults, the possibility of a new, clean life, and of happiness.

> Russian: Графине понравилось это усердие Наташи; она в душе своей, после безуспешного медицинского лечения, надеялась, что молитва поможет ей больше лекарств, и хотя со страхом и скрывая от доктора, но согласилась на желание Наташи и поручила ее Беловой. Аграфена Ивановна в три часа ночи приходила будить Наташу и большею частью находила ее уже не спящею. Наташа боялась проспать время заутрени. Поспешно умываясь и с смирением одеваясь в самое дурное свое платье и старенькую мантилью, содрогаясь от свежести, Наташа выходила на пустынные улицы, прозрачно освещенные утреннею зарей. По совету Аграфены Ивановны Наташа говела не в своем приходе, а в церкви, в которой, по словам набожной Беловой, был священник весьма строгой и высокой жизни. В церкви всегда было мало народа; Наташа с Беловой становились на привычное место перед иконою Божией Матери, вделанной в зад левого клироса, и новое для Наташи чувство смирения перед великим, непостижимым, охватывало ее, когда она в этот непривычный час утра, глядя на черный лик Божией Матери, освещенный и свечами, горевшими перед ним, и светом утра, падавшим из окна, слушала звуки службы, за которыми она старалась следить, понимая их. Когда она понимала их, ее личное чувство с своими оттенками присоединялось к ее молитве; когда она не понимала, ей еще сладостнее было думать, что желание понимать всё есть гордость, что понимать всего нельзя, что надо только верить и отдаваться Богу, Который в эти минуты — она чувствовала — управлял ее душою. Она крестилась, кланялась и, когда не понимала, то только, ужасаясь перед своею мерзостью, просила Бога простить ее за всё, за всё, и помиловать. Молитвы, которым она больше всего отдавалась, были молитвы раскаяния. Возвращаясь домой в ранний час утра, когда встречались только каменщики, шедшие на работу, дворники, выметавшие улицу, и в домах еще все спали, Наташа испытывала новое для нее чувство возможности исправления себя от своих пороков и возможности новой, чистой жизни и счастия.

[¶3] During the whole week she spent in this way, that feeling grew every day. And the happiness of taking communion, or “communing” as Agraféna Ivánovna, joyously playing with the word, called it, seemed to Natásha so great that she felt she should never live till that blessed Sunday.

> Russian: В продолжение всей недели, в которую она вела эту жизнь, чувство это росло с каждым днем. И счастье приобщиться или сообщиться, как радостно играя этим словом говорила ей Аграфена Ивановна, представлялось ей столь великим, что ей казалось, что она не доживет до этого блаженного воскресенья.

[¶4] But the happy day came, and on that memorable Sunday, when, dressed in white muslin, she returned home after communion, for the first time for many months she felt calm and not oppressed by the thought of the life that lay before her.

> Russian: Но счастливый день наступил, и когда Наташа в это памятное для нее воскресенье, в белом кисейном платье, вернулась от причастия, она в первый раз после многих месяцев почувствовала себя спокойною и не тяготящеюся жизнью, которая ей предстояла.

[¶5] The doctor who came to see her that day ordered her to continue the powders he had prescribed a fortnight previously.

> Russian: Приезжавший в этот день доктор осмотрел Наташу и велел продолжать те последние порошки, которые он прописал две недели тому назад.

[¶6] “She must certainly go on taking them morning and evening,” said he, evidently sincerely satisfied with his success. “Only, please be particular about it. “Be quite easy,” he continued playfully, as he adroitly took the gold coin in his palm. “She will soon be singing and frolicking about. The last medicine has done her a very great deal of good. She has freshened up very much.”

> Russian: — Непременно продолжать утром и вечером, — сказал он, видимо сам добросовестно-довольный своим успехом. — Только, пожалуста, аккуратнее. Будьте покойны, графиня, — сказал шутливо доктор, в мякоть руки ловко подхватывая золотой, — скоро опять запоет и зарезвится. Очень, очень ей в пользу последнее лекарство. Она очень посвежела.

[¶7] The countess, with a cheerful expression on her face, looked down at her nails and spat a little for luck as she returned to the drawing room.

> Russian: Графиня посмотрела на ногти и поплевала, о веселым лицом возвращаясь в гостиную.

## 180. Book Nine · Chapter XVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/180/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/180/#p-N

[¶0] At the beginning of July more and more disquieting reports about the war began to spread in Moscow; people spoke of an appeal by the Emperor to the people, and of his coming himself from the army to Moscow. And as up to the eleventh of July no manifesto or appeal had been received, exaggerated reports became current about them and about the position of Russia. It was said that the Emperor was leaving the army because it was in danger, it was said that Smolénsk had surrendered, that Napoleon had an army of a million and only a miracle could save Russia.

> Russian: В начале июля в Москве распространялись всё более и более тревожные слухи о ходе войны: говорили о воззвании государя к народу, о приезде самого государя из армии в Москву. И так как до 11-го июля манифест и воззвание не были получены, то о них и о положении России ходили преувеличенные слухи. Говорили, что государь уезжает потому, что армия в опасности, говорили, что Смоленск сдан, что у Наполеона миллион войска и что только чудо может спасти Россию.

[¶1] On the eleventh of July, which was Saturday, the manifesto was received but was not yet in print, and Pierre, who was at the Rostóvs’, promised to come to dinner next day, Sunday, and bring a copy of the manifesto and appeal, which he would obtain from Count Rostopchín.

> Russian: 11-го июля, в субботу, был получен манифест, но еще не напечатан; и Пьер, бывший у Ростовых, обещал на другой день, в воскресенье, приехать обедать и привезти манифест и воззвание, которые он достанет у графа Растопчина.

[¶2] That Sunday, the Rostóvs went to Mass at the Razumóvskis’ private chapel as usual. It was a hot July day. Even at ten o’clock, when the Rostóvs got out of their carriage at the chapel, the sultry air, the shouts of hawkers, the light and gay summer clothes of the crowd, the dusty leaves of the trees on the boulevard, the sounds of the band and the white trousers of a battalion marching to parade, the rattling of wheels on the cobblestones, and the brilliant, hot sunshine were all full of that summer languor, that content and discontent with the present, which is most strongly felt on a bright, hot day in town. All the Moscow notabilities, all the Rostóvs’ acquaintances, were at the Razumóvskis’ chapel, for, as if expecting something to happen, many wealthy families who usually left town for their country estates had not gone away that summer. As Natásha, at her mother’s side, passed through the crowd behind a liveried footman who cleared the way for them, she heard a young man speaking about her in too loud a whisper.

> Russian: В это воскресенье Ростовы по обыкновению поехали к обедне в домовую церковь Разумовских. Был жаркий, июльский день. Уже в 10 часов, когда Ростовы выходили из кареты перед церковью, в жарком воздухе, в криках разносчиков, в ярких и светлых летних платьях толпы, в запыленных листьях дерев бульвара, в звуках музыки и белых панталонах прошедшего на развод батальона, в громе мостовой и ярком блеске жаркого солнца, было то летнее томление, довольство и недовольство настоящим, которое особенно резко чувствуется в ясный жаркий день в городе. В церкви Разумовских была вся знать московская, все знакомые Ростовых (в этот год, как бы ожидая чего-то, очень много богатых семей, обыкновенно разъезжающихся по деревням, остались в городе). Проходя подле матери, позади ливрейного лакея, раздвигавшего толпу, Наташа услыхала голос молодого человека, слишком громким шопотом говорившего о ней:

[¶3] “That’s Rostóva, the one who...”

> Russian: — Это Ростова, та самая.

[¶4] “She’s much thinner, but all the same she’s pretty!” She heard, or thought she heard, the names of Kurágin and Bolkónski. But she was always imagining that. It always seemed to her that everyone who looked at her was thinking only of what had happened to her. With a sinking heart, wretched as she always was now when she found herself in a crowd, Natásha in her lilac silk dress trimmed with black lace walked—as women can walk—with the more repose and stateliness the greater the pain and shame in her soul. She knew for certain that she was pretty, but this no longer gave her satisfaction as it used to. On the contrary it tormented her more than anything else of late, and particularly so on this bright, hot summer day in town. “It’s Sunday again—another week past,” she thought, recalling that she had been here the Sunday before, “and always the same life that is no life, and the same surroundings in which it used to be so easy to live. I’m pretty, I’m young, and I know that now I am good. I used to be bad, but now I know I am good,” she thought, “but yet my best years are slipping by and are no good to anyone.” She stood by her mother’s side and exchanged nods with acquaintances near her. From habit she scrutinized the ladies’ dresses, condemned the bearing of a lady standing close by who was not crossing herself properly but in a cramped manner, and again she thought with vexation that she was herself being judged and was judging others, and suddenly, at the sound of the service, she felt horrified at her own vileness, horrified that the former purity of her soul was again lost to her.

> Russian: — Как похудела, а всё-таки хороша! — Она слышала, или ей показалось, что были упомянуты имена Курагина и Болконского. Впрочем ей всегда это казалось. Ей всегда казалось, что все, глядя на нее, только и думают о том, чтό с ней случилось. Страдая и замирая в душе, как всегда в толпе, Наташа шла в своем лиловом, шелковом, с черными кружевами платье, так, как умеют ходить женщины, — тем спокойнее и величавее, чем больнее и стыднее у ней было на душе. Она знала и не ошибалась, что она хороша, но это теперь не радовало ее как прежде. Напротив, это мучило ее больше всего в последнее время, и в особенности в этот яркий, жаркий летний день в городе. «Еще воскресенье, еще неделя», говорила она себе, вспоминая как она была тут в то воскресенье, «и всё та же жизнь без жизни, и всё те же условия, в которых так легко бывало жить прежде. Хороша, молода, и, я знаю, что теперь добра, прежде я была дурная, а теперь я добра, я знаю», — думала она, — «а так даром, ни для кого, проходят лучшие, лучшие годы». Она стала подле матери и перекивнулась с близко стоявшими знакомыми. Наташа по привычке рассмотрела туалеты дам, осудила tenue  и неприличный способ креститься рукой на малом пространстве одной близко стоявшей дамы, опять с досадой подумала о том, что про нее судят, что и она судит, и вдруг, услыхав звуки службы, ужаснулась своей мерзости, ужаснулась тому, что прежняя чистота опять потеряна ею.

[¶5] A comely, fresh-looking old man was conducting the service with that mild solemnity which has so elevating and soothing an effect on the souls of the worshipers. The gates of the sanctuary screen were closed, the curtain was slowly drawn, and from behind it a soft mysterious voice pronounced some words. Tears, the cause of which she herself did not understand, made Natásha’s breast heave, and a joyous but oppressive feeling agitated her.

> Russian: Благообразный, чистый старичок служил с тою кроткою торжественностью, которая так величаво, успокоительно действует на души молящихся. Царские двери затворились, медленно задернулась завеса, таинственный, тихий голос произнес что-то оттуда. Непонятные для нее самой слезы стояли в груди Наташи, и радостное и томительное чувство волновало ее.

[¶6] “Teach me what I should do, how to live my life, how I may grow good forever, forever!” she pleaded.

> Russian: «Научи меня, чтό мне делать, как мне быть с моей жизнью, как мне исправиться навсегда, навсегда!...» думала она.

[¶7] The deacon came out onto the raised space before the altar screen and, holding his thumb extended, drew his long hair from under his dalmatic and, making the sign of the cross on his breast, began in a loud and solemn voice to recite the words of the prayer....

> Russian: Дьякон вышел на амвон, выправил, широко отставив большой палец, свои длинные волосы из-под стихаря и. положив на груди крест, громко и торжественно стал читать слова молитвы:

[¶8] “In peace let us pray unto the Lord.”

> Russian: — «Миром Господу помолимся».

[¶9] “As one community, without distinction of class, without enmity, united by brotherly love—let us pray!” thought Natásha.

> Russian: — Миром, все вместе, без различия сословий, без вражды, а соединенные братскою любовью — будем молиться», думала Наташа.

[¶10] “For the peace that is from above, and for the salvation of our souls.”

> Russian: — «О свышнем мире и о спасении душ наших!»

[¶11] “For the world of angels and all the spirits who dwell above us,” prayed Natásha.

> Russian: « О мире ангелов и душ всех бестелесных существ, которые живут над нами», молилась Наташа.

[¶12] When they prayed for the warriors, she thought of her brother and Denísov. When they prayed for all traveling by land and sea, she remembered Prince Andrew, prayed for him, and asked God to forgive her all the wrongs she had done him. When they prayed for those who love us, she prayed for the members of her own family, her father and mother and Sónya, realizing for the first time how wrongly she had acted toward them, and feeling all the strength of her love for them. When they prayed for those who hate us, she tried to think of her enemies and people who hated her, in order to pray for them. She included among her enemies the creditors and all who had business dealings with her father, and always at the thought of enemies and those who hated her she remembered Anatole who had done her so much harm—and though he did not hate her she gladly prayed for him as for an enemy. Only at prayer did she feel able to think clearly and calmly of Prince Andrew and Anatole, as men for whom her feelings were as nothing compared with her awe and devotion to God. When they prayed for the Imperial family and the Synod, she bowed very low and made the sign of the cross, saying to herself that even if she did not understand, still she could not doubt, and at any rate loved the governing Synod and prayed for it.

> Russian: Когда молились за воинство, она вспомнила брата и Денисова. Когда молились за плавающих и путешествующих, она вспомнила князя Андрея и молилась за него, и молилась за то, чтобы Бог простил ей то зло. которое она ему сделала. Когда молились за любящих нас, она молилась о своих домашних: об отце, матери, Соне, в первый раз теперь понимая всю свою вину перед ними и чувствуя всю силу своей любви к ним. Когда молились о ненавидящих нас, она придумала себе врагов и ненавидящих для того, чтобы молиться за них. Она причисляла к врагам кредиторов и всех тех, которые имели дело с ее отцом, и всякий раз, при мысли о врагах и ненавидящих, она вспоминала Анатоля, сделавшего ей столько зла, и хотя он не был ненавидящий, она радостно молилась за него, как за врага. Только на молитве она чувствовала себя в силах ясно и спокойно вспоминать и о князе Андрее и об Анатоле, как о людях, к которым чувства ее уничтожались в сравнении с ее чувством страха и благоговения к Богу. Когда молились за царскую фамилию и за синод, она особенно низко кланялась и крестилась, говоря себе, что ежели она не понимает, она не может сомневаться, и всё-таки любит правительствующий синод и молится за него.

[¶13] When he had finished the Litany the deacon crossed the stole over his breast and said, “Let us commit ourselves and our whole lives to Christ the Lord!”

> Russian: Окончив ектенью, дьякон перекрестил вокруг груди орарь и произнес:

[¶14] “Commit ourselves to God,” Natásha inwardly repeated. “Lord God, I submit myself to Thy will!” she thought. “I want nothing, wish for nothing; teach me what to do and how to use my will! Take me, take me!” prayed Natásha, with impatient emotion in her heart, not crossing herself but letting her slender arms hang down as if expecting some invisible power at any moment to take her and deliver her from herself, from her regrets, desires, remorse, hopes, and sins.

> Russian: — «Сами себя и живот наш Христу Богу предадим». «Сами себя Богу предадим» повторила в своей душе Наташа. «Боже мой, предаю себя Твоей воле», думала она. «Ничего нe хочу, не желаю; научи меня, чтò мне делать, как употребить свою волю! Да возьми же меня, возьми меня!» с умиленным нетерпением в душе говорила Наташа, не крестясь, опустив свои тонкие руки и как будто ожидая, что вот-вот невидимая сила возьмет ее и избавит от себя, от своих сожалений. желаний, укоров, надежд и пороков.

[¶15] The countess looked round several times at her daughter’s softened face and shining eyes and prayed God to help her.

> Russian: Графиня несколько раз во время службы оглядывалась на умиленное, с блестящими глазами, лицо своей дочери и молилась Богу о том. чтоб Он помог ей.

[¶16] Unexpectedly, in the middle of the service, and not in the usual order Natásha knew so well, the deacon brought out a small stool, the one he knelt on when praying on Trinity Sunday, and placed it before the doors of the sanctuary screen. The priest came out with his purple velvet biretta on his head, adjusted his hair, and knelt down with an effort. Everybody followed his example and they looked at one another in surprise. Then came the prayer just received from the Synod—a prayer for the deliverance of Russia from hostile invasion.

> Russian: Неожиданно, в середине и не в порядке службы, который Наташа хорошо знала, дьячек вынес скамеечку, ту самую, на которой читались коленопреклонные молитвы в Троицын день, и поставил ее перед царскими дверьми. Священник вышел в своей лиловой, бархатной скуфье, оправил волосы и с усилием стал на колена. Все сделали то же, и с недоумением смотрели друг на друга. Это была молитва, только что полученная из Синода, молитва о спасении России от вражеского нашествия.

[¶17] “Lord God of might, God of our salvation!” began the priest in that voice, clear, not grandiloquent but mild, in which only the Slav clergy read and which acts so irresistibly on a Russian heart.

> Russian: — «Господи Боже сил. Боже спасения нашего» — начал священник тем ясным, ненапыщенным и кротким голосом, которым читают только одни духовные славянские чтецы, и который так неотразимо действует на русское сердце.

[¶18] “Lord God of might, God of our salvation! Look this day in mercy and blessing on Thy humble people, and graciously hear us, spare us, and have mercy upon us! This foe confounding Thy land, desiring to lay waste the whole world, rises against us; these lawless men are gathered together to overthrow Thy kingdom, to destroy Thy dear Jerusalem, Thy beloved Russia; to defile Thy temples, to overthrow Thine altars, and to desecrate our holy shrines. How long, O Lord, how long shall the wicked triumph? How long shall they wield unlawful power?

> Russian: «Господи Боже сил. Боже спасения нашего! Призри ныне в милостях и щедротах на смиренныя люди Твоя, и человеколюбно услыши, и пощади, и помилуй нас. Се враг смущаяй землю Твою и хотяй положити вселенную всю пусту, восста на ны: се люди беззаконнии собрашася, еже погубити достояние Твое, разорити честный Иерусалим Твой, возлюбленную Твою Россию: осквернити храмы Твои, раскопати алтари и поругатися Святыне нашей. Доколе. Господи, доколе грешницы восхвалятся? Доколе употребити имать законопреступный власть?

[¶19] “Lord God! Hear us when we pray to Thee; strengthen with Thy might our most gracious sovereign lord, the Emperor Alexander Pávlovich; be mindful of his uprightness and meekness, reward him according to his righteousness, and let it preserve us, Thy chosen Israel! Bless his counsels, his undertakings, and his work; strengthen his kingdom by Thine almighty hand, and give him victory over his enemy, even as Thou gavest Moses the victory over Amalek, Gideon over Midian, and David over Goliath. Preserve his army, put a bow of brass in the hands of those who have armed themselves in Thy Name, and gird their loins with strength for the fight. Take up the spear and shield and arise to help us; confound and put to shame those who have devised evil against us, may they be before the faces of Thy faithful warriors as dust before the wind, and may Thy mighty Angel confound them and put them to flight; may they be ensnared when they know it not, and may the plots they have laid in secret be turned against them; let them fall before Thy servants’ feet and be laid low by our hosts! Lord, Thou art able to save both great and small; Thou art God, and man cannot prevail against Thee!

> Russian: «Владыко Господи! Услыши нас молящихся Тебе: укрепи силою Твоею благочестивейшего, самодержавнейшего великого государя нашего императора Александра Павловича; помяни правду Его и кротость, воздаждь Ему по благости Его, ею же хранит ны, Твой возлюбленный Израиль. Благослови Его советы, начинания и дела; утверди всемогущею Твоею десницею царство Его, и подаждь Ему победу на врага: яко же Моисею на Амалика, Гедеону на Мадиама и Давиду на Голиафа. Сохрани воинство Его, положи лук медян мышцам во имя Твое ополчившихся, и препояши их силою на брань. Приими оружие и щит, и восстани в помощь нашу, да постыдятся и посрамятся мыслящии нам злая, да будут пред лицем верного Ти воинства, яко прах пред лицем ветра, и Ангел Твой сильный да будет оскорбляяй и погоняяй их; да приидет им сеть, юже не сведают, и их ловитва, юже сокрыша, да обымет их; да падут пред ногами рабов Твоих и в попрание воем нашим да будут. Господи! Не изнеможет у Тебе спасати во многих и в малых; Ты еси Бог, да не противовозможет противу Тебе человек.

[¶20] “God of our fathers! Remember Thy bounteous mercy and loving-kindness which are from of old; turn not Thy face from us, but be gracious to our unworthiness, and in Thy great goodness and Thy many mercies regard not our transgressions and iniquities! Create in us a clean heart and renew a right spirit within us, strengthen us all in Thy faith, fortify our hope, inspire us with true love one for another, arm us with unity of spirit in the righteous defense of the heritage Thou gavest to us and to our fathers, and let not the scepter of the wicked be exalted against the destiny of those Thou hast sanctified.

> Russian: «Боже отец наших! Помяни щедроты Твоя и милости яже от века суть; не отвержи нас от лица Твоего, ниже возгнушайся недостоинством нашим, но по велицей милости Твоей и по множеству щедрот Твоих, презри беззакония и грехи наша. Сердце чисто созижди в нас, и дух прав обнови во утробе нашей; всех нас укрепи верою в Тя, утверди надеждою, одушеви истинною друг к другу любовью, вооружи единодушием на праведное защищение одержания еже дал еси нам и отцем нашим, да не вознесется жезл нечестивых на жребий освященных.

[¶21] “O Lord our God, in whom we believe and in whom we put our trust, let us not be confounded in our hope of Thy mercy, and give us a token of Thy blessing, that those who hate us and our Orthodox faith may see it and be put to shame and perish, and may all the nations know that Thou art the Lord and we are Thy people. Show Thy mercy upon us this day, O Lord, and grant us Thy salvation; make the hearts of Thy servants to rejoice in Thy mercy; smite down our enemies and destroy them swiftly beneath the feet of Thy faithful servants! For Thou art the defense, the succor, and the victory of them that put their trust in Thee, and to Thee be all glory, to Father, Son, and Holy Ghost, now and forever, world without end. Amen.”

> Russian: «Господи Боже наш, в Него же веруем и на Него же уповаем. не посрами нас от чаяния милости Твоея, и сотвори знамение во благо, яко да видят ненавидящии нас и православную веру нашу, и посрамятся и погибнут; и да увидят все страны, яко имя Тебе Господь, и мы людие Твои. Яви нам, Господи, ныне милость Твою и спасение Твое даждь нам; возвесели сердце рабов Твоих о милости Твоей; порази враги наши, и сокруши их под ноги верных Твоих вскоре. Ты бо еси заступление, помощь и победа уповающих на Тя, и Тебе славу воссылаем Отцу и Сыну и Святому Духу и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь».

[¶22] In Natásha’s receptive condition of soul this prayer affected her strongly. She listened to every word about the victory of Moses over Amalek, of Gideon over Midian, and of David over Goliath, and about the destruction of “Thy Jerusalem,” and she prayed to God with the tenderness and emotion with which her heart was overflowing, but without fully understanding what she was asking of God in that prayer. She shared with all her heart in the prayer for the spirit of righteousness, for the strengthening of the heart by faith and hope, and its animation by love. But she could not pray that her enemies might be trampled under foot when but a few minutes before she had been wishing she had more of them that she might pray for them. But neither could she doubt the righteousness of the prayer that was being read on bended knees. She felt in her heart a devout and tremulous awe at the thought of the punishment that overtakes men for their sins, and especially of her own sins, and she prayed to God to forgive them all, and her too, and to give them all, and her too, peace and happiness. And it seemed to her that God heard her prayer.

> Russian: В том состоянии раскрытости душевной, в котором находилась Наташа, эта молитва сильно подействовала на нее. Она слушала каждое слово о победе Моисея на Амалика, и Гедеона на Мадиама, и Давида на Голиафа, и о разорении Иерусалима Твоего, и просила Бога с тою нежностью и размягченностью, которою было переполнено ее сердце; но не понимала хорошенько . о чем она просила Бога в этой молитве. Она всею душой участвовала в прошении о духе правом, об укреплении сердца верою, надеждою и о воодушевлении их любовью. Но она не могла молиться о попрании под ноги врагов своих, когда она за несколько минут перед этим только желала иметь их больше, чтобы любить их, молиться за них. Но она тоже не могла сомневаться в правоте читаемой коленопреклонной молитвы. Она ощущала в душе своей благоговейный и трепетный ужас пред наказанием, постигшим людей за их грехи и в особенности за свои грехи, и просила Бога о том, чтоб Он простил их всех и ее, и дал бы им всем и ей спокойствия и счастия в жизни. И ей казалось, что Бог слышит ее молитву.

## 181. Book Nine · Chapter XIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/181/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/181/#p-N

[¶0] From the day when Pierre, after leaving the Rostóvs’ with Natásha’s grateful look fresh in his mind, had gazed at the comet that seemed to be fixed in the sky and felt that something new was appearing on his own horizon—from that day the problem of the vanity and uselessness of all earthly things, that had incessantly tormented him, no longer presented itself. That terrible question “Why?” “Wherefore?” which had come to him amid every occupation, was now replaced, not by another question or by a reply to the former question, but by her image. When he listened to, or himself took part in, trivial conversations, when he read or heard of human baseness or folly, he was not horrified as formerly, and did not ask himself why men struggled so about these things when all is so transient and incomprehensible—but he remembered her as he had last seen her, and all his doubts vanished—not because she had answered the questions that had haunted him, but because his conception of her transferred him instantly to another, a brighter, realm of spiritual activity in which no one could be justified or guilty—a realm of beauty and love which it was worth living for. Whatever worldly baseness presented itself to him, he said to himself:

> Russian: С того дня как Пьер, уезжая от Ростовых и вспоминая благодарный взгляд Наташи, смотрел на комету, стоявшую на небе, и почувствовал, что для него открылось что-то новое, — вечно мучивший его вопрос о тщете и безумности всего земного перестал представляться ему. Этот страшный вопрос: зачем? к чему? который прежде представлялся ему в середине всякого занятия, теперь заменился для него не другим вопросом и не ответом на прежний вопрос, а представлением ее. Слышал ли он или сам вел ничтожные разговоры, читал ли он или узнавал про подлость и бессмысленность людскую, он не ужасался как прежде: не спрашивал себя из чего хлопочут люди, когда всё так кратко и неизвестно, но вспоминал ее в том виде, в котором он видел ее последний раз, и все сомнения его исчезали, не потому, что она отвечала на вопросы, которые представлялись ему, но потому, что представление о ней переносило его мгновенно в другую, светлую область душевной деятельности, в которой не могло быть правого или виноватого, в область красоты и любви, для которой стоило жить. Какая бы мерзость житейская ни представлялась ему, он говорил себе:

[¶1] “Well, supposing N. N. has swindled the country and the Tsar, and the country and the Tsar confer honors upon him, what does that matter? She smiled at me yesterday and asked me to come again, and I love her, and no one will ever know it.” And his soul felt calm and peaceful.

> Russian: «Ну и пускай такой-то обокрал государство и царя, а государство и царь воздают ему почести; а она вчера улыбнулась мне и просила приехать, и я люблю ее, и никто никогда не узнает этого», думал он.

[¶2] Pierre still went into society, drank as much and led the same idle and dissipated life, because besides the hours he spent at the Rostóvs’ there were other hours he had to spend somehow, and the habits and acquaintances he had made in Moscow formed a current that bore him along irresistibly. But latterly, when more and more disquieting reports came from the seat of war and Natásha’s health began to improve and she no longer aroused in him the former feeling of careful pity, an ever-increasing restlessness, which he could not explain, took possession of him. He felt that the condition he was in could not continue long, that a catastrophe was coming which would change his whole life, and he impatiently sought everywhere for signs of that approaching catastrophe. One of his brother Masons had revealed to Pierre the following prophecy concerning Napoleon, drawn from the Revelation of St. John.

> Russian: Пьер всё так же ездил в общество, так же много пил и вел ту же праздную и рассеянную жизнь, потому что кроме тех часов, которые он проводил у Ростовых, надо было проводить и остальное время, и привычки и знакомства, сделанные им в Москве, непреодолимо влекли его к той жизни, которая захватила его. Но в последнее время, когда с театра войны приходили всё более и более тревожные слухи, и когда здоровье Наташи стало поправляться, и она перестала возбуждать в нем прежнее чувство бережливой жалости, им стало овладевать более и более непонятное для него беспокойство. Он чувствовал, что то положение, в котором он находился, не могло продолжаться долго, что наступает катастрофа, долженствующая изменить всю его жизнь, и с нетерпением отыскивал во всем признаки этой приближающейся катастрофы. Пьеру было открыто одним из братьев-масонов, следующее, выведенное из Апокалипсиса Иоанна Богослова, пророчество относительно Наполеона.

[¶3] In chapter 13, verse 18, of the Apocalypse, it is said: Here is wisdom. Let him that hath understanding count the number of the beast: for it is the number of a man; and his number is Six hundred threescore and six.

> Russian: В Апокалипсисе, главе тринадцатой, стихе восемнадцатом сказано: «Зде мудрость есть; иже имать ум да сочтет число зверино: число бо человеческо есть и число его шестьсот шестьдесят шесть».

[¶4] And in the fifth verse of the same chapter: And there was given unto him a mouth speaking great things and blasphemies; and power was given unto him to continue forty and two months.

> Russian: И той же главы в стихе пятом: «И даны быша ему уста глаголюща велика и хульна; и дана бысть ему область творити месяц четыре-десять два».

[¶5] The French alphabet, written out with the same numerical values as the Hebrew, in which the first nine letters denote units and the others tens, will have the following significance:

> Russian: Французские буквы, подобно еврейскому число-изображению, по которому первыми десятью буквами означаются единицы, а прочими десятки, имеют следующее значение:

[¶6] a b c d e f g h i k 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 l m n o p q r s 20 30 40 50 60 70 80 90 t u v w x y 100 110 120 130 140 150 z 160 Writing the words L’Empereur Napoléon in numbers, it appears that the sum of them is 666, and that Napoleon was therefore the beast foretold in the Apocalypse. Moreover, by applying the same system to the words quarante-deux, * which was the term allowed to the beast that “spoke great things and blasphemies,” the same number 666 was obtained; from which it followed that the limit fixed for Napoleon’s power had come in the year 1812 when the French emperor was forty-two. This prophecy pleased Pierre very much and he often asked himself what would put an end to the power of the beast, that is, of Napoleon, and tried by the same system of using letters as numbers and adding them up, to find an answer to the question that engrossed him. He wrote the words L’Empereur Alexandre, La nation russe and added up their numbers, but the sums were either more or less than 666. Once when making such calculations he wrote down his own name in French, Comte Pierre Besouhoff, but the sum of the numbers did not come right. Then he changed the spelling, substituting a z for the s and adding de and the article le, still without obtaining the desired result. Then it occurred to him: if the answer to the question were contained in his name, his nationality would also be given in the answer. So he wrote Le russe Besuhof and adding up the numbers got 671. This was only five too much, and five was represented by e, the very letter elided from the article le before the word Empereur. By omitting the e, though incorrectly, Pierre got the answer he sought. L’russe Besuhof made 666. This discovery excited him. How, or by what means, he was connected with the great event foretold in the Apocalypse he did not know, but he did not doubt that connection for a moment. His love for Natásha, Antichrist, Napoleon, the invasion, the comet, 666, L’Empereur Napoléon, and L’russe Besuhof—all this had to mature and culminate, to lift him out of that spellbound, petty sphere of Moscow habits in which he felt himself held captive and lead him to a great achievement and great happiness.

> Russian: Написав по этой азбуке цифрами слова L’empereur Napoléon, выходит, что сумма этих чисел равна 666-ти, и что поэтому Наполеон есть тот зверь, о котором предсказано в Апокалипсисе. Кроме того, написав по этой же азбуке слова quarante deux, т. е. предел, который был положен зверю глаголати велика и хульна, сумма этих чисел, изображающих quarante deux, опять равна 666-ти, из чего выходит, что предел власти Наполеона наступил в 1812-м году, в котором французскому императору минуло 42 года. Предсказание это очень поразило Пьера, и он часто задавал себе вопрос о том, чтò именно положит предел власти зверя, т. е. Наполеона, и, на основании тех же изображений слов цифрами и вычислениями, старался найти ответ на занимавший его вопрос. Пьер написал в ответ на этот вопрос: L’empereur Alexandre? La nation Russe? Он счел буквы, но сумма цифр выходила гораздо больше или меньше 666-ти. Один раз, занимаясь этими вычислениями, он написал свое имя — Соmіе Pierre Besouhoff; сумма цифр тоже далеко не вышла. Он, изменив орфографию, поставил z вместо s, прибавил dе, прибавил article le и всё не получал желаемого результата. Тогда ему пришло в голову, что ежели бы ответ на искомый вопрос и заключался в его имени, то в ответе непременно была бы названа его национальность. Он написал Le Russe Besuhof и сочтя цифры, получил 671. Только 5 было лишних; 5 означает «е», то самое «е», которое было откинуто в article перед словом l'empereur. Откинув точно так же хотя и неправильно «е», Пьер получил искомый ответ l’Russe Besuhof, равное 666-ти. Открытие это взволновало его. Как, какою связью, был он соединен с тем великим событием, которое было предсказано в Апокалипсисе, он не знал; но он ни на минуту не усомнился в этой связи. Его любовь к Ростовой, Антихрист, нашествие Наполеона, комета. 666, l'empereur Napoléon и l’Russe Besuhof, все это вместе должно было созреть, разразиться и вывести его из того заколдованного, ничтожного мира московских привычек, в которых он чувствовал себя плененным, и привести его к великому подвигу и великому счастию.

[¶7] * Forty-two.

> Russian: —————

[¶8] On the eve of the Sunday when the special prayer was read, Pierre had promised the Rostóvs to bring them, from Count Rostopchín whom he knew well, both the appeal to the people and the news from the army. In the morning, when he went to call at Rostopchín’s he met there a courier fresh from the army, an acquaintance of his own, who often danced at Moscow balls.

> Russian: Пьер накануне того воскресенья, в которое читали молитву, обещал Ростовым привезти им от графа Растопчина, с которым он был хорошо знаком, и воззвание к России, и последние известия из армии. Поутру, заехав к графу Растопчину, Пьер у него застал только что приехавшего курьера из армии. Курьер был один из знакомых Пьеру московских бальных танцоров.

[¶9] “Do, please, for heaven’s sake, relieve me of something!” said the courier. “I have a sackful of letters to parents.”

> Russian: — Ради Бога, не можете ли вы меня облегчить. — сказал курьер: — у меня полная сумка писем к родителям.

[¶10] Among these letters was one from Nicholas Rostóv to his father. Pierre took that letter, and Rostopchín also gave him the Emperor’s appeal to Moscow, which had just been printed, the last army orders, and his own most recent bulletin. Glancing through the army orders, Pierre found in one of them, in the lists of killed, wounded, and rewarded, the name of Nicholas Rostóv, awarded a St. George’s Cross of the Fourth Class for courage shown in the Ostróvna affair, and in the same order the name of Prince Andrew Bolkónski, appointed to the command of a regiment of Chasseurs. Though he did not want to remind the Rostóvs of Bolkónski, Pierre could not refrain from making them happy by the news of their son’s having received a decoration, so he sent that printed army order and Nicholas’ letter to the Rostóvs, keeping the appeal, the bulletin, and the other orders to take with him when he went to dinner.

> Russian: В числе этих писем было письмо от Николая Ростова к отцу. Пьер взял это письмо. Кроме того граф Растопчин дал Пьеру воззвание государя к Москве, только что отпечатанное, последние приказы по армии и свою последнюю афишу. Просмотрев приказы по армии, Пьер нашел в одном из них между известиями о раненых, убитых и награжденных имя Николая Ростова, награжденного Георгием 4-й степени, за оказанную храбрость в Островненском деле, и в том же приказе назначение князя Андрея Болконского командиром Егерского полка. Хотя ему и не хотелось напоминать Ростовым о Болконском, но Пьер не мог воздержаться от желания порадовать их известием о награждении сына, и оставив у себя воззвание, афишу и другие приказы, с тем, чтобы самому привезти их к обеду, к Ростовым послал печатный приказ и письмо.

[¶11] His conversation with Count Rostopchín and the latter’s tone of anxious hurry, the meeting with the courier who talked casually of how badly things were going in the army, the rumors of the discovery of spies in Moscow and of a leaflet in circulation stating that Napoleon promised to be in both the Russian capitals by the autumn, and the talk of the Emperor’s being expected to arrive next day—all aroused with fresh force that feeling of agitation and expectation in Pierre which he had been conscious of ever since the appearance of the comet, and especially since the beginning of the war.

> Russian: Разговор с графом Растопчиным, его тон озабоченности и поспешности, встреча с курьером, беззаботно рассказывавшим о том, как дурно идут дела в армии, слухи о найденных в Москве шпионах, о бумаге, ходящей по Москве, в которой сказано, что Наполеон до осени обещает быть в обеих русских столицах, разговор об ожидаемом на завтра приезде государя — всё это с новою силой возбуждало в Пьере то чувство волнения и ожидания, которое не оставляло его со времени появления кометы и в особенности с начала войны.

[¶12] He had long been thinking of entering the army and would have done so had he not been hindered, first, by his membership of the Society of Freemasons to which he was bound by oath and which preached perpetual peace and the abolition of war, and secondly, by the fact that when he saw the great mass of Muscovites who had donned uniform and were talking patriotism, he somehow felt ashamed to take the step. But the chief reason for not carrying out his intention to enter the army lay in the vague idea that he was L’russe Besuhof who had the number of the beast, 666; that his part in the great affair of setting a limit to the power of the beast that spoke great and blasphemous things had been predestined from eternity, and that therefore he ought not to undertake anything, but wait for what was bound to come to pass.

> Russian: Пьеру давно уже приходила мысль поступить в военную службу, и он бы исполнил ее, ежели бы не мешала ему во-первых, принадлежность его к тому масонскому обществу, с которым он был связан клятвой, и которое проповедывало вечный мир и уничтожение войны, и, во-вторых, то, что ему, глядя на большое количество москвичей, надевших мундиры и проповедывающих патриотизм, было почему-то совестно предпринять такой шаг. Главная же причина, по которой он не приводил в исполнение своего намерения поступить в военную службу, состояла в том неясном представлении, что он — l'Russe Besuhof, имеющий значение звериного числа 666, что его участие в великом деле положения предела власти зверю, глаголящему велика и хульна, определено предвечно, и что поэтому ему не должно предпринимать ничего, и ждать того, чтò должно совершиться.

## 182. Book Nine · Chapter XX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/182/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/182/#p-N

[¶0] A few intimate friends were dining with the Rostóvs that day, as usual on Sundays.

> Russian: У Ростовых, как и всегда по воскресениям, обедал кое-кто из близких знакомых.

[¶1] Pierre came early so as to find them alone.

> Russian: Пьер приехал раньше, чтобы застать их одних.

[¶2] He had grown so stout this year that he would have been abnormal had he not been so tall, so broad of limb, and so strong that he carried his bulk with evident ease.

> Russian: Пьер за этот год так потолстел, что он был бы уродлив, ежели бы он не был так велик ростом, крупен членами и не был так силен, что очевидно легко носил свою толщину.

[¶3] He went up the stairs, puffing and muttering something. His coachman did not even ask whether he was to wait. He knew that when his master was at the Rostóvs’ he stayed till midnight. The Rostóvs’ footman rushed eagerly forward to help him off with his cloak and take his hat and stick. Pierre, from club habit, always left both hat and stick in the anteroom.

> Russian: Он, пыхтя и что-то бормоча про себя, вошел на лестницу. Кучер его уже не спрашивал, дожидаться ли. Он знал, что когда граф у Ростовых, то до 12-го часу. Лакеи Ростовых радостно бросились снимать с него плащ и принимать палку и шляпу. Пьер, по привычке клубной, и палку и шляпу оставлял в передней.

[¶4] The first person he saw in the house was Natásha. Even before he saw her, while taking off his cloak, he heard her. She was practicing solfa exercises in the music room. He knew that she had not sung since her illness, and so the sound of her voice surprised and delighted him. He opened the door softly and saw her, in the lilac dress she had worn at church, walking about the room singing. She had her back to him when he opened the door, but when, turning quickly, she saw his broad, surprised face, she blushed and came rapidly up to him.

> Russian: Первое лицо, которое он увидал у Ростовых, была Наташа. Еще прежде чем он увидал ее, он, снимая плащ в передней, услыхал ее. Она пела солфеджи в зале. Он знал, что она не пела со времени своей болезни, и потому звук ее голоса удивил и обрадовал его. Он тихо отворил дверь и увидал Наташу в ее лиловом платье, в котором она была у обедни, прохаживающуюся по комнате и поющую. Она шла задом к нему, когда он отворил дверь, но когда она круто повернулась и увидала его толстое, удивленное лицо, она покраснела и быстро подошла к нему.

[¶5] “I want to try to sing again,” she said, adding as if by way of excuse, “it is, at least, something to do.”

> Russian: — Я хочу попробовать опять петь, — сказала она. — Всё-таки это занятие, — прибавила она, как будто извиняясь.

[¶6] “That’s capital!”

> Russian: — И прекрасно.

[¶7] “How glad I am you’ve come! I am so happy today,” she said, with the old animation Pierre had not seen in her for a long time. “You know Nicholas has received a St. George’s Cross? I am so proud of him.”

> Russian: — Как я рада, что вы приехали! Я нынче так счастлива! — сказала она с тем прежним оживлением, которого уже давно не видел в ней Пьер. — Вы знаете, Nicolas получил Георгиевский крест. Я так горда за него.

[¶8] “Oh yes, I sent that announcement. But I don’t want to interrupt you,” he added, and was about to go to the drawing room.

> Russian: — Как же, я прислал приказ. Ну, я вам не хочу мешать, — прибавил он, и хотел пройти в гостиную.

[¶9] Natásha stopped him.

> Russian: Наташа остановила его.

[¶10] “Count, is it wrong of me to sing?” she said blushing, and fixing her eyes inquiringly on him.

> Russian: — Граф! что это дурно, что я пою? — сказала она, покраснев, но, не спуская глаз, вопросительно глядя на Пьера.

[¶11] “No... Why should it be? On the contrary... But why do you ask me?”

> Russian: — Нет... Отчего же? Напротив... Но отчего вы меня спрашиваете?

[¶12] “I don’t know myself,” Natásha answered quickly, “but I should not like to do anything you disapproved of. I believe in you completely. You don’t know how important you are to me, how much you’ve done for me....” She spoke rapidly and did not notice how Pierre flushed at her words. “I saw in that same army order that he, Bolkónski” (she whispered the name hastily), “is in Russia, and in the army again. What do you think?”—she was speaking hurriedly, evidently afraid her strength might fail her—“Will he ever forgive me? Will he not always have a bitter feeling toward me? What do you think? What do you think?”

> Russian: — Я сама не знаю, — быстро отвечала Наташа, но я ничего бы не хотела сделать, чтò бы вам не нравилось. Я вам верю во всем. Вы не знаете, как вы для меня важны и как вы много для меня сделали!... — Она говорила быстро и не замечая того, как Пьер покраснел при этих словах. — Я видела в том же приказе он, Болконский (быстро шопотом проговорила она это слово), — он в России и опять служит. Как вы думаете, — сказала она быстро, видимо торопясь говорить, потому что она боялась за свои силы, — простит он меня когда-нибудь? Не будет он иметь против меня злого чувства? Как вы думаете? Как вы думаете?

[¶13] “I think...” Pierre replied, “that he has nothing to forgive.... If I were in his place...” By association of ideas, Pierre was at once carried back to the day when, trying to comfort her, he had said that if he were not himself but the best man in the world and free, he would ask on his knees for her hand; and the same feeling of pity, tenderness, and love took possession of him and the same words rose to his lips. But she did not give him time to say them.

> Russian: — Я думаю... — сказал Пьер. — Ему нечего прощать... Ежели бы я был на его месте... — По связи воспоминаний, Пьер мгновенно перенесся воображением к тому времени, когда он, утешая ее, сказал ей, что ежели бы он был не он, а лучший человек в мире и свободен, то он на коленях просил бы ее руки, и то же чувство жалости, нежности, любви охватило его, и те же слова были у него на устах. Но она не дала ему времени сказать их.

[¶14] “Yes, you... you...” she said, uttering the word you rapturously—“that’s a different thing. I know no one kinder, more generous, or better than you; nobody could be! Had you not been there then, and now too, I don’t know what would have become of me, because...” Tears suddenly rose in her eyes, she turned away, lifted her music before her eyes, began singing again, and again began walking up and down the room.

> Russian: — Да вы — вы, — сказала она, с восторгом произнося это слово вы, — другое дело. Добрее, великодушнее, лучше вас я не знаю человека, и не может быть. Ежели бы вас не было тогда, да и теперь, я не знаю, чтò бы было со мною, потому что... — Слезы вдруг полились ей в глаза; она повернулась,, подняла ноты к глазам, запела и пошла опять ходить по зале.

[¶15] Just then Pétya came running in from the drawing room.

> Russian: В это же время из гостиной выбежал Петя.

[¶16] Pétya was now a handsome rosy lad of fifteen with full red lips and resembled Natásha. He was preparing to enter the university, but he and his friend Obolénski had lately, in secret, agreed to join the hussars.

> Russian: Петя был теперь красивый, румяный, пятнадцатилетний мальчик с толстыми, красными губами, похожий на Наташу. Он готовился в университет, но в последнее время, с товарищем своим Оболенским, тайно решил, что пойдет в гусары.

[¶17] Pétya had come rushing out to talk to his namesake about this affair. He had asked Pierre to find out whether he would be accepted in the hussars.

> Russian: Петя выскочил к своему тезке, чтобы переговорить о деле. Он просил его узнать, примут ли его в гусары.

[¶18] Pierre walked up and down the drawing room, not listening to what Pétya was saying.

> Russian: Пьер шел по гостиной, не слушая Петю.

[¶19] Pétya pulled him by the arm to attract his attention.

> Russian: Петя дернул его за руку, чтоб обратить на себя его вниманье.

[¶20] “Well, what about my plan? Peter Kirílych, for heaven’s sake! You are my only hope,” said Pétya.

> Russian: — Ну что мое дело, Петр Кирилыч, ради Бога! Одна надежда на вас, — говорил Петя.

[¶21] “Oh yes, your plan. To join the hussars? I’ll mention it, I’ll bring it all up today.”

> Russian: — Ах да, твое дело. В гусары-то? Скажу, скажу. Нынче скажу всё.

[¶22] “Well, mon cher, have you got the manifesto?” asked the old count. “The countess has been to Mass at the Razumóvskis’ and heard the new prayer. She says it’s very fine.”

> Russian: — Ну чтό, mоn cher, ну чтό достали манифест? — спросил старый граф. — А графинюшка была у обедни у Разумовских, молитву новую слышала. Очень хорошая, говорит.

[¶23] “Yes, I’ve got it,” said Pierre. “The Emperor is to be here tomorrow... there’s to be an Extraordinary Meeting of the nobility, and they are talking of a levy of ten men per thousand. Oh yes, let me congratulate you!”

> Russian: — Достал, — отвечал Пьер. — Завтра государь будет... Необычайное дворянское собрание и, говорят, по десяти с тысячи набор. Да, поздравляю вас.

[¶24] “Yes, yes, thank God! Well, and what news from the army?”

> Russian: — Да, да, слава Богу. Ну, а из армии чтό?

[¶25] “We are again retreating. They say we’re already near Smolénsk,” replied Pierre.

> Russian: — Наши опять отступили. Под Смоленском уже, говорят, — отвечал Пьер.

[¶26] “O Lord, O Lord!” exclaimed the count. “Where is the manifesto?”

> Russian: — Боже мой, Боже мой! — сказал граф. — Где же манифест?

[¶27] “The Emperor’s appeal? Oh yes!” Pierre began feeling in his pockets for the papers, but could not find them. Still slapping his pockets, he kissed the hand of the countess who entered the room and glanced uneasily around, evidently expecting Natásha, who had left off singing but had not yet come into the drawing room.

> Russian: — Воззвание! Ах, да! — Пьер стал в карманах искать бумаг и не мог найти их. Продолжая охлопывать карманы, он поцеловал руку у вошедшей графини и беспокойно оглядывался, очевидно ожидая Наташу, которая не пела больше, но и не приходила в гостиную.

[¶28] “On my word, I don’t know what I’ve done with it,” he said.

> Russian: — Ей богу, не знаю, куда я его дел, — сказал он.

[¶29] “There he is, always losing everything!” remarked the countess. Natásha entered with a softened and agitated expression of face and sat down looking silently at Pierre. As soon as she entered, Pierre’s features, which had been gloomy, suddenly lighted up, and while still searching for the papers he glanced at her several times.

> Russian: — Ну уж вечно растеряет всё, — сказала графиня. Наташа вошла с размягченным, взволнованным лицом и села, молча глядя на Пьера. Как только она вошла в комнату, лицо Пьера, до этого пасмурное, просияло, и он, продолжая отыскивать бумаги, несколько раз взглядывал на нее.

[¶30] “No, really! I’ll drive home, I must have left them there. I’ll certainly...”

> Russian: — Ей Богу, я съезжу, я дома забыл. Непременно...

[¶31] “But you’ll be late for dinner.”

> Russian: — Ну, к обеду опоздаете.

[¶32] “Oh! And my coachman has gone.” But Sónya, who had gone to look for the papers in the anteroom, had found them in Pierre’s hat, where he had carefully tucked them under the lining. Pierre was about to begin reading.

> Russian: — Ах, и кучер уехал. — Но Соня, пошедшая в переднюю искать бумаги, нашла их в шляпе Пьера, куда он их старательно заложил за подкладку. Пьер было хотел читать.

[¶33] “No, after dinner,” said the old count, evidently expecting much enjoyment from that reading.

> Russian: — Нет, после обеда, — сказал старый граф, видимо в этом чтении предвидевший большое удовольствие.

[¶34] At dinner, at which champagne was drunk to the health of the new chevalier of St. George, Shinshín told them the town news, of the illness of the old Georgian princess, of Métivier’s disappearance from Moscow, and of how some German fellow had been brought to Rostopchín and accused of being a French “spyer” (so Count Rostopchín had told the story), and how Rostopchín let him go and assured the people that he was “not a spire at all, but only an old German ruin.”

> Russian: За обедом, за которым пили шампанское за здоровье нового георгиевского кавалера, Шиншин рассказывал городские новости о болезни старой грузинской княгини, о том, что Метивье исчез из Москвы, и о том, что к Растопчину привели какого-то немца и объявили ему, что это шампиньон (так рассказывал сам граф Растопчин), и как граф Растопчин велел шампиньона отпустить, сказав народу, что это не шампиньон, а просто старый гриб немец.

[¶35] “People are being arrested...” said the count. “I’ve told the countess she should not speak French so much. It’s not the time for it now.”

> Russian: — Хватают, хватают, — сказал граф, — я графине и то говорю, чтобы поменьше говорила по-французcки. Теперь не время.

[¶36] “And have you heard?” Shinshín asked. “Prince Golítsyn has engaged a master to teach him Russian. It is becoming dangerous to speak French in the streets.”

> Russian: — А слышали? — сказал Шиншин. — Князь Голицын русского учителя взял, — по-русски учится — il commence à devenir dangereux de parler français dans les rues.

[¶37] “And how about you, Count Peter Kirílych? If they call up the militia, you too will have to mount a horse,” remarked the old count, addressing Pierre.

> Russian: — Ну чтό ж, граф Петр Кирилыч, как ополченье-то собирать будут, и вам придется на коня? — сказал старый граф, обращаясь к Пьеру.

[¶38] Pierre had been silent and preoccupied all through dinner, seeming not to grasp what was said. He looked at the count.

> Russian: Пьер был молчалив и задумчив во всё время этого обеда. Он, как бы не понимая, посмотрел на графа при этом обращении.

[¶39] “Oh yes, the war,” he said. “No! What sort of warrior should I make? And yet everything is so strange, so strange! I can’t make it out. I don’t know, I am very far from having military tastes, but in these times no one can answer for himself.”

> Russian: — Да, да, на войну, — сказал он, — нет! Какой я воин! — А впрочем всё так странно, так странно! Да я и сам не понимаю. Я не знаю, я так далек от военных вкусов, но в теперешние времена никто за себя отвечать не может.

[¶40] After dinner the count settled himself comfortably in an easy chair and with a serious face asked Sónya, who was considered an excellent reader, to read the appeal.

> Russian: После обеда граф уселся покойно в кресло и с серьезным лицом попросил Соню, славившуюся мастерством чтения, читать.

[¶41] “To Moscow, our ancient Capital!

> Russian: «Первопрестольной столице нашей Москве.

[¶42] “The enemy has entered the borders of Russia with immense forces. He comes to despoil our beloved country.” Sónya read painstakingly in her high-pitched voice. The count listened with closed eyes, heaving abrupt sighs at certain passages.

> Russian: «Неприятель вошел с великими силами в пределы России. Он идет разорять любезное наше отечество», старательно читала Соня своим тоненьким голоском. Граф, закрыв глаза, слушал, порывисто вздыхая в некоторых местах.

[¶43] Natásha sat erect, gazing with a searching look now at her father and now at Pierre.

> Russian: Наташа сидела, вытянувшись, испытующе и прямо глядя то на отца, то на Пьера.

[¶44] Pierre felt her eyes on him and tried not to look round. The countess shook her head disapprovingly and angrily at every solemn expression in the manifesto. In all these words she saw only that the danger threatening her son would not soon be over. Shinshín, with a sarcastic smile on his lips, was evidently preparing to make fun of anything that gave him the opportunity: Sónya’s reading, any remark of the count’s, or even the manifesto itself should no better pretext present itself.

> Russian: Пьер чувствовал на себе ее взгляд и старался не оглядываться. Графиня неодобрительно и сердито покачивала головой против каждого торжественного выражения манифеста. Она во всех этих словах видела только то, что опасности, угрожающие ее сыну, еще не скоро прекратятся. Шиншин, сложив рот в насмешливую улыбку, очевидно приготовился насмехаться над тем, чтò первое представится для насмешки: над чтением Сони, над тем, чтò скажет граф, даже над самым воззванием, ежели не представится лучше предлога.

[¶45] After reading about the dangers that threatened Russia, the hopes the Emperor placed on Moscow and especially on its illustrious nobility, Sónya, with a quiver in her voice due chiefly to the attention that was being paid to her, read the last words: “We ourselves will not delay to appear among our people in that Capital and in other parts of our realm for consultation, and for the direction of all our levies, both those now barring the enemy’s path and those freshly formed to defeat him wherever he may appear. May the ruin he hopes to bring upon us recoil on his own head, and may Europe delivered from bondage glorify the name of Russia!”

> Russian: Прочтя об опасностях, угрожающих России, о надеждах, возлагаемых государем на Москву, и в особенности на знаменитое дворянство, Соня с дрожанием голоса, происходившим преимущественно от внимания, с которым ее слушали, прочла последние слова: «Мы не умедлим сами стать посреди народа своего в сей столице и в других государства нашего местах для совещания и руководствования всеми нашими ополчениями, как ныне преграждающими пути врагу, так и вновь устроенными на поражение оного везде, где только появится. Да обратится погибель, в которую он мнит низринуть нас, на главу его, и освобожденная от рабства Европа да возвеличит имя России!»

[¶46] “Yes, that’s it!” cried the count, opening his moist eyes and sniffing repeatedly, as if a strong vinaigrette had been held to his nose; and he added, “Let the Emperor but say the word and we’ll sacrifice everything and begrudge nothing.”

> Russian: — Вот это так! — вскрикнул граф, открывая мокрые глаза и несколько раз прерываясь от сопенья, как будто к носу ему подносили стклянку с крепкою уксусною солью. — Только скажи государь, мы всем пожертвуем и ничего не пожалеем.

[¶47] Before Shinshín had time to utter the joke he was ready to make on the count’s patriotism, Natásha jumped up from her place and ran to her father.

> Russian: Шиншин еще не успел сказать приготовленную им шутку на патриотизм графа, как Наташа вскочила с своего места и подбежала к отцу.

[¶48] “What a darling our Papa is!” she cried, kissing him, and she again looked at Pierre with the unconscious coquetry that had returned to her with her better spirits. “There! Here’s a patriot for you!” said Shinshín.

> Russian: — Чтό за прелесть, этот папа! — проговорила она, целуя его, и она опять взглянула на Пьера с тем бессознательным кокетством, которое вернулось к ней вместе с ее оживлением. — Вот так патриотка! — сказал Шиншин.

[¶49] “Not a patriot at all, but simply...” Natásha replied in an injured tone. “Everything seems funny to you, but this isn’t at all a joke....”

> Russian: — Совсем не патриотка, а просто... — обиженно отвечала Наташа. — Вам всё смешно, а это совсем не шутка...

[¶50] “A joke indeed!” put in the count. “Let him but say the word and we’ll all go.... We’re not Germans!”

> Russian: — Какие шутки! — повторил граф. — Только скажи он слово, мы все пойдем... Мы не немцы какие-нибудь...

[¶51] “But did you notice, it says, ‘for consultation’?” said Pierre.

> Russian: — А заметили вы, — сказал Пьер, что сказано: «для совещания».

[¶52] “Never mind what it’s for....”

> Russian: — Ну уж там для чего бы ни было...

[¶53] At this moment, Pétya, to whom nobody was paying any attention, came up to his father with a very flushed face and said in his breaking voice that was now deep and now shrill:

> Russian: В это время Петя, на которого никто не обращал внимания, подошел к отцу и, весь красный, ломающимся, то грубым, то тонким голосом, сказал:

[¶54] “Well, Papa, I tell you definitely, and Mamma too, it’s as you please, but I say definitely that you must let me enter the army, because I can’t... that’s all....”

> Russian: — Ну теперь, папенька, я решительно скажу — и маменька тоже, как хотите — я решительно скажу, что вы пустите меня в военную службу, потому что я не могу... вот и всё...

[¶55] The countess, in dismay, looked up to heaven, clasped her hands, and turned angrily to her husband.

> Russian: Графиня с ужасом подняла глаза к небу, всплеснула руками и сердито обратилась к мужу:

[¶56] “That comes of your talking!” said she.

> Russian: — Вот и договорился! — сказала она.

[¶57] But the count had already recovered from his excitement.

> Russian: Но граф в ту же минуту оправился от волнения.

[¶58] “Come, come!” said he. “Here’s a fine warrior! No! Nonsense! You must study.”

> Russian: — Ну, ну, — сказал он. — Вот воин еще! Глупости-то оставь: учиться надо.

[¶59] “It’s not nonsense, Papa. Fédya Obolénski is younger than I, and he’s going too. Besides, all the same I can’t study now when...” Pétya stopped short, flushed till he perspired, but still got out the words, “when our Fatherland is in danger.”

> Russian: — Это не глупости, папенька. Оболенский Федя моложе меня и тоже идет, а главное, всё равно, я ничему не могу учиться теперь, когда... — Петя остановился, покраснел до поту и проговорил-таки: — когда отечество в опасности.

[¶60] “That’ll do, that’ll do—nonsense....”

> Russian: — Полно, полно, глупости...

[¶61] “But you said yourself that we would sacrifice everything.”

> Russian: — Да ведь вы сами сказали, что всем пожертвуем.

[¶62] “Pétya! Be quiet, I tell you!” cried the count, with a glance at his wife, who had turned pale and was staring fixedly at her son.

> Russian: — Петя! Я тебе говорю, замолчи, — крикнул граф, оглядываясь на жену, которая, побледнев, смотрела остановившимися глазами на меньшого сына.

[¶63] “And I tell you—Peter Kirílych here will also tell you...” “Nonsense, I tell you. Your mother’s milk has hardly dried on your lips and you want to go into the army! There, there, I tell you,” and the count moved to go out of the room, taking the papers, probably to reread them in his study before having a nap.

> Russian: — А я вам говорю. Вот и Петр Кириллович скажет... — Я тебе говорю — вздор, еще молоко не обсохло, а в военную службу хочет! Ну, ну, я тебе говорю, — и граф, взяв с собой бумаги, вероятно чтоб еще раз прочесть в кабинете перед отдыхом, пошел из комнаты.

[¶64] “Well, Peter Kirílych, let’s go and have a smoke,” he said.

> Russian: — Петр Кириллович, чтό ж, пойдем покурить...

[¶65] Pierre was agitated and undecided. Natásha’s unwontedly brilliant eyes, continually glancing at him with a more than cordial look, had reduced him to this condition.

> Russian: Пьер находился в смущении и нерешительности. Непривычно-блестящие и оживленные глаза Наташи беспрестанно, больше чем ласково обращавшиеся на него, привели его в это состояние.

[¶66] “No, I think I’ll go home.”

> Russian: — Нет, я, кажется, домой поеду...

[¶67] “Home? Why, you meant to spend the evening with us.... You don’t often come nowadays as it is, and this girl of mine,” said the count good-naturedly, pointing to Natásha, “only brightens up when you’re here.”

> Russian: — Как домой, да вы вечер у нас хотели... И то редко стали бывать. А эта моя... — сказал добродушно граф, указывая на Наташу, — только при вас и весела...

[¶68] “Yes, I had forgotten... I really must go home... business...” said Pierre hurriedly.

> Russian: — Да, я забыл... Мне непременно надо домой... Дела... — поспешно сказал Пьер.

[¶69] “Well, then, au revoir!” said the count, and went out of the room.

> Russian: — Ну так до свидания, — сказал граф, совсем уходя из комнаты.

[¶70] “Why are you going? Why are you upset?” asked Natásha, and she looked challengingly into Pierre’s eyes.

> Russian: — Отчего вы уезжаете? Отчего вы расстроены? Отчего?... — спросила Пьера Наташа, вызывающе глядя ему в глаза.

[¶71] “Because I love you!” was what he wanted to say, but he did not say it, and only blushed till the tears came, and lowered his eyes.

> Russian: «Оттого, что я тебя люблю!» хотел он сказать, но он не сказал этого, до слез покраснел и опустил глаза.

[¶72] “Because it is better for me to come less often... because... No, simply I have business....” “Why? No, tell me!” Natásha began resolutely and suddenly stopped. They looked at each other with dismayed and embarrassed faces. He tried to smile but could not: his smile expressed suffering, and he silently kissed her hand and went out.

> Russian: — Оттого, что мне лучше реже бывать у вас... Оттого... нет, просто у меня дела... — Отчего? нет, скажите, — решительно начала было Наташа и вдруг замолчала. Они оба испуганно и смущенно смотрели друг на друга. Он попытался усмехнуться, но не мог: улыбка его выразила страдание, и он молча поцеловал ее руку и вышел.

[¶73] Pierre made up his mind not to go to the Rostóvs’ any more.

> Russian: Пьер решил сам с собою не бывать больше у Ростовых.

## 183. Book Nine · Chapter XXI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/183/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/183/#p-N

[¶0] After the definite refusal he had received, Pétya went to his room and there locked himself in and wept bitterly. When he came in to tea, silent, morose, and with tear-stained face, everybody pretended not to notice anything.

> Russian: Петя, после полученного им решительного отказа, ушел в свою комнату и там, запершись от всех, горько плакал. Все сделали как будто ничего не заметили, когда он к чаю пришел молчаливым и мрачным с заплаканными глазами.

[¶1] Next day the Emperor arrived in Moscow, and several of the Rostóvs’ domestic serfs begged permission to go to have a look at him. That morning Pétya was a long time dressing and arranging his hair and collar to look like a grown-up man. He frowned before his looking glass, gesticulated, shrugged his shoulders, and finally, without saying a word to anyone, took his cap and left the house by the back door, trying to avoid notice. Pétya decided to go straight to where the Emperor was and to explain frankly to some gentleman-in-waiting (he imagined the Emperor to be always surrounded by gentlemen-in-waiting) that he, Count Rostóv, in spite of his youth wished to serve his country; that youth could be no hindrance to loyalty, and that he was ready to... While dressing, Pétya had prepared many fine things he meant to say to the gentleman-in-waiting.

> Russian: На другой день приехал государь. Несколько человек дворовых Ростовых отпросились пойти поглядеть царя. В это утро Петя долго одевался, причесывался и устраивал воротнички так, как у больших. Он хмурился перед зеркалом, делал жесты, пожимал плечами, и наконец, никому не сказавши, надел фуражку и вышел из дома с заднего крыльца, стараясь быть незамеченным. Петя решился итти прямо к тому месту, где был государь, и прямо объяснить какому-нибудь камергеру (Пете казалось, что государя всегда окружают камергеры), что он, граф Ростов, несмотря на свою молодость, желает служить отечеству, что молодость не может быть препятствием для преданности, и что он готов... Петя, в то время как он собирался, приготовил много прекрасных слов, которые он скажет камергеру.

[¶2] It was on the very fact of being so young that Pétya counted for success in reaching the Emperor—he even thought how surprised everyone would be at his youthfulness—and yet in the arrangement of his collar and hair and by his sedate deliberate walk he wished to appear a grown-up man. But the farther he went and the more his attention was diverted by the ever-increasing crowds moving toward the Krémlin, the less he remembered to walk with the sedateness and deliberation of a man. As he approached the Krémlin he even began to avoid being crushed and resolutely stuck out his elbows in a menacing way. But within the Trinity Gateway he was so pressed to the wall by people who probably were unaware of the patriotic intentions with which he had come that in spite of all his determination he had to give in, and stop while carriages passed in, rumbling beneath the archway. Beside Pétya stood a peasant woman, a footman, two tradesmen, and a discharged soldier. After standing some time in the gateway, Pétya tried to move forward in front of the others without waiting for all the carriages to pass, and he began resolutely working his way with his elbows, but the woman just in front of him, who was the first against whom he directed his efforts, angrily shouted at him:

> Russian: Петя рассчитывал на успех своего представления государю именно потому, что он ребенок (Петя думал даже, как все удивятся его молодости), а вместе с тем в устройстве своих воротничков, в прическе и в степенной медлительной походке, он хотел представить из себя старого человека. Но чем дальше он шел, чем больше он развлекался всё прибывающим и прибывающим у Кремля народом, тем больше он забывал соблюдение степенности и медлительности, свойственных взрослым людям. Подходя к Кремлю, он уже стал заботиться о том, чтоб его не затолкали, и решительно, с угрожающим видом выставил по бокам локти. Но в Троицких воротах, несмотря на всю его решительность, люди, которые вероятно не знали, с какою патриотическою целью он шел в Кремль, так прижали его к стене, что он должен был покориться и остановиться, пока в ворота с гудящим под сводами звуком проезжали экипажи. Около Пети стояла баба с лакеем, два купца и отставной солдат. Постояв несколько времени в воротах, Петя, не дождавшись того, чтобы все экипажи проехали, прежде других хотел тронуться дальше и начал решительно работать локтями; но баба, стоявшая против него, на которую он первую направил свои локти, сердито крикнула на него:

[¶3] “What are you shoving for, young lordling? Don’t you see we’re all standing still? Then why push?”

> Russian: — Чтό, барчук, толкаешься, видишь — все стоят. Чтό ж лезть-то!

[¶4] “Anybody can shove,” said the footman, and also began working his elbows to such effect that he pushed Pétya into a very filthy corner of the gateway.

> Russian: — Так и все полезут, — сказал лакей и, тоже начав работать локтями, затискал Петю в вонючий угол ворот.

[¶5] Pétya wiped his perspiring face with his hands and pulled up the damp collar which he had arranged so well at home to seem like a man’s.

> Russian: Петя отер руками пот, покрывавший его лицо, и поправил размочившиеся от пота воротнички, которые он так хорошо, как у больших, устроил дома.

[¶6] He felt that he no longer looked presentable, and feared that if he were now to approach the gentlemen-in-waiting in that plight he would not be admitted to the Emperor. But it was impossible to smarten oneself up or move to another place, because of the crowd. One of the generals who drove past was an acquaintance of the Rostóvs’, and Pétya thought of asking his help, but came to the conclusion that that would not be a manly thing to do. When the carriages had all passed in, the crowd, carrying Pétya with it, streamed forward into the Krémlin Square which was already full of people. There were people not only in the square, but everywhere—on the slopes and on the roofs. As soon as Pétya found himself in the square he clearly heard the sound of bells and the joyous voices of the crowd that filled the whole Krémlin.

> Russian: Петя чувствовал, что он имеет непрезентабельный вид, и боялся, что ежели таким он представится камергерам, то его не допустят до государя. Но оправиться и перейти в другое место не было никакой возможности от тесноты. Один из проезжающих генералов был знакомый Ростовых. Петя хотел просить его помощи, но счел, что это было бы противно мужеству. Когда все экипажи проехали, толпа хлынула и вынесла и Петю на площадь, которая была вся занята народом. Не только по площади, но на откосах, на крышах, везде был народ. Только что Петя очутился на площади, он явственно услыхал наполнявшие весь Кремль звуки колоколов и радостного, народного говора.

[¶7] For a while the crowd was less dense, but suddenly all heads were bared, and everyone rushed forward in one direction. Pétya was being pressed so that he could scarcely breathe, and everybody shouted, “Hurrah! hurrah! hurrah!” Pétya stood on tiptoe and pushed and pinched, but could see nothing except the people about him.

> Russian: Одно время на площади было просторнее, но вдруг все головы открылись, всё бросилось еще куда-то вперед. Петю сдавили так, что он не мог дышать, и всё закричало: «Ура! ура! ура!» Петя поднимался на цыпочки, толкался, щипался, но ничего не мог видеть кроме народа вокруг себя.

[¶8] All the faces bore the same expression of excitement and enthusiasm. A tradesman’s wife standing beside Pétya sobbed, and the tears ran down her cheeks.

> Russian: На всех лицах было одно общее выражение умиления и восторга. Одна купчиха, стоявшая подле Пети, рыдала, и слезы текли у нее из глаз.

[¶9] “Father! Angel! Dear one!” she kept repeating, wiping away her tears with her fingers.

> Russian: — Отец, ангел, батюшка! — приговаривала она, отирая пальцами слезы.

[¶10] “Hurrah!” was heard on all sides.

> Russian: — Ура! — кричали со всех сторон.

[¶11] For a moment the crowd stood still, but then it made another rush forward.

> Russian: С минуту толпа простояла на одном месте; но потом опять бросилась вперед.

[¶12] Quite beside himself, Pétya, clinching his teeth and rolling his eyes ferociously, pushed forward, elbowing his way and shouting “hurrah!” as if he were prepared that instant to kill himself and everyone else, but on both sides of him other people with similarly ferocious faces pushed forward and everybody shouted “hurrah!”

> Russian: Петя, сам себя не помня, стиснул зубы и зверски выкатив глаза, бросился вперед, работая локтями и крича: «ура!» как будто он готов был и себя и всех убить в эту минуту, но с боков его лезли точно такие же зверские лица с такими же криками: «ура!»

[¶13] “So this is what the Emperor is!” thought Pétya. “No, I can’t petition him myself—that would be too bold.” But in spite of this he continued to struggle desperately forward, and from between the backs of those in front he caught glimpses of an open space with a strip of red cloth spread out on it; but just then the crowd swayed back—the police in front were pushing back those who had pressed too close to the procession: the Emperor was passing from the palace to the Cathedral of the Assumption—and Pétya unexpectedly received such a blow on his side and ribs and was squeezed so hard that suddenly everything grew dim before his eyes and he lost consciousness. When he came to himself, a man of clerical appearance with a tuft of gray hair at the back of his head and wearing a shabby blue cassock—probably a church clerk and chanter—was holding him under the arm with one hand while warding off the pressure of the crowd with the other.

> Russian: «Так вот чтό такое государь!» думал Петя. «Нет, нельзя мне самому ему подать прошение, это слишком смело!» Несмотря на то, он всё так же отчаянно пробивался вперед, и из-за спин передних ему мелькнуло пустое пространство с устланным красным сукном ходом; но в это время толпа заколебалась назад (спереди полицейские отталкивали надвинувшихся слишком близко к шествию; государь проходил из дворца в Успенский собор), и Петя неожиданно получил в бок такой удар по ребрам, и так был придавлен, что вдруг в глазах его всё помутилось, и он потерял сознание. Когда он пришел в себя, какое-то духовное лицо, с пучком седевших волос назади, в потертой синей рясе — вероятно дьячок, одною рукой держал его под мышку, другою охранял от напиравшей толпы.

[¶14] “You’ve crushed the young gentleman!” said the clerk. “What are you up to? Gently!... They’ve crushed him, crushed him!”

> Russian: — Барченка задавили! — говорил дьячок. — Чтό ж так!. легче... задавили, задавили!

[¶15] The Emperor entered the Cathedral of the Assumption. The crowd spread out again more evenly, and the clerk led Pétya—pale and breathless—to the Tsar-cannon. Several people were sorry for Pétya, and suddenly a crowd turned toward him and pressed round him. Those who stood nearest him attended to him, unbuttoned his coat, seated him on the raised platform of the cannon, and reproached those others (whoever they might be) who had crushed him.

> Russian: Государь прошел в Успенский собор. Толпа опять разровнялась, и дьячок вывел Петю бледного и не дышащего к царь-пушке. Несколько лиц пожалели Петю, и вдруг вся толпа обратилась к нему, и уже вокруг него произошла давка. Те, которые стояли ближе, услуживали ему, расстегивали его сюртучок, усаживали на возвышение пушки и укоряли кого то, тех, кто раздавил его.

[¶16] “One might easily get killed that way! What do they mean by it? Killing people! Poor dear, he’s as white as a sheet!”—various voices were heard saying.

> Russian: — Этак до смерти раздавить можно. Чтό ж это ! Душегубство делать! Видишь сердечный, как скатерть белый стал, — говорили голоса.

[¶17] Pétya soon came to himself, the color returned to his face, the pain had passed, and at the cost of that temporary unpleasantness he had obtained a place by the cannon from where he hoped to see the Emperor who would be returning that way. Pétya no longer thought of presenting his petition. If he could only see the Emperor he would be happy!

> Russian: Петя скоро опомнился, краска вернулась ему в лицо, боль прошла, и за эту временную неприятность он получил место на пушке, с которой он надеялся увидать долженствующего пройти назад государя. Петя уже не думал теперь о подаче прошения. Уже только ему увидать бы Его, и то он считал бы себя счастливым!

[¶18] While the service was proceeding in the Cathedral of the Assumption—it was a combined service of prayer on the occasion of the Emperor’s arrival and of thanksgiving for the conclusion of peace with the Turks—the crowd outside spread out and hawkers appeared, selling kvass, gingerbread, and poppyseed sweets (of which Pétya was particularly fond), and ordinary conversation could again be heard. A tradesman’s wife was showing a rent in her shawl and telling how much the shawl had cost; another was saying that all silk goods had now got dear. The clerk who had rescued Pétya was talking to a functionary about the priests who were officiating that day with the bishop. The clerk several times used the word “plenary” (of the service), a word Pétya did not understand. Two young citizens were joking with some serf girls who were cracking nuts. All these conversations, especially the joking with the girls, were such as might have had a particular charm for Pétya at his age, but they did not interest him now. He sat on his elevation—the pedestal of the cannon—still agitated as before by the thought of the Emperor and by his love for him. The feeling of pain and fear he had experienced when he was being crushed, together with that of rapture, still further intensified his sense of the importance of the occasion.

> Russian: Во время службы в Успенском соборе — соединенного молебствия по случаю приезда государя и благодарственного молебствия за заключение мира с турками, толпа пораспространилась; появились покрикивающие продавцы квасу, пряников, мака, до которого был особенно охотник Петя, и послышались обыкновенные разговоры. Одна купчиха показывала свою разорванную шаль и сообщала, как дорого она была куплена; другая говорила, что нынче все шелковые материи дороги стали. Дьячок, спаситель Пети, разговаривал с чиновником о том, кто и кто служит нынче с преосвященным. Дьячок несколько раз повторял слово соборне, которого не понимал Петя. Два молодых мещанина шутили с дворовыми девушками, грызущими орехи. Все эти разговоры, в особенности шуточки с девушками, для Пети, в его возрасте, имевшие особенную привлекательность, все эти разговоры теперь не занимали Петю; он сидел на своем возвышении — пушке, всё так же волнуясь при мысли о государе и о своей любви к нему. Совпадение чувства боли и страха, когда его сдавили, с чувством восторга, еще более усилило в нем сознание важности этой минуты.

[¶19] Suddenly the sound of a firing of cannon was heard from the embankment, to celebrate the signing of peace with the Turks, and the crowd rushed impetuously toward the embankment to watch the firing. Pétya too would have run there, but the clerk who had taken the young gentleman under his protection stopped him. The firing was still proceeding when officers, generals, and gentlemen-in-waiting came running out of the cathedral, and after them others in a more leisurely manner: caps were again raised, and those who had run to look at the cannon ran back again. At last four men in uniforms and sashes emerged from the cathedral doors. “Hurrah! hurrah!” shouted the crowd again.

> Russian: Вдруг с набережной послышались пушечные выстрелы (ото стреляли в ознаменование мира с турками), и толпа стремительно бросилась к набережной — смотреть, как стреляют. Петя тоже хотел бежать туда, но дьячок, взявший под свое покровительство барченка, не пустил его. Еще продолжались выстрелы, когда из Успенского собора выбежали офицеры, генералы, камергеры, потом уже не так поспешно вышли еще другие, опять снялись шапки с голов, и те, которые убежали смотреть пушки, бежали назад. Наконец вышли еще четверо мужчин в мундирах и лентах из дверей собора. «Ура! ура!» опять закричала толпа.

[¶20] “Which is he? Which?” asked Pétya in a tearful voice, of those around him, but no one answered him, everybody was too excited; and Pétya, fixing on one of those four men, whom he could not clearly see for the tears of joy that filled his eyes, concentrated all his enthusiasm on him—though it happened not to be the Emperor—frantically shouted “Hurrah!” and resolved that tomorrow, come what might, he would join the army.

> Russian: — Который? Который? — плачущим голосом спрашивал вокруг себя Петя, но никто не отвечал ему; все были слишком увлечены, и Петя, выбрав одного из этих четырех лиц, которого он из-за слез, выступивших ему от радости на глаза, не мог ясно разглядеть, сосредоточил на нем весь свой восторг, хотя это был не государь, закричал «ура!» неистовым голосом и решил, что завтра же, чего бы это ему ни стоило, он будет военным.

[¶21] The crowd ran after the Emperor, followed him to the palace, and began to disperse. It was already late, and Pétya had not eaten anything and was drenched with perspiration, yet he did not go home but stood with that diminishing, but still considerable, crowd before the palace while the Emperor dined—looking in at the palace windows, expecting he knew not what, and envying alike the notables he saw arriving at the entrance to dine with the Emperor and the court footmen who served at table, glimpses of whom could be seen through the windows.

> Russian: Толпа побежала за государем, проводила его до дворца и стала расходиться. Было уже поздно, и Петя ничего не ел, и пот лил с него градом; но он не уходил домой, и вместе с уменьшившеюся, но еще довольно большою толпой стоял перед дворцом, во время обеда государя, глядя в окна дворца, ожидая еще чего-то и завидуя одинаково и сановникам, подъезжавшим к крыльцу — к обеду государя, и камер-лакеям, служившим за столом и мелькавшим в окнах.

[¶22] While the Emperor was dining, Valúev, looking out of the window, said:

> Russian: За обедом государя Валуев сказал, оглянувшись в окно:

[¶23] “The people are still hoping to see Your Majesty again.”

> Russian: — Народ всё еще надеется увидать ваше величество.

[¶24] The dinner was nearly over, and the Emperor, munching a biscuit, rose and went out onto the balcony. The people, with Pétya among them, rushed toward the balcony.

> Russian: Обед уже кончился, государь встал, доедая бисквит, и вышел на балкон. Народ, с Петей в середине, бросился к балкону.

[¶25] “Angel! Dear one! Hurrah! Father!...” cried the crowd, and Pétya with it, and again the women and men of weaker mold, Pétya among them, wept with joy. A largish piece of the biscuit the Emperor was holding in his hand broke off, fell on the balcony parapet, and then to the ground. A coachman in a jerkin, who stood nearest, sprang forward and snatched it up. Several people in the crowd rushed at the coachman. Seeing this the Emperor had a plateful of biscuits brought him and began throwing them down from the balcony. Pétya’s eyes grew bloodshot, and still more excited by the danger of being crushed, he rushed at the biscuits. He did not know why, but he had to have a biscuit from the Tsar’s hand and he felt that he must not give way. He sprang forward and upset an old woman who was catching at a biscuit; the old woman did not consider herself defeated though she was lying on the ground—she grabbed at some biscuits but her hand did not reach them. Pétya pushed her hand away with his knee, seized a biscuit, and as if fearing to be too late, again shouted “Hurrah!” with a voice already hoarse.

> Russian: — Ангел, батюшка! Ура! Отец!... — кричал народ и с ним Петя, и опять бабы и некоторые мужчины послабее, в том числе и Петя, заплакали от счастия. Довольно большой обломок бисквита, который держал в руке государь, отломившись, упал на перилы балкона, с перил на землю. Ближе всех стоявший кучер в поддевке бросился к этому кусочку бисквита и схватил его. Некоторые из толпы бросились к кучеру. Заметив это, государь велел подать себе тарелку с бисквитами и стал кидать бисквиты с балкона. Глаза Пети налились кровью, опасность быть задавленным еще более возбуждала его, он бросился на бисквиты. Он не знал зачем, но нужно было взять один бисквит из рук царя, и нужно было не поддаться. Он бросился и сбил с ног старушку, ловившую бисквит. Но старушка не считала себя побежденною, хотя и лежала на земле (старушка ловила бисквиты и не попадала руками). Петя коленкой отбил ее руку, схватил бисквит, и как будто боясь опоздать, опять закричал: ура! уже охриплым голосом.

[¶26] The Emperor went in, and after that the greater part of the crowd began to disperse.

> Russian: Государь ушел, и после этого большая часть народа стала расходиться.

[¶27] “There! I said if only we waited—and so it was!” was being joyfully said by various people.

> Russian: — Вот я говорил, что еще подождать — так и вышло, — с разных сторон радостно говорили в народе.

[¶28] Happy as Pétya was, he felt sad at having to go home knowing that all the enjoyment of that day was over. He did not go straight home from the Krémlin, but called on his friend Obolénski, who was fifteen and was also entering the regiment. On returning home Pétya announced resolutely and firmly that if he was not allowed to enter the service he would run away. And next day, Count Ilyá Rostóv—though he had not yet quite yielded—went to inquire how he could arrange for Pétya to serve where there would be least danger.

> Russian: Как ни счастлив был Петя, но ему всё-таки грустно было итти домой и знать, что всё наслаждение этого дня кончилось. Из Кремля Петя пошел не домой, а к своему товарищу Оболенскому, которому было пятнадцать лет и который тоже поступал в полк. Вернувшись домой, он решительно и твердо объявил, что ежели его не пустят, то он убежит. И на другой день, хотя и не совсем еще сдавшись, но граф Илья Андреич поехал узнавать, как бы пристроить Петю куда-нибудь побезопаснее.

## 184. Book Nine · Chapter XXII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/184/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/184/#p-N

[¶0] Two days later, on the fifteenth of July, an immense number of carriages were standing outside the Slobóda Palace.

> Russian: 15-го числа, утром, на третий день после этого, у Слободского дворца стояло бесчисленное количество экипажей.

[¶1] The great halls were full. In the first were the nobility and gentry in their uniforms, in the second bearded merchants in full-skirted coats of blue cloth and wearing medals. In the noblemen’s hall there was an incessant movement and buzz of voices. The chief magnates sat on high-backed chairs at a large table under the portrait of the Emperor, but most of the gentry were strolling about the room.

> Russian: Залы были полны. В первой были дворяне в мундирах, во второй купцы с медалями, в бородах и синих кафтанах. По зале дворянского собрания шел гул и движение. У одного большого стола, под портретом государя, сидели, на стульях с высокими спинками, важнейшие вельможи; но большинство дворян ходило по зале.

[¶2] All these nobles, whom Pierre met every day at the Club or in their own houses, were in uniform—some in that of Catherine’s day, others in that of Emperor Paul, others again in the new uniforms of Alexander’s time or the ordinary uniform of the nobility, and the general characteristic of being in uniform imparted something strange and fantastic to these diverse and familiar personalities, both old and young. The old men, dim-eyed, toothless, bald, sallow, and bloated, or gaunt and wrinkled, were especially striking. For the most part they sat quietly in their places and were silent, or, if they walked about and talked, attached themselves to someone younger. On all these faces, as on the faces of the crowd Pétya had seen in the Square, there was a striking contradiction: the general expectation of a solemn event, and at the same time the everyday interests in a boston card party, Peter the cook, Zinaída Dmítrievna’s health, and so on.

> Russian: Все дворяне, те самые, которых каждый день видал Пьер то в клубе, то в их домах, — все были в мундирах, кто в Екатерининских, кто в Павловских, кто в новых Александровских, кто в общем дворянском, и этот общий характер мундира придавал что-то странное и фантастическое этим старым и молодым, самым разнообразным и знакомым лицам. Особенно поразительны были старики, подслеповатые, беззубые, плешивые, оплывшие желтым жиром или сморщенные, худые. Они большею частью сидели на местах и молчали, и ежели ходили и говорили, то пристраивались к кому-нибудь помоложе. Так же как на лицах толпы, которую на площади видел Петя, на всех этих лицах была поразительна черта противоположности: между общим ожиданием чего-то торжественного, и между обыкновенным, вчерашним — бостонною партией, Петрушкой-поваром, здоровьем Зинаиды Дмитриевны и т. п.

[¶3] Pierre was there too, buttoned up since early morning in a nobleman’s uniform that had become too tight for him. He was agitated; this extraordinary gathering not only of nobles but also of the merchant-class—les états généraux (States-General)—evoked in him a whole series of ideas he had long laid aside but which were deeply graven in his soul: thoughts of the Contrat Social and the French Revolution. The words that had struck him in the Emperor’s appeal—that the sovereign was coming to the capital for consultation with his people—strengthened this idea. And imagining that in this direction something important which he had long awaited was drawing near, he strolled about watching and listening to conversations, but nowhere finding any confirmation of the ideas that occupied him.

> Russian: Пьер, с раннего утра стянутый в неловком, сделавшемся ему узким, дворянском мундире, был в залах. Он был в волнении: необыкновенное собрание не только дворянства, но и купечества — сословий, états généraux — вызвало в нем целый ряд давно оставленных, но глубоко врезавшихся в его душе мыслей о Contrat social и французской революции. Замеченные им в воззвании слова, что государь прибудет в столицу для совещания с своим народом, утверждали его в этом взгляде. И он, полагая, что в этом смысле приближается что-то важное, то, чего он ждал давно, ходил, присматривался, прислушивался к говору, но нигде не находил выражения тех мыслей, которые занимали его.

[¶4] The Emperor’s manifesto was read, evoking enthusiasm, and then all moved about discussing it. Besides the ordinary topics of conversation, Pierre heard questions of where the marshals of the nobility were to stand when the Emperor entered, when a ball should be given in the Emperor’s honor, whether they should group themselves by districts or by whole provinces... and so on; but as soon as the war was touched on, or what the nobility had been convened for, the talk became undecided and indefinite. Then all preferred listening to speaking.

> Russian: Был прочтен манифест государя, вызвавший восторг, и потом все разбрелись, разговаривая. Кроме обычных интересов, Пьер слышал толки о том, где стоять предводителям, в то время как войдет государь, когда дать бал государю, разделиться ли по уездам или всею губернией... и т. д.; но как скоро дело касалось войны и того, для чего было собрано дворянство, толки были нерешительны и неопределенны. Все больше желали слушать, чем говорить.

[¶5] A middle-aged man, handsome and virile, in the uniform of a retired naval officer, was speaking in one of the rooms, and a small crowd was pressing round him. Pierre went up to the circle that had formed round the speaker and listened. Count Ilyá Rostóv, in a military uniform of Catherine’s time, was sauntering with a pleasant smile among the crowd, with all of whom he was acquainted. He too approached that group and listened with a kindly smile and nods of approval, as he always did, to what the speaker was saying. The retired naval man was speaking very boldly, as was evident from the expression on the faces of the listeners and from the fact that some people Pierre knew as the meekest and quietest of men walked away disapprovingly or expressed disagreement with him. Pierre pushed his way into the middle of the group, listened, and convinced himself that the man was indeed a liberal, but of views quite different from his own. The naval officer spoke in a particularly sonorous, musical, and aristocratic baritone voice, pleasantly swallowing his r’s and generally slurring his consonants: the voice of a man calling out to his servant, “Heah! Bwing me my pipe!” It was indicative of dissipation and the exercise of authority.

> Russian: Один мужчина средних лет, мужественный, красивый, в отставном морском мундире, говорил в одной из зал, и около него столпились. Пьер подошел к образовавшемуся кружку около говоруна и стал прислушиваться. Граф Илья Андреич в своем Екатерининском, воеводском кафтане, ходивший с приятною улыбкой между толпой, со всеми знакомый, подошел тоже к этой группе и стал слушать с своею доброю улыбкой, как он всегда слушал, в знак согласия с говорившим одобрительно кивая головой. Отставной моряк говорил очень смело (это видно было по выражению лиц, его слушавших) и по тому, что известные Пьеру за самых покорных и тихих людей неодобрительно отходили от него или противоречили. Пьер протолкался в середину кружка, прислушался и убедился, что говоривший действительно был либерал, но совсем в другом смысле, чем думал Пьер. Моряк говорил тем особенно звучным, певучим, дворянским баритоном, с приятным грасированием и сокращением согласных, тем голосом, которым покрикивают: «чеаек, трубку!» и тому подобное. Он говорил с привычкой разгула и власти в голосе.

[¶6] “What if the Smolénsk people have offahd to waise militia for the Empewah? Ah we to take Smolénsk as our patte’n? If the noble awistocwacy of the pwovince of Moscow thinks fit, it can show its loyalty to our sov’weign the Empewah in other ways. Have we fo’gotten the waising of the militia in the yeah ‘seven? All that did was to enwich the pwiests’ sons and thieves and wobbahs....”

> Russian: — Чтό ж, что смоляне предложили ополченцов госуаю. Разве нам смоляне указ? Ежели буародное дворянство Московской губернии найдет нужным, оно может выказать свою преданность государю императору другими средствами. Разве мы забыли ополченье в седьмом году! Только что нажились кутейники да воры-грабители...

[¶7] Count Ilyá Rostóv smiled blandly and nodded approval.

> Russian: Граф Илья Андреич, сладко улыбаясь, одобрительно кивал головой.

[¶8] “And was our militia of any use to the Empia? Not at all! It only wuined our farming! Bettah have another conscwiption... o’ ou’ men will wetu’n neithah soldiers no’ peasants, and we’ll get only depwavity fwom them. The nobility don’t gwudge theah lives—evewy one of us will go and bwing in more wecwuits, and the sov’weign” (that was the way he referred to the Emperor) “need only say the word and we’ll all die fo’ him!” added the orator with animation.

> Russian: — И чтò же, разве наши ополченцы составили пользу для государства? Никакой! только разорили наши хозяйства. Лучше еще набор... а то вернется к вам ни солдат, ни мужик, и только один разврат. Дворяне не жалеют своего живота, мы сами поголовно пойдем, возьмем еще рекрут и всем нам только клич кликни гусай (он так выговаривал государь), мы все умрем за пего, — прибавил оратор, одушевляясь.

[¶9] Count Rostóv’s mouth watered with pleasure and he nudged Pierre, but Pierre wanted to speak himself. He pushed forward, feeling stirred, but not yet sure what stirred him or what he would say. Scarcely had he opened his mouth when one of the senators, a man without a tooth in his head, with a shrewd though angry expression, standing near the first speaker, interrupted him. Evidently accustomed to managing debates and to maintaining an argument, he began in low but distinct tones:

> Russian: Илья Андреич проглатывал слюни от удовольствия и толкал Пьера, но Пьеру захотелось также говорить. Он выдвинулся вперед, чувствуя себя одушевленным, сам не зная еще чем и сам не зная еще, чтò он скажет. Он только что открыл рот, чтобы говорить, как один сенатор, совершенно без зубов, с умным и сердитым лицом, стоявший близко от оратора, перебил Пьера. С видимою привычкой вести прения и держать вопросы, он заговорил тихо, но слышно:

[¶10] “I imagine, sir,” said he, mumbling with his toothless mouth, “that we have been summoned here not to discuss whether it’s best for the empire at the present moment to adopt conscription or to call out the militia. We have been summoned to reply to the appeal with which our sovereign the Emperor has honored us. But to judge what is best—conscription or the militia—we can leave to the supreme authority....”

> Russian: — Я полагаю, милостивый государь, — шамкая беззубым ртом, сказал сенатор, — что мы призваны сюда не для того, чтоб обсуждать, чтò удобнее для государства в настоящую минуту — набор или ополчение. Мы призваны для того, чтоб отвечать на то воззвание, которым нас удостоил государь император. А судить о том, чтò удобнее — набор или ополчение, мы предоставим судить высшей власти...

[¶11] Pierre suddenly saw an outlet for his excitement. He hardened his heart against the senator who was introducing this set and narrow attitude into the deliberations of the nobility. Pierre stepped forward and interrupted him. He himself did not yet know what he would say, but he began to speak eagerly, occasionally lapsing into French or expressing himself in bookish Russian.

> Russian: Пьер вдруг нашел исход своему одушевлению. Он ожесточился против сенатора, вносящего эту правильность и узкость воззрений в предстоящие занятия дворянства. Пьер выступил вперед и остановил его. Он сам не знал, чтò он будет говорить, но начал оживленно, изредка прорываясь французскими словами и книжно выражаясь по-русски.

[¶12] “Excuse me, your excellency,” he began. (He was well acquainted with the senator, but thought it necessary on this occasion to address him formally.) “Though I don’t agree with the gentleman...” (he hesitated: he wished to say, “Mon très honorable préopinant”—“My very honorable opponent”) “with the gentleman... whom I have not the honor of knowing, I suppose that the nobility have been summoned not merely to express their sympathy and enthusiasm but also to consider the means by which we can assist our Fatherland! I imagine,” he went on, warming to his subject, “that the Emperor himself would not be satisfied to find in us merely owners of serfs whom we are willing to devote to his service, and chair à canon * we are ready to make of ourselves—and not to obtain from us any co-co-counsel.” * “Food for cannon.”

> Russian: — Извините меня, ваше превосходительство, — начал он (Пьер был хорошо знаком с этим сенатором, но считал здесь необходимым обращаться к нему официально), — хотя я несогласен с господином... (Пьер запнулся. Ему хотелось сказать mon très honorable préopinant) с господином... que je n’ai pas l’honneur de connaître; — но я полагаю, что сословие дворянства, кроме выражения своего сочувствия и восторга, призвано также для того, чтоб и обсудить те меры, которыми мы можем помочь отечеству. Я полагаю, — говорил он воодушевляясь,— что государь был бы сам недоволен, ежели бы он нашел в нас только владельцев мужиков, которых мы отдаем ему и бр... chair à canon, которую мы из себя делаем, но не нашел бы в нас со... со... совета.

[¶13] Many persons withdrew from the circle, noticing the senator’s sarcastic smile and the freedom of Pierre’s remarks. Only Count Rostóv was pleased with them as he had been pleased with those of the naval officer, the senator, and in general with whatever speech he had last heard.

> Russian: Многие поотошли от кружка, заметив презрительную улыбку сенатора, и то, что Пьер говорит вольно; только Илья Андреич был доволен речью Пьера, как он был доволен речью моряка, сенатора и вообще всегда тою речью, которую он последнюю слышал.

[¶14] “I think that before discussing these questions,” Pierre continued, “we should ask the Emperor—most respectfully ask His Majesty—to let us know the number of our troops and the position in which our army and our forces now are, and then...”

> Russian: — Я полагаю, что прежде чем обсуждать эти вопросы, — продолжал Пьер, — мы должны спросить у государя, почтительнейше просить его величество комюникировать нам, сколько у нас войска, в каком положении находятся наши войска и армии, и тогда...

[¶15] But scarcely had Pierre uttered these words before he was attacked from three sides. The most vigorous attack came from an old acquaintance, a boston player who had always been well disposed toward him, Stepán Stepánovich Adráksin. Adráksin was in uniform, and whether as a result of the uniform or from some other cause Pierre saw before him quite a different man. With a sudden expression of malevolence on his aged face, Adráksin shouted at Pierre:

> Russian: Но Пьер не успел договорить этих слов, как с трех сторон вдруг напали на него. Сильнее всех напал на него давно знакомый ему, всегда хорошо расположенный к нему игрок в бостон, Степан Степанович Адраксин. Степан Степанович был в мундире, и от мундира ли или от других причин, Пьер увидал перед собой совсем другого человека. Степан Степанович, с вдруг проявившеюся старческою злобой на лице, закричал на Пьера.

[¶16] “In the first place, I tell you we have no right to question the Emperor about that, and secondly, if the Russian nobility had that right, the Emperor could not answer such a question. The troops are moved according to the enemy’s movements and the number of men increases and decreases....”

> Russian: — Во-первых, доложу вам, что мы не имеем права спрашивать об этом государя, а во-вторых, ежели бы было такое право у российского дворянства, то государь не может нам ответить. Войска движутся сообразно с движениями неприятеля — войска убывают и прибывают...

[¶17] Another voice, that of a nobleman of medium height and about forty years of age, whom Pierre had formerly met at the gypsies’ and knew as a bad cardplayer, and who, also transformed by his uniform, came up to Pierre, interrupted Adráksin.

> Russian: Другой голос человека среднего роста, лет сорока, которого Пьер в прежние времена видал у цыган и знал за нехорошего игрока в карты, и который тоже измененный в мундире придвинулся к Пьеру, перебил Адраксина.

[¶18] “Yes, and this is not a time for discussing,” he continued, “but for acting: there is war in Russia! The enemy is advancing to destroy Russia, to desecrate the tombs of our fathers, to carry off our wives and children.” The nobleman smote his breast. “We will all arise, everyone of us will go, for our father the Tsar!” he shouted, rolling his bloodshot eyes. Several approving voices were heard in the crowd. “We are Russians and will not grudge our blood in defense of our faith, the throne, and the Fatherland! We must cease raving if we are sons of our Fatherland! We will show Europe how Russia rises to the defense of Russia!”

> Russian: — Да и не время рассуждать, — говорил голос этого дворянина, — а нужно действовать: война в России. Враг наш идет, чтобы погубить Россию, чтобы поругать могилы наших отцов, чтоб увезти жен, детей. — Дворянин ударил себя в грудь. — Мы все встанем, все поголовно пойдем, все за царя-батюшку! — кричал он, выкатывая кровью налившиеся глаза. Несколько одобряющих голосов послышалось из толпы. — Мы русские и не пожалеем крови своей для защиты веры, престола и отечества. А бредни надо оставить, ежели мы сыны отечества. Мы покажем Европе, как Россия восстает за Россию, — кричал дворянин.

[¶19] Pierre wished to reply, but could not get in a word. He felt that his words, apart from what meaning they conveyed, were less audible than the sound of his opponent’s voice.

> Russian: ІІьер хотел возражать, но не мог сказать ни слова. Он чувствовал, что звук его слов, независимо от того, какую они заключали мысль, был менее слышен, чем звук слов оживленного дворянина.

[¶20] Count Rostóv at the back of the crowd was expressing approval; several persons, briskly turning a shoulder to the orator at the end of a phrase, said:

> Russian: Илья Андреич одобривал сзади кружка; некоторые бойко поворачивались плечом к оратору, при конце фразы, и говорили:

[¶21] “That’s right, quite right! Just so!”

> Russian: — Вот так, так! Это так!

[¶22] Pierre wished to say that he was ready to sacrifice his money, his serfs, or himself, only one ought to know the state of affairs in order to be able to improve it, but he was unable to speak. Many voices shouted and talked at the same time, so that Count Rostóv had not time to signify his approval of them all, and the group increased, dispersed, re-formed, and then moved with a hum of talk into the largest hall and to the big table. Not only was Pierre’s attempt to speak unsuccessful, but he was rudely interrupted, pushed aside, and people turned away from him as from a common enemy. This happened not because they were displeased by the substance of his speech, which had even been forgotten after the many subsequent speeches, but to animate it the crowd needed a tangible object to love and a tangible object to hate. Pierre became the latter. Many other orators spoke after the excited nobleman, and all in the same tone. Many spoke eloquently and with originality.

> Russian: Пьер хотел сказать, что он не прочь ни от пожертвований, ни деньгами, ни мужиками, ни собой, но что надо бы знать состояние дел, чтобы помогать ему, но он не мог говорить. Много голосов кричало и говорило вместе, так что Илья Андреич не успевал кивать всем; и группа увеличивалась, распадалась, опять сходилась и двинулась вся, гудя говором, в большую залу, к большому столу. Пьеру не только не удавалось говорить, но его грубо перебивали, отталкивали, отворачивались от него, как от общего врага. Это не оттого происходило, что не довольны были смыслом его речи, ее и забыли после большого количества речей, последовавших за ней, — но для одушевления толпы нужно было иметь ощутительный предмет любви и ощутительный предмет ненависти. Пьер сделался этим последним. Много ораторов говорило после оживленного дворянина, и все говорили в том же тоне. Многие говорили прекрасно и оригинально.

[¶23] Glínka, the editor of the Russian Messenger, who was recognized (cries of “author! author!” were heard in the crowd), said that “hell must be repulsed by hell,” and that he had seen a child smiling at lightning flashes and thunderclaps, but “we will not be that child.”

> Russian: Издатель Русского Вестника Глинка, которого узнали («писатель, писатель!» послышалось в толпе), сказал, что ад должно отражать адом, что он видел ребенка, улыбающегося при блеске молнии и при раскатах грома, но что мы не будем этим ребенком.

[¶24] “Yes, yes, at thunderclaps!” was repeated approvingly in the back rows of the crowd.

> Russian: — Да, да, при раскатах грома! — повторяли одобрительно в задних рядах.

[¶25] The crowd drew up to the large table, at which sat gray-haired or bald seventy-year-old magnates, uniformed and besashed, almost all of whom Pierre had seen in their own homes with their buffoons, or playing boston at the clubs. With an incessant hum of voices the crowd advanced to the table. Pressed by the throng against the high backs of the chairs, the orators spoke one after another and sometimes two together. Those standing behind noticed what a speaker omitted to say and hastened to supply it. Others in that heat and crush racked their brains to find some thought and hastened to utter it. The old magnates, whom Pierre knew, sat and turned to look first at one and then at another, and their faces for the most part only expressed the fact that they found it very hot. Pierre, however, felt excited, and the general desire to show that they were ready to go to all lengths—which found expression in the tones and looks more than in the substance of the speeches—infected him too. He did not renounce his opinions, but felt himself in some way to blame and wished to justify himself.

> Russian: Толпа подошла к большому столу, у которого в мундирах, в лентах, седые, плешивые, сидели семидесятилетние вельможи-старики, которых всех почти, по домам с шутами или в клубах за бостоном, видал Пьер. Толпа подошла к столу, не переставая гудеть. Один за другим, и иногда два вместе, прижатые сзади к высоким спинкам стульев налегающею толпой, говорили ораторы. Стоявшие сзади замечали, чего не досказал говоривший оратор, и торопились сказать это пропущенное. Другие, в этом жаре и тесноте, шарили в своей голове, не найдется ли какая мысль и торопились говорить ее. Знакомые Пьеру старички-вельможи сидели и оглядывались то на того, то на другого, и выражение бòльшей части из них говорило только, что им очень жарко. Пьер однако чувствовал себя взволнованным, и общее чувство желания показать, что нам всё ни по чем, выражавшееся больше в звуках и в выражениях лиц, чем в смысле речей, сообщалось и ему. Он не отрекся от своих мыслей, но чувствовал себя в чем-то виноватым и желал оправдаться .

[¶26] “I only said that it would be more to the purpose to make sacrifices when we know what is needed!” said he, trying to be heard above the other voices.

> Russian: — Я сказал только, что нам удобнее было бы делать пожертвования, когда мы будем знать в чем нужда, — стараясь перекричать другие голоса, проговорил он.

[¶27] One of the old men nearest to him looked round, but his attention was immediately diverted by an exclamation at the other side of the table. “Yes, Moscow will be surrendered! She will be our expiation!” shouted one man.

> Russian: Один ближайший старичок оглянулся на него, но тотчас был отвлечен криком, начавшимся на другой стороне стола. — Да, Москва будет сдана! Она будет искупительницей! — кричал один.

[¶28] “He is the enemy of mankind!” cried another. “Allow me to speak....” “Gentlemen, you are crushing me!...”

> Russian: — Он враг человечества! — кричал другой. — Позвольте мне говорить... Господа, вы меня давите!..

## 185. Book Nine · Chapter XXIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/185/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/185/#p-N

[¶0] At that moment Count Rostopchín with his protruding chin and alert eyes, wearing the uniform of a general with sash over his shoulder, entered the room, stepping briskly to the front of the crowd of gentry.

> Russian: В это время быстрыми шагами пред расступившеюся толпой дворян, в генеральском мундире, с лентой через плечо, с своим высунутым подбородком и быстрыми глазами, вошел граф Растопчин.

[¶1] “Our sovereign the Emperor will be here in a moment,” said Rostopchín. “I am straight from the palace. Seeing the position we are in, I think there is little need for discussion. The Emperor has deigned to summon us and the merchants. Millions will pour forth from there”—he pointed to the merchants’ hall—“but our business is to supply men and not spare ourselves.... That is the least we can do!”

> Russian: — Государь император сейчас будет, — сказал Растопчин, — я только что оттуда. Я полагаю, что в том положении, в котором мы находимся, судить много нечего. Государь удостоил собрать нас и купечество, — сказал граф Растопчин. — Оттуда польются миллионы (он указал на залу купцов), а наше дело выставить ополчение и не щадить себя... Это меньшее, чтò мы можем сделать!

[¶2] A conference took place confined to the magnates sitting at the table. The whole consultation passed more than quietly. After all the preceding noise the sound of their old voices saying one after another, “I agree,” or for variety, “I too am of that opinion,” and so on had even a mournful effect.

> Russian: Начались совещания между одними вельможами, сидевшими за столом. Всё совещание прошло больше, чем тихо. Оно даже казалось грустно, когда, после всего прежнего шума, по одиночке были слышны старые голоса, говорившие один «согласен», другой для разнообразия: «и я того же мнения», и т. д.

[¶3] The secretary was told to write down the resolution of the Moscow nobility and gentry, that they would furnish ten men, fully equipped, out of every thousand serfs, as the Smolénsk gentry had done. Their chairs made a scraping noise as the gentlemen who had conferred rose with apparent relief, and began walking up and down, arm in arm, to stretch their legs and converse in couples.

> Russian: Было велено секретарю писать постановление московского дворянства о том, что москвичи, подобно смолянам, жертвуют по 10 человек с 1000 и полное обмундирование. Господа заседавшие встали, как бы облегченные, загремели стульями и пошли по зале разминать ноги, забирая кое-кого под руку и разговаривая.

[¶4] “The Emperor! The Emperor!” a sudden cry resounded through the halls and the whole throng hurried to the entrance.

> Russian: — Государь! Государь! — вдруг разнеслось по залам, и вся толпа бросилась к выходу.

[¶5] The Emperor entered the hall through a broad path between two lines of nobles. Every face expressed respectful, awe-struck curiosity. Pierre stood rather far off and could not hear all that the Emperor said. From what he did hear he understood that the Emperor spoke of the danger threatening the empire and of the hopes he placed on the Moscow nobility. He was answered by a voice which informed him of the resolution just arrived at. “Gentlemen!” said the Emperor with a quivering voice.

> Russian: По широкому ходу, между стеной дворян, государь прошел в залу. На всех лицах выражалось почтительное и испуганное любопытство. Пьер стоял довольно далеко и не мог вполне расслышать речи государя. Он понял только по тому, чтò он слышал, что государь говорил об опасности, в которой находилось государство, и о надеждах, которые он возлагал на московское дворянство. Государю отвечал другой голос, сообщавший о только что состоявшемся постановлении дворянства.

[¶6] There was a rustling among the crowd and it again subsided, so that Pierre distinctly heard the pleasantly human voice of the Emperor saying with emotion: “I never doubted the devotion of the Russian nobles, but today it has surpassed my expectations. I thank you in the name of the Fatherland! Gentlemen, let us act! Time is most precious....”

> Russian: — Господа! — сказал дрогнувший голос государя; толпа зашелестила и опять затихла, и Пьер ясно услыхал столь приятно-человеческий и тронутый голос государя, который говорил: — «Никогда я не сомневался в усердии русского дворянства. Но в этот день оно превзошло мои ожидания. Благодарю вас от лица отечества. Господа, будем действовать — время всего дороже...»

[¶7] The Emperor ceased speaking, the crowd began pressing round him, and rapturous exclamations were heard from all sides.

> Russian: Государь замолчал, толпа стала тесниться вокруг него и со всех сторон слышались восторженные восклицания.

[¶8] “Yes, most precious... a royal word,” said Count Rostóv, with a sob. He stood at the back, and, though he had heard hardly anything, understood everything in his own way.

> Russian: — Да, всего дороже... царское слово, — рыдая говорил сзади голос Ильи Андреича, ничего не слышавшего, но всё понимавшего по своему.

[¶9] From the hall of the nobility the Emperor went to that of the merchants. There he remained about ten minutes. Pierre was among those who saw him come out from the merchants’ hall with tears of emotion in his eyes. As became known later, he had scarcely begun to address the merchants before tears gushed from his eyes and he concluded in a trembling voice. When Pierre saw the Emperor he was coming out accompanied by two merchants, one of whom Pierre knew, a fat otkupshchík. The other was the mayor, a man with a thin sallow face and narrow beard. Both were weeping. Tears filled the thin man’s eyes, and the fat otkupshchík sobbed outright like a child and kept repeating:

> Russian: Из залы дворянства государь прошел в залу купечества. Он пробыл там около десяти минут. Пьер в числе других увидал государя, выходящего из залы купечества со слезами умиления на глазах. Как потом узнали, государь только что начал речь купцам, как слезы брызнули из его глаз, и он дрожащим голосом договорил ее. Когда Пьер увидал государя, он выходил, сопутствуемый двумя купцами. Один был знаком Пьеру, толстый откупщик, другой — голова, с худым, узкобородым желтым лицом. Оба они плакали. У худого стояли слезы, но толстый откупщик рыдал как ребенок и всё твердил:

[¶10] “Our lives and property—take them, Your Majesty!”

> Russian: — И жизнь, и имущество возьми, ваше величество!

[¶11] Pierre’s one feeling at the moment was a desire to show that he was ready to go all lengths and was prepared to sacrifice everything. He now felt ashamed of his speech with its constitutional tendency and sought an opportunity of effacing it. Having heard that Count Mamónov was furnishing a regiment, Bezúkhov at once informed Rostopchín that he would give a thousand men and their maintenance.

> Russian: Пьер не чувствовал в эту минуту уже ничего кроме желания показать, что всё ему ни по чем, и что он всем готов жертвовать. Как упрек ему, представлялась его речь с конституционным направлением; он искал случая загладить это. Узнав, что граф Мамонов жертвует полк, Безухов тут же объявил графу Растопчину, что он отдает 1000 человек и их содержание.

[¶12] Old Rostóv could not tell his wife of what had passed without tears, and at once consented to Pétya’s request and went himself to enter his name.

> Russian: Старик Ростов без слез не мог рассказать жене того, чтò было, и тут же согласился на просьбу Пети и сам поехал записывать его.

[¶13] Next day the Emperor left Moscow. The assembled nobles all took off their uniforms and settled down again in their homes and clubs, and not without some groans gave orders to their stewards about the enrollment, feeling amazed themselves at what they had done.

> Russian: На другой день государь уехал. Все собранные дворяне сняли мундиры, опять разместились по домам и клубам, и покряхтывая отдавали приказания управляющим об ополчении, и удивлялись тому, что они сделали.

## 186. Book Ten · Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/186/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/186/#p-N

### Book Ten: 1812 · Том третий, часть вторая

[¶1] Napoleon began the war with Russia because he could not resist going to Dresden, could not help having his head turned by the homage he received, could not help donning a Polish uniform and yielding to the stimulating influence of a June morning, and could not refrain from bursts of anger in the presence of Kurákin and then of Balashëv.

> Russian: Наполеон начал войну с Россией потому, что он не мог не приехать в Дрезден, не мог не отуманиться почестями, не мог не надеть польского мундира, не поддаться предприимчивому впечатлению июньского утра, не мог воздержаться от вспышки гнева в присутствии Куракина и потом Балашева.

[¶2] Alexander refused negotiations because he felt himself to be personally insulted. Barclay de Tolly tried to command the army in the best way, because he wished to fulfill his duty and earn fame as a great commander. Rostóv charged the French because he could not restrain his wish for a gallop across a level field; and in the same way the innumerable people who took part in the war acted in accord with their personal characteristics, habits, circumstances, and aims. They were moved by fear or vanity, rejoiced or were indignant, reasoned, imagining that they knew what they were doing and did it of their own free will, but they all were involuntary tools of history, carrying on a work concealed from them but comprehensible to us. Such is the inevitable fate of men of action, and the higher they stand in the social hierarchy the less are they free.

> Russian: Александр отказывался от всех переговоров потому, что он лично чувствовал себя оскорбленным. Барклай-де-Толли старался наилучшим образом управлять армией, для того чтобы исполнить свой долг и заслужить славу великого полководца. Ростов поскакал в атаку на французов потому, что он не мог удержаться от желания, проскакаться по ровному полю. И так точно, вследствие своих личных свойств, привычек, условий и целей, действовали все те неперечислимые лица, участники этой войны. Они боялись, тщеславились, радовались, негодовали, рассуждали, полагая, что они знают то, что они делают, и что делают для себя, а все были непроизвольными орудиями истории и производили скрытую от них, но понятную для нас работу. Такова неизменная судьба всех практических деятелей, и тем не свободнее, чем выше они стоят в людской иерархии.

[¶3] The actors of 1812 have long since left the stage, their personal interests have vanished leaving no trace, and nothing remains of that time but its historic results.

> Russian: Теперь деятели 1812-го года давно сошли с своих мест, их личные интересы исчезли бесследно, и одни исторические результаты того времени перед нами.

[¶4] Providence compelled all these men, striving to attain personal aims, to further the accomplishment of a stupendous result no one of them at all expected—neither Napoleon, nor Alexander, nor still less any of those who did the actual fighting.

> Russian: Провидение заставляло всех этих людей, стремясь к достижению своих личных целей, содействовать исполнению одного огромного результата, о котором ни один человек (ни Наполеон, ни Александр, ни еще менее кто-либо из участников войны) не имел ни малейшего чаяния.

[¶5] The cause of the destruction of the French army in 1812 is clear to us now. No one will deny that that cause was, on the one hand, its advance into the heart of Russia late in the season without any preparation for a winter campaign and, on the other, the character given to the war by the burning of Russian towns and the hatred of the foe this aroused among the Russian people. But no one at the time foresaw (what now seems so evident) that this was the only way an army of eight hundred thousand men—the best in the world and led by the best general—could be destroyed in conflict with a raw army of half its numerical strength, and led by inexperienced commanders as the Russian army was. Not only did no one see this, but on the Russian side every effort was made to hinder the only thing that could save Russia, while on the French side, despite Napoleon’s experience and so-called military genius, every effort was directed to pushing on to Moscow at the end of the summer, that is, to doing the very thing that was bound to lead to destruction.

> Russian: Теперь нам ясно, что было в 1812-м году причиной погибели французской армии. Никто не станет спорить, что причиной погибели французских войск Наполеона было с одной стороны вступление их в позднее время без приготовления к зимнему походу в глубь России, а с другой стороны характер, который приняла война от сожжения русских городов и возбуждения ненависти к врагу в русском народе. Но тогда не только никто не предвидел того (что теперь кажется очевидным), что только этим путем могла погибнуть 800-тысячная, лучшая в мире и предводимая лучшим полководцем, армия в столкновении с вдвое слабейшей, неопытной и предводимой неопытными полководцами, русской армией; не только никто не предвидел этого, но все усилия со стороны русских были постоянно устремляемы на то, чтобы помешать тому, что одно могло спасти Россию, и со стороны французов, несмотря на опытность и так называемый военный гений Наполеона, были устремлены все усилия к тому, чтобы растянуться в конце лета до Москвы, т.е. сделать то самое, что должно было погубить их.

[¶6] In historical works on the year 1812 French writers are very fond of saying that Napoleon felt the danger of extending his line, that he sought a battle and that his marshals advised him to stop at Smolénsk, and of making similar statements to show that the danger of the campaign was even then understood. Russian authors are still fonder of telling us that from the commencement of the campaign a Scythian war plan was adopted to lure Napoleon into the depths of Russia, and this plan some of them attribute to Pfuel, others to a certain Frenchman, others to Toll, and others again to Alexander himself—pointing to notes, projects, and letters which contain hints of such a line of action. But all these hints at what happened, both from the French side and the Russian, are advanced only because they fit in with the event. Had that event not occurred these hints would have been forgotten, as we have forgotten the thousands and millions of hints and expectations to the contrary which were current then but have now been forgotten because the event falsified them. There are always so many conjectures as to the issue of any event that however it may end there will always be people to say: “I said then that it would be so,” quite forgetting that amid their innumerable conjectures many were to quite the contrary effect.

> Russian: В исторических сочинениях о 1812-м годе авторы-французы очень любят говорить о том, как Наполеон чувствовал опасность растяжения своей линии, как он искал сражения, как маршалы его советовали ему остановиться в Смоленске, и приводить другие подобные доводы, доказывающие, что тогда уже будто понята была опасность кампании; а авторы-русские еще более любят говорить о том, как с начала кампании существовал план Скифской войны заманиванья Наполеона в глубь России и приписывают этот план кто Пфулю, кто какому-то французу, кто Толю, кто самому императору Александру, указывая на записки, на проекты и письма, в которых действительно находятся намеки на этот образ действий. Но все эти намеки на предвиденье того, что случилось, как со стороны французов, так и со стороны русских, выставляются теперь только потому, что событие оправдало их. Ежели бы событие не совершилось, то намеки эти были бы забыты, как забыты теперь тысячи и миллионы противуположных намеков и предположений, бывших в ходу тогда, но оказавшихся несправедливыми и потому забытых. Об исходе каждого совершающегося события всегда бывает столько предположений, что, чем бы оно ни кончилось, всегда найдутся люди, которые скажут: «Я тогда еще сказал, что это так будет», забывая совсем, что в числе бесчисленных предположений были делаемы и совершенно противуположные.

[¶7] Conjectures as to Napoleon’s awareness of the danger of extending his line, and (on the Russian side) as to luring the enemy into the depths of Russia, are evidently of that kind, and only by much straining can historians attribute such conceptions to Napoleon and his marshals, or such plans to the Russian commanders. All the facts are in flat contradiction to such conjectures. During the whole period of the war not only was there no wish on the Russian side to draw the French into the heart of the country, but from their first entry into Russia everything was done to stop them. And not only was Napoleon not afraid to extend his line, but he welcomed every step forward as a triumph and did not seek battle as eagerly as in former campaigns, but very lazily.

> Russian: Предположения о сознании Наполеоном опасности растяжения линии и, со стороны русских, о завлечении неприятеля в глубь России. — принадлежат очевидно к этому разряду, и историки только с большою натяжкой могут приписывать такие соображения Наполеону и его маршалам и такие планы русским военачальникам. Все факты совершенно противуречат таким предположениям. Не только во всё время войны, со стороны русских не было желания заманить французов в глубь России, но всё было делаемо для того, чтоб остановить их с первого вступления их в Россию, и не только Наполеон не боялся растяжения своей линии, но он радовался, как торжеству, каждому своему шагу вперед, и очень лениво, не так, как в прежние свои кампании, искал сражения.

[¶8] At the very beginning of the war our armies were divided, and our sole aim was to unite them, though uniting the armies was no advantage if we meant to retire and lure the enemy into the depths of the country. Our Emperor joined the army to encourage it to defend every inch of Russian soil and not to retreat. The enormous Drissa camp was formed on Pfuel’s plan, and there was no intention of retiring farther. The Emperor reproached the commanders in chief for every step they retired. He could not bear the idea of letting the enemy even reach Smolénsk, still less could he contemplate the burning of Moscow, and when our armies did unite he was displeased that Smolénsk was abandoned and burned without a general engagement having been fought under its walls.

> Russian: При самом начале кампании, армии наши разрезаны, и единственная цель, к которой мы стремимся, состоит в том, чтобы соединить их, хотя для того, чтоб отступать и завлекать неприятеля в глубь страны, в соединении армий не представляется выгод. Император находится при армии для воодушевления ее в отстаиваньи каждого шага русской земли, а не для отступления. Устраивается громадный Дрисский лагерь по плану Пфуля, и не предполагается отступать далее. Государь делает упреки главнокомандующим за каждый шаг отступления. Не только сожжение Москвы, но и допущение неприятеля до Смоленска не может даже представиться воображению императора, и когда армии соединяются, то государь негодует за то. что Смоленск взят и сожжен, и не дано пред стенами его генерального сражения.

[¶9] So thought the Emperor, and the Russian commanders and people were still more provoked at the thought that our forces were retreating into the depths of the country.

> Russian: Так думает государь, но русские военачальники и все русские люди еще более негодуют при мысли о том, что наши отступают в глубь страны.

[¶10] Napoleon having cut our armies apart advanced far into the country and missed several chances of forcing an engagement. In August he was at Smolénsk and thought only of how to advance farther, though as we now see that advance was evidently ruinous to him.

> Russian: Наполеон, разрезав армии, движется в глубь страны и упускает несколько случаев сражения. В августе месяце он в Смоленске и думает только о том, как бы ему итти дальше, хотя как мы теперь видим, это движение вперед для него очевидно пагубно.

[¶11] The facts clearly show that Napoleon did not foresee the danger of the advance on Moscow, nor did Alexander and the Russian commanders then think of luring Napoleon on, but quite the contrary. The luring of Napoleon into the depths of the country was not the result of any plan, for no one believed it to be possible; it resulted from a most complex interplay of intrigues, aims, and wishes among those who took part in the war and had no perception whatever of the inevitable, or of the one way of saving Russia. Everything came about fortuitously. The armies were divided at the commencement of the campaign. We tried to unite them, with the evident intention of giving battle and checking the enemy’s advance, and by this effort to unite them while avoiding battle with a much stronger enemy, and necessarily withdrawing the armies at an acute angle—we led the French on to Smolénsk. But we withdrew at an acute angle not only because the French advanced between our two armies; the angle became still more acute and we withdrew still farther, because Barclay de Tolly was an unpopular foreigner disliked by Bagratión (who would come under his command), and Bagratión—being in command of the second army—tried to postpone joining up and coming under Barclay’s command as long as he could. Bagratión was slow in effecting the junction—though that was the chief aim of all at headquarters—because, as he alleged, he exposed his army to danger on this march, and it was best for him to retire more to the left and more to the south, worrying the enemy from flank and rear and securing from the Ukraine recruits for his army; and it looks as if he planned this in order not to come under the command of the detested foreigner Barclay, whose rank was inferior to his own.

> Russian: Факты говорят очевидно, что ни Наполеон не предвидел опасности в движении на Москву, ни Александр и русские военачальники не думали тогда о заманиваиьи Наполеона, а думали о противном. Завлечение Наполеона в глубь страны произошло не по чьему-нибудь плану (никто и не верил в возможность этого), а произошло от сложнейшей игры интриг, целей, желаний людей — участников войны, не угадывавших того, что должно быть, и того, что было единственным спасением России. Всё происходит нечаянно. Армии разрезаны при начале кампании. Мы стараемся соединить их с очевидною целью дать сражение и удержать наступление неприятеля, но в этом стремлении к соединению, избегая сражений с сильнейшим неприятелем, и невольно отходя, под острым углом, мы заводим французов до Смоленска. Но мало того сказать, что мы отходим под острым углом, потому что французы двигаются между обеими армиями — угол этот делается еще острее, и мы еще дальше уходим, потому что Барклай-де-Толли, непопулярный немец, ненавистен Багратиону (имеющему стать под его начальство), и Багратион, командуя 2-ю армией, старается как можно дольше не присоединяться к Барклаю, чтобы не стать под его команду. Багратион долго не присоединяется (хотя в соединении главная цель всех начальствующих лиц), потому что ему кажется, что он на этом марше ставит в опасность свою армию, и что выгоднее всего для него отступить левее и южнее, беспокоя с фланга и тыла неприятеля и комплектуя свою армию в Украйне. А кажется и придумано это им потому, что ему не хочется подчиняться ненавистному и младшему чином, немцу Барклаю.

[¶12] The Emperor was with the army to encourage it, but his presence and ignorance of what steps to take, and the enormous number of advisers and plans, destroyed the first army’s energy and it retired. The intention was to make a stand at the Drissa camp, but Paulucci, aiming at becoming commander in chief, unexpectedly employed his energy to influence Alexander, and Pfuel’s whole plan was abandoned and the command entrusted to Barclay. But as Barclay did not inspire confidence his power was limited. The armies were divided, there was no unity of command, and Barclay was unpopular; but from this confusion, division, and the unpopularity of the foreign commander in chief, there resulted on the one hand indecision and the avoidance of a battle (which we could not have refrained from had the armies been united and had someone else, instead of Barclay, been in command) and on the other an ever-increasing indignation against the foreigners and an increase in patriotic zeal.

> Russian: Император находится при армии. чтобы воодушевлять ее, а присутствие его и незнание, на что решиться, и огромное количество советников и планов уничтожают энергию действий 1-й армии, и армия отступает. В Дрисском лагере предположено остановиться; но неожиданно Паулучи, метящий в главнокомандующие, своею энергией действует на Александра, и весь план Пфуля бросается, и всё дело поручается Барклаю. Но так как Барклай не внушает доверия, власть его ограничивают. Армии раздроблены, нет единства начальства, Барклай не популярен; но из этой путаницы, раздробления и непопулярности немца-главнокомандующего с одной стороны вытекает нерешительность и избежание сражения (от которого нельзя было бы удержаться, ежели бы армии были вместе и не Барклай был бы начальником), с другой стороны — всё бòльшее и бòльшее негодование против немцев и возбуждение патриотического духа.

[¶13] At last the Emperor left the army, and as the most convenient and indeed the only pretext for his departure it was decided that it was necessary for him to inspire the people in the capitals and arouse the nation in general to a patriotic war. And by this visit of the Emperor to Moscow the strength of the Russian army was trebled.

> Russian: Наконец государь уезжает из армии, и как единственный и удобнейший предлог для его отъезда избирается мысль, что ему надо воодушевить народ в столицах для возбуждения народной войны. И эта поездка государя в Москву утрояет силы русского войска.

[¶14] He left in order not to obstruct the commander in chief’s undivided control of the army, and hoping that more decisive action would then be taken, but the command of the armies became still more confused and enfeebled. Bennigsen, the Tsarévich, and a swarm of adjutants general remained with the army to keep the commander in chief under observation and arouse his energy, and Barclay, feeling less free than ever under the observation of all these “eyes of the Emperor,” became still more cautious of undertaking any decisive action and avoided giving battle.

> Russian: Государь уезжает из армии для того, чтобы не стеснять единство власти главнокомандующего, и надеется, что будут приняты более решительные меры; но положение начальства армий еще более путается и ослабевает. Бенигсен, великий князь и герой генерал-адъютантов остаются при армии с тем, чтобы следить за действиями главнокомандующего и возбуждать его к энергии, и Барклай, еще менее чувствуя себя свободным под глазами всех этих глаз государевых, делается еще осторожнее для решительных действий и избегает сражения.

[¶15] Barclay stood for caution. The Tsarévich hinted at treachery and demanded a general engagement. Lubomírski, Bronnítski, Wlocki, and the others of that group stirred up so much trouble that Barclay, under pretext of sending papers to the Emperor, dispatched these Polish adjutants general to Petersburg and plunged into an open struggle with Bennigsen and the Tsarévich.

> Russian: Барклай стоит за осторожность. Цесаревич намекает на измену и требует генерального сражения. Любомирский, Браницкий, Влоцкий и тому подобные так раздувают весь этот шум, что Барклай, под предлогом доставления бумаг государю, отсылает поляков генерал-адъютантов в Петербург и входит в открытую борьбу с Бенигсеном и великим князем.

[¶16] At Smolénsk the armies at last reunited, much as Bagratión disliked it.

> Russian: В Смоленске наконец, как ни не желал того Багратион, соединяются армии.

[¶17] Bagratión drove up in a carriage to the house occupied by Barclay. Barclay donned his sash and came out to meet and report to his senior officer Bagratión. Despite his seniority in rank Bagratión, in this contest of magnanimity, took his orders from Barclay, but, having submitted, agreed with him less than ever. By the Emperor’s orders Bagratión reported direct to him. He wrote to Arakchéev, the Emperor’s confidant: “It must be as my sovereign pleases, but I cannot work with the Minister (meaning Barclay). For God’s sake send me somewhere else if only in command of a regiment. I cannot stand it here. Headquarters are so full of Germans that a Russian cannot exist and there is no sense in anything. I thought I was really serving my sovereign and the Fatherland, but it turns out that I am serving Barclay. I confess I do not want to.” The swarm of Bronnítskis and Wintzingerodes and their like still further embittered the relations between the commanders in chief, and even less unity resulted. Preparations were made to fight the French before Smolénsk. A general was sent to survey the position. This general, hating Barclay, rode to visit a friend of his own, a corps commander, and, having spent the day with him, returned to Barclay and condemned, as unsuitable from every point of view, the battleground he had not seen.

> Russian: Багратион в карете подъезжает к дому, занимаемому Барклаем. Барклай надевает шарф, выходит навстречу и рапортует старшему чином Багратиону. Багратион, в борьбе великодушия, несмотря на старшинство чина, подчиняется Барклаю; но подчинившись, еще меньше соглашается с ним. Багратион лично, по приказанию государя, доносит ему. Он пишет Аракчееву: «Воля государя моего, я никак вместе с министром (Барклаем) не могу. Ради Бога, пошлите меня куда-нибудь хотя полком командовать, а здесь быть не могу; и вся главная квартира немцами наполнена, так что русскому жить невозможно, и толку никакого нет. Я думал, истинно служу государю и отечеству, а на поверку выходит, что я служу Барклаю. Признаюсь, не хочу». Рой Браницких, Винцингероде и тому подобных еще более отравляет сношения главнокомандующих, и выходит еще меньше единства. Сбираются атаковать французов пред Смоленском. Посылается генерал для смотра позиции. Генерал этот, ненавидя Барклая, едет к приятелю, корпусному командиру, и, просидев у него день, возвращается к Барклаю и осуждает по всем пунктам будущее поле сражения, которого он не видал.

[¶18] While disputes and intrigues were going on about the future field of battle, and while we were looking for the French—having lost touch with them—the French stumbled upon Nevérovski’s division and reached the walls of Smolénsk.

> Russian: Пока происходят споры и интриги о будущем поле сражения, пока мы отыскивали французов, ошибаясь в их месте нахождения, французы натыкаются на дивизию Неверовского и подходят к самым стенам Смоленска.

[¶19] It was necessary to fight an unexpected battle at Smolénsk to save our lines of communication. The battle was fought and thousands were killed on both sides.

> Russian: Надо принять неожиданное сражение в Смоленске, чтобы спасти свои сообщения. Сражение дается. Убиваются тысячи с той и с другой стороны.

[¶20] Smolénsk was abandoned contrary to the wishes of the Emperor and of the whole people. But Smolénsk was burned by its own inhabitants who had been misled by their governor. And these ruined inhabitants, setting an example to other Russians, went to Moscow thinking only of their own losses but kindling hatred of the foe. Napoleon advanced farther and we retired, thus arriving at the very result which caused his destruction.

> Russian: Смоленск оставляется вопреки воле государя и всего народа. Но Смоленск сожжен самими жителями, обманутыми своим губернатором, и разоренные жители, показывая пример другим русским, едут в Москву, думая только о своих потерях и разжигая ненависть к врагу. Наполеон идет дальше, мы отступаем, и достигается то самое, что должно было победить Наполеона.

## 187. Book Ten · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/187/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/187/#p-N

[¶0] The day after his son had left, Prince Nicholas sent for Princess Mary to come to his study.

> Russian: На другой день после отъезда сына, князь Николай Андреич позвал к себе княжну Марью.

[¶1] “Well? Are you satisfied now?” said he. “You’ve made me quarrel with my son! Satisfied, are you? That’s all you wanted! Satisfied?... It hurts me, it hurts. I’m old and weak and this is what you wanted. Well then, gloat over it! Gloat over it!” After that Princess Mary did not see her father for a whole week. He was ill and did not leave his study.

> Russian: — Ну чтò, довольна теперь? — сказал он ей, — поссорила с сыном! Довольна? Тебе только и нужно было ! Довольна?... Мне это больно, больно. Я стар и слаб, и тебе этого хотелось. Ну радуйся. радуйся... — И после этого княжна Марья в продолжение недели не видала своего отца. Он был болен и не выходил из кабинета.

[¶2] Princess Mary noticed to her surprise that during this illness the old prince not only excluded her from his room, but did not admit Mademoiselle Bourienne either. Tíkhon alone attended him.

> Russian: К удивлению своему, княжна Марья заметила, что за это время болезни старый князь так же не допускал к себе и m-lle Bourienne. Один Тихон ходил за ним.

[¶3] At the end of the week the prince reappeared and resumed his former way of life, devoting himself with special activity to building operations and the arrangement of the gardens and completely breaking off his relations with Mademoiselle Bourienne. His looks and cold tone to his daughter seemed to say: “There, you see? You plotted against me, you lied to Prince Andrew about my relations with that Frenchwoman and made me quarrel with him, but you see I need neither her nor you!”

> Russian: Через неделю князь вышел и начал опять прежнюю жизнь, с особенною деятельностью занимаясь постройками и садами и прекратив все прежние отношения с m-lle Bourienne. Вид его и холодный тон с княжной Марьей как будто говорили ей: «Вот видишь, ты выдумала на меня, налгала князю Андрею про отношения мои к этой француженке и поссорила меня с ним; а ты видишь, что мне не нужны ни ты, ни француженка».

[¶4] Princess Mary spent half of every day with little Nicholas, watching his lessons, teaching him Russian and music herself, and talking to Dessalles; the rest of the day she spent over her books, with her old nurse, or with “God’s folk” who sometimes came by the back door to see her.

> Russian: Одну половину дня княжна Марья проводила у Николушки, следя за его уроками, сама давала ему уроки русского языка и музыки и разговаривала с Десалем; другую часть дня она проводила с книгами, старухой-няней и с божьими людьми, которые иногда с заднего крыльца приходили к ней.

[¶5] Of the war Princess Mary thought as women do think about wars. She feared for her brother who was in it, was horrified by and amazed at the strange cruelty that impels men to kill one another, but she did not understand the significance of this war, which seemed to her like all previous wars. She did not realize the significance of this war, though Dessalles with whom she constantly conversed was passionately interested in its progress and tried to explain his own conception of it to her, and though the “God’s folk” who came to see her reported, in their own way, the rumors current among the people of an invasion by Antichrist, and though Julie (now Princess Drubetskáya), who had resumed correspondence with her, wrote patriotic letters from Moscow.

> Russian: О войне княжна Марья думала так, как думают о войне женщины. Она боялась за брата, который был там, ужасалась, не понимая ее, пред людскою жестокостью, заставлявшею их убивать друг друга; но не понимала значения этой войны, казавшейся ей такою же, как и все прежние войны. Она не понимала значения этой войны, несмотря на то, что Деcаль, ее постоянный собеседник, страстно интересовавшийся ходом войны, старался ей растолковать свои соображения и несмотря на то, что приходившие к ней божьи люди все по-своему с ужасом говорили о народных слухах про нашествие антихриста, и несмотря на то, что Жюли, теперь княгиня Друбецкая, опять вступившая с ней в переписку, писала ей из Москвы патриотические письма.

[¶6] “I write you in Russian, my good friend,” wrote Julie in her Frenchified Russian, “because I have a detestation for all the French, and the same for their language which I cannot support to hear spoken.... We in Moscow are elated by enthusiasm for our adored Emperor.

> Russian: «Я вам пишу по-русски, мой добрый друг», — писала Жюли, — потому что я имею ненависть ко всем французам, равно и к языку их, который я не могу слышать говорить... Мы в Москве все восторжены через энтузиазм к нашему обожаемому императору.

[¶7] “My poor husband is enduring pains and hunger in Jewish taverns, but the news which I have inspires me yet more.

> Russian: Бедный муж мой переносит труды и голод в жидовских корчмах; но новости, которые я имею, еще более воодушевляют меня.

[¶8] “You heard probably of the heroic exploit of Raévski, embracing his two sons and saying: ‘I will perish with them but we will not be shaken!’ And truly though the enemy was twice stronger than we, we were unshakable. We pass the time as we can, but in war as in war! The princesses Aline and Sophie sit whole days with me, and we, unhappy widows of live men, make beautiful conversations over our charpie, only you, my friend, are missing...” and so on.

> Russian: Вы слышали верно о героическом подвиге Раевского, обнявшего двух сыновей и сказавшего: «Погибну с ними, но не поколеблемся!» И действительно, хотя неприятель был вдвое сильнее нас, мы не колебнулись. Мы проводим время, как можем: но на войне, как на войне. Княжна Алина и Sophie сидят со мною целые дни, и мы, несчастные вдовы живых мужей, за корпией делаем прекрасные разговоры; только вас, мой друг, не достает...» и т. д.

[¶9] The chief reason Princess Mary did not realize the full significance of this war was that the old prince never spoke of it, did not recognize it, and laughed at Dessalles when he mentioned it at dinner. The prince’s tone was so calm and confident that Princess Mary unhesitatingly believed him.

> Russian: Преимущественно не понимала княжна Марья всего значения этой войны потому, что старый князь никогда не говорил про нее, не признавал ее и смеялся за обедом над Десалем, говорившим об этой войне. Тон князя был так спокоен и уверен, что княжна Марья не рассуждая верила ему.

[¶10] All that July the old prince was exceedingly active and even animated. He planned another garden and began a new building for the domestic serfs. The only thing that made Princess Mary anxious about him was that he slept very little and, instead of sleeping in his study as usual, changed his sleeping place every day. One day he would order his camp bed to be set up in the glass gallery, another day he remained on the couch or on the lounge chair in the drawing room and dozed there without undressing, while—instead of Mademoiselle Bourienne—a serf boy read to him. Then again he would spend a night in the dining room.

> Russian: Весь июль месяц старый князь был чрезвычайно деятелен и даже оживлен. Он заложил еще новый сад и новый корпус, строение для дворовых. Одно, что беспокоило княжну Марью, было то. что он мало спал и, изменив свою привычку спать в кабинете, каждый день менял место своих ночлегов. То он приказывал разбить свою походную кровать в галлерее, то он оставался на диване или в вольтеровском кресле в гостиной и дремал не раздеваясь, между тем как не rn-lle Bourienne, а мальчик Петруша читал ему; то он ночевал в столовой.

[¶11] On August 1, a second letter was received from Prince Andrew. In his first letter which came soon after he had left home, Prince Andrew had dutifully asked his father’s forgiveness for what he had allowed himself to say and begged to be restored to his favor. To this letter the old prince had replied affectionately, and from that time had kept the Frenchwoman at a distance. Prince Andrew’s second letter, written near Vítebsk after the French had occupied that town, gave a brief account of the whole campaign, enclosed for them a plan he had drawn and forecasts as to the further progress of the war. In this letter Prince Andrew pointed out to his father the danger of staying at Bald Hills, so near the theater of war and on the army’s direct line of march, and advised him to move to Moscow.

> Russian: Первого августа было получено второе письмо от князя Андрея. В первом письме, полученном вскоре после его отъезда, князь Андрей просил с покорностию прощения у своего отца за то, что он позволил себе сказать ему, и просил его возвратить ему свою милость. На это письмо старый князь отвечал ему ласковым письмом, и после этого письма отдалил от себя француженку. Второе письмо князя Андрея, писанное из под Витебска, после того как французы заняли его, состояло из краткого описания всей кампании с планом, нарисованным в письме, и из соображений о дальнейшем ходе кампании. В письме этом князь Андрей представлял отцу неудобства его положения вблизи от театра войны, на самой линии движения войск, и советовал ехать в Москву.

[¶12] At dinner that day, on Dessalles’ mentioning that the French were said to have already entered Vítebsk, the old prince remembered his son’s letter.

> Russian: За обедом в этот день на слова Десаля, говорившего о том, что, как слышно, французы уже вступили в Витебск, старый князь вспомнил о письме князя Андрея.

[¶13] “There was a letter from Prince Andrew today,” he said to Princess Mary—“Haven’t you read it?”

> Russian: — Получил от князя Андрея нынче, — сказал он княжне Марье: — не читала?

[¶14] “No, Father,” she replied in a frightened voice. She could not have read the letter as she did not even know it had arrived.

> Russian: — Нет, mon père, — испуганно отвечала княжна. Она не могла читать письма, про получение которого она даже не слышала.

[¶15] “He writes about this war,” said the prince, with the ironic smile that had become habitual to him in speaking of the present war.

> Russian: — Он пишет про войну про эту, — сказал князь с тою сделавшеюся ему привычною, презрительною улыбкой, с которою он говорил всегда про настоящую войну.

[¶16] “That must be very interesting,” said Dessalles. “Prince Andrew is in a position to know...”

> Russian: — Должно быть очень интересно, — сказал Десаль. — Князь в состоянии знать...

[¶17] “Oh, very interesting!” said Mademoiselle Bourienne.

> Russian: — Ах, очень интересно! — сказала m-llе Bourienne.

[¶18] “Go and get it for me,” said the old prince to Mademoiselle Bourienne. “You know—under the paperweight on the little table.”

> Russian: — Подите принесите мне, — обратился старый князь к m-lle Bourienne. — Вы знаете, на маленьком столе под пресс-папье.

[¶19] Mademoiselle Bourienne jumped up eagerly.

> Russian: М-llе Bourienne радостно вскочила.

[¶20] “No, don’t!” he exclaimed with a frown. “You go, Michael Ivánovich.”

> Russian: — Ах нет, — нахмурившись крикнул он. — Поди ты, Михаил Иваныч!

[¶21] Michael Ivánovich rose and went to the study. But as soon as he had left the room the old prince, looking uneasily round, threw down his napkin and went himself.

> Russian: Михаил Иваныч встал и пошел в кабинет. Но только что он вышел, старый князь, беспокойно оглядываясь, бросил салфетку и пошел сам.

[¶22] “They can’t do anything... always make some muddle,” he muttered.

> Russian: — Ничего не умеют, всё перепутают.

[¶23] While he was away Princess Mary, Dessalles, Mademoiselle Bourienne, and even little Nicholas exchanged looks in silence. The old prince returned with quick steps, accompanied by Michael Ivánovich, bringing the letter and a plan. These he put down beside him—not letting anyone read them at dinner.

> Russian: Пока он ходил, княжна Марья, Десаль, m-lle Bourienne и даже Николушка молча переглядывались. Старый князь вернулся поспешным шагом, сопутствуемый Михаилом Иванычем, с письмом и планом, которые он, никому не давая читать во время обеда, положил подле себя.

[¶24] On moving to the drawing room he handed the letter to Princess Mary and, spreading out before him the plan of the new building and fixing his eyes upon it, told her to read the letter aloud. When she had done so Princess Mary looked inquiringly at her father. He was examining the plan, evidently engrossed in his own ideas.

> Russian: Перейдя в гостиную, он передал письмо княжне Марье и разложив пред собою план новой постройки, на который он устремил глаза, приказал ей читать вслух. Прочтя письмо, княжна Марья вопросительно взглянула на отца. Он смотрел на план, очевидно погруженный в свои мысли.

[¶25] “What do you think of it, Prince?” Dessalles ventured to ask.

> Russian: — Чтò вы об этом думаете, князь? — позволил себе Десаль обратиться с вопросом.

[¶26] “I? I?...” said the prince as if unpleasantly awakened, and not taking his eyes from the plan of the building.

> Russian: — Я? я?... — как бы неприятно пробуждаясь, сказал князь, не спуская глаз с плана постройки.

[¶27] “Very possibly the theater of war will move so near to us that...”

> Russian: — Весьма может быть, что театр войны так приблизится к нам...

[¶28] “Ha ha ha! The theater of war!” said the prince. “I have said and still say that the theater of war is Poland and the enemy will never get beyond the Niemen.”

> Russian: — Ха-ха-ха! Театр войны! — сказал князь. — Я говорил и говорю, что театр войны есть Польша, и дальше Немана никогда не проникнет неприятель.

[¶29] Dessalles looked in amazement at the prince, who was talking of the Niemen when the enemy was already at the Dnieper, but Princess Mary, forgetting the geographical position of the Niemen, thought that what her father was saying was correct.

> Russian: Десаль с удивлением посмотрел на князя, говорившего о Немане, когда неприятель был уже у Днепра; но княжна Марья, забывшая географическое положение Немана, думала, что то, что ее отец говорит, правда.

[¶30] “When the snow melts they’ll sink in the Polish swamps. Only they could fail to see it,” the prince continued, evidently thinking of the campaign of 1807 which seemed to him so recent. “Bennigsen should have advanced into Prussia sooner, then things would have taken a different turn...”

> Russian: — При ростепели снегов потонут в болотах Польши. Они только могут не видеть, — проговорил князь, видимо думая о кампании 1807-го года, бывшей, как ему казалось, так недавно. — Бенигсен должен был раньше вступить в Пруссию, дело приняло бы другой оборот...

[¶31] “But, Prince,” Dessalles began timidly, “the letter mentions Vítebsk....”

> Russian: — Но, князь, — робко сказал Десаль, — в письме говорится о Витебске...

[¶32] “Ah, the letter? Yes...” replied the prince peevishly. “Yes... yes...” His face suddenly took on a morose expression. He paused. “Yes, he writes that the French were beaten at... at... what river is it?”

> Russian: — А, в письме? Да... — недовольно проговорил князь. — Да... да... — Лицо его приняло вдруг мрачное выражение. Он помолчал. — Да, он пишет, французы разбиты, при какой это реке?

[¶33] Dessalles dropped his eyes.

> Russian: Десаль опустил глаза.

[¶34] “The prince says nothing about that,” he remarked gently.

> Russian: — Князь ничего про это не пишет, — тихо сказал он.

[¶35] “Doesn’t he? But I didn’t invent it myself.” No one spoke for a long time.

> Russian: — А разве не пишет? Ну, я сам не выдумал же. — Все долго молчали.

[¶36] “Yes... yes... Well, Michael Ivánovich,” he suddenly went on, raising his head and pointing to the plan of the building, “tell me how you mean to alter it....”

> Russian: — Да... да... Ну, Михайла Иваныч, — вдруг сказал он, приподняв голову и указывая на план постройки, — расскажи, как ты это хочешь переделать...

[¶37] Michael Ivánovich went up to the plan, and the prince after speaking to him about the building looked angrily at Princess Mary and Dessalles and went to his own room.

> Russian: Михаил Иваныч подошел к плану, и князь, поговорив с ним о плане новой постройки, сердито взглянув на княжну Марью и Десаля, ушел к себе.

[¶38] Princess Mary saw Dessalles’ embarrassed and astonished look fixed on her father, noticed his silence, and was struck by the fact that her father had forgotten his son’s letter on the drawing room table; but she was not only afraid to speak of it and ask Dessalles the reason of his confusion and silence, but was afraid even to think about it.

> Russian: Княжна Марья видела смущенный и удивленный взгляд Десаля, устремленный на ее отца, заметила его молчание и была поражена тем, что ее отец забыл письмо сына на столе в гостиной; но она боялась не только говорить и расспрашивать Десаля о причине его смущения и молчания, но боялась и думать об этом.

[¶39] In the evening Michael Ivánovich, sent by the prince, came to Princess Mary for Prince Andrew’s letter which had been forgotten in the drawing room. She gave it to him and, unpleasant as it was to her to do so, ventured to ask him what her father was doing.

> Russian: Ввечеру Михаил Иваныч, присланный от князя, пришел к княжне Марье за письмом князя Андрея, которое забыто было в гостиной. Княжна Марья подала письмо. Хотя ей это и неприятно было, она позволила себе спросить у Михаила Иваныча, что делает ее отец.

[¶40] “Always busy,” replied Michael Ivánovich with a respectfully ironic smile which caused Princess Mary to turn pale. “He’s worrying very much about the new building. He has been reading a little, but now”—Michael Ivánovich went on, lowering his voice—“now he’s at his desk, busy with his will, I expect.” (One of the prince’s favorite occupations of late had been the preparation of some papers he meant to leave at his death and which he called his “will.”)

> Russian: — Всё хлопочут, — с почтительно-насмешливою улыбкой, которая заставила побледнеть княжну Марью, сказал Михаил Иваныч. — Очень беспокоятся насчет нового корпуса. Читали немножко, а теперь — понизив голос, сказал Михаил Иваныч — у бюра, должно, завещанием занялись. (В последнее время одно из любимых занятий князя было занятие над бумагами, которые должны были остаться после его смерти, и которые он называл завещанием.)

[¶41] “And Alpátych is being sent to Smolénsk?” asked Princess Mary.

> Russian: — А Алпатыча посылают в Смоленск? — спросила княжна Марья.

[¶42] “Oh, yes, he has been waiting to start for some time.”

> Russian: — Какже-с, он уже давно ждет.

## 188. Book Ten · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/188/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/188/#p-N

[¶0] When Michael Ivánovich returned to the study with the letter, the old prince, with spectacles on and a shade over his eyes, was sitting at his open bureau with screened candles, holding a paper in his outstretched hand, and in a somewhat dramatic attitude was reading his manuscript—his “Remarks” as he termed it—which was to be transmitted to the Emperor after his death.

> Russian: Когда Михаил Иваныч вернулся с письмом в кабинет, князь в очках, с абажуром на глазах и на свечах, сидел у открытого бюро, с бумагами в далеко отставленной руке и в несколько торжественной позе, читал свои бумаги (ремарки, как он называл), которые должны были быть доставлены государю после его смерти.

[¶1] When Michael Ivánovich went in there were tears in the prince’s eyes evoked by the memory of the time when the paper he was now reading had been written. He took the letter from Michael Ivánovich’s hand, put it in his pocket, folded up his papers, and called in Alpátych who had long been waiting.

> Russian: Когда Михаил Иваныч вошел, у него в глазах стояли слезы воспоминаний о том времени, когда он писал то, что читал теперь. Он взял из рук Михаила Иваныча письмо, положил в карман, уложил бумаги и позвал уже давно дожидавшегося Алпатыча.

[¶2] The prince had a list of things to be bought in Smolénsk and, walking up and down the room past Alpátych who stood by the door, he gave his instructions.

> Russian: На листочке бумаги у него было записано то, что нужно было в Смоленске, и он, ходя по комнате мимо дожидавшегося у двери Алпатыча, стал отдавать приказания.

[¶3] “First, notepaper—do you hear? Eight quires, like this sample, gilt-edged... it must be exactly like the sample. Varnish, sealing wax, as in Michael Ivánovich’s list.”

> Russian: — Первое, бумага почтовой, слышишь, восемь дестей, вот по образцу; золото-обрезной... образчик, чтобы непременно по нем было; лаку, сургучу — по записке Михаила Иваныча.

[¶4] He paced up and down for a while and glanced at his notes.

> Russian: Он походил по комнате и заглянул в памятную записку.

[¶5] “Then hand to the governor in person a letter about the deed.”

> Russian: — Потом губернатору лично письмо отдать о записи.

[¶6] Next, bolts for the doors of the new building were wanted and had to be of a special shape the prince had himself designed, and a leather case had to be ordered to keep the “will” in.

> Russian: Потом были нужны задвижки к дверям новой постройки, непременно такого фасона, которые выдумал сам князь. Потом ящик переплетный надо было заказать для укладки завещания.

[¶7] The instructions to Alpátych took over two hours and still the prince did not let him go. He sat down, sank into thought, closed his eyes, and dozed off. Alpátych made a slight movement.

> Russian: Отдача приказаний Алпатычу продолжалась более двух часов. Князь всё не отпускал его. Он сел, задумался и, закрыв глаза, задремал. Алпатыч пошевелился.

[¶8] “Well, go, go! If anything more is wanted I’ll send after you.”

> Russian: — Ну, ступай, ступай; ежели чтò нужно, я пришлю.

[¶9] Alpátych went out. The prince again went to his bureau, glanced into it, fingered his papers, closed the bureau again, and sat down at the table to write to the governor.

> Russian: Алпатыч вышел. Князь подошел опять к бюро, заглянув в него, потрогал рукою свои бумаги, опять запер и сел к столу писать письмо губернатору.

[¶10] It was already late when he rose after sealing the letter. He wished to sleep, but he knew he would not be able to and that most depressing thoughts came to him in bed. So he called Tíkhon and went through the rooms with him to show him where to set up the bed for that night. He went about looking at every corner. Every place seemed unsatisfactory, but worst of all was his customary couch in the study. That couch was dreadful to him, probably because of the oppressive thoughts he had had when lying there. It was unsatisfactory everywhere, but the corner behind the piano in the sitting room was better than other places: he had never slept there yet.

> Russian: Уже было поздно, когда он встал, запечатав письмо. Ему хотелось спать, но он знал, что не заснет, и что самые дурные мысли приходят ему в постели. Он кликнул Тихона и пошел с ним по комнатам, чтобы сказать ему, где стлать постель на нынешнюю ночь. Он ходил, примеривая каждый уголок. Везде ему казалось не хорошо, но хуже всего был привычный диван в кабинете. Диван этот был страшен ему, вероятно по тяжелым мыслям, которые он передумал, лежа на нем. Нигде не было хорошо, но всё-таки лучше всех был уголок в диванной за фортепиано: он никогда еще не спал тут.

[¶11] With the help of a footman Tíkhon brought in the bedstead and began putting it up. “That’s not right! That’s not right!” cried the prince, and himself pushed it a few inches from the corner and then closer in again.

> Russian: Тихон принес с официантом постель и стал уставлять. — Не так, не так! — закричал князь и сам подвинул на четверть подальше от угла, и потом опять поближе.

[¶12] “Well, at last I’ve finished, now I’ll rest,” thought the prince, and let Tíkhon undress him.

> Russian: «Ну, наконец всё переделал, теперь отдохну», подумал князь и предоставил Тихону раздевать себя.

[¶13] Frowning with vexation at the effort necessary to divest himself of his coat and trousers, the prince undressed, sat down heavily on the bed, and appeared to be meditating as he looked contemptuously at his withered yellow legs. He was not meditating, but only deferring the moment of making the effort to lift those legs up and turn over on the bed. “Ugh, how hard it is! Oh, that this toil might end and you would release me!” thought he. Pressing his lips together he made that effort for the twenty-thousandth time and lay down. But hardly had he done so before he felt the bed rocking backwards and forwards beneath him as if it were breathing heavily and jolting. This happened to him almost every night. He opened his eyes as they were closing.

> Russian: Досадливо морщась от усилий, которые нужно было делать, чтобы снять кафтан и панталоны, князь разделся, тяжело опустился на кровать и как будто задумался, презрительно глядя на свои желтые иссохшие ноги. Он не задумался, а он медлил пред предстоявшим ему трудом поднять эти ноги и передвинуться на кровати. «Ох, как тяжело! Ох, хоть бы поскорее кончились эти труды, и вы бы отпустили меня!» думал он. Он сделал, поджав губы, в двадцати-тысячный раз это усилие и лег. Но едва он лег, как вдруг вся постель равномерно заходила под ним вперед и назад, как будто тяжело дыша и толкаясь. Это бывало с ним почти каждую ночь. Он открыл закрывшиеся было глаза.

[¶14] “No peace, damn them!” he muttered, angry he knew not with whom. “Ah yes, there was something else important, very important, that I was keeping till I should be in bed. The bolts? No, I told him about them. No, it was something, something in the drawing room. Princess Mary talked some nonsense. Dessalles, that fool, said something. Something in my pocket—can’t remember....”

> Russian: — Нет спокоя, проклятые! — проворчал он с гневом на кого-то. «Да, да, еще что-то важное было, очень что-то важное я приберег себе на ночь в постели. Задвижки? Нет, про это сказал. Нет, что-то такое, что-то в гостиной было. Княжна Марья что-то врала. Десаль что-то — дурак этот — говорил. В кармане что-то — не вспомню».

[¶15] “Tíkhon, what did we talk about at dinner?”

> Russian: — Тишка! о чем за обедом говорили?

[¶16] “About Prince Michael...”

> Russian: — О князе Михайле...

[¶17] “Be quiet, quiet!” The prince slapped his hand on the table. “Yes, I know, Prince Andrew’s letter! Princess Mary read it. Dessalles said something about Vítebsk. Now I’ll read it.”

> Russian: — Молчи, молчи. — Князь захлопал рукой по столу. — Да, знаю, письмо князя Андрея. Княжна Марья читала. Десаль что-то про Витебск говорил. Теперь прочту.

[¶18] He had the letter taken from his pocket and the table—on which stood a glass of lemonade and a spiral wax candle—moved close to the bed, and putting on his spectacles he began reading. Only now in the stillness of the night, reading it by the faint light under the green shade, did he grasp its meaning for a moment.

> Russian: Он велел достать письмо из кармана и придвинуть к кровати столик с лимонадом и витушкой-восковою свечкой и, надев очки, стал читать. Тут только в тишине ночи, при слабом свете из-под зеленого колпака, он, прочтя письмо, в первый раз на мгновение понял его значение.

[¶19] “The French at Vítebsk, in four days’ march they may be at Smolénsk; perhaps are already there! Tíkhon!” Tíkhon jumped up. “No, no, I don’t want anything!” he shouted.

> Russian: «Французы в Витебске, через четыре перехода они могут быть у Смоленска; может, они уже там». — Тишка! — Тихон вскочил. — Нет не надо, не надо! — прокричал он.

[¶20] He put the letter under the candlestick and closed his eyes. And there rose before him the Danube at bright noonday: reeds, the Russian camp, and himself a young general without a wrinkle on his ruddy face, vigorous and alert, entering Potëmkin’s gaily colored tent, and a burning sense of jealousy of “the favorite” agitated him now as strongly as it had done then. He recalled all the words spoken at that first meeting with Potëmkin. And he saw before him a plump, rather sallow-faced, short, stout woman, the Empress Mother, with her smile and her words at her first gracious reception of him, and then that same face on the catafalque, and the encounter he had with Zúbov over her coffin about his right to kiss her hand.

> Russian: Он спрятал письмо под подсвечник и закрыл глаза. И ему представился Дунай, светлый полдень, камыши, русский лагерь и он входит, он, молодой генерал, без одной морщины на лице, бодрый, веселый, румяный, в росписной шатер Потемкина, и жгучее чувство зависти к любимцу, столь же сильное как и тогда, волнует его. И он вспоминает все те слова, которые сказаны были тогда при первом свидании с Потемкиным. И ему представляется с желтизною в жирном лице, не высокая, толстая женщина — матушка-императрица, ее улыбки, слова, когда она в первый раз, обласкав, приняла его, и вспоминается ее же лицо на катафалке, и то столкновение с Зубовым, которое было тогда при ее гробе за право подходить к ее руке.

[¶21] “Oh, quicker, quicker! To get back to that time and have done with all the present! Quicker, quicker—and that they should leave me in peace!”

> Russian: «Ах, скорее, скорее вернуться к тому времени, и чтобы теперешнее всё кончилось поскорее, поскорее, чтобы оставили они меня в покое!»

## 189. Book Ten · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/189/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/189/#p-N

[¶0] Bald Hills, Prince Nicholas Bolkónski’s estate, lay forty miles east from Smolénsk and two miles from the main road to Moscow.

> Russian: Лысые Горы, именье князя Николая Андреича Болконского, находились в 60-ти верстах от Смоленска, позади его, и в трех верстах от Московской дороги.

[¶1] The same evening that the prince gave his instructions to Alpátych, Dessalles, having asked to see Princess Mary, told her that, as the prince was not very well and was taking no steps to secure his safety, though from Prince Andrew’s letter it was evident that to remain at Bald Hills might be dangerous, he respectfully advised her to send a letter by Alpátych to the Provincial Governor at Smolénsk, asking him to let her know the state of affairs and the extent of the danger to which Bald Hills was exposed. Dessalles wrote this letter to the Governor for Princess Mary, she signed it, and it was given to Alpátych with instructions to hand it to the Governor and to come back as quickly as possible if there was danger.

> Russian: В тот же вечер, как князь отдавал приказания Алпатычу, Десаль, потребовав у княжны Марьи свидания, сообщил ей, что так как князь не совсем здоров и не принимает никаких мер для своей безопасности, а по письму князя Андрея видно, что пребывание в Лысых Горах не безопасно, то он почтительно советует ей самой написать с Алпатычем письмо к начальнику губернии в Смоленск с просьбой уведомить ее о положении дел и о мере опасности, которой подвергаются Лысые Горы. Десаль написал для княжны Марьи письмо к губернатору, которое она подписала, и письмо это было отдано Алпатычу с приказанием подать его губернатору и, в случае опасности, возвратиться как можно скорее.

[¶2] Having received all his orders Alpátych, wearing a white beaver hat—a present from the prince—and carrying a stick as the prince did, went out accompanied by his family. Three well-fed roans stood ready harnessed to a small conveyance with a leather hood.

> Russian: Получив все приказания, Алпатыч, провожаемый домашними, в белой, пуховой шляпе (княжеский подарок) с палкой так же как князь, вышел садиться в кожаную кибиточку, заложенную тройкой сытых саврасых.

[¶3] The larger bell was muffled and the little bells on the harness stuffed with paper. The prince allowed no one at Bald Hills to drive with ringing bells; but on a long journey Alpátych liked to have them. His satellites—the senior clerk, a countinghouse clerk, a scullery maid, a cook, two old women, a little pageboy, the coachman, and various domestic serfs—were seeing him off.

> Russian: Колокольчик был подвязан, и бубенчики заложены бумажками. Князь никому не позволял в Лысых Горах ездить с колокольчиком. Но Алпатыч любил колокольчики и бубенчики в дальней дороге. Придворные Алпатыча, земский, конторщик, кухарка — черная, белая, две старухи, мальчик-казачек, кучера и разные дворовые, провожали его.

[¶4] His daughter placed chintz-covered down cushions for him to sit on and behind his back. His old sister-in-law popped in a small bundle, and one of the coachmen helped him into the vehicle. “There! There! Women’s fuss! Women, women!” said Alpátych, puffing and speaking rapidly just as the prince did, and he climbed into the trap. After giving the clerk orders about the work to be done, Alpátych, not trying to imitate the prince now, lifted the hat from his bald head and crossed himself three times.

> Russian: Дочь укладывала за спину и под него ситцевые пуховые подушки. Свояченица-старушка тайком сунула узелок. Один из кучеров подсадил его под руку. — Ну, ну, бабьи сборы! Бабы, бабы! — пыхтя проговорил скороговоркой Алпатыч точно так, как говорил князь, и сел в кибитку. Отдав последние приказания о работах земскому и в этом уж не подражая князю, Алпатыч снял с лысой головы шляпу и перекрестился троекратно.

[¶5] “If there is anything... come back, Yákov Alpátych! For Christ’s sake think of us!” cried his wife, referring to the rumors of war and the enemy.

> Russian: — Вы, ежели что... вы вернитесь. Яков Алпатыч; ради Христа, нас пожалей, — прокричала ему жена, намекавшая на слухи о войне и неприятеле.

[¶6] “Women, women! Women’s fuss!” muttered Alpátych to himself and started on his journey, looking round at the fields of yellow rye and the still-green, thickly growing oats, and at other quite black fields just being plowed a second time. As he went along he looked with pleasure at the year’s splendid crop of corn, scrutinized the strips of ryefield which here and there were already being reaped, made his calculations as to the sowing and the harvest, and asked himself whether he had not forgotten any of the prince’s orders.

> Russian: — Бабы, бабы, бабьи сборы! — проговорил Алпатыч про себя и поехал, оглядывая вокруг себя поля, где с пожелтевшею рожью, где с густым еще зеленым овсом, где еще черные, которые только начинали, двоить. Алпатыч ехал, любуясь на редкостный урожай ярового в нынешнем году, приглядываясь к полоскам ржаных полей, на которых кое-где начинали зажинать, и делал свои хозяйственные соображения о посеве и уборке, и о том, не забыто ли какое княжеское приказание.

[¶7] Having baited the horses twice on the way, he arrived at the town toward evening on the fourth of August.

> Russian: Два раза покормив дорогой, к вечеру, 4-го августа, Алпатыч приехал в город.

[¶8] Alpátych kept meeting and overtaking baggage trains and troops on the road. As he approached Smolénsk he heard the sounds of distant firing, but these did not impress him. What struck him most was the sight of a splendid field of oats in which a camp had been pitched and which was being mown down by the soldiers, evidently for fodder. This fact impressed Alpátych, but in thinking about his own business he soon forgot it.

> Russian: По дороге Алпатыч встречал и обгонял обозы и войска. Подъезжая к Смоленску, он слышал дальние выстрелы, но звуки не поразили его. Сильнее всего поразило его то, что, приближаясь к Смоленску, он видел прекрасное поле овса, которое какие-то солдаты косили очевидно на корм и по которому стояли лагерем: это обстоятельство поразило Алпатыча, но он скоро забыл его, думая о своем деле.

[¶9] All the interests of his life for more than thirty years had been bounded by the will of the prince, and he never went beyond that limit. Everything not connected with the execution of the prince’s orders did not interest and did not even exist for Alpátych.

> Russian: Все интересы жизни Алпатыча уже более тридцати лет были ограничены одною волей князя, и он никогда не выходил из этого круга. Все, что не касалось до исполнения приказаний князя, не только не интересовало его, но не существовало для Алпатыча.

[¶10] On reaching Smolénsk on the evening of the fourth of August he put up in the Gáchina suburb across the Dnieper, at the inn kept by Ferapóntov, where he had been in the habit of putting up for the last thirty years. Some thirty years ago Ferapóntov, by Alpátych’s advice, had bought a wood from the prince, had begun to trade, and now had a house, an inn, and a corn dealer’s shop in that province. He was a stout, dark, red-faced peasant in the forties, with thick lips, a broad knob of a nose, similar knobs over his black frowning brows, and a round belly.

> Russian: Алпатыч, приехав вечером 4-го августа в Смоленск, остановился за Днепром в Гаченском предместьи на постоялом дворе, у дворника Ферапонтова, у которого он уже тридцать лет имел привычку останавливаться . Ферапонтов двенадцать лет тому назад, с легкой руки Алпатыча, купив рощу у князя, начал торговать, и теперь имел дом, постоялый двор и мучную лавку в губернии. Ферапонтов был толстый, черный, красный, сорокалетний мужик, с толстыми губами, с толстою шишкой-носом, такими же шишками над черными, нахмуренными бровями и толстым брюхом.

[¶11] Wearing a waistcoat over his cotton shirt, Ferapóntov was standing before his shop which opened onto the street. On seeing Alpátych he went up to him.

> Russian: Ферапонтов, в жилете, в ситцевой рубахе, стоял у лавки, выходившей на улицу. Увидав Алпатыча, он подошел к нему.

[¶12] “You’re welcome, Yákov Alpátych. Folks are leaving the town, but you have come to it,” said he.

> Russian: — Добро пожаловать, Яков Алпатыч. Народ из города, а ты в город, — сказал хозяин.

[¶13] “Why are they leaving the town?” asked Alpátych.

> Russian: — Чтó ж так, из города? — сказал Алпатыч.

[¶14] “That’s what I say. Folks are foolish! Always afraid of the French.”

> Russian: — И я говорю, — народ глуп. Всё француза, боятся.

[¶15] “Women’s fuss, women’s fuss!” said Alpátych.

> Russian: — Бабьи толки, бабьи толки! — проговорил Алпатыч.

[¶16] “Just what I think, Yákov Alpátych. What I say is: orders have been given not to let them in, so that must be right. And the peasants are asking three rubles for carting—it isn’t Christian!” Yákov Alpátych heard without heeding. He asked for a samovar and for hay for his horses, and when he had had his tea he went to bed.

> Russian: — Так-то и я сужу, Яков Алпатыч. Я говорю, приказ есть, что не пустят его, значит верно. Да и мужики по три рубля с подводы просят — креста на них нет! — Яков Алпатыч невнимательно слушал. Он потребовал самовар и сена лошадям и, напившись чаю, лег спать.

[¶17] All night long troops were moving past the inn. Next morning Alpátych donned a jacket he wore only in town and went out on business. It was a sunny morning and by eight o’clock it was already hot. “A good day for harvesting,” thought Alpátych. From beyond the town firing had been heard since early morning. At eight o’clock the booming of cannon was added to the sound of musketry. Many people were hurrying through the streets and there were many soldiers, but cabs were still driving about, tradesmen stood at their shops, and service was being held in the churches as usual. Alpátych went to the shops, to government offices, to the post office, and to the Governor’s. In the offices and shops and at the post office everyone was talking about the army and about the enemy who was already attacking the town, everybody was asking what should be done, and all were trying to calm one another.

> Russian: Всю ночь мимо постоялого двора двигались на улице войска. На другой день Алпатыч надел камзол, который он надевал только в городе, и пошел по делам. Утро было солнечное и с восьми часов было уже жарко. Дорогой день для уборки хлеба, как думал Алпатыч. За городом с раннего утра слышались выстрелы. С восьми часов к ружейным выстрелам присоединилась пушечная пальба. На улицах было много народу, куда-то спешащего, много солдат, но так же как и всегда ездили извозчики, купцы стояли у лавок, и в церквах шла служба. Алпатыч прошел в лавки, в присутственные места, на почту и к губернатору. В присутственных местах, в лавках, на почте, все говорили о войске, о неприятеле, который уже напал на город; все спрашивали друг друга, что делать, и все старались успокоивать друг друга.

[¶18] In front of the Governor’s house Alpátych found a large number of people, Cossacks, and a traveling carriage of the Governor’s. At the porch he met two of the landed gentry, one of whom he knew. This man, an ex-captain of police, was saying angrily:

> Russian: У дома губернатора, Алпатыч нашел большое количество народа, казаков и дорожный экипаж, принадлежавший губернатору. На крыльце Яков Алпатыч встретил двух господ-дворян, из которых одного он знал. Знакомый ему дворянин, бывший исправник, говорил с жаром:

[¶19] “It’s no joke, you know! It’s all very well if you’re single. ‘One man though undone is but one,’ as the proverb says, but with thirteen in your family and all the property... They’ve brought us to utter ruin! What sort of governors are they to do that? They ought to be hanged—the brigands!...”

> Russian: — Ведь это не шутки шутить, — говорил он. Хорошо кто один. Одна голова и бедна — так одна, а то ведь 13 человек семьи, да всё имущество... Довели, что пропадать всем, что ж это за начальство после этого?... Эх, перевешал бы разбойников...

[¶20] “Oh come, that’s enough!” said the other.

> Russian: — Да ну, будет, — говорил другой.

[¶21] “What do I care? Let him hear! We’re not dogs,” said the ex-captain of police, and looking round he noticed Alpátych.

> Russian: — А мне чтó за дело, пускай слышит! Что ж, мы не собаки, — сказал бывший исправник и, оглянувшись, увидал Алпатыча.

[¶22] “Oh, Yákov Alpátych! What have you come for?”

> Russian: — А, Яков Алпатыч, ты зачем?

[¶23] “To see the Governor by his excellency’s order,” answered Alpátych, lifting his head and proudly thrusting his hand into the bosom of his coat as he always did when he mentioned the prince.... “He has ordered me to inquire into the position of affairs,” he added.

> Russian: — По приказанию его сиятельства, к господину губернатору, — отвечал Алпатыч, гордо поднимая голову и закладывая руку за пазуху, что он делал всегда, когда упоминал о князе... — Изволили приказать осведомиться с положении дел, — сказал он.

[¶24] “Yes, go and find out!” shouted the angry gentleman. “They’ve brought things to such a pass that there are no carts or anything!... There it is again, do you hear?” said he, pointing in the direction whence came the sounds of firing.

> Russian: — Да вот и узнавай, — прокричал помещик, — довели, что ни подвод, ничего!... Вот она, слышишь? — сказал он, указывая на ту сторону, откуда слышались выстрелы.

[¶25] “They’ve brought us all to ruin... the brigands!” he repeated, and descended the porch steps.

> Russian: — Довели, что погибать всем... разбойники! — опять проговорил он и сошел с крыльца.

[¶26] Alpátych swayed his head and went upstairs. In the waiting room were tradesmen, women, and officials, looking silently at one another. The door of the Governor’s room opened and they all rose and moved forward. An official ran out, said some words to a merchant, called a stout official with a cross hanging on his neck to follow him, and vanished again, evidently wishing to avoid the inquiring looks and questions addressed to him. Alpátych moved forward and next time the official came out addressed him, one hand placed in the breast of his buttoned coat, and handed him two letters.

> Russian: Алпатыч покачал головой и пошел на лестницу. В приемной были купцы, женщины, чиновники, молча переглядывавшиеся между собой. Дверь кабинета отворилась, все встали с мест и подвинулись вперед. Из двери выбежал чиновник, поговорил что-то с купцом, кликнул за собой толстого чиновника с крестом на шее и скрылся опять в дверь, видимо избегая всех обращенных к нему взглядов и вопросов. Алпатыч продвинулся вперед и при следующем выходе чиновника, заложив руку за застегнутый сюртук, обратился к чиновнику, подавая ему два письма.

[¶27] “To his Honor Baron Asch, from General-in-Chief Prince Bolkónski,” he announced with such solemnity and significance that the official turned to him and took the letters. A few minutes later the Governor received Alpátych and hurriedly said to him:

> Russian: — Господину барону Ашу от генерала аншефа князя Болконского, — провозгласил он так торжественно и значительно, что чиновник обратился к нему и взял его письмо. Через несколько минут губернатор принял Алпатыча и поспешно сказал ему:

[¶28] “Inform the prince and princess that I knew nothing: I acted on the highest instructions—here...” and he handed a paper to Alpátych. “Still, as the prince is unwell my advice is that they should go to Moscow. I am just starting myself. Inform them...” But the Governor did not finish: a dusty perspiring officer ran into the room and began to say something in French. The Governor’s face expressed terror.

> Russian: — Доложи князю и княжне, что мне ничего неизвестно было: я поступал по высшим приказаниям — вот... Он дал бумагу Алпатычу. — А впрочем, так как князь нездоров, мой совет им ехать в Москву. Я сам сейчас еду. Доложи... — Но губернатор не договорил; в дверь вбежал запыленный и запотелый офицер, и начал что-то говорить по-французски. На лице губернатора изобразился ужас.

[¶29] “Go,” he said, nodding his head to Alpátych, and began questioning the officer. Eager, frightened, helpless glances were turned on Alpátych when he came out of the Governor’s room. Involuntarily listening now to the firing, which had drawn nearer and was increasing in strength, Alpátych hurried to his inn. The paper handed to him by the Governor said this:

> Russian: — Иди, — сказал он, кивнув головой Алпатычу, и стал что-то спрашивать у офицера. Жадные, испуганные, беспомощные взгляды обратились на Алпатыча, когда он вышел из кабинета губернатора. Невольно прислушиваясь теперь к близким и всё усиливавшимся выстрелам, Алпатыч поспешил на постоялый двор. — Бумага, которую дал губернатор Алпатычу, была следующая:

[¶30] “I assure you that the town of Smolénsk is not in the slightest danger as yet and it is unlikely that it will be threatened with any. I from the one side and Prince Bagratión from the other are marching to unite our forces before Smolénsk, which junction will be effected on the 22nd instant, and both armies with their united forces will defend our compatriots of the province entrusted to your care till our efforts shall have beaten back the enemies of our Fatherland, or till the last warrior in our valiant ranks has perished. From this you will see that you have a perfect right to reassure the inhabitants of Smolénsk, for those defended by two such brave armies may feel assured of victory.” (Instructions from Barclay de Tolly to Baron Asch, the civil governor of Smolénsk, 1812.)

> Russian: «Уверяю вас, что городу Смоленску не предстоит еще ни малейшей опасности, и невероятно, чтоб оный ею угрожаем был. Я с одной, а князь Багратион с другой стороны, идем на соединение пред Смоленском, которое совершится 22-го числа, и обе армии совокупными силами станут оборонять соотечественников своих вверенной вам губернии, пока усилия их удалят от них врагов отечества, или пока не истребится в храбрых их рядах до последнего воина. Вы видите из сего, что вы имеете совершенное право успокоить жителей Смоленска, ибо кто защищаем двумя столь храбрыми войсками, тот может быть уверен в победе их». (Предписание Барклая-де-Толли Смоленскому гражданскому губернатору, барону Ашу, 1812-го года.)

[¶31] People were anxiously roaming about the streets.

> Russian: Народ беспокойно сновал по улицам.

[¶32] Carts piled high with household utensils, chairs, and cupboards kept emerging from the gates of the yards and moving along the streets. Loaded carts stood at the house next to Ferapóntov’s and women were wailing and lamenting as they said good-by. A small watchdog ran round barking in front of the harnessed horses.

> Russian: Наложенные верхом возы с домашнею посудой, стульями, шкапчиками то и дело выезжали из ворот домов и ехали по улицам. В доме соседнем с домом Ферапонтова стояли повозки и прощаясь выли и приговаривали бабы. Дворняшка-собака, лая, вертелась перед заложенными лошадьми.

[¶33] Alpátych entered the innyard at a quicker pace than usual and went straight to the shed where his horses and trap were. The coachman was asleep. He woke him up, told him to harness, and went into the passage. From the host’s room came the sounds of a child crying, the despairing sobs of a woman, and the hoarse angry shouting of Ferapóntov. The cook began running hither and thither in the passage like a frightened hen, just as Alpátych entered.

> Russian: Алпатыч более поспешным шагом, чем он ходил обыкновенно, вошел во двор и прямо пошел под сарай к своим лошадям и повозке. Кучер спал; он разбудил его, велел закладывать и вошел в сени. В хозяйской горнице слышался детский плач, надрывающиеся рыдания женщины и гневный, хриплый крик Ферапонтова. Кухарка, как испуганная курица, встрепыхалась в сенях, как только вошел Алпатыч.

[¶34] “He’s done her to death. Killed the mistress!... Beat her... dragged her about so!...”

> Russian: — До смерти убил — хозяйку убил!... Так бил, так волочил!...

[¶35] “What for?” asked Alpátych.

> Russian: — За чтó? — спросил Алпатыч.

[¶36] “She kept begging to go away. She’s a woman! ‘Take me away,’ says she, ‘don’t let me perish with my little children! Folks,’ she says, ‘are all gone, so why,’ she says, ‘don’t we go?’ And he began beating and pulling her about so!”

> Russian: — Ехать просилась. Дело женское! Увези ты, говорит, меня, не погуби ты меня с малыми детьми; народ, говорит, весь уехал, чтó, говорит, мы-то? Как зачал бить. Так бил, так волочил!

[¶37] At these words Alpátych nodded as if in approval, and not wishing to hear more went to the door of the room opposite the innkeeper’s, where he had left his purchases.

> Russian: Алпатыч как бы одобрительно кивнул головой на эти слова, и не желая более ничего знать, подошел к противоположной — хозяйской двери горницы, в которой оставались его покупки.

[¶38] “You brute, you murderer!” screamed a thin, pale woman who, with a baby in her arms and her kerchief torn from her head, burst through the door at that moment and down the steps into the yard. Ferapóntov came out after her, but on seeing Alpátych adjusted his waistcoat, smoothed his hair, yawned, and followed Alpátych into the opposite room.

> Russian: — Злодей ты, губитель, — прокричала в это время худая, бледная женщина с ребенком на руках и с сорванным с головы платком, вырываясь из дверей и сбегая по лестнице на двор. Ферапонтов вышел за ней, и увидав Алпатыча, оправил жилет, волосы, зевнул и вошел в горницу за Алпатычем.

[¶39] “Going already?” said he.

> Russian: — Аль уж ехать хочешь? — спросил он.

[¶40] Alpátych, without answering or looking at his host, sorted his packages and asked how much he owed.

> Russian: Не отвечая на вопрос, не оглядываясь на хозяина и перебирая свои покупки, Алпатыч спросил, сколько за постой следовало хозяину.

[¶41] “We’ll reckon up! Well, have you been to the Governor’s?” asked Ferapóntov. “What has been decided?”

> Russian: — Сочтем! Чтò ж у губернатора был? — спросил Ферапонтов. — Какое решение вышло?

[¶42] Alpátych replied that the Governor had not told him anything definite.

> Russian: Алпатыч отвечал, что губернатор ничего решительно не сказал ему.

[¶43] “With our business, how can we get away?” said Ferapóntov. “We’d have to pay seven rubles a cartload to Dorogobúzh and I tell them they’re not Christians to ask it! Selivánov, now, did a good stroke last Thursday—sold flour to the army at nine rubles a sack. Will you have some tea?” he added. While the horses were being harnessed Alpátych and Ferapóntov over their tea talked of the price of corn, the crops, and the good weather for harvesting.

> Russian: — По нашему делу разве увеземся? — сказал Ферапонтов. — Дай до Дорогобужа по 7 рублей за подводу. И я говорю: креста на них нет! — сказал он. — Селиванов, тот угодил в четверг, продал муку в армию по девяти рублей за куль. Чтò же, чай пить будете? — прибавил он. Пока закладывали лошадей, Алпатыч с Ферапонтовым напились чаю и разговорились о цене хлебов, об урожае и благоприятной погоде для уборки.

[¶44] “Well, it seems to be getting quieter,” remarked Ferapóntov, finishing his third cup of tea and getting up. “Ours must have got the best of it. The orders were not to let them in. So we’re in force, it seems.... They say the other day Matthew Iványch Plátov drove them into the river Márina and drowned some eighteen thousand in one day.”

> Russian: — Однако затихать стала, — сказал Ферапонтов, выпив три чашки чая и поднимаясь, — должно, наша взяла. Сказано, не пустят. Значит сила... А намесь, сказывали, Матвей Иваныч Платов их в реку Марину загнал, тысяч осьмнадцать что ли в один день потопил.

[¶45] Alpátych collected his parcels, handed them to the coachman who had come in, and settled up with the innkeeper. The noise of wheels, hoofs, and bells was heard from the gateway as a little trap passed out.

> Russian: Алпатыч собрал свои покупки, передал их вошедшему кучеру, расчелся с хозяином. В воротах прозвучал звук колес, копыт и бубенчиков выезжавшей кибиточки.

[¶46] It was by now late in the afternoon. Half the street was in shadow, the other half brightly lit by the sun. Alpátych looked out of the window and went to the door. Suddenly the strange sound of a far-off whistling and thud was heard, followed by a boom of cannon blending into a dull roar that set the windows rattling.

> Russian: Было уже далеко за полдень; половина улицы была в тени, другая была ярко освещена солнцем. Алпатыч взглянул в окно и пошел к двери. Вдруг — послышался странный звук дальнего свиста и удара, и вслед за тем раздался сливающийся гул пушечной пальбы, от которой задрожали стекла.

[¶47] He went out into the street: two men were running past toward the bridge. From different sides came whistling sounds and the thud of cannon balls and bursting shells falling on the town. But these sounds were hardly heard in comparison with the noise of the firing outside the town and attracted little attention from the inhabitants. The town was being bombarded by a hundred and thirty guns which Napoleon had ordered up after four o’clock. The people did not at once realize the meaning of this bombardment.

> Russian: Алпатыч вышел на улицу; по улице пробежали два человека к мосту. С разных сторон слышались свисты, удары ядер и лопанье гранат, падавших в городе. Но звуки эти почти не слышны были и не обращали внимания жителей в сравнении с звуками пальбы, слышными за городом. Это было бомбардирование, которое в 5-м часу приказал открыть Наполеон по городу, из 130-ти орудий. Народ первое время не понимал значения этого бомбардирования.

[¶48] At first the noise of the falling bombs and shells only aroused curiosity. Ferapóntov’s wife, who till then had not ceased wailing under the shed, became quiet and with the baby in her arms went to the gate, listening to the sounds and looking in silence at the people.

> Russian: Звуки падавших гранат и ядер возбуждали сначала только любопытство. Жена Ферапонтова, не перестававшая до этого выть под сараем, умолкла и с ребенком на руках вышла к воротам, молча приглядываясь к народу и прислушиваясь к звукам.

[¶49] The cook and a shop assistant came to the gate. With lively curiosity everyone tried to get a glimpse of the projectiles as they flew over their heads. Several people came round the corner talking eagerly.

> Russian: К воротам вышли кухарка и лавочник. Все с веселым любопытством старались увидать проносившиеся над их головами снаряды. Из-за угла вышло несколько человек людей, оживленно разговаривая.

[¶50] “What force!” remarked one. “Knocked the roof and ceiling all to splinters!” “Routed up the earth like a pig,” said another.

> Russian: — То-то сила! —говорил один, и крышку и потолок так в щепки и разбило. — Как свинья и землю-то взрыло, — сказал другой.

[¶51] “That’s grand, it bucks one up!” laughed the first. “Lucky you jumped aside, or it would have wiped you out!” Others joined those men and stopped and told how cannon balls had fallen on a house close to them. Meanwhile still more projectiles, now with the swift sinister whistle of a cannon ball, now with the agreeable intermittent whistle of a shell, flew over people’s heads incessantly, but not one fell close by, they all flew over. Alpátych was getting into his trap. The innkeeper stood at the gate.

> Russian: — Вот так важно, вот так подбодрил! — смеясь сказал он. — Спасибо отскочил, а то бы она тебя смазала. — Народ обратился к этим людям. Они приостановились и рассказывали, как подле самих их ядро попало в дом. Между тем другие снаряды, то с быстрым, мрачным свистом — ядра, то с приятным посвистыванием — гранаты, не переставали перелетать через головы народа; но ни один снаряд не падал близко, все переносило. Алпатыч садился в кибиточку. Хозяин стоял в воротах.

[¶52] “What are you staring at?” he shouted to the cook, who in her red skirt, with sleeves rolled up, swinging her bare elbows, had stepped to the corner to listen to what was being said.

> Russian: — Чего не видала! —крикнул он на кухарку, которая с засученными рукавами в красной юбке, раскачиваясь голыми локтями, подошла к углу послушать то, чтò рассказывали.

[¶53] “What marvels!” she exclaimed, but hearing her master’s voice she turned back, pulling down her tucked-up skirt.

> Russian: — Вот чуда-то, — приговаривала она — но, услыхав голос хозяина, она вернулась, обдергивая подоткнутую юбку.

[¶54] Once more something whistled, but this time quite close, swooping downwards like a little bird; a flame flashed in the middle of the street, something exploded, and the street was shrouded in smoke.

> Russian: Опять, но очень близко этот раз, засвистело что-то, как сверху вниз летящая птичка, блеснул огонь по середине улицы, выстрелило что-то и застлало дымом улицу.

[¶55] “Scoundrel, what are you doing?” shouted the innkeeper, rushing to the cook.

> Russian: — Злодей, чтò ж ты это делаешь? — прокричал хозяин, подбегая к кухарке.

[¶56] At that moment the pitiful wailing of women was heard from different sides, the frightened baby began to cry, and people crowded silently with pale faces round the cook. The loudest sound in that crowd was her wailing.

> Russian: В то же мгновение с разных сторон жалобно завыли женщины, испуганно заплакал ребенок, и молча столпился народ с бледными лицами около кухарки. Из этой толпы слышнее всех слышались стоны и приговоры кухарки.

[¶57] “Oh-h-h! Dear souls, dear kind souls! Don’t let me die! My good souls!...”

> Russian: — Ой-о-ох, голубчики мои! Голубчики мои белые! Не дайте умереть! Голубчики мои белые!...

[¶58] Five minutes later no one remained in the street. The cook, with her thigh broken by a shell splinter, had been carried into the kitchen. Alpátych, his coachman, Ferapóntov’s wife and children and the house porter were all sitting in the cellar, listening. The roar of guns, the whistling of projectiles, and the piteous moaning of the cook, which rose above the other sounds, did not cease for a moment. The mistress rocked and hushed her baby and when anyone came into the cellar asked in a pathetic whisper what had become of her husband who had remained in the street. A shopman who entered told her that her husband had gone with others to the cathedral, whence they were fetching the wonder-working icon of Smolénsk.

> Russian: Через пять минут никого не оставалось на улице. Кухарку с бедром, разбитым гранатным осколком, снесли в кухню. Алпатыч, его кучер, Ферапонтова жена с детьми, дворник, сидели в подвале, прислушиваясь. Гул орудий, свист снарядов и жалостный стон кухарки, преобладавший над всеми звуками, не умолкали ни на мгновение. Хозяйка то укачивала и уговаривала ребенка, то жалостным топотом спрашивала у всех входивших в подвал, где был ее хозяин, оставшийся на улице. Вошедший в подвал лавочник сказал ей, что хозяин пошел с народом в собор, где поднимали Смоленскую чудотворную икону.

[¶59] Toward dusk the cannonade began to subside. Alpátych left the cellar and stopped in the doorway. The evening sky that had been so clear was clouded with smoke, through which, high up, the sickle of the new moon shone strangely. Now that the terrible din of the guns had ceased a hush seemed to reign over the town, broken only by the rustle of footsteps, the moaning, the distant cries, and the crackle of fires which seemed widespread everywhere. The cook’s moans had now subsided. On two sides black curling clouds of smoke rose and spread from the fires. Through the streets soldiers in various uniforms walked or ran confusedly in different directions like ants from a ruined ant-hill. Several of them ran into Ferapóntov’s yard before Alpátych’s eyes. Alpátych went out to the gate. A retreating regiment, thronging and hurrying, blocked the street.

> Russian: К сумеркам канонада стала стихать. Алпатыч вышел из подвала и остановился в дверях. Прежде ясное вечернее небо всё было застлано дымом. И сквозь этот дым странно светил молодой, высоко стоящий серп месяца. После замолкшего прежнего страшного гула орудий, над городом казалась тишина, прерываемая только как бы распространенным по всему городу шелестом шагов, стонов, дальних криков и треска пожаров. Стоны кухарки теперь затихли. С двух сторон поднимались и расходились черные клубы дыма от пожаров. На улице не рядами, а как муравьи из разоренной кочки, в разных мундирах и в разных направлениях, проходили и пробегали солдаты. В глазах Алпатыча несколько из них забежали на двор Ферапонтова. Алпатыч вышел к воротам. Какой-то полк, теснясь и спеша, запрудил улицу, идя назад.

[¶60] Noticing him, an officer said: “The town is being abandoned. Get away, get away!” and then, turning to the soldiers, shouted:

> Russian: — Сдают город; уезжайте, уезжайте, — сказал ему заметивший его фигуру офицер и тут же обратился с криком к солдатам:

[¶61] “I’ll teach you to run into the yards!”

> Russian: — Я вам дам по дворам бегать! — крикнул он.

[¶62] Alpátych went back to the house, called the coachman, and told him to set off. Ferapóntov’s whole household came out too, following Alpátych and the coachman. The women, who had been silent till then, suddenly began to wail as they looked at the fires—the smoke and even the flames of which could be seen in the failing twilight—and as if in reply the same kind of lamentation was heard from other parts of the street. Inside the shed Alpátych and the coachman arranged the tangled reins and traces of their horses with trembling hands.

> Russian: Алпатыч вернулся в избу и, кликнув кучера, велел ему выезжать. Вслед за Алпатычем и за кучером вышли и все домочадцы Ферапонтова. Увидав дым и даже огни пожаров, видневшиеся теперь в начинавшихся сумерках, бабы, до тех пор молчавшие, вдруг заголосили, глядя на пожары. Как бы вторя им, послышались такие же плачи на других концах улицы. Алпатыч с кучером трясущимися руками расправлял запутавшиеся вожжи и постромки лошадей под навесом.

[¶63] As Alpátych was driving out of the gate he saw some ten soldiers in Ferapóntov’s open shop, talking loudly and filling their bags and knapsacks with flour and sunflower seeds. Just then Ferapóntov returned and entered his shop. On seeing the soldiers he was about to shout at them, but suddenly stopped and, clutching at his hair, burst into sobs and laughter:

> Russian: Когда Алпатыч выезжал из ворот, он увидал, как в отпертой лавке Ферапонтова человек десять солдат, с громким говором, насыпали мешки и ранцы пшеничною мукой и подсолнухами. В то же время, возвращаясь с улицы в лавку, вошел Ферапонтов. Увидав солдат, он хотел крикнуть что-то, но вдруг остановился и, схватившись за волоса, захохотал рыдающим хохотом.

[¶64] “Loot everything, lads! Don’t let those devils get it!” he cried, taking some bags of flour himself and throwing them into the street. Some of the soldiers were frightened and ran away, others went on filling their bags. On seeing Alpátych, Ferapóntov turned to him:

> Russian: — Тащи всё, ребята! Не доставайся дьяволам, — закричал он, сам хватая мешки и выкидывая их на улицу. Некоторые солдаты испугавшись выбежали, некоторые продолжали насыпать. Увидав Алпатыча, Ферапонтов обратился к нему.

[¶65] “Russia is done for!” he cried. “Alpátych, I’ll set the place on fire myself. We’re done for!...” and Ferapóntov ran into the yard.

> Russian: — Решилась! Россея! — крикнул он. — Алпатыч! решилась! Сам запалю. Решилась... — Ферапонтов побежал на двор.

[¶66] Soldiers were passing in a constant stream along the street blocking it completely, so that Alpátych could not pass out and had to wait. Ferapóntov’s wife and children were also sitting in a cart waiting till it was possible to drive out.

> Russian: По улице, запружая ее всю, непрерывно шли солдаты, так что Алпатыч не мог проехать и должен был дожидаться. Хозяйка Ферапонтова с детьми сидела также на телеге, ожидая того, чтобы можно было выехать.

[¶67] Night had come. There were stars in the sky and the new moon shone out amid the smoke that screened it. On the sloping descent to the Dnieper Alpátych’s cart and that of the innkeeper’s wife, which were slowly moving amid the rows of soldiers and of other vehicles, had to stop. In a side street near the crossroads where the vehicles had stopped, a house and some shops were on fire. This fire was already burning itself out. The flames now died down and were lost in the black smoke, now suddenly flared up again brightly, lighting up with strange distinctness the faces of the people crowding at the crossroads. Black figures flitted about before the fire, and through the incessant crackling of the flames talking and shouting could be heard. Seeing that his trap would not be able to move on for some time, Alpátych got down and turned into the side street to look at the fire. Soldiers were continually rushing backwards and forwards near it, and he saw two of them and a man in a frieze coat dragging burning beams into another yard across the street, while others carried bundles of hay.

> Russian: Была уже совсем ночь. На небе были звезды и светился изредка застилаемый дымом молодой месяц. На спуске к Днепру, повозки Алпатыча и хозяйки, медленно двигавшиеся в рядах солдат и других экипажей, должны были остановиться. Недалеко от перекрестка, у которого остановились повозки, в переулке, горели дом и лавки. Пожар уже догорал. Пламя то замирало и терялось в черном дыме, то вдруг вспыхивало ярко, до странности отчетливо освещая лица столпившихся людей, стоявших на перекрестке. Перед пожаром мелькали черные фигуры людей, и, из-за неумолкаемого треска огня, слышались говор и крики. Алпатыч, слезший с повозки, видя, что повозку его еще не скоро пропустят, повернулся в переулок посмотреть пожар. Солдаты шныряли беспрестанно взад и вперед мимо пожара, и Алпатыч видел, как два солдата и с ними какой-то человек во фризовой шинели тащили из пожара через улицу на соседний двор горевшие бревна, другие несли охапки сена.

[¶68] Alpátych went up to a large crowd standing before a high barn which was blazing briskly. The walls were all on fire and the back wall had fallen in, the wooden roof was collapsing, and the rafters were alight. The crowd was evidently watching for the roof to fall in, and Alpátych watched for it too.

> Russian: Алпатыч подошел к большой толпе людей, стоявших против горевшего полным огнем высокого амбара. Стены были все в огне, задняя завалилась, крыша тесовая обрушилась, балки пылали. Очевидно, толпа ожидала той минуты, когда завалится крыша. Этого же ожидал Алпатыч.

[¶69] “Alpátych!” a familiar voice suddenly hailed the old man.

> Russian: — Алпатыч! — вдруг окликнул старика чей-то знакомый голос.

[¶70] “Mercy on us! Your excellency!” answered Alpátych, immediately recognizing the voice of his young prince.

> Russian: — Батюшка, ваше сиятельство, — отвечал Алпатыч, мгновенно узнав голос своего молодого князя.

[¶71] Prince Andrew in his riding cloak, mounted on a black horse, was looking at Alpátych from the back of the crowd.

> Russian: Князь Андрей, в плаще, верхом на вороной лошади стоял за толпой и смотрел на Алпатыча.

[¶72] “Why are you here?” he asked.

> Russian: — Ты как здесь? — спросил он.

[¶73] “Your... your excellency,” stammered Alpátych and broke into sobs. “Are we really lost? Master!...”

> Russian: — Ваше... ваше сиятельство, — проговорил Алпатыч, и зарыдал... — Ваше, ваше... или уж пропали мы? Отец...

[¶74] “Why are you here?” Prince Andrew repeated.

> Russian: — Как ты здесь! — повторил князь Андрей.

[¶75] At that moment the flames flared up and showed his young master’s pale worn face. Alpátych told how he had been sent there and how difficult it was to get away.

> Russian: Пламя ярко вспыхнуло в эту минуту и осветило Алпатычу бледное и изнуренное лицо его молодого барина. Алпатыч рассказал, как он был послан и как насилу мог уехать.

[¶76] “Are we really quite lost, your excellency?” he asked again.

> Russian: — Чтò же, ваше сиятельство, или мы пропали? — спросил он опять.

[¶77] Prince Andrew without replying took out a notebook and raising his knee began writing in pencil on a page he tore out. He wrote to his sister:

> Russian: Князь Андрей, не отвечая, достал записную книжку, и, приподняв колено, стал писать карандашом, на вырванном листе. Он писал сестре:

[¶78] “Smolénsk is being abandoned. Bald Hills will be occupied by the enemy within a week. Set off immediately for Moscow. Let me know at once when you will start. Send by special messenger to Usvyázh.”

> Russian: «Смоленск сдают», писал он, «Лысые Горы будут заняты неприятелем через неделю. Уезжайте сейчас в Москву. Отвечай мне тотчас, когда вы выедете, прислав нарочного, в Усвяж».

[¶79] Having written this and given the paper to Alpátych, he told him how to arrange for departure of the prince, the princess, his son, and the boy’s tutor, and how and where to let him know immediately. Before he had had time to finish giving these instructions, a chief of staff followed by a suite galloped up to him.

> Russian: Написав и передав листок Алпатычу, он на словах передал ему, как распорядиться отъездом князя, княжны и сына с учителем, и как и куда ответить ему тотчас же. Еще не успел он окончить эти приказания, как верховой штабный начальник, сопутствуемый свитой, подскакал к нему.

[¶80] “You are a colonel?” shouted the chief of staff with a German accent, in a voice familiar to Prince Andrew. “Houses are set on fire in your presence and you stand by! What does this mean? You will answer for it!” shouted Berg, who was now assistant to the chief of staff of the commander of the left flank of the infantry of the first army, a place, as Berg said, “very agreeable and well en évidence.”

> Russian: — Вы полковник? — кричал штабный начальник, с немецким акцентом, знакомым князю Андрею голосом. — В вашем присутствии зажигают дома, а вы стоите? Что это значит такое? Вы ответите, — кричал Берг, который был теперь помощником начальника штаба левого фланга пехотных войск первой армии, — место весьма приятное и на виду, как говорил Берг.

[¶81] Prince Andrew looked at him and without replying went on speaking to Alpátych.

> Russian: Князь Андрей посмотрел на него и не отвечая продолжал, обращаясь к Алпатычу:

[¶82] “So tell them that I shall await a reply till the tenth, and if by the tenth I don’t receive news that they have all got away I shall have to throw up everything and come myself to Bald Hills.”

> Russian: — Так скажи, что до десятого числа жду ответа, а ежели десятого не получу известия, что все уехали, я сам должен буду всё бросить и ехать в Лысые Горы.

[¶83] “Prince,” said Berg, recognizing Prince Andrew, “I only spoke because I have to obey orders, because I always do obey exactly.... You must please excuse me,” he went on apologetically.

> Russian: — Я, князь, только потому говорю, — сказал Берг, узнав князя Андрея, — что я должен исполнять приказания, потому что я всегда точно исполняю... Вы меня пожалуста извините, — в чем-то оправдывался Берг.

[¶84] Something cracked in the flames. The fire died down for a moment and wreaths of black smoke rolled from under the roof. There was another terrible crash and something huge collapsed.

> Russian: Что-то затрещало в огне. Огонь притих на мгновенье; черные клубы дыма повалили из-под крыши. Еще страшно затрещало что-то в огне, и завалилось что-то огромное.

[¶85] “Ou-rou-rou!” yelled the crowd, echoing the crash of the collapsing roof of the barn, the burning grain in which diffused a cakelike aroma all around. The flames flared up again, lighting the animated, delighted, exhausted faces of the spectators.

> Russian: — Урруру! — вторя завалившемуся потолку амбара, из которого несло запахом лепешек от сгоревшего хлеба, заревела толпа. Пламя вспыхнуло и осветило оживленно-радостные и измученные лица людей, стоявших вокруг пожара.

[¶86] The man in the frieze coat raised his arms and shouted:

> Russian: Человек во фризовой шинели, подняв кверху руку, кричал:

[¶87] “It’s fine, lads! Now it’s raging... It’s fine!”

> Russian: — Важно! пошла драть! Ребята, важно!...

[¶88] “That’s the owner himself,” cried several voices.

> Russian: — Это сам хозяин, — послышались голоса.

[¶89] “Well then,” continued Prince Andrew to Alpátych, “report to them as I have told you”; and not replying a word to Berg who was now mute beside him, he touched his horse and rode down the side street.

> Russian: — Так так, — сказал князь Андрей, обращаясь к Алпатычу, — всё передай, как я тебе говорил. И ни слова не отвечая Бергу, замолкшему подле него, он тронул лошадь и поехал в переулок.

## 190. Book Ten · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/190/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/190/#p-N

[¶0] From Smolénsk the troops continued to retreat, followed by the enemy. On the tenth of August the regiment Prince Andrew commanded was marching along the highroad past the avenue leading to Bald Hills. Heat and drought had continued for more than three weeks. Each day fleecy clouds floated across the sky and occasionally veiled the sun, but toward evening the sky cleared again and the sun set in reddish-brown mist. Heavy night dews alone refreshed the earth. The unreaped corn was scorched and shed its grain. The marshes dried up. The cattle lowed from hunger, finding no food on the sun-parched meadows. Only at night and in the forests while the dew lasted was there any freshness. But on the road, the highroad along which the troops marched, there was no such freshness even at night or when the road passed through the forest; the dew was imperceptible on the sandy dust churned up more than six inches deep. As soon as day dawned the march began. The artillery and baggage wagons moved noiselessly through the deep dust that rose to the very hubs of the wheels, and the infantry sank ankle-deep in that soft, choking, hot dust that never cooled even at night. Some of this dust was kneaded by the feet and wheels, while the rest rose and hung like a cloud over the troops, settling in eyes, ears, hair, and nostrils, and worst of all in the lungs of the men and beasts as they moved along that road. The higher the sun rose the higher rose that cloud of dust, and through the screen of its hot fine particles one could look with naked eye at the sun, which showed like a huge crimson ball in the unclouded sky. There was no wind, and the men choked in that motionless atmosphere. They marched with handkerchiefs tied over their noses and mouths. When they passed through a village they all rushed to the wells and fought for the water and drank it down to the mud.

> Russian: От Смоленска войска продолжали отступать. Неприятель шел вслед за ними. 10-го августа полк, которым командовал князь Андрей, проходил по большой дороге, мимо проспекта, ведущего в Лысые Горы, Жара и засуха стояли более трех недель. Каждый день по небу ходили курчавые облака, изредка заслоняя солнце; но к вечеру опять расчищало, и солнце садилось в буровато-красную мглу. Только сильная роса ночью освежала землю. Остававшиеся на корню хлебà сгорали и высыпались. Болота пересохли. Скотина ревела от голода, не находя корма по сожженным солнцем лугам. Только по ночам и в лесах, пока еще держалась роса, была прохлада. Но по дороге, по большой дороге, по которой шли войска, даже и ночью, даже и по лесам, не было этой прохлады. Роса не заметна была на песочной пыли дороги, встолченной больше чем на четверть аршина. Как только рассветало, начиналось движение. Обозы, артиллерия беззвучно шли по ступицу, а пехота оп щиколку в мягкой, душной, не остывшей за ночь, жаркой пыли. Одна часть этой песочной пыли месилась ногами и колесами, другая поднималась и стояла облаком над войском, влипая в глаза, в волоса, в уши, в ноздри, и главное в легкие людям и животным, двигавшимся по этой дороге. Чем выше поднималось солнце, тем выше поднималось облако пыли, и сквозь эту тонкую, жаркую пыль, на солнце, не закрытое облаками, можно было смотреть простым глазом. Солнце представлялось большим багровым шаром. Ветра не было, и люди задыхались в этой неподвижной атмосфере. Люди шли, обвязавши носы и рты платками. Приходя к деревне, всё бросалось к колодцам. Дрались за воду, и выпивали ее до грязи.

[¶1] Prince Andrew was in command of a regiment, and the management of that regiment, the welfare of the men and the necessity of receiving and giving orders, engrossed him. The burning of Smolénsk and its abandonment made an epoch in his life. A novel feeling of anger against the foe made him forget his own sorrow. He was entirely devoted to the affairs of his regiment and was considerate and kind to his men and officers. In the regiment they called him “our prince,” were proud of him and loved him. But he was kind and gentle only to those of his regiment, to Timókhin and the like—people quite new to him, belonging to a different world and who could not know and understand his past. As soon as he came across a former acquaintance or anyone from the staff, he bristled up immediately and grew spiteful, ironical, and contemptuous. Everything that reminded him of his past was repugnant to him, and so in his relations with that former circle he confined himself to trying to do his duty and not to be unfair.

> Russian: Князь Андрей командовал полком, и устройство полка, благосостояние его людей, необходимость получения и отдачи приказаний занимали его. Пожар Смоленска и оставление его были эпохой для князя Андрея. Новое чувство озлобления против врага заставляло его забывать свое горе. Он весь был предан делам своего полка, он был заботлив о своих людях и офицерах и ласков с ними. В полку его называли наш князь, им гордились и его любили. Но добр и кроток он был только с своими полковыми, с Тимохиным и т. п., с людьми совершенно новыми и в чужой среде, с людьми, которые не могли знать и понимать его прошедшего; но как только он сталкивался с кем-нибудь из своих прежних, из штабных, он тотчас опять ощетинивался; делался злобен, насмешлив и презрителен. Всё, чтò связывало его воспоминание с прошедшим, отталкивало его, и потому он старался в отношениях этого прежнего мира только не быть несправедливым и исполнять свой долг.

[¶2] In truth everything presented itself in a dark and gloomy light to Prince Andrew, especially after the abandonment of Smolénsk on the sixth of August (he considered that it could and should have been defended) and after his sick father had had to flee to Moscow, abandoning to pillage his dearly beloved Bald Hills which he had built and peopled. But despite this, thanks to his regiment, Prince Andrew had something to think about entirely apart from general questions. Two days previously he had received news that his father, son, and sister had left for Moscow; and though there was nothing for him to do at Bald Hills, Prince Andrew with a characteristic desire to foment his own grief decided that he must ride there.

> Russian: Правда, всё в темном, в мрачном свете представлялось князю Андрею — особенно после того, как оставили Смоленск (который по его понятиям можно и должно было защищать) 6-го августа, и после того, как отец больной должен был бежать в Москву и бросить на расхищение столь любимые, обстроенные и им населенные Лысые Горы; но несмотря на то, благодаря полку князь Андрей мог думать о другом, совершенно независимом от общих вопросов, предмете — о своем полку. 10-го августа колонна, в которой был его полк, поровнялась с Лысыми Горами. Князь Андрей два дня тому назад получил известие, что его отец, сын и сестра уехали в Москву, Хотя князю Андрею и нечего было делать в Лысых Горах, он, с свойственным ему желанием растравить свое горе, решил, что он должен заехать в Лысые Горы.

[¶3] He ordered his horse to be saddled and, leaving his regiment on the march, rode to his father’s estate where he had been born and spent his childhood. Riding past the pond where there used always to be dozens of women chattering as they rinsed their linen or beat it with wooden beetles, Prince Andrew noticed that there was not a soul about and that the little washing wharf, torn from its place and half submerged, was floating on its side in the middle of the pond. He rode to the keeper’s lodge. No one was at the stone entrance gates of the drive and the door stood open. Grass had already begun to grow on the garden paths, and horses and calves were straying in the English park. Prince Andrew rode up to the hothouse; some of the glass panes were broken, and of the trees in tubs some were overturned and others dried up. He called for Tarás the gardener, but no one replied. Having gone round the corner of the hothouse to the ornamental garden, he saw that the carved garden fence was broken and branches of the plum trees had been torn off with the fruit. An old peasant whom Prince Andrew in his childhood had often seen at the gate was sitting on a green garden seat, plaiting a bast shoe.

> Russian: Он велел оседлать себе лошадь и с перехода поехал верхом в отцовскую деревню, в которой он родился и провел свое детство. Проезжая мимо пруда, на котором всегда десятки баб, переговариваясь, били вальками и полоскали свое белье, князь Андрей заметил, что на пруде никого не было, и оторванный плотик, до половины залитый водой, боком плавал по середине пруда. Князь Андрей подъехал к сторожке. У каменных ворот въезда никого не было, и дверь была отперта. Дорожки сада уже заросли, и телята и лошади ходили по английскому парку. Князь Андрей подъехал к оранжерее: стекла были разбиты, и деревья в кадках некоторые повалены, некоторые засохли. Он окликнул Тараса-садовника. Никто не откликнулся. Обогнув оранжерею на выставку, он увидал, что тесовый резной забор весь изломан, и фрукты слив обдерганы с ветками. Старый мужик (князь Андрей видал его у ворот в детстве) сидел и плел лапоть на зеленой скамейке.

[¶4] He was deaf and did not hear Prince Andrew ride up. He was sitting on the seat the old prince used to like to sit on, and beside him strips of bast were hanging on the broken and withered branch of a magnolia.

> Russian: Он был глух и не слыхал подъезда князя Андрея. Он сидел на лавке, на которой любил сиживать старый князь, и около него было развешено лычко на сучках обломанной и засохшей магнолии.

[¶5] Prince Andrew rode up to the house. Several limes in the old garden had been cut down and a piebald mare and her foal were wandering in front of the house among the rosebushes. The shutters were all closed, except at one window which was open. A little serf boy, seeing Prince Andrew, ran into the house. Alpátych, having sent his family away, was alone at Bald Hills and was sitting indoors reading the Lives of the Saints. On hearing that Prince Andrew had come, he went out with his spectacles on his nose, buttoning his coat, and, hastily stepping up, without a word began weeping and kissing Prince Andrew’s knee.

> Russian: Князь Андрей подъехал к дому. Несколько лип в старом саду были срублены, одна пегая с жеребенком лошадь ходила перед самым домом между розанами. Дом был заколочен ставнями. Одно окно внизу было открыто. Дворовый мальчик, увидав князя Андрея, вбежал в дом. Алпатыч, услав семью, один оставался в Лысых Горах; он сидел дома и читал Жития. Узнав о приезде князя Андрея, он, с очками на носу, застегиваясь вышел из дома, поспешно подошел к князю и ничего не говоря заплакал, целуя князя Андрея в коленку.

[¶6] Then, vexed at his own weakness, he turned away and began to report on the position of affairs. Everything precious and valuable had been removed to Boguchárovo. Seventy quarters of grain had also been carted away. The hay and the spring corn, of which Alpátych said there had been a remarkable crop that year, had been commandeered by the troops and mown down while still green. The peasants were ruined; some of them too had gone to Boguchárovo, only a few remained.

> Russian: Потом он отвернулся с сердцем на свою слабость и стал докладывать ему о положении дел. Всё ценное и дорогое было отвезено в Богучарово. Хлеб, до 100 четвертей, тоже был вывезен; сено и яровой, необыкновенный, как говорил Алпатыч, урожай нынешнего года зеленым взят и скошен — войсками. Мужики разорены, некоторые ушли тоже в Богучарово, малая часть остается.

[¶7] Without waiting to hear him out, Prince Andrew asked:

> Russian: Князь Андрей, не дослушав его, спросил:

[¶8] “When did my father and sister leave?” meaning when did they leave for Moscow. Alpátych, understanding the question to refer to their departure for Boguchárovo, replied that they had left on the seventh and again went into details concerning the estate management, asking for instructions.

> Russian: — Когда уехали отец и сестра? — разумея, когда уехали в Москву. Алпатыч отвечал, полагая, что спрашивают об отъезде в Богучарово, что уехали 7-го, и опять распространился о делах хозяйства, спрашивая распоряжений.

[¶9] “Am I to let the troops have the oats, and to take a receipt for them? We have still six hundred quarters left,” he inquired.

> Russian: — Прикажете ли отпускать под росписку командам овес? У нас еще 600 четвертей осталось, — спрашивал Алпатыч.

[¶10] “What am I to say to him?” thought Prince Andrew, looking down on the old man’s bald head shining in the sun and seeing by the expression on his face that the old man himself understood how untimely such questions were and only asked them to allay his grief.

> Russian: «Чтó отвечать ему?», думал князь Андрей, глядя на лоснеющуюся на солнце плешивую голову старика и в выражении лица его читая сознание того, что он сам понимает несвоевременность этих вопросов, но спрашивает только так, чтобы заглушить и свое горе.

[¶11] “Yes, let them have it,” replied Prince Andrew.

> Russian: — Да, отпускай, — сказал он.

[¶12] “If you noticed some disorder in the garden,” said Alpátych, “it was impossible to prevent it. Three regiments have been here and spent the night, dragoons mostly. I took down the name and rank of their commanding officer, to hand in a complaint about it.”

> Russian: — Ежели изволили заметить беспорядки в саду, — говорил Алпатыч, — то невозможно было предотвратить: три полка проходили и ночевали, в особенности драгуны. Я выписал чин и звание командира для подачи прошения.

[¶13] “Well, and what are you going to do? Will you stay here if the enemy occupies the place?” asked Prince Andrew.

> Russian: — Ну чтó ж ты будешь делать? Останешься, ежели неприятель займет? — спросил его князь Андрей.

[¶14] Alpátych turned his face to Prince Andrew, looked at him, and suddenly with a solemn gesture raised his arm.

> Russian: Алпатыч, повернув свое лицо к князю Андрею, посмотрел на него; и вдруг, торжественным жестом поднял руку кверху:

[¶15] “He is my refuge! His will be done!” he exclaimed.

> Russian: — Он мой покровитель, да будет воля Его! — проговорил он.

[¶16] A group of bareheaded peasants was approaching across the meadow toward the prince.

> Russian: Толпа мужиков и дворовых шла по лугу, с открытыми головами приближаясь к князю Андрею.

[¶17] “Well, good-by!” said Prince Andrew, bending over to Alpátych. “You must go away too, take away what you can and tell the serfs to go to the Ryazán estate or to the one near Moscow.” Alpátych clung to Prince Andrew’s leg and burst into sobs. Gently disengaging himself, the prince spurred his horse and rode down the avenue at a gallop.

> Russian: — Ну прощай! — сказал князь Андрей, нагибаясь к Алпатычу. — Уезжай сам, увози чтò можешь, и народу вели уходить в Рязанскую или в Подмосковную. — Алпатыч прижался к его ноге и зарыдал. Князь Андрей осторожно отодвинул его, и, тронув лошадь галопом, поехал вниз по аллее.

[¶18] The old man was still sitting in the ornamental garden, like a fly impassive on the face of a loved one who is dead, tapping the last on which he was making the bast shoe, and two little girls, running out from the hot house carrying in their skirts plums they had plucked from the trees there, came upon Prince Andrew. On seeing the young master, the elder one with frightened look clutched her younger companion by the hand and hid with her behind a birch tree, not stopping to pick up some green plums they had dropped.

> Russian: На выставке всё так же безучастно, как муха на лице дорогого мертвеца, сидел старик и стукал по колодке лаптя, и две девочки со сливами в подолах, которые они нарвали с оранжерейных деревьев, бежали оттуда, и наткнулись на князя Андрея. Увидав молодого барина, старшая девочка, с выразившимся на лице испугом, схватила за руку свою меньшую товарку и с ней вместе спряталась за березу, не успев подобрать рассыпавшиеся зеленые сливы.

[¶19] Prince Andrew turned away with startled haste, unwilling to let them see that they had been observed. He was sorry for the pretty frightened little girl, was afraid of looking at her, and yet felt an irresistible desire to do so. A new sensation of comfort and relief came over him when, seeing these girls, he realized the existence of other human interests entirely aloof from his own and just as legitimate as those that occupied him. Evidently these girls passionately desired one thing—to carry away and eat those green plums without being caught—and Prince Andrew shared their wish for the success of their enterprise. He could not resist looking at them once more. Believing their danger past, they sprang from their ambush and, chirruping something in their shrill little voices and holding up their skirts, their bare little sunburned feet scampered merrily and quickly across the meadow grass.

> Russian: Князь Андрей испуганно-поспешно отвернулся от них, боясь дать заметить им, что он их видел. Ему жалко стало эту хорошенькую испуганную девочку. Он боялся взглянуть на нее, но вместе с тем ему этого непреодолимо хотелось. Новое, отрадное и успокоительное чувство охватило его, когда он, глядя на этих девочек, понял существование других, совершенно чуждых ему и столь же законных человеческих интересов, как и те, которые занимали его. Эти девочки очевидно страстно желали одного — унести и доесть эти зеленые сливы, и не быть пойманными, и князь Андрей желал с ними вместе успеха их предприятию. Он не мог удержаться, чтобы не взглянуть на них еще раз. Полагая себя уже в безопасности, они выскочили из засады, и что-то пища тоненькими голосками, придерживая подолы, весело и быстро бежали по траве луга своими загорелыми босыми ноженками.

[¶20] Prince Andrew was somewhat refreshed by having ridden off the dusty highroad along which the troops were moving. But not far from Bald Hills he again came out on the road and overtook his regiment at its halting place by the dam of a small pond. It was past one o’clock. The sun, a red ball through the dust, burned and scorched his back intolerably through his black coat. The dust always hung motionless above the buzz of talk that came from the resting troops. There was no wind. As he crossed the dam Prince Andrew smelled the ooze and freshness of the pond. He longed to get into that water, however dirty it might be, and he glanced round at the pool from whence came sounds of shrieks and laughter. The small, muddy, green pond had risen visibly more than a foot, flooding the dam, because it was full of the naked white bodies of soldiers with brick-red hands, necks, and faces, who were splashing about in it. All this naked white human flesh, laughing and shrieking, floundered about in that dirty pool like carp stuffed into a watering can, and the suggestion of merriment in that floundering mass rendered it specially pathetic.

> Russian: Князь Андрей освежился немного, выехав из района пыли большой дороги, по которой двигались войска. Но недалеко за Лысыми Горами, он въехал опять на дорогу и догнал свод полк на привале, у плотины небольшого пруда. Был 2-й час после полудня. Солнце, красный шар в пыли, невыносимо пекло и жгло спину сквозь черный сюртук. Пыль, всё такая же, неподвижно стояла над говором гудевшими, остановившимися войсками. Ветру не было. В проезд по плотине на князя Андрея пахнуло тиной и свежестью пруда. Ему захотелось в воду — какая бы грязная она ни была. Он оглянулся на пруд, с которого неслись крики и хохот. Небольшой мутный с зеленью пруд, видимо, поднялся четверти на две, заливая плотину, потому что он был полон человеческими, солдатскими, голыми, барахтающимися в нем белыми телами, с кирпично-красными руками, лицами и шеями. Всё это голое, белое, человеческое мясо, с хохотом и гиком, барахталось в этой грязной луже, как караси, набитые в лейку. Весельем отзывалось это барахтанье, и оттого оно особенно было грустно.

[¶21] One fair-haired young soldier of the third company, whom Prince Andrew knew and who had a strap round the calf of one leg, crossed himself, stepped back to get a good run, and plunged into the water; another, a dark noncommissioned officer who was always shaggy, stood up to his waist in the water joyfully wriggling his muscular figure and snorted with satisfaction as he poured the water over his head with hands blackened to the wrists. There were sounds of men slapping one another, yelling, and puffing.

> Russian: Один молодой, белокурый солдат — еще князь Андрей знал его — 3-й роты, с ремешком под икрой, крестясь, отступал назад, чтобы хорошенько разбежаться и бултыхнуться в воду; другой черный, всегда лохматый унтер-офицер, по пояс в воде, подергивая мускулистым станом, радостно фыркал, поливая себе голову черными по кисти руками. Слышалось шлепанье друг по другу, и визг, и уханье.

[¶22] Everywhere on the bank, on the dam, and in the pond, there was healthy, white, muscular flesh. The officer, Timókhin, with his red little nose, standing on the dam wiping himself with a towel, felt confused at seeing the prince, but made up his mind to address him nevertheless.

> Russian: На берегах, на плотине, в пруде, везде было белое, здоровое, мускулистое мясо. Офицер Тимохин, с красным носиком, обтирался полотенцем на плотине и застыдился, увидав князя, однако решился обратиться к нему:

[¶23] “It’s very nice, your excellency! Wouldn’t you like to?” said he.

> Russian: — То-то хорошо, ваше сиятельство, вы бы изволили! — сказал он.

[¶24] “It’s dirty,” replied Prince Andrew, making a grimace.

> Russian: — Грязно, — сказал князь Андрей, поморщившись.

[¶25] “We’ll clear it out for you in a minute,” said Timókhin, and, still undressed, ran off to clear the men out of the pond.

> Russian: — Мы сейчас очистим вам. — И Тимохин, еще неодетый, побежал очищать.

[¶26] “The prince wants to bathe.”

> Russian: — Князь хочет.

[¶27] “What prince? Ours?” said many voices, and the men were in such haste to clear out that the prince could hardly stop them. He decided that he would rather wash himself with water in the barn.

> Russian: — Какой? Наш князь? — заговорили голоса, и все заторопились так, что насилу князь Андрей успел их успокоить. Он придумал лучше облиться в сарае.

[¶28] “Flesh, bodies, cannon fodder!” he thought, and he looked at his own naked body and shuddered, not from cold but from a sense of disgust and horror he did not himself understand, aroused by the sight of that immense number of bodies splashing about in the dirty pond.

> Russian: «Мясо, тело, chair à canon!» думал он, глядя и на свое голое тело, и вздрагивал не столько от холода, сколько от самому ему непонятного отвращения и ужаса при виде этого огромного количества тел, полоскавшихся в грязном пруде.

[¶29] On the seventh of August Prince Bagratión wrote as follows from his quarters at Mikháylovna on the Smolénsk road:

> Russian: ————— 7-го августа, князь Багратион в своей стоянке Михайловке на Смоленской дороге писал следующее:

[¶30] Dear Count Aléxis Andréevich—(He was writing to Arakchéev but knew that his letter would be read by the Emperor, and therefore weighed every word in it to the best of his ability.)

> Russian: «Милостивый государь граф Алексей Андреевич». (Он писал Аракчееву, но знал, что письмо его будет прочтено государем и потому, на сколько он был к тому способен, обдумывал каждое свое слово.)

[¶31] I expect the Minister (Barclay de Tolly) has already reported the abandonment of Smolénsk to the enemy. It is pitiable and sad, and the whole army is in despair that this most important place has been wantonly abandoned. I, for my part, begged him personally most urgently and finally wrote him, but nothing would induce him to consent. I swear to you on my honor that Napoleon was in such a fix as never before and might have lost half his army but could not have taken Smolénsk. Our troops fought, and are fighting, as never before. With fifteen thousand men I held the enemy at bay for thirty-five hours and beat him; but he would not hold out even for fourteen hours. It is disgraceful, a stain on our army, and as for him, he ought, it seems to me, not to live. If he reports that our losses were great, it is not true; perhaps about four thousand, not more, and not even that; but even were they ten thousand, that’s war! But the enemy has lost masses....

> Russian: «Я думаю, что министр уже рапортовал об оставлении неприятелю Смоленска. Больно, грустно, и вся армия в отчаянии, что самое важное место по напрасну бросили. Я, с моей стороны, просил лично его, убедительнейшим образом, наконец и писал; но ничто его не согласило. Я клянусь вам моею честью, что Наполеон был в таком мешке, как никогда, и он бы мог потерять половину армии, но не взять Смоленска. Войска наши так дрались и так дерутся, как никогда. Я удержал с 15-ю тысячами более 35-ти часов и бил их; но он не хотел остаться и 14-ти часов. Это стыдно, и пятно армии нашей; а ему самому, мне кажется, и жить на свете не должно. Ежели он доносит, что потеря велика, — неправда; может быть около 4-х тысяч, не более, но и того нет; хотя бы и десять, как быть, война! Но за то неприятель потерял бездну...

[¶32] What would it have cost him to hold out for another two days? They would have had to retire of their own accord, for they had no water for men or horses. He gave me his word he would not retreat, but suddenly sent instructions that he was retiring that night. We cannot fight in this way, or we may soon bring the enemy to Moscow....

> Russian: «Чтó стоило еще оставаться два дня? По крайней мере, они бы сами ушли; ибо не имели воды напоить людей и лошадей. Он дал слово мне, что не отступит, но вдруг прислал диспозицию, что он в ночь уходит. Таким образом воевать не можно и мы можем неприятеля скоро привести в Москву...

[¶33] There is a rumor that you are thinking of peace. God forbid that you should make peace after all our sacrifices and such insane retreats! You would set all Russia against you and everyone of us would feel ashamed to wear the uniform. If it has come to this—we must fight as long as Russia can and as long as there are men able to stand....

> Russian: «Слух носится, что вы думаете о мире. Чтобы помириться, Боже сохрани! После всех пожертвований и после таких сумасбродных отступлений — мириться: вы поставите всю Россию против себя, и всякий из нас за стыд поставит носить мундир. Ежели уж так пошло — надо драться, пока Россия может и пока люди на ногах...

[¶34] One man ought to be in command, and not two. Your Minister may perhaps be good as a Minister, but as a general he is not merely bad but execrable, yet to him is entrusted the fate of our whole country.... I am really frantic with vexation; forgive my writing boldly. It is clear that the man who advocates the conclusion of a peace, and that the Minister should command the army, does not love our sovereign and desires the ruin of us all. So I write you frankly: call out the militia. For the Minister is leading these visitors after him to Moscow in a most masterly way. The whole army feels great suspicion of the Imperial aide-de-camp Wolzogen. He is said to be more Napoleon’s man than ours, and he is always advising the Minister. I am not merely civil to him but obey him like a corporal, though I am his senior. This is painful, but, loving my benefactor and sovereign, I submit. Only I am sorry for the Emperor that he entrusts our fine army to such as he. Consider that on our retreat we have lost by fatigue and left in the hospital more than fifteen thousand men, and had we attacked this would not have happened. Tell me, for God’s sake, what will Russia, our mother Russia, say to our being so frightened, and why are we abandoning our good and gallant Fatherland to such rabble and implanting feelings of hatred and shame in all our subjects? What are we scared at and of whom are we afraid? I am not to blame that the Minister is vacillating, a coward, dense, dilatory, and has all bad qualities. The whole army bewails it and calls down curses upon him....

> Russian: «Надо командовать одному, а не двум. Ваш министр, может, хороший по министерству; но генерал не то, что плохой, но дрянной, и ему отдали судьбу всего нашего Отечества... Я, право, с ума схожу от досады; простите мне, что дерзко типу. Видно, что тот не любит государя и желает гибели нам всем, кто советует заключить мир и командовать армиею министру. И так я пишу вам правду: готовьте ополчение. Ибо министр самым мастерским образом ведет в столицу за собою гостя. Большое подозрение подает всей армии господин флигель-адъютант Вольцоген. Он, говорят, более Наполеона, нежели наш и он советует всё министру. Я не токмо учтив против него, но повинуюсь как капрал, хотя и старее его. Это больно; но, любя моего благодетеля и государя — повинуюсь. Только жаль государя, что вверяет таким славную армию. Вообразите, что нашею ретирадою мы потеряли людей от усталости и в госпиталях более 15-ти тысяч; а ежели бы наступали, того бы не было. Скажите ради Бога, чтò наша Россия — мать наша — скажет, что так страшимся и за чтó такое доброе и усердное Отечество отдаем сволочам и вселяем в каждого подданного ненависть и посрамление? Чего трусить и кого бояться? Я не виноват, что министр нерешим, трус, бестолков, медлителен и все имеет худые качества. Вся армия плачет совершенно, и ругают его на смерть...»

## 191. Book Ten · Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/191/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/191/#p-N

[¶0] Among the innumerable categories applicable to the phenomena of human life one may discriminate between those in which substance prevails and those in which form prevails. To the latter—as distinguished from village, country, provincial, or even Moscow life—we may allot Petersburg life, and especially the life of its salons. That life of the salons is unchanging. Since the year 1805 we had made peace and had again quarreled with Bonaparte and had made constitutions and unmade them again, but the salons of Anna Pávlovna and Hélène remained just as they had been—the one seven and the other five years before. At Anna Pávlovna’s they talked with perplexity of Bonaparte’s successes just as before and saw in them and in the subservience shown to him by the European sovereigns a malicious conspiracy, the sole object of which was to cause unpleasantness and anxiety to the court circle of which Anna Pávlovna was the representative. And in Hélène’s salon, which Rumyántsev himself honored with his visits, regarding Hélène as a remarkably intelligent woman, they talked with the same ecstasy in 1812 as in 1808 of the “great nation” and the “great man,” and regretted our rupture with France, a rupture which, according to them, ought to be promptly terminated by peace.

> Russian: В числе бесчисленных подразделений, которые можно сделать в явлениях жизни, можно подразделить их все на такие, в которых преобладает содержание, другие — в которых преобладает форма. К числу таковых, в противуположность деревенской, земской, губернской, даже московской жизни, можно отнести жизнь петербургского в особенности салонную. Эта жизнь неизменна. С 1805 г. мы мирились и ссорились с Бонапартом, мы делали конституции и разделывали их, а салон Анны Павловны и салон Элен были точно такие же, какие они были один семь лет, другой пять лет тому назад. Точно так же у Анны Павловны говорили с недоумением об успехах Бонапарта и видели, как в его успехах, так и в потакании ему европейских государей, злостный заговор, имеющий единственною целью неприятность и беспокойство того придворного кружка, которого представительницей была Анна Павловна. Точно так же у Элен, которую сам Румянцев удостоивал своим посещением и считал замечательно-умною женщиной, точно так же как в 1808 так и в 1812 году, с восторгом говорили о великой нации и великом человеке, и с сожалением смотрели на разрыв с Францией, который, по мнению людей, собиравшихся в салоне Элен, должен был кончиться миром.

[¶1] Of late, since the Emperor’s return from the army, there had been some excitement in these conflicting salon circles and some demonstrations of hostility to one another, but each camp retained its own tendency. In Anna Pávlovna’s circle only those Frenchmen were admitted who were deep-rooted legitimists, and patriotic views were expressed to the effect that one ought not to go to the French theater and that to maintain the French troupe was costing the government as much as a whole army corps. The progress of the war was eagerly followed, and only the reports most flattering to our army were circulated. In the French circle of Hélène and Rumyántsev the reports of the cruelty of the enemy and of the war were contradicted and all Napoleon’s attempts at conciliation were discussed. In that circle they discountenanced those who advised hurried preparations for a removal to Kazán of the court and the girls’ educational establishments under the patronage of the Dowager Empress. In Hélène’s circle the war in general was regarded as a series of formal demonstrations which would very soon end in peace, and the view prevailed expressed by Bilíbin—who now in Petersburg was quite at home in Hélène’s house, which every clever man was obliged to visit—that not by gunpowder but by those who invented it would matters be settled. In that circle the Moscow enthusiasm—news of which had reached Petersburg simultaneously with the Emperor’s return—was ridiculed sarcastically and very cleverly, though with much caution.

> Russian: В последнее время, после приезда государя из армии, произошло некоторое волнение в этих противуположных кружках-салонах и произведены были некоторые демонстрации друг против друга, но направление кружков осталось то же. В кружок Анны Павловны принимались из французов только закоренелые легитимисты, и здесь выражалась патриотическая мысль о том, что не надо ездить во французский театр, и что содержание труппы стоит столько же, сколько содержание целого корпуса. За военными событиями следилось жадно, и распускались самые выгодные для нашей армии слухи. В кружке Элен, Румянцевском, французском, опровергались слухи о жестокости врага и войны, и обсуживались все попытки Наполеона к примирению. В этом кружке упрекали тех, кто присоветывал слишком поспешные распоряжения о том, чтобы приготавливаться к отъезду в Казань придворным и женским учебным заведениям, находящимся под покровительством императрицы-матери. Вообще, всё дело войны представлялось в салоне Элен пустыми демонстрациями, которые весьма скоро кончатся миром, и царствовало мнение Билибина, бывшего теперь в Петербурге домашним у Элен (всякий умный человек должен был быть у нее), что не порох, а те, кто его выдумали, решает дело. В этом кружке иронически и весьма умно, хотя весьма осторожно, осмеивали московский восторг, известие о котором прибыло вместе с государем в Петербург.

[¶2] Anna Pávlovna’s circle on the contrary was enraptured by this enthusiasm and spoke of it as Plutarch speaks of the deeds of the ancients. Prince Vasíli, who still occupied his former important posts, formed a connecting link between these two circles. He visited his “good friend Anna Pávlovna” as well as his daughter’s “diplomatic salon,” and often in his constant comings and goings between the two camps became confused and said at Hélène’s what he should have said at Anna Pávlovna’s and vice versa.

> Russian: В кружке Анны Павловны напротив восхищались этими восторгами и говорили о них, как говорит Плутарх о древних. Князь Василий, занимавший всё те же важные должности, составлял звено соединения между двумя кружками. Он ездил к ma bonne amie Анне Павловне и ездил dans le salon diplomatique de ma fille и часто, при беспрестанных переездах из одного лагеря в другой, путался и говорил у Элен то, чтò надо было говорить у Анны Павловны, и наоборот.

[¶3] Soon after the Emperor’s return Prince Vasíli in a conversation about the war at Anna Pávlovna’s severely condemned Barclay de Tolly, but was undecided as to who ought to be appointed commander in chief. One of the visitors, usually spoken of as “a man of great merit,” having described how he had that day seen Kutúzov, the newly chosen chief of the Petersburg militia, presiding over the enrollment of recruits at the Treasury, cautiously ventured to suggest that Kutúzov would be the man to satisfy all requirements.

> Russian: Вскоре после приезда государя, князь Василий разговорился у Анны Павловны о делах войны, жестоко осуждая Барклая-де-Толли и находясь в нерешительности, кого бы назначить главнокомандующим. Один из гостей, известный под именем un homme de beaucoup de mérite, рассказав о том, что он видел нынче выбранного начальником Петербургского ополчения Кутузова, заседающего в казенной палате для приема ратников, позволил себе осторожно выразить предположение о том, что Кутузов был бы тот человек, который удовлетворил бы всем требованиям.

[¶4] Anna Pávlovna remarked with a melancholy smile that Kutúzov had done nothing but cause the Emperor annoyance.

> Russian: Анна Павловна грустно улыбнулась и заметила, что Кутузов кроме неприятностей ничего не делал государю.

[¶5] “I have talked and talked at the Assembly of the Nobility,” Prince Vasíli interrupted, “but they did not listen to me. I told them his election as chief of the militia would not please the Emperor. They did not listen to me.

> Russian: — Я говорил и говорил в дворянском собрании, — перебил князь Василий, — но меня не послушали. Я говорил, что избрание его в начальники ополчения не понравится государю. Они меня не послушали.

[¶6] “It’s all this mania for opposition,” he went on. “And who for? It is all because we want to ape the foolish enthusiasm of those Muscovites,” Prince Vasíli continued, forgetting for a moment that though at Hélène’s one had to ridicule the Moscow enthusiasm, at Anna Pávlovna’s one had to be ecstatic about it. But he retrieved his mistake at once. “Now, is it suitable that Count Kutúzov, the oldest general in Russia, should preside at that tribunal? He will get nothing for his pains! How could they make a man commander in chief who cannot mount a horse, who drops asleep at a council, and has the very worst morals! A good reputation he made for himself at Bucharest! I don’t speak of his capacity as a general, but at a time like this how they appoint a decrepit, blind old man, positively blind? A fine idea to have a blind general! He can’t see anything. To play blindman’s bulff? He can’t see at all!”

> Russian: — Всё какая-то мания фрондировать, — продолжал он. — И пред кем? И всё от того, что мы хотим обезьянничать глупым московским восторгам, — сказал князь Василий, спутавшись на минуту, и забыв то, что у Элен надо было подсмеиваться над московскими восторгами, а у Анны Павловны восхищаться ими. Но он тотчас же поправился. — Ну прилично ли графу Кутузову, самому старому генералу в России, заседать в палате, et il en restera pour sa peine! Разве возможно назначить главнокомандующим человека, который не может верхом сесть, засыпает на совете, человека самых дурных нравов! Хорошо он себя рекомендовал в Букареште! Я уже не говорю о его качествах как генерала, но разве можно в такую минуту назначать человека дряхлого и слепого, просто слепого? Хорош будет генерал слепой ! Он ничего не видит. В жмурки играть... ровно ничего не видит!

[¶7] No one replied to his remarks.

> Russian: Никто не возражал на это.

[¶8] This was quite correct on the twenty-fourth of July. But on the twenty-ninth of July Kutúzov received the title of Prince. This might indicate a wish to get rid of him, and therefore Prince Vasíli’s opinion continued to be correct though he was not now in any hurry to express it. But on the eighth of August a committee, consisting of Field Marshal Saltykóv, Arakchéev, Vyazmítinov, Lopukhín, and Kochubéy met to consider the progress of the war. This committee came to the conclusion that our failures were due to a want of unity in the command and though the members of the committee were aware of the Emperor’s dislike of Kutúzov, after a short deliberation they agreed to advise his appointment as commander in chief. That same day Kutúzov was appointed commander in chief with full powers over the armies and over the whole region occupied by them.

> Russian: 24-го июля, это было совершенно справедливо. Но 29 июля Кутузову пожаловано княжеское достоинство. Княжеское достоинство могло означать и то, что от него хотели отделаться, и потому суждение князя Василия продолжало быть справедливо, хотя он и не торопился его высказывать теперь. Но 8-го августа был собран комитет из генерал-фельдмаршала Салтыкова, Аракчеева, Вязьмитинова, Лопухина и Кочубея для обсуждения дел войны. Комитет решил, что неудачи происходили от разноначалий и, несмотря на то, что лица, составлявшие комитет, знали нерасположение государя к Кутузову, комитет, после короткого совещания, предложил назначить Кутузова главнокомандующим. И в тот же день Кутузов был назначен полномочным главнокомандующим армий и всего края, занимаемого войсками.

[¶9] On the ninth of August Prince Vasíli at Anna Pávlovna’s again met the “man of great merit.” The latter was very attentive to Anna Pávlovna because he wanted to be appointed director of one of the educational establishments for young ladies. Prince Vasíli entered the room with the air of a happy conqueror who has attained the object of his desires.

> Russian: 9-го августа князь Василий встретился опять у Анны Павловны с l’homme de beaucoup de mérite. L’homme de beaucoup de mérite ухаживал за Анной Павловной по случаю желания назначения попечителем женского учебного заведения. Князь Василий вошел в комнату с видом счастливого победителя, человека, достигшего цели своих желаний.

[¶10] “Well, have you heard the great news? Prince Kutúzov is field marshal! All dissensions are at an end! I am so glad, so delighted! At last we have a man!” said he, glancing sternly and significantly round at everyone in the drawing room. The “man of great merit,” despite his desire to obtain the post of director, could not refrain from reminding Prince Vasíli of his former opinion. Though this was impolite to Prince Vasíli in Anna Pávlovna’s drawing room, and also to Anna Pávlovna herself who had received the news with delight, he could not resist the temptation.

> Russian: — Eh bien, vous savez la grande nouvelle? Le prince Koutouzoff est maréchal. Все разногласия кончены. Я так счастлив, так рад! — говорил князь Василий. — Enfin voilà un homme, — проговорил он значительно и строго оглядывая всех находившихся в гостиной. L’homme de beaucoup de mérite, несмотря на свое желание получить место, не мог удержаться, чтобы не напомнить князю Василию его прежнее суждение. (Это было неучтиво и перед князем Василием в гостиной Анны Павловны и перед Анной Павловной, которая также радостно приняла эту весть; но он не мог удержаться.)

[¶11] “But, Prince, they say he is blind!” said he, reminding Prince Vasíli of his own words. “Eh? Nonsense! He sees well enough,” said Prince Vasíli rapidly, in a deep voice and with a slight cough—the voice and cough with which he was wont to dispose of all difficulties. “He sees well enough,” he added. “And what I am so pleased about,” he went on, “is that our sovereign has given him full powers over all the armies and the whole region—powers no commander in chief ever had before. He is a second autocrat,” he concluded with a victorious smile.

> Russian: — Mais on dit qu’il est aveugle, mon prince? — сказал он, напоминая князю Василию его же слова. — Allez donc, il у voit assez, — сказал князь Василий своим басистым, быстрым голосом с покашливанием, тем голосом и с тем покашливанием, которым он разрешал все трудности. — Allez, il у voit assez, — повторил он. — И чему я рад, — продолжал он, — это тому, что государь дал ему полную власть над всеми армиями, над всем краем — власть, которой никогда не было ни у какого главнокомандующего. Это другой самодержец, — заключил он с победоносною улыбкой.

[¶12] “God grant it! God grant it!” said Anna Pávlovna. The “man of great merit,” who was still a novice in court circles, wishing to flatter Anna Pávlovna by defending her former position on this question, observed:

> Russian: — Дай Бог, дай Бог, — сказала Анна Павловна. — L’homme de beaucoup de mérite, еще новичок в придворном обществе, желая польстить Анне Павловне, выгораживая ее прежнее мнение из этого суждения, сказал:

[¶13] “It is said that the Emperor was reluctant to give Kutúzov those powers. They say he blushed like a girl to whom Joconde is read, when he said to Kutúzov: ‘Your Emperor and the Fatherland award you this honor.’”

> Russian: — Говорят, что государь неохотно передал эту власть Кутузову. On dit qu'il rougit comme une demoiselle à laquelle on lirait Joconde, en lui disant :«le souverain et la patrie vous decernent cet honneur».

[¶14] “Perhaps the heart took no part in that speech,” said Anna Pávlovna.

> Russian: — Peut-être que le coeur n'était pas de la partie, — сказала Анна Павловна.

[¶15] “Oh, no, no!” warmly rejoined Prince Vasíli, who would not now yield Kutúzov to anyone; in his opinion Kutúzov was not only admirable himself, but was adored by everybody. “No, that’s impossible,” said he, “for our sovereign appreciated him so highly before.”

> Russian: — О нет, нет, — горячо заступился князь Василий. — Теперь уже он не мог никому уступить Кутузова. По мнению князя Василья, не только Кутузов был сам хорош, но и все обожали его. — Нет, это не может быть, потому что государь так умел прежде ценить его, — сказал он.

[¶16] “God grant only that Prince Kutúzov assumes real power and does not allow anyone to put a spoke in his wheel,” observed Anna Pávlovna.

> Russian: — Дай Бог только, чтобы князь Кутузов, — сказала Анна Павловна, — взял действительную власть и не позволял бы никому вставлять себе палки в колеса — des batons dans les roues.

[¶17] Understanding at once to whom she alluded, Prince Vasíli said in a whisper:

> Russian: Князь Василий тотчас понял, кто был этот никому. Он шопотом сказал:

[¶18] “I know for a fact that Kutúzov made it an absolute condition that the Tsarévich should not be with the army. Do you know what he said to the Emperor?” And Prince Vasíli repeated the words supposed to have been spoken by Kutúzov to the Emperor. “I can neither punish him if he does wrong nor reward him if he does right.” “Oh, a very wise man is Prince Kutúzov! I have known him a long time!”

> Russian: — Я верно знаю, что Кутузов, как непременное условие, выговорил, чтобы наследник-цесаревич не был при армии. Vous savez ce qu’il a dit à l'Empereur? — И князь Василий повторил слова, будто бы сказанные Кутузовым государю: «Я не могу наказать его, ежели он сделает дурно и наградить, ежели он сделает хорошо». О! это умнейший человек, князь Кутузов, je le connais de longue date.

[¶19] “They even say,” remarked the “man of great merit” who did not yet possess courtly tact, “that his excellency made it an express condition that the sovereign himself should not be with the army.”

> Russian: — Говорят даже, — сказал l’homme de beaucoup de mérite, не имевший еще придворного такта, — что светлейший непременным условием поставил, чтобы сам государь не приезжал к армии.

[¶20] As soon as he said this both Prince Vasíli and Anna Pávlovna turned away from him and glanced sadly at one another with a sigh at his naïveté.

> Russian: Как только он сказал это, в одно мгновение князь Василий и Анна Павловна отвернулись от него, и грустно, со вздохом о его наивности, посмотрели друг на друга.

## 192. Book Ten · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/192/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/192/#p-N

[¶0] While this was taking place in Petersburg the French had already passed Smolénsk and were drawing nearer and nearer to Moscow. Napoleon’s historian Thiers, like other of his historians, trying to justify his hero says that he was drawn to the walls of Moscow against his will. He is as right as other historians who look for the explanation of historic events in the will of one man; he is as right as the Russian historians who maintain that Napoleon was drawn to Moscow by the skill of the Russian commanders. Here besides the law of retrospection, which regards all the past as a preparation for events that subsequently occur, the law of reciprocity comes in, confusing the whole matter. A good chessplayer having lost a game is sincerely convinced that his loss resulted from a mistake he made and looks for that mistake in the opening, but forgets that at each stage of the game there were similar mistakes and that none of his moves were perfect. He only notices the mistake to which he pays attention, because his opponent took advantage of it. How much more complex than this is the game of war, which occurs under certain limits of time, and where it is not one will that manipulates lifeless objects, but everything results from innumerable conflicts of various wills!

> Russian: В то время как это происходило в Петербурге, французы уже прошли Смоленск и всё ближе и ближе подвигались к Москве. Историк Наполеона Тьер так же, как и другие историки Наполеона, говорит, стараясь оправдать своего героя, что Наполеон был привлечен к стенам Москвы невольно. Он прав, как и правы все историки, ищущие объяснения событий исторических в воле одного человека; он прав так же, как и русские историки, утверждающие, что Наполеон был привлечен к Москве искусством русских полководцев. Здесь кроме закона ретроспективности (возвратности), представляющего всё прошедшее приготовлением к совершившемуся факту, есть еще взаимность, путающая всё дело. Хороший игрок, проигравший в шахматы, искренно убежден, что его проигрыш произошел от его ошибки, и он отыскивает эту ошибку в начале своей игры, но забывает, что в каждом его шаге, в продолжение всей игры, были такие же ошибки, что ни один его ход не был совершенен. Ошибка, на которую он обращает внимание, заметна ему только потому, что противник воспользовался ею. На сколько те сложнее этого игра войны, происходящая в известных условиях времени, где не одна воля руководит безжизненными машинами, а где всё вытекает из бесчисленного столкновения различных произволов?

[¶1] After Smolénsk Napoleon sought a battle beyond Dorogobúzh at Vyázma, and then at Tsárevo-Zaymíshche, but it happened that owing to a conjunction of innumerable circumstances the Russians could not give battle till they reached Borodinó, seventy miles from Moscow. From Vyázma Napoleon ordered a direct advance on Moscow.

> Russian: После Смоленска Наполеон искал сражения за Дорогобужем у Вязьмы, потом у Царева-Займища; но выходило, что по бесчисленному столкновению обстоятельств до Бородина, в 112 верстах от Москвы, русские не могли принять сражения. От Вязьмы было сделано распоряжение Наполеоном для движения прямо на Москву.

[¶2] Moscou, la capitale asiatique de ce grand empire, la ville sacrée des peuples d’Alexandre, Moscou avec ses innombrables églises en forme de pagodes chinoises, * this Moscow gave Napoleon’s imagination no rest. On the march from Vyázma to Tsárevo-Zaymíshche he rode his light bay bobtailed ambler accompanied by his Guards, his bodyguard, his pages, and aides-de-camp. Berthier, his chief of staff, dropped behind to question a Russian prisoner captured by the cavalry. Followed by Lelorgne d’Ideville, an interpreter, he overtook Napoleon at a gallop and reined in his horse with an amused expression. * “Moscow, the Asiatic capital of this great empire, the sacred city of Alexander’s people, Moscow with its innumerable churches shaped like Chinese pagodas.”

> Russian: Moscou, la capitale asiatique de ce grand empire, la ville sacrée des peuples d’Alexandre, Moscou avec ses innombrables églises en forme de pagodes chinoises! Эта Moscou не давала покоя воображению Наполеона. На переходе из Вязьмы к Цареву-Займищу, Наполеон верхом ехал на своем соловом энглизированном иноходчике, сопутствуемый гвардией, караулом, пажами и адъютантами. Начальник штаба Бертье отстал для того, чтобы допросить взятого кавалерией русского пленного. Он, галопом, сопутствуемый переводчиком Lelorme d’Ideville. догнал Наполеона и с веселым лицом остановил лошадь.

[¶3] “Well?” asked Napoleon.

> Russian: — Eh bien? — сказал Наполеон.

[¶4] “One of Plátov’s Cossacks says that Plátov’s corps is joining up with the main army and that Kutúzov has been appointed commander in chief. He is a very shrewd and garrulous fellow.”

> Russian: — Un cosaque de Platow говорит, что корпус Платова соединяется с большою армией, что Кутузов назначен главнокомандующим. Très intelligent et bavard!

[¶5] Napoleon smiled and told them to give the Cossack a horse and bring the man to him. He wished to talk to him himself. Several adjutants galloped off, and an hour later, Lavrúshka, the serf Denísov had handed over to Rostóv, rode up to Napoleon in an orderly’s jacket and on a French cavalry saddle, with a merry, and tipsy face. Napoleon told him to ride by his side and began questioning him.

> Russian: Наполеон улыбнулся, велел дать этому казаку лошадь и привести его к себе. Он сам желал поговорить с ним. Несколько адъютантов поскакало, и через час крепостной человек Денисова, уступленный им Ростову, Лаврушка, в денщицкой куртке на французском кавалерийском седле, с плутовским и пьяным, веселым лицом, подъехал к Наполеону. Наполеон велел ему ехать рядом с собой и начал спрашивать:

[¶6] “You are a Cossack?”

> Russian: — Вы казак?

[¶7] “Yes, a Cossack, your Honor.”

> Russian: — Казак-с, ваше благородие.

[¶8] “The Cossack, not knowing in what company he was, for Napoleon’s plain appearance had nothing about it that would reveal to an Oriental mind the presence of a monarch, talked with extreme familiarity of the incidents of the war,” says Thiers, narrating this episode. In reality Lavrúshka, having got drunk the day before and left his master dinnerless, had been whipped and sent to the village in quest of chickens, where he engaged in looting till the French took him prisoner. Lavrúshka was one of those coarse, bare-faced lackeys who have seen all sorts of things, consider it necessary to do everything in a mean and cunning way, are ready to render any sort of service to their master, and are keen at guessing their master’s baser impulses, especially those prompted by vanity and pettiness.

> Russian: «Le cosaque ignorant la compagnie dans laquelle il se trouvait, car la simplicité de Napoléon n’avait rien qui put révéler à une imagination orientale la présence d’un souverain, s'entretint avec la plus extrême familiarité des affaires de la guerre actuelle», говорит Тьер, рассказывая этот эпизод. Действительно, Лаврушка, напившийся пьяным и оставивший барина без обеда, был высечен накануне и отправлен в деревню за курами, где он увлекся мародерством и был взят в плен французами. Лаврушка был один из тех грубых, наглых лакеев, видавших всякие виды, которые считают долгом всё делать с подлостью и хитростью, которые готовы сослужить всякую службу своему барину, и которые хитро угадывают барские дурные мысли, в особенности тщеславие и мелочность.

[¶9] Finding himself in the company of Napoleon, whose identity he had easily and surely recognized, Lavrúshka was not in the least abashed but merely did his utmost to gain his new master’s favor.

> Russian: Попав в общество Наполеона, которого личность он очень хорошо и легко признал, Лаврушка нисколько не смутился и только старался от всей души заслужить новым господам.

[¶10] He knew very well that this was Napoleon, but Napoleon’s presence could no more intimidate him than Rostóv’s, or a sergeant major’s with the rods, would have done, for he had nothing that either the sergeant major or Napoleon could deprive him of.

> Russian: Он очень хорошо знал, что это сам Наполеон, и присутствие Наполеона не могло смутить его больше, чем присутствие Ростова, или вахмистра с розгами, потому что ничего не мог лишить его ни вахмистр, ни Наполеон.

[¶11] So he rattled on, telling all the gossip he had heard among the orderlies. Much of it true. But when Napoleon asked him whether the Russians thought they would beat Bonaparte or not, Lavrúshka screwed up his eyes and considered.

> Russian: Он врал все, что толковалось между денщиками. Многое из этого была правда. Но когда Наполеон спросил его, как же думают русские, победят они Бонапарта, или нет, Лаврушка прищурился и задумался.

[¶12] In this question he saw subtle cunning, as men of his type see cunning in everything, so he frowned and did not answer immediately.

> Russian: Он увидал тут тонкую хитрость, как всегда во всем видят хитрость люди подобные Лаврушке, насупился и помолчал.

[¶13] “It’s like this,” he said thoughtfully, “if there’s a battle soon, yours will win. That’s right. But if three days pass, then after that, well, then that same battle will not soon be over.”

> Russian: — Оно значит: коль быть сражению, — сказал он задумчиво, — и в скорости, так это так точно. Ну а коли пройдет три дня, а после того самого числа, тогда значит это самое сражение в оттяжку пойдет.

[¶14] Lelorgne d’Ideville smilingly interpreted this speech to Napoleon thus: “If a battle takes place within the next three days the French will win, but if later, God knows what will happen.” Napoleon did not smile, though he was evidently in high good humor, and he ordered these words to be repeated.

> Russian: Наполеону перевели это так: Si la bataille est donnée avant trois jours, les Français la gagneraient, mais que si elle serait donnée plus tard, Dieu sait ce qui en arriverait, улыбаясь передал Lelorme d’Ideville. Наполеон не улыбнулся, хотя он видимо был в самом веселом расположении духа и велел повторить себе эти слова.

[¶15] Lavrúshka noticed this and to entertain him further, pretending not to know who Napoleon was, added:

> Russian: Лаврушка заметил это, и, чтобы развеселить его, сказал, притворяясь, что не знает, кто он.

[¶16] “We know that you have Bonaparte and that he has beaten everybody in the world, but we are a different matter...”—without knowing why or how this bit of boastful patriotism slipped out at the end. The interpreter translated these words without the last phrase, and Bonaparte smiled. “The young Cossack made his mighty interlocutor smile,” says Thiers. After riding a few paces in silence, Napoleon turned to Berthier and said he wished to see how the news that he was talking to the Emperor himself, to that very Emperor who had written his immortally victorious name on the Pyramids, would affect this enfant du Don. * * “Child of the Don.”

> Russian: — Знаем, у вас есть Бонапарт, он всех в мире побил, ну да об нас другая статья... — сказал он, сам не зная, как и отчего под конец проскочил в его словах хвастливый патриотизм. Переводчик передал эти слова Наполеону без окончания, и Бонапарт улыбнулся. «Le jeune Cosaque fit sourire son puissant interlocuteur», говорит Тьер. Проехав несколько шагов молча, Наполеон обратился к Бертье и сказал, что он хочет испытать действие, которое произведет sur cet enfant du Don известие о том, что человек, с которым говорит этот enfant du Don, есть сам император, тот самый император, который написал на пирамидах бессмертно-победоносное имя.

[¶17] The fact was accordingly conveyed to Lavrúshka.

> Russian: Известие было передано.

[¶18] Lavrúshka, understanding that this was done to perplex him and that Napoleon expected him to be frightened, to gratify his new masters promptly pretended to be astonished and awe-struck, opened his eyes wide, and assumed the expression he usually put on when taken to be whipped. “As soon as Napoleon’s interpreter had spoken,” says Thiers, “the Cossack, seized by amazement, did not utter another word, but rode on, his eyes fixed on the conqueror whose fame had reached him across the steppes of the East. All his loquacity was suddenly arrested and replaced by a naïve and silent feeling of admiration. Napoleon, after making the Cossack a present, had him set free like a bird restored to its native fields.”

> Russian: Лаврушка (поняв, что это делалось, чтоб озадачить его, и что Наполеон думает, что он испугается), чтоб угодить новым господам, тотчас же притворился изумленным, ошеломленным, выпучил глаза и сделал такое же лицо, которое ему привычно было, когда его водили сечь. «A peine l’іпtеrрrètе de Napoléon, говорит Тьер, avait-il parlé, que le Cosaque, saisi d’une sorte d’ébahissement ne proféra plus une parole et marcha les yeux constamment attachés sur ce conquérant, dont le nom avait pénétré jusqu’à lui, à travers les steppes de l’Orient. Toute sa loquacité s’était subitement arrêtée, pour faire place à un sentiment d’admiration naïve et silencieuse. Napoléon, après l’avoir récompensé, lui fit donner la liberté, comme à un oiseau qu’on rend aux champs qui l’ont vu naître».

[¶19] Napoleon rode on, dreaming of the Moscow that so appealed to his imagination, and “the bird restored to its native fields” galloped to our outposts, inventing on the way all that had not taken place but that he meant to relate to his comrades. What had really taken place he did not wish to relate because it seemed to him not worth telling. He found the Cossacks, inquired for the regiment operating with Plátov’s detachment and by evening found his master, Nicholas Rostóv, quartered at Yankóvo. Rostóv was just mounting to go for a ride round the neighboring villages with Ilyín; he let Lavrúshka have another horse and took him along with him.

> Russian: Наполеон поехал дальше, мечтая о той Moscou, которая так занимала его воображение, a l’oiseau qu’on rendit aux champs qui l’on vu naître поскакал на аванпосты, придумывая вперед всё то, чего не было и что он будет рассказывать у своих. Того же, что действительно с ним было, он не хотел рассказывать именно потому, что это казалось ему недостойным рассказа. Он выехал к казакам, расспросил, где был полк, состоявший в отряде Платова, и к вечеру же нашел своего барина Николая Ростова, стоявшего в Янкове, и только что севшего верхом, чтобы с Ильиным сделать прогулку по окрестным деревням. Он дал другую лошадь Лаврушке и взял его с собой.

## 193. Book Ten · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/193/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/193/#p-N

[¶0] Princess Mary was not in Moscow and out of danger as Prince Andrew supposed.

> Russian: Княжна Марья не была в Москве и вне опасности, как думал князь Андрей.

[¶1] After the return of Alpátych from Smolénsk the old prince suddenly seemed to awake as from a dream. He ordered the militiamen to be called up from the villages and armed, and wrote a letter to the commander in chief informing him that he had resolved to remain at Bald Hills to the last extremity and to defend it, leaving to the commander in chief’s discretion to take measures or not for the defense of Bald Hills, where one of Russia’s oldest generals would be captured or killed, and he announced to his household that he would remain at Bald Hills.

> Russian: После возвращения Алпатыча из Смоленска, старый князь как бы вдруг опомнился от сна. Он велел собрать из деревень ополченцев, вооружить их, и написал главнокомандующему письмо, в котором извещал его о принятом им намерении оставаться в Лысых Горах до последней крайности и защищаться, предоставляя на его рассмотрение принять или не принять меры для защиты Лысых Гор, в которых будет взят в плен или убит один из старейших русских генералов, и объявил домашним, что он остается в Лысых Горах.

[¶2] But while himself remaining, he gave instructions for the departure of the princess and Dessalles with the little prince to Boguchárovo and thence to Moscow. Princess Mary, alarmed by her father’s feverish and sleepless activity after his previous apathy, could not bring herself to leave him alone and for the first time in her life ventured to disobey him. She refused to go away and her father’s fury broke over her in a terrible storm. He repeated every injustice he had ever inflicted on her. Trying to convict her, he told her she had worn him out, had caused his quarrel with his son, had harbored nasty suspicions of him, making it the object of her life to poison his existence, and he drove her from his study telling her that if she did not go away it was all the same to him. He declared that he did not wish to remember her existence and warned her not to dare to let him see her. The fact that he did not, as she had feared, order her to be carried away by force but only told her not to let him see her cheered Princess Mary. She knew it was a proof that in the depth of his soul he was glad she was remaining at home and had not gone away.

> Russian: Но, оставаясь сам в Лысых Горах, князь распорядился об отправке княжны и Десаля с маленьким князем в Богучарово, а оттуда в Москву. Княжна Марья, испуганная лихорадочною, бессонною деятельностью отца, заменившею его прежнюю опущенность, не могла решиться оставить его одного и в первый раз в жизни позволила себе не повиноваться ему. Она отказалась ехать, и на нее обрушилась страшная гроза гнева князя. Он напоминал ей всё, в чем он был несправедлив против нее. Стараясь обвинить её, он сказал ей, что она измучила его, что она поссорила его с сыном, имела против него гадкие подозрения, что она задачей своей жизни поставила отравлять его жизнь, и выгнал ее из своего кабинета, сказав ей, что, ежели она не уедет, ему всё равно. Он сказал, что знать не хочет о ее существовании, но вперед предупреждает ее, чтоб она не смела попадаться ему на глаза. То, что он, вопреки опасений княжны Марьи, не велел насильно увезти ее, а только не приказал ей показываться на глаза, обрадовало княжну Марью. Она знала, что это доказывало то, что в самой тайне души всей он был рад, что она оставалась дома и не уехала.

[¶3] The morning after little Nicholas had left, the old prince donned his full uniform and prepared to visit the commander in chief. His calèche was already at the door. Princess Mary saw him walk out of the house in his uniform wearing all his orders and go down the garden to review his armed peasants and domestic serfs. She sat by the window listening to his voice which reached her from the garden. Suddenly several men came running up the avenue with frightened faces.

> Russian: На другой день после отъезда Николушки, старый князь утром оделся в полный мундир и собрался ехать к главнокомандующему. Коляска уже была подана. Княжна Марья видела, как он, в мундире и всех орденах, вышел из дома и пошел в сад сделать смотр вооруженным мужикам и дворовым. Княжна Марья сидела у окна, прислушиваясь к его голосу, раздававшемуся из сада. Вдруг из аллеи выбежало несколько людей с испуганными лицами.

[¶4] Princess Mary ran out to the porch, down the flower-bordered path, and into the avenue. A large crowd of militiamen and domestics were moving toward her, and in their midst several men were supporting by the armpits and dragging along a little old man in a uniform and decorations. She ran up to him and, in the play of the sunlight that fell in small round spots through the shade of the lime-tree avenue, could not be sure what change there was in his face. All she could see was that his former stern and determined expression had altered to one of timidity and submission. On seeing his daughter he moved his helpless lips and made a hoarse sound. It was impossible to make out what he wanted. He was lifted up, carried to his study, and laid on the very couch he had so feared of late.

> Russian: Княжна Марья выбежала на крыльцо, на цветочную дорожку и в аллею. Навстречу ей подвигалась большая толпа ополченцев и дворовых, и в середине этой толпы несколько людей под руки волокли маленького старичка в мундире и орденах. Княжна Марья подбежала к нему, и в игре мелкими кругами света, падавшего сквозь тень липовой аллеи, не могла дать себе отчета в том, какая перемена произошла в его лице. Одно, чтò она увидала, было то, что прежнее строгое и решительное выражение его лица заменилось выражением робости и покорности. Увидав дочь, он зашевелил бессильными губами и захрипел. Нельзя было понять, чего он хотел. Его подняли на руки, отнесли в кабинет и положили на тот диван, которого он так боялся последнее время.

[¶5] The doctor, who was fetched that same night, bled him and said that the prince had had a seizure paralyzing his right side.

> Russian: Привезенный доктор в ту же ночь пустил кровь и объявил, что у князя удар правой стороны.

[¶6] It was becoming more and more dangerous to remain at Bald Hills, and next day they moved the prince to Boguchárovo, the doctor accompanying him.

> Russian: В Лысых Горах оставаться становилось более и более опасным, и на другой день после удара, князя повезли в Богучарово. Доктор поехал с ним.

[¶7] By the time they reached Boguchárovo, Dessalles and the little prince had already left for Moscow.

> Russian: Когда они приехали в Богучарово, Десаль с маленьким князем уже уехали в Москву.

[¶8] For three weeks the old prince lay stricken by paralysis in the new house Prince Andrew had built at Boguchárovo, ever in the same state, getting neither better nor worse. He was unconscious and lay like a distorted corpse. He muttered unceasingly, his eyebrows and lips twitching, and it was impossible to tell whether he understood what was going on around him or not. One thing was certain—that he was suffering and wished to say something. But what it was, no one could tell: it might be some caprice of a sick and half-crazy man, or it might relate to public affairs, or possibly to family concerns.

> Russian: Всё в том же положении, не хуже и не лучше, разбитый параличом, старый князь три недели лежал в Богучарове в новом, построенном князем Андреем, доме. Старый князь был в беспамятстве; он лежал как изуродованный труп. Он не переставая бормотал что-то, дергаясь бровями и губами, и нельзя было знать, понимал он или нет то, чтò его окружало. Одно можно было знать наверное — это то, что он страдал и чувствовал потребность еще выразить что-то. Но чтò это было, этого никто не мог понять; был ли это какой-нибудь каприз больного и полусумасшедшего, относилось ли это до общего хода дел, или относилось это до семейных обстоятельств?

[¶9] The doctor said this restlessness did not mean anything and was due to physical causes; but Princess Mary thought he wished to tell her something, and the fact that her presence always increased his restlessness confirmed her opinion. He was evidently suffering both physically and mentally. There was no hope of recovery. It was impossible for him to travel, it would not do to let him die on the road. “Would it not be better if the end did come, the very end?” Princess Mary sometimes thought. Night and day, hardly sleeping at all, she watched him and, terrible to say, often watched him not with hope of finding signs of improvement but wishing to find symptoms of the approach of the end.

> Russian: Доктор говорил, что выражаемое им беспокойство ничего не значило, что оно имело физические причины; но княжна Марья думала (и то, что ее присутствие всегда усиливало его беспокойство, подтверждало ее предположение), думала, что он что-то хотел сказать ей. Он очевидно страдал и физически и нравственно. Надежды на исцеление не было. Везти его было нельзя. И что бы было, ежели бы он умер дорогой? «Не лучше ли бы было конец, совсем конец!» иногда думала княжна Марья. Она день и ночь, почти без сна, следила за ним и, страшно сказать, она часто следила за ним не с надеждой найти признаки облегчения, но следила, часто желая найти признаки приближения к концу.

[¶10] Strange as it was to her to acknowledge this feeling in herself, yet there it was. And what seemed still more terrible to her was that since her father’s illness began (perhaps even sooner, when she stayed with him expecting something to happen), all the personal desires and hopes that had been forgotten or sleeping within her had awakened. Thoughts that had not entered her mind for years—thoughts of a life free from the fear of her father, and even the possibility of love and of family happiness—floated continually in her imagination like temptations of the devil. Thrust them aside as she would, questions continually recurred to her as to how she would order her life now, after that. These were temptations of the devil and Princess Mary knew it. She knew that the sole weapon against him was prayer, and she tried to pray. She assumed an attitude of prayer, looked at the icons, repeated the words of a prayer, but she could not pray. She felt that a different world had now taken possession of her—the life of a world of strenuous and free activity, quite opposed to the spiritual world in which till now she had been confined and in which her greatest comfort had been prayer. She could not pray, could not weep, and worldly cares took possession of her.

> Russian: Как ни странно было княжне сознавать в себе это чувство, но оно было в ней. И чтò было еще ужаснее для княжны Марьи, это было то, что со времени болезни ее отца (даже едва ли не раньше, не тогда ли, когда она, ожидая чего-то, осталась с ним) в ней проснулись все заснувшие в ней, забытые личные желания и надежды. То, чтò годами не приходило ей в голову — мысли о свободной жизни без страха отца, даже мысли о возможности любви и семейного счастия, как искушения дьявола беспрестанно носились в ее воображении. Как ни отстраняла она от себя, беспрестанно ей приходили в голову вопросы о том, как она теперь, после того, устроит свою жизнь. Это были искушения дьявола, и княжна Марья знала это. Она знала, что единственное орудие против него были молитвы, и она пыталась молиться. Она становилась в положение молитвы, смотрела на образа, читала слова молитвы, но не могла молиться. Она чувствовала, что теперь ее охватил другой мир житейской, трудной и свободной деятельности, совершенно противоположный тому нравственному миру, в который она была заключена прежде и в котором лучшее утешение была — молитва. Она не могла молиться и не могла плакать, и житейская забота охватила ее.

[¶11] It was becoming dangerous to remain in Boguchárovo. News of the approach of the French came from all sides, and in one village, ten miles from Boguchárovo, a homestead had been looted by French marauders.

> Russian: Оставаться в Богучарове становилось опасным. Со всех сторон слышно было о приближающихся французах, и в одной деревне, в 15-ти верстах от Богучарова, была разграблена усадьба французскими мародерами.

[¶12] The doctor insisted on the necessity of moving the prince; the provincial Marshal of the Nobility sent an official to Princess Mary to persuade her to get away as quickly as possible, and the head of the rural police having come to Boguchárovo urged the same thing, saying that the French were only some twenty-five miles away, that French proclamations were circulating in the villages, and that if the princess did not take her father away before the fifteenth, he could not answer for the consequences.

> Russian: Доктор настаивал на том, что надо везти князя дальше; предводитель прислал чиновника к княжне Марье, уговаривая ее уезжать как можно скорее; исправник, приехав в Богучарово, настаивал на том же, говоря, что в сорока верстах французы, что по деревням ходят французские прокламации, и что ежели княжна не уедет с отцом до 15-го, то он ни за чтò не отвечает.

[¶13] The princess decided to leave on the fifteenth. The cares of preparation and giving orders, for which everyone came to her, occupied her all day. She spent the night of the fourteenth as usual, without undressing, in the room next to the one where the prince lay. Several times, waking up, she heard his groans and muttering, the creak of his bed, and the steps of Tíkhon and the doctor when they turned him over. Several times she listened at the door, and it seemed to her that his mutterings were louder than usual and that they turned him over oftener. She could not sleep and several times went to the door and listened, wishing to enter but not deciding to do so. Though he did not speak, Princess Mary saw and knew how unpleasant every sign of anxiety on his account was to him. She had noticed with what dissatisfaction he turned from the look she sometimes involuntarily fixed on him. She knew that her going in during the night at an unusual hour would irritate him.

> Russian: Княжна 15-го решилась ехать. Заботы приготовлений, отдача приказаний, за которыми все обращались к ней, целый день занимали её. Ночь с 14 на 15 она провела, как обыкновенно не раздеваясь, в соседней от той комнаты, в которой лежал князь. Несколько раз, просыпаясь, она слышала его кряхтенье, бормотанье, скрип кровати, и шаги Тихона и доктора, ворочавших его. Несколько раз она прислушивалась у двери, и ей казалось, что он нынче бормотал громче обыкновенного и чаще ворочался. Она не могла спать, и несколько раз подходила к двери, прислушиваясь, желая войти и не решаясь этого сделать. Хотя он и не говорил, но княжна Марья видела, знала, как неприятно было ему всякое выражение страха за него. Она замечала, как недовольно он отвертывался от ее взгляда, иногда невольно и упорно на него устремленного. Она знала, что ее приход ночью, в необычное время, раздражит его.

[¶14] But never had she felt so grieved for him or so much afraid of losing him. She recalled all her life with him and in every word and act of his found an expression of his love of her. Occasionally amid these memories temptations of the devil would surge into her imagination: thoughts of how things would be after his death, and how her new, liberated life would be ordered. But she drove these thoughts away with disgust. Toward morning he became quiet and she fell asleep.

> Russian: Но никогда ей так жалко не было, так страшно не было потерять его. Она вспоминала всю свою жизнь с ним, и в каждом слове, поступке его она находила выражение его любви к ней. Изредка между этими воспоминаниями врывались в ее воображение искушения дьявола, мысли о том, чтò будет после его смерти и как устроится ее новая, свободная жизнь. Но с отвращением отгоняла она эти мысли. К утру он затих, и она заснула.

[¶15] She woke late. That sincerity which often comes with waking showed her clearly what chiefly concerned her about her father’s illness. On waking she listened to what was going on behind the door and, hearing him groan, said to herself with a sigh that things were still the same.

> Russian: Она проснулась поздно. Та искренность, которая бывает при пробуждении, показала ей ясно то, чтò более всего в болезни отца занимало ее. Она проснулась, прислушалась к тому, чтò было за дверью, и, услыхав его кряхтенье, со вздохом сказала себе, что было всё то же.

[¶16] “But what could have happened? What did I want? I want his death!” she cried with a feeling of loathing for herself.

> Russian: — Да чему же быть? Чего же я хотела? Я хочу его смерти, — вскрикнула она с отвращением к себе самой.

[¶17] She washed, dressed, said her prayers, and went out to the porch. In front of it stood carriages without horses and things were being packed into the vehicles.

> Russian: Она оделась, умылась, прочла молитвы и вышла на крыльцо. К крыльцу поданы были без лошадей экипажи, в которые укладывали вещи.

[¶18] It was a warm, gray morning. Princess Mary stopped at the porch, still horrified by her spiritual baseness and trying to arrange her thoughts before going to her father. The doctor came downstairs and went out to her.

> Russian: Утро было теплое и серое. Княжна Марья остановилась на крыльце, не переставая ужасаться перед своею душевною мерзостью и стараясь привести в порядок свои мысли, прежде чем войти к нему. Доктор сошел с лестницы и подошел к ней.

[¶19] “He is a little better today,” said he. “I was looking for you. One can make out something of what he is saying. His head is clearer. Come in, he is asking for you....”

> Russian: — Ему получше нынче, — сказал доктор. — Я вас искал. Можно кое-что понять из того, чтò он говорит, голова посвежее. Пойдемте. Он зовет вас...

[¶20] Princess Mary’s heart beat so violently at this news that she grew pale and leaned against the wall to keep from falling. To see him, talk to him, feel his eyes on her now that her whole soul was overflowing with those dreadful, wicked temptations, was a torment of joy and terror.

> Russian: Сердце княжны Марьи так сильно забилось при этом известии, что она, побледнев, прислонилась к двери, чтобы не упасть. Увидать его, говорить с ним, подпасть под его взгляд теперь, когда вся душа княжны Марьи была переполнена этих страшных преступных искушений — было мучительно-радостно и ужасно.

[¶21] “Come,” said the doctor.

> Russian: — Пойдемте, — сказал доктор.

[¶22] Princess Mary entered her father’s room and went up to his bed. He was lying on his back propped up high, and his small bony hands with their knotted purple veins were lying on the quilt; his left eye gazed straight before him, his right eye was awry, and his brows and lips motionless. He seemed altogether so thin, small, and pathetic. His face seemed to have shriveled or melted; his features had grown smaller. Princess Mary went up and kissed his hand. His left hand pressed hers so that she understood that he had long been waiting for her to come. He twitched her hand, and his brows and lips quivered angrily.

> Russian: Княжна Марья вошла к отцу и подошла к кровати. Он лежал высоко на спине с своими маленькими, костлявыми, покрытыми лиловыми узловатыми жилками руками, на одеяле, с уставленным прямо левым глазом и с скосившимся правым глазом, с неподвижными бровями и губами. Он весь был такой худенький, маленький и жалкий. Лицо его, казалось, ссохлось или растаяло, измельчало чертами. Княжна Марья подошла и поцеловала его руку. Левая рука сжала ее руку так, что видно было, что он уже давно ждал ее. Он задергал ее руку, и брови и губы его сердито зашевелились.

[¶23] She looked at him in dismay trying to guess what he wanted of her. When she changed her position so that his left eye could see her face he calmed down, not taking his eyes off her for some seconds. Then his lips and tongue moved, sounds came, and he began to speak, gazing timidly and imploringly at her, evidently afraid that she might not understand.

> Russian: Она испуганно глядела на него, стараясь угадать, чего он хотел от неё. Когда она, переменя положение, подвинулась, так что левый глаз видел ее лицо, он успокоился, на несколько секунд не спуская с нее глаза. Потом губы и язык его зашевелились, послышались звуки, и он стал говорить, робко и умоляюще глядя на нее, видимо боясь, что она не поймет его.

[¶24] Straining all her faculties Princess Mary looked at him. The comic efforts with which he moved his tongue made her drop her eyes and with difficulty repress the sobs that rose to her throat. He said something, repeating the same words several times. She could not understand them, but tried to guess what he was saying and inquiringly repeated the words he uttered.

> Russian: Княжна Марья, напрягая все силы внимания, смотрела на него. Комический труд, с которым он ворочал языком, заставлял княжну Марью опускать глаза и с трудом подавлять поднимавшиеся в ее горле рыдания. Он сказал что-то, по нескольку раз повторяя свои слова. Княжна Марья не могла понять их; но она старалась угадать то, чтò он говорил и повторяла вопросительно сказанные им слова.

[¶25] “Mmm...ar...ate...ate...” he repeated several times. It was quite impossible to understand these sounds. The doctor thought he had guessed them, and inquiringly repeated: “Mary, are you afraid?” The prince shook his head, again repeated the same sounds.

> Russian: — Гага — бои... бои...— повторил он несколько раз... — Никак нельзя было понять этих слов. Доктор думал, что он угадал и, повторяя его слова, спросил: княжна боится? Он отрицательно покачал головой и опять повторил то же...

[¶26] “My mind, my mind aches?” questioned Princess Mary. He made a mumbling sound in confirmation of this, took her hand, and began pressing it to different parts of his breast as if trying to find the right place for it.

> Russian: — Душа, душа болит, — разгадала и сказала княжна Марья. Он утвердительно замычал, взял ее руку и стал прижимать ее к различным частям своей груди, как будто отыскивая настоящее для нее место.

[¶27] “Always thoughts... about you... thoughts...” he then uttered much more clearly than he had done before, now that he was sure of being understood. Princess Mary pressed her head against his hand, trying to hide her sobs and tears.

> Russian: — Все мысли! о тебе... мысли... — потом выговорил он гораздо лучше и понятнее чем прежде, теперь, когда он был уверен, что его понимают. Княжна Марья прижалась головою к его руке, стараясь скрыть свои рыдания и слезы.

[¶28] He moved his hand over her hair.

> Russian: Он рукой двигал по ее волосам.

[¶29] “I have been calling you all night...” he brought out.

> Russian: — Я тебя звал всю ночь... — выговорил он.

[¶30] “If only I had known...” she said through her tears. “I was afraid to come in.”

> Russian: — Ежели бы я знала... — сквозь слезы сказала она. — Я боялась войти.

[¶31] He pressed her hand.

> Russian: Он пожал ее руку

[¶32] “Weren’t you asleep?”

> Russian: — Не спала ты?

[¶33] “No, I did not sleep,” said Princess Mary, shaking her head. Unconsciously imitating her father, she now tried to express herself as he did, as much as possible by signs, and her tongue too seemed to move with difficulty.

> Russian: — Нет, я не спала, — сказала княжна Марья, отрицательно покачав головой. Невольно подчиняясь отцу, она теперь так же, как он говорил, старалась говорить больше знаками, и как будто тоже с трудом ворочая язык.

[¶34] “Dear one... Dearest...” Princess Mary could not quite make out what he had said, but from his look it was clear that he had uttered a tender caressing word such as he had never used to her before. “Why didn’t you come in?”

> Russian: — Душенька... — или — дружок...— Княжна Марья не могла разобрать; но наверное, по выражению его взгляда, сказано было нежное, ласкающее слово, которого он никогда не говорил. — Зачем не пришла?

[¶35] “And I was wishing for his death!” thought Princess Mary. He was silent awhile.

> Russian: «А я желала, желала его смерти!» думала княжна Марья. Он помолчал.

[¶36] “Thank you... daughter dear!... for all, for all... forgive!... thank you!... forgive!... thank you!...” and tears began to flow from his eyes. “Call Andrew!” he said suddenly, and a childish, timid expression of doubt showed itself on his face as he spoke. He himself seemed aware that his demand was meaningless. So at least it seemed to Princess Mary.

> Russian: — Спасибо тебе... дочь, дружок... за всё, за всё... прости... спасибо... прости... спасибо!.. — И слезы текли из его глаз. — Позовите Андрюшу, — вдруг сказал он, и что-то детски-робкое и недоверчивое выразилось в его лице, при этом спросе. Он как будто сам знал, что спрос его не имеет смысла. Так, по крайней мере, показалось княжне Марье.

[¶37] “I have a letter from him,” she replied. He glanced at her with timid surprise.

> Russian: — Я от него получила письмо, — отвечала княжна Марья. Он, с удивлением и робостью, смотрел на нее.

[¶38] “Where is he?”

> Russian: — Где же он?

[¶39] “He’s with the army, Father, at Smolénsk.”

> Russian: — Он в армии, mon père, в Смоленске.

[¶40] He closed his eyes and remained silent a long time. Then as if in answer to his doubts and to confirm the fact that now he understood and remembered everything, he nodded his head and reopened his eyes.

> Russian: Он долго молчал, закрыв глаза; потом утвердительно, как бы в ответ на свои сомнения и в подтверждение того, что он теперь всё понял и вспомнил, кивнул головой и открыл глаза.

[¶41] “Yes,” he said, softly and distinctly. “Russia has perished. They’ve destroyed her.” And he began to sob, and again tears flowed from his eyes. Princess Mary could no longer restrain herself and wept while she gazed at his face.

> Russian: — Да, — сказал он явственно и тихо. — Погибла Россия! Погубили! — И он опять зарыдал, и слезы потекли у него из глаз. Княжна Марья не могла более удерживаться и плакала тоже, глядя на его лицо.

[¶42] Again he closed his eyes. His sobs ceased, he pointed to his eyes, and Tíkhon, understanding him, wiped away the tears.

> Russian: Он опять закрыл глаза. Рыдания его прекратились. Он сделал знак рукой к глазам; и Тихон, поняв его, отер ему слезы.

[¶43] Then he again opened his eyes and said something none of them could understand for a long time, till at last Tíkhon understood and repeated it. Princess Mary had sought the meaning of his words in the mood in which he had just been speaking. She thought he was speaking of Russia, or Prince Andrew, of herself, of his grandson, or of his own death, and so she could not guess his words.

> Russian: Потом он открыл глаза и сказал что-то, чего долго никто не мог понять, и наконец понял и передал один Тихон. Княжна Марья отыскивала смысл его слов в том настроении, в котором он говорил за минуту пред этим. То она думала, что он говорит о России, то о князе Андрее, то о ней, о внуке, то о своей смерти. И от этого она не могла угадать его слов:

[¶44] “Put on your white dress. I like it,” was what he said.

> Russian: — Надень твое белое платье, я люблю его,— говорил он.

[¶45] Having understood this Princess Mary sobbed still louder, and the doctor taking her arm led her out to the veranda, soothing her and trying to persuade her to prepare for her journey. When she had left the room the prince again began speaking about his son, about the war, and about the Emperor, angrily twitching his brows and raising his hoarse voice, and then he had a second and final stroke.

> Russian: Поняв эти слова, княжна Марья зарыдала еще громче, и доктор, взяв ее под руку, вывел ее из комнаты на террасу, уговаривая ее успокоиться и заняться приготовлениями к отъезду. После того как княжна Марья вышла от князя, он опять заговорил о сыне, о войне, о государе, задергал сердито бровями, стал возвышать хриплый голос, и с ним сделался второй и последний удар.

[¶46] Princess Mary stayed on the veranda. The day had cleared, it was hot and sunny. She could understand nothing, think of nothing and feel nothing, except passionate love for her father, love such as she thought she had never felt till that moment. She ran out sobbing into the garden and as far as the pond, along the avenues of young lime trees Prince Andrew had planted.

> Russian: Княжна Марья остановилась на террасе. День разгулялся, было солнечно и жарко. Она не могла ничего понимать, ни о чем думать и ничего чувствовать, кроме своей страстной любви к отцу, любви, которой, ей казалось, она не знала до этой минуты. Она выбежала в сад, и рыдая побежала вниз к пруду, по молодым, засаженным князем Андреем, липовым дорожкам.

[¶47] “Yes... I... I... I wished for his death! Yes, I wanted it to end quicker.... I wished to be at peace.... And what will become of me? What use will peace be when he is no longer here?” Princess Mary murmured, pacing the garden with hurried steps and pressing her hands to her bosom which heaved with convulsive sobs. When she had completed the tour of the garden, which brought her again to the house, she saw Mademoiselle Bourienne—who had remained at Boguchárovo and did not wish to leave it—coming toward her with a stranger. This was the Marshal of the Nobility of the district, who had come personally to point out to the princess the necessity for her prompt departure. Princess Mary listened without understanding him; she led him to the house, offered him lunch, and sat down with him. Then, excusing herself, she went to the door of the old prince’s room. The doctor came out with an agitated face and said she could not enter.

> Russian: — Да... я... я... я желала его смерти! Да, я желала, чтобы скорее кончилось... Я хотела успокоиться... А чтò ж будет со мной? На чтò мое спокойствие, когда его не будет! — бормотала вслух княжна Марья, быстрыми шагами ходя по саду и руками давя грудь, из которой судорожно вырывались рыдания. Обойдя по саду круг, который привел ее опять к дому, она увидала идущих к ней навстречу m-lle Bourienne (которая оставалась в Богучарове и не хотела оттуда уехать) и незнакомого мужчину. Это был предводитель уезда, сам приехавший к княжне с тем, чтобы представить ей всю необходимость скорого отъезда. Княжна Марья слушала и не понимала его; она ввела его в дом, предложила ему завтракать и села с ним. Потом, извинившись перед предводителем, она подошла к двери старого князя. Доктор с встревоженным лицом вышел к ней и сказал, что нельзя.

[¶48] “Go away, Princess! Go away... go away!”

> Russian: — Идите, княжна, идите, идите!

[¶49] She returned to the garden and sat down on the grass at the foot of the slope by the pond, where no one could see her. She did not know how long she had been there when she was aroused by the sound of a woman’s footsteps running along the path. She rose and saw Dunyásha her maid, who was evidently looking for her, and who stopped suddenly as if in alarm on seeing her mistress.

> Russian: Княжна Марья пошла опять в сад и под горой у пруда, в том месте, где никто не мог видеть, села на траву. Она не знала, как долго она пробыла там. Чьи-то бегущие женские шаги по дорожке заставили ее очнуться. Она поднялась и увидала, что Дуняша, ее горничная, очевидно бежавшая за нею, вдруг как бы испугавшись вида своей барышни остановилась.

[¶50] “Please come, Princess... The Prince,” said Dunyásha in a breaking voice.

> Russian: — Пожалуйте, княжна... князь... — сказала Дуняша сорвавшимся голосом.

[¶51] “Immediately, I’m coming, I’m coming!” replied the princess hurriedly, not giving Dunyásha time to finish what she was saying, and trying to avoid seeing the girl she ran toward the house.

> Russian: — Сейчас, иду, иду, — поспешно заговорила княжна, не давая времени Дуняше договорить ей то, чтò она имела сказать, и, стараясь не видеть Дуняши, побежала к дому.

[¶52] “Princess, it’s God’s will! You must be prepared for everything,” said the Marshal, meeting her at the house door.

> Russian: — Княжна, воля Божья совершается, вы должны быть на всё готовы, — сказал предводитель, встречая ее у входной двери.

[¶53] “Let me alone; it’s not true!” she cried angrily to him. The doctor tried to stop her. She pushed him aside and ran to her father’s door. “Why are these people with frightened faces stopping me? I don’t want any of them! And what are they doing here?” she thought. She opened the door and the bright daylight in that previously darkened room startled her. In the room were her nurse and other women. They all drew back from the bed, making way for her. He was still lying on the bed as before, but the stern expression of his quiet face made Princess Mary stop short on the threshold.

> Russian: — Оставьте меня; это неправда, — злобно крикнула она на него. Доктор хотел остановить ее. Она оттолкнула его и подбежала к двери. «И к чему эти люди с испуганными лицами останавливают меня? Мне никого не нужно! И чтò они тут делают!» Она отворила дверь, и яркий дневной свет в этой прежде полутемной комнате ужаснул ее. В комнате были женщины и няня. Они все отстранились от кровати, давая ей дорогу. Он лежал всё так же на кровати; но строгий вид его спокойного лица остановил княжну Марью на пороге комнаты.

[¶54] “No, he’s not dead—it’s impossible!” she told herself and approached him, and repressing the terror that seized her, she pressed her lips to his cheek. But she stepped back immediately. All the force of the tenderness she had been feeling for him vanished instantly and was replaced by a feeling of horror at what lay there before her. “No, he is no more! He is not, but here where he was is something unfamiliar and hostile, some dreadful, terrifying, and repellent mystery!” And hiding her face in her hands, Princess Mary sank into the arms of the doctor, who held her up.

> Russian: «Нет, он не умер, это не может быть!» сказала себе княжна Марья, подошла к нему и, преодолевая ужас, охвативший ее, прижала к щеке его свои губы. Но она тотчас же отстранилась от него. Мгновенно вся сила нежности к нему, которую она чувствовала в себе, исчезла, и заменилась чувством ужаса к тому, чтò было перед нею. «Нет, нет его больше! Его нет, а есть тут же, на том же месте, где он был, что-то чуждое и враждебное, какая-то страшная, ужасающая и отталкивающая тайна!» И, закрыв лицо руками, княжна Марья упала на руки доктора, поддержавшего ее.

[¶55] In the presence of Tíkhon and the doctor the women washed what had been the prince, tied his head up with a handkerchief that the mouth should not stiffen while open, and with another handkerchief tied together the legs that were already spreading apart. Then they dressed him in uniform with his decorations and placed his shriveled little body on a table. Heaven only knows who arranged all this and when, but it all got done as if of its own accord. Toward night candles were burning round his coffin, a pall was spread over it, the floor was strewn with sprays of juniper, a printed band was tucked in under his shriveled head, and in a corner of the room sat a chanter reading the psalms.

> Russian: ————— В присутствии Тихона и доктора женщины обмыли то, чтò был он, повязали платком голову, чтобы не закостенел открытый рот и связали другим платком расходившиеся ноги. Потом они одели в мундир с орденами и положили на стол маленькое ссохшееся тело. Бог знает, кто и когда позаботился об этом, но всё сделалось как бы само собой. К ночи кругом гроба горели свечи, на гробу был покров, на полу был посыпан можжевельник, под мертвую ссохшуюся голову была положена печатная молитва, а в углу сидел дьячок, читая псалтырь.

[¶56] Just as horses shy and snort and gather about a dead horse, so the inmates of the house and strangers crowded into the drawing room round the coffin—the Marshal, the village Elder, peasant women—and all with fixed and frightened eyes, crossing themselves, bowed and kissed the old prince’s cold and stiffened hand.

> Russian: Как лошади шарахаются, толпятся и фыркают над мертвою лошадью, так в гостиной вокруг гроба толпился народ чужой и свой — предводитель, и староста, и бабы, и все с остановившимися глазами, испуганные, крестились и кланялись, и целовали холодную и закоченевшую руку старого князя.

## 194. Book Ten · Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/194/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/194/#p-N

[¶0] Until Prince Andrew settled in Boguchárovo its owners had always been absentees, and its peasants were of quite a different character from those of Bald Hills. They differed from them in speech, dress, and disposition. They were called steppe peasants. The old prince used to approve of them for their endurance at work when they came to Bald Hills to help with the harvest, or to dig ponds and ditches, but he disliked them for their boorishness.

> Russian: Богучарово было всегда, до поселения в нем князя Андрея, заглазное именье, и мужики богучаровские имели совсем другой характер от лысогорских. Они отличались от них и говором, и одеждой, и нравами. Они назывались степными. Старый князь хвалил их за их сносливость к работе, когда они приезжали в Лысые Горы подсоблять уборке или копать пруды и канавы, но не любил их за их дикость.

[¶1] Prince Andrew’s last stay at Boguchárovo, when he introduced hospitals and schools and reduced the quitrent the peasants had to pay, had not softened their disposition but had on the contrary strengthened in them the traits of character the old prince called boorishness. Various obscure rumors were always current among them: at one time a rumor that they would all be enrolled as Cossacks; at another of a new religion to which they were all to be converted; then of some proclamation of the Tsar’s and of an oath to the Tsar Paul in 1797 (in connection with which it was rumored that freedom had been granted them but the landowners had stopped it), then of Peter Fëdorovich’s return to the throne in seven years’ time, when everything would be made free and so “simple” that there would be no restrictions. Rumors of the war with Bonaparte and his invasion were connected in their minds with the same sort of vague notions of Antichrist, the end of the world, and “pure freedom.”

> Russian: Последнее пребывание в Богучарове князя Андрея, с его нововведениями — больницами, школами и облегчением оброка, — не смягчило их нравов, а напротив усилило в них те черты характера, которые старый князь называл дикостью. Между ними всегда ходили какие-нибудь неясные толки, то о перечислении их всех в казаки, то о новой вере, в которую их обратят, то о царских листах каких-то, то о присяге Павлу Петровичу в 1797-м году (про которую говорили, что тогда еще воля выходила, да господа отняли), то об имеющем через семь лет воцариться Петре Феодоровиче, при котором всё будет вольно и так будет просто, что ничего не будет. Слухи о войне и Бонапарте и его нашествии соединились для них с такими же неясными представлениями об антихристе, конце света и чистой воле.

[¶2] In the vicinity of Boguchárovo were large villages belonging to the crown or to owners whose serfs paid quitrent and could work where they pleased. There were very few resident landlords in the neighborhood and also very few domestic or literate serfs, and in the lives of the peasantry of those parts the mysterious undercurrents in the life of the Russian people, the causes and meaning of which are so baffling to contemporaries, were more clearly and strongly noticeable than among others. One instance, which had occurred some twenty years before, was a movement among the peasants to emigrate to some unknown “warm rivers.” Hundreds of peasants, among them the Boguchárovo folk, suddenly began selling their cattle and moving in whole families toward the southeast. As birds migrate to somewhere beyond the sea, so these men with their wives and children streamed to the southeast, to parts where none of them had ever been. They set off in caravans, bought their freedom one by one or ran away, and drove or walked toward the “warm rivers.” Many of them were punished, some sent to Siberia, many died of cold and hunger on the road, many returned of their own accord, and the movement died down of itself just as it had sprung up, without apparent reason. But such undercurrents still existed among the people and gathered new forces ready to manifest themselves just as strangely, unexpectedly, and at the same time simply, naturally, and forcibly. Now in 1812, to anyone living in close touch with these people it was apparent that these undercurrents were acting strongly and nearing an eruption.

> Russian: В окрестности Богучарова были всё большие села, казенные и оброчные помещичьи. Живущих в этой местности помещиков было очень мало; очень мало было также дворовых и грамотных, и в жизни крестьян этой местности были заметнее и сильнее, чем в других, те таинственные струи народной, русской жизни, причины и значение которых бывают необъяснимы для современников. Одно из таких явлений было проявившееся лет двадцать тому назад движение между крестьянами этой местности к переселению на какие-то теплые реки. Сотни крестьян, в том числе и богучаровские, стали вдруг распродавать свой скот и уезжать с семействами куда-то на юго-восток. Как птицы летят куда-то за моря, стремились эти люди с женами и детьми туда, на юго-восток, где никто из них не был. Они поднимались караванами, поодиночке выкупались, бежали и ехали, и шли туда, на теплые реки. Многие были наказаны, сосланы в Сибирь, многие с холода и голода умерли на дороге, многие вернулись сами, и движение затихло само собой так же, как оно и началось без очевидной причины. Но подводные струи не переставали течь в этом народе и собирались для какой-то новой силы, имеющей проявиться так же странно, неожиданно и вместе с тем просто, естественно и сильно. Теперь, в 1812-м году, для человека, близко жившего с народом, заметно было, что эти подводные струи производили сильную работу и были близки к проявлению.

[¶3] Alpátych, who had reached Boguchárovo shortly before the old prince’s death, noticed an agitation among the peasants, and that contrary to what was happening in the Bald Hills district, where over a radius of forty miles all the peasants were moving away and leaving their villages to be devastated by the Cossacks, the peasants in the steppe region round Boguchárovo were, it was rumored, in touch with the French, received leaflets from them that passed from hand to hand, and did not migrate. He learned from domestic serfs loyal to him that the peasant Karp, who possessed great influence in the village commune and had recently been away driving a government transport, had returned with news that the Cossacks were destroying deserted villages, but that the French did not harm them. Alpátych also knew that on the previous day another peasant had even brought from the village of Visloúkhovo, which was occupied by the French, a proclamation by a French general that no harm would be done to the inhabitants, and if they remained they would be paid for anything taken from them. As proof of this the peasant had brought from Visloúkhovo a hundred rubles in notes (he did not know that they were false) paid to him in advance for hay.

> Russian: Алпатыч, приехав в Богучарово несколько времени перед кончиной старого князя, заметил, что между народом происходило волнение, и что противно тому, чтò происходило в полосе Лысых Гор на шестидесятиверстном радиусе, где все крестьяне уходили (предоставляя казакам разорять свои деревни) в полосе степной, в богучаровской, крестьяне, как слышно было, имели сношения с французами, получали какие-то бумаги, ходившие между ними, и оставались на местах. Он знал через преданных ему дворовых людей, что ездивший на днях с казенною подводой мужик Карп, имевший большое влияние на мир, возвратился с известием, что казаки разоряют деревни, из которых выходят жители, но что французы их не трогают. Он знал, что другой мужик вчера привез даже из села Вислоухова — где стояли французы — бумагу от генерала французского, в которой жителям объявлялось, что им не будет сделано никакого вреда, и за всё чтò у них возьмут заплатят, если они останутся. В доказательство того, мужик привез из Вислоухова сто рублей ассигнациями (он не знал, что они были фальшивые), выданные ему вперед за сено.

[¶4] More important still, Alpátych learned that on the morning of the very day he gave the village Elder orders to collect carts to move the princess’ luggage from Boguchárovo, there had been a village meeting at which it had been decided not to move but to wait. Yet there was no time to waste. On the fifteenth, the day of the old prince’s death, the Marshal had insisted on Princess Mary’s leaving at once, as it was becoming dangerous. He had told her that after the sixteenth he could not be responsible for what might happen. On the evening of the day the old prince died the Marshal went away, promising to return next day for the funeral. But this he was unable to do, for he received tidings that the French had unexpectedly advanced, and had barely time to remove his own family and valuables from his estate.

> Russian: Наконец, важнее всего, Алпатыч знал, что в тот самый день, как он приказал старосте собрать подводы, для вывоза обоза княжны из Богучарова, поутру была на деревне сходка, на которой положено было не вывозиться и ждать. А между тем время не терпело. Предводитель, в день смерти князя, 15-го августа, настаивал у княжны Марьи на том, чтоб она уехала в тот же день, так как становилось опасно. Он говорил, что после 16-го он не отвечает ни за чтò. В день же смерти князя он уехал вечером, но обещал приехать на похороны на другой день. Но на другой день он не мог приехать, так как, по полученным им самим известиям, французы неожиданно подвинулись, и он только успел увезти из своего имения свое семейство и всё ценное.

[¶5] For some thirty years Boguchárovo had been managed by the village Elder, Dron, whom the old prince called by the diminutive “Drónushka.”

> Russian: Лет тридцать Богучаровым управлял староста Дрон, которого старый князь звал Дронушкой.

[¶6] Dron was one of those physically and mentally vigorous peasants who grow big beards as soon as they are of age and go on unchanged till they are sixty or seventy, without a gray hair or the loss of a tooth, as straight and strong at sixty as at thirty.

> Russian: Дрон был один из тех крепких физически и нравственно мужиков, которые, как только войдут в года, обрастут бородой, так не изменяясь живут до 60-ти — 70-ти лет, без одного седого волоса или недостатка зуба, такие же прямые и сильные в шестьдесят лет, как и в тридцать.

[¶7] Soon after the migration to the “warm rivers,” in which he had taken part like the rest, Dron was made village Elder and overseer of Boguchárovo, and had since filled that post irreproachably for twenty-three years. The peasants feared him more than they did their master. The masters, both the old prince and the young, and the steward respected him and jestingly called him “the Minister.” During the whole time of his service Dron had never been drunk or ill, never after sleepless nights or the hardest tasks had he shown the least fatigue, and though he could not read he had never forgotten a single money account or the number of quarters of flour in any of the endless cartloads he sold for the prince, nor a single shock of the whole corn crop on any single acre of the Boguchárovo fields.

> Russian: Дрон, вскоре после переселения на теплые реки, в котором он участвовал как и другие, был сделан старостой-бурмистром в Богучарове и с тех пор 23 года безупречно пробыл в этой должности. Мужики боялись его больше, чем барина. Господа, и старый князь, и молодой, и управляющий уважали его и в шутку называли министром. Во всё время своей службы, Дрон ни разу не был ни пьян, ни болен; никогда, ни после бессонных ночей, ни после каких бы то ни было трудов, не выказывал ни малейшей усталости, и, не зная грамоте, никогда не забывал ни одного счета денег и пудов муки по огромным обозам, которые он продавал, и ни одной копны ужина хлеба на каждой десятине богучаровских полей.

[¶8] Alpátych, arriving from the devastated Bald Hills estate, sent for his Dron on the day of the prince’s funeral and told him to have twelve horses got ready for the princess’ carriages and eighteen carts for the things to be removed from Boguchárovo. Though the peasants paid quitrent, Alpátych thought no difficulty would be made about complying with this order, for there were two hundred and thirty households at work in Boguchárovo and the peasants were well to do. But on hearing the order Dron lowered his eyes and remained silent. Alpátych named certain peasants he knew, from whom he told him to take the carts.

> Russian: Этого-то Дрона Алпатыч, приехавшим из разоренных Лысых Гор, призвал к себе в день похорон князя и приказал ему приготовить 12 лошадей под экипажи княжны и 18 подвод под обоз, который должен был быть поднят из Богучарова. Хотя мужики и были оброчные, исполнение приказания этого не могло встретить затруднения, по мнению Алпатыча, так как в Богучарове было 230 тягол, и мужики были зажиточные. Но староста Дрон, выслушав приказание, молча опустил глаза. Алпатыч назвал ему мужиков, которых он знал и с которых он приказывал взять подводы.

[¶9] Dron replied that the horses of these peasants were away carting. Alpátych named others, but they too, according to Dron, had no horses available: some horses were carting for the government, others were too weak, and others had died for want of fodder. It seemed that no horses could be had even for the carriages, much less for the carting.

> Russian: Дрон отвечал, что лошади у этих мужиков в извозе. Алпатыч назвал других мужиков. И у этих, по словам Дрона, лошадей не было: одни были под казенными подводами, другие бессильны, у третьих подохли лошади от бескормщины. Лошадей, по мнению Дрона, нельзя было собрать не только под обоз, но и под экипажи.

[¶10] Alpátych looked intently at Dron and frowned. Just as Dron was a model village Elder, so Alpátych had not managed the prince’s estates for twenty years in vain. He was a model steward, possessing in the highest degree the faculty of divining the needs and instincts of those he dealt with. Having glanced at Dron he at once understood that his answers did not express his personal views but the general mood of the Boguchárovo commune, by which the Elder had already been carried away. But he also knew that Dron, who had acquired property and was hated by the commune, must be hesitating between the two camps: the masters’ and the serfs’. He noticed this hesitation in Dron’s look and therefore frowned and moved closer up to him.

> Russian: Алпатыч внимательно посмотрел на Дрона и нахмурился. Как Дрон был образцовым старостой-мужиком, так и Алпатыч не даром управлял двадцать лет имениями князя и был образцовым управляющим. Он в высшей степени способен был понимать чутьем потребности и инстинкты народа, с которым имел дело, и потому он был превосходным управляющим. Взглянув на Дрона, он тотчас понял, что ответы Дрона не были выражением мысли Дрона, но выражением того общего настроения богучаровского мира, которым староста уже был захвачен. Но вместе с тем он знал, что нажившийся и ненавидимый миром Дрон должен был колебаться между двумя лагерями — господским и крестьянским. Это колебание он заметил в его взгляде и потому Алпатыч, нахмурившись, придвинулся к Дрону.

[¶11] “Now just listen, Drónushka,” said he. “Don’t talk nonsense to me. His excellency Prince Andrew himself gave me orders to move all the people away and not leave them with the enemy, and there is an order from the Tsar about it too. Anyone who stays is a traitor to the Tsar. Do you hear?”

> Russian: — Ты, Дронушка, слушай! — сказал он. — Ты мне пустого не говори. Его сиятельство князь Андрей Николаич сами мне приказали, чтобы весь народ отправить и с неприятелем не оставаться, и царский на то приказ есть. А кто остается, тот царю изменник. Слышишь?

[¶12] “I hear,” Dron answered without lifting his eyes.

> Russian: — Слушаю, — отвечал Дрон, не поднимая глаз.

[¶13] Alpátych was not satisfied with this reply.

> Russian: Алпатыч не удовлетворился этим ответом.

[¶14] “Eh, Dron, it will turn out badly!” he said, shaking his head.

> Russian: — Эй, Дрон, худо будет! — сказал Алпатыч, покачав головой.

[¶15] “The power is in your hands,” Dron rejoined sadly.

> Russian: — Власть ваша! — сказал Дрон печально.

[¶16] “Eh, Dron, drop it!” Alpátych repeated, withdrawing his hand from his bosom and solemnly pointing to the floor at Dron’s feet. “I can see through you and three yards into the ground under you,” he continued, gazing at the floor in front of Dron.

> Russian: — Эй, Дрон, оставь! — повторил Алпатыч, вынимая руку из-за пазухи и торжественным жестом указывая ею на пол под ноги Дрона. — Я не то, что тебя насквозь, я под тобой на три аршина всё насквозь вижу, — сказал он, вглядываясь в пол под ноги Дрона.

[¶17] Dron was disconcerted, glanced furtively at Alpátych and again lowered his eyes.

> Russian: Дрон смутился, бегло взглянул на Алпатыча и опять опустил глаза.

[¶18] “You drop this nonsense and tell the people to get ready to leave their homes and go to Moscow and to get carts ready for tomorrow morning for the princess’ things. And don’t go to any meeting yourself, do you hear?”

> Russian: — Ты вздор-то оставь, и народу скажи, чтобы собирались из домов идти в Москву и готовили подводы завтра к утру под княжнин обоз, да сам на сходку не ходи. Слышишь?

[¶19] Dron suddenly fell on his knees.

> Russian: Дрон вдруг упал в ноги.

[¶20] “Yákov Alpátych, discharge me! Take the keys from me and discharge me, for Christ’s sake!”

> Russian: — Яков Алпатыч, уволь! Возьми от меня ключи, уволь ради Христа.

[¶21] “Stop that!” cried Alpátych sternly. “I see through you and three yards under you,” he repeated, knowing that his skill in beekeeping, his knowledge of the right time to sow the oats, and the fact that he had been able to retain the old prince’s favor for twenty years had long since gained him the reputation of being a wizard, and that the power of seeing three yards under a man is considered an attribute of wizards.

> Russian: — Оставь! — сказал Алпатыч строго. — Под тобой насквозь на три аршина вижу, — повторил он, зная, что его мастерство ходить за пчелами, знание того, когда сеять овес, и то, что он двадцать лет умел угодить старому князю, давно приобрели ему славу колдуна, и что способность видеть на три аршина под человеком приписывается колдунам.

[¶22] Dron got up and was about to say something, but Alpátych interrupted him.

> Russian: Дрон встал и хотел что-то сказать, но Алпатыч перебил его.

[¶23] “What is it you have got into your heads, eh?... What are you thinking of, eh?”

> Russian: — Что вы это вздумали? А?..Чтò ж вы думаете? А?

[¶24] “What am I to do with the people?” said Dron. “They’re quite beside themselves; I have already told them...”

> Russian: — Что мне с народом делать? — сказал Дрон. — Взбуровило совсем. Я и то им говорю...

[¶25] “‘Told them,’ I dare say!” said Alpátych. “Are they drinking?” he asked abruptly.

> Russian: — То-то говорю, — сказал Алпатыч. — Пьют? — коротко спросил он.

[¶26] “Quite beside themselves, Yákov Alpátych; they’ve fetched another barrel.”

> Russian: — Весь взбуровился, Яков Алпатыч: другую бочку привезли.

[¶27] “Well, then, listen! I’ll go to the police officer, and you tell them so, and that they must stop this and the carts must be got ready.”

> Russian: — Так ты слушай. Я к исправнику поеду, а ты народу повести, и чтоб они это бросили, и чтобы подводы были.

[¶28] “I understand.”

> Russian: — Слушаю, — отвечал Дрон.

[¶29] Alpátych did not insist further. He had managed people for a long time and knew that the chief way to make them obey is to show no suspicion that they can possibly disobey. Having wrung a submissive “I understand” from Dron, Alpátych contented himself with that, though he not only doubted but felt almost certain that without the help of troops the carts would not be forthcoming.

> Russian: Больше Яков Алпатыч не настаивал. Он долго управлял народом, и знал, что главное средство для того, чтобы люди повиновались, состоит в том, чтобы не показывать им сомнения в том, что они могут не повиноваться. Добившись от Дрона покорного «слушаю-с», Яков Алпатыч удовлетворился этим, хотя он не только сомневался, но почти был уверен в том, что подводы без помощи воинской команды не будут доставлены.

[¶30] And so it was, for when evening came no carts had been provided. In the village, outside the drink shop, another meeting was being held, which decided that the horses should be driven out into the woods and the carts should not be provided. Without saying anything of this to the princess, Alpátych had his own belongings taken out of the carts which had arrived from Bald Hills and had those horses got ready for the princess’ carriages. Meanwhile he went himself to the police authorities.

> Russian: И действительно, к вечеру подводы не были собраны. На деревне у кабака была опять сходка, и на сходке положено было угнать лошадей в лес и не выдавать подвод. Ничего не говоря об этом княжне, Алпатыч велел сложить с пришедших из Лысых Гор свою собственную кладь и приготовить этих лошадей под кареты княжны, а сам поехал к начальству.

## 195. Book Ten · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/195/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/195/#p-N

[¶0] After her father’s funeral Princess Mary shut herself up in her room and did not admit anyone. A maid came to the door to say that Alpátych was asking for orders about their departure. (This was before his talk with Dron.) Princess Mary raised herself on the sofa on which she had been lying and replied through the closed door that she did not mean to go away and begged to be left in peace.

> Russian: После похорон отца, княжна Марья заперлась в своей комнате и никого не впускала к себе. К двери подошла девушка сказать, что Алпатыч пришел опросить приказания об отъезде. (Это было ещё до разговора Алпатыча с Дроном.) Княжна Марья приподнялась с дивана, на котором она лежала, и сквозь затворенную дверь проговорила, что она никуда и никогда не поедет и просит, чтоб ее оставили в покое.

[¶1] The windows of the room in which she was lying looked westward. She lay on the sofa with her face to the wall, fingering the buttons of the leather cushion and seeing nothing but that cushion, and her confused thoughts were centered on one subject—the irrevocability of death and her own spiritual baseness, which she had not suspected, but which had shown itself during her father’s illness. She wished to pray but did not dare to, dared not in her present state of mind address herself to God. She lay for a long time in that position.

> Russian: Окна комнаты, в которой лежала княжна Марья, были на запад. Она лежала на диване лицом к стене и, перебирая пальцами пуговицы на кожаной подушке, видела только эту подушку, и неясные мысли ее были сосредоточены на одном: она думала о невозвратимости смерти и о той своей душевной мерзости, которой она не знала до сих пор, и которая выказалась во время болезни ее отца. Она хотела, но не смела молиться, не смела в том душевном состоянии, в котором она находилась, обращаться к Богу. Она долго лежала в этом положении.

[¶2] The sun had reached the other side of the house, and its slanting rays shone into the open window, lighting up the room and part of the morocco cushion at which Princess Mary was looking. The flow of her thoughts suddenly stopped. Unconsciously she sat up, smoothed her hair, got up, and went to the window, involuntarily inhaling the freshness of the clear but windy evening.

> Russian: Солнце зашло на другую сторону дома и косыми, вечерними лучами, в открытые окна, осветило комнату и часть сафьянной, подушки, на которую смотрела княжна Марья. Ход мыслей ее вдруг приостановился. Она бессознательно приподнялась, оправила волоса, встала и подошла к окну, невольно вдыхая в себя прохладу ясного, но ветреного вечера.

[¶3] “Yes, you can well enjoy the evening now! He is gone and no one will hinder you,” she said to herself, and sinking into a chair she let her head fall on the window sill.

> Russian: «Да, теперь тебе удобно любоваться вечером! Его уж нет, и никто тебе не помешает», сказала она себе, и опустившись на стул, она упала головой на подоконник.

[¶4] Someone spoke her name in a soft and tender voice from the garden and kissed her head. She looked up. It was Mademoiselle Bourienne in a black dress and weepers. She softly approached Princess Mary, sighed, kissed her, and immediately began to cry. The princess looked up at her. All their former disharmony and her own jealousy recurred to her mind. But she remembered too how he had changed of late toward Mademoiselle Bourienne and could not bear to see her, thereby showing how unjust were the reproaches Princess Mary had mentally addressed to her. “Besides, is it for me, for me who desired his death, to condemn anyone?” she thought.

> Russian: Кто-то нежным и тихим голосом назвал ее со стороны сада и поцеловал в голову. Она оглянулась. Это была m-lle Bourienne, в черном платье и плёрезах. Она тихо подошла к княжне Марье, со вздохом поцеловала ее и тотчас же заплакала. Княжна Марья оглянулась на неё. Все прежние столкновения с нею, ревность к ней вспомнились княжне Марье; вспомнилось и то, как он последнее время изменился к m-lle Bourienne, не мог ее видеть, и, стало быть, как несправедливы были те упреки, которые княжна Марья в душе своей делала ей. «Да и мне ли, мне ли, желавшей его смерти, осуждать кого-нибудь!» подумала она.

[¶5] Princess Mary vividly pictured to herself the position of Mademoiselle Bourienne, whom she had of late kept at a distance, but who yet was dependent on her and living in her house. She felt sorry for her and held out her hand with a glance of gentle inquiry. Mademoiselle Bourienne at once began crying again and kissed that hand, speaking of the princess’ sorrow and making herself a partner in it. She said her only consolation was the fact that the princess allowed her to share her sorrow, that all the old misunderstandings should sink into nothing but this great grief; that she felt herself blameless in regard to everyone, and that he, from above, saw her affection and gratitude. The princess heard her, not heeding her words but occasionally looking up at her and listening to the sound of her voice.

> Russian: Княжне Марье живо представилось положение m-lle Bourienne, в последнее время отдаленной от ее общества, но вместе с тем зависящей от нее и живущей в чужом доме. И ей стало жалко ее. Она кротко-вопросительно посмотрела на нее и протянула ей руку. M-lle Bourienne тотчас заплакала, стала целовать ее руку и говорить о горе, постигшем княжну, делая себя участницей этого горя. Она говорила о том, что единственное утешение в ее горе есть то, что княжна позволила ей разделить его с нею. Она говорила, что все бывшие недоразумения должны уничтожиться перед великим горем, что она чувствует себя чистою перед всеми, и что он оттуда видит ее любовь и благодарность. Княжна слушала ее, не понимая ее слов, но изредка взглядывая на нее и вслушиваясь в звуки ее голоса.

[¶6] “Your position is doubly terrible, dear princess,” said Mademoiselle Bourienne after a pause. “I understand that you could not, and cannot, think of yourself, but with my love for you I must do so.... Has Alpátych been to you? Has he spoken to you of going away?” she asked.

> Russian: — Ваше положение вдвойне ужасно, милая княжна, — помолчав немного, сказала m-lle Bourienne. — Я понимаю, что вы не могли и не можете думать о себе; но я моею любовью к вам обязана это сделать... Алпатыч был у вас? Говорил он с вами об отъезде? — спросила она

[¶7] Princess Mary did not answer. She did not understand who was to go or where to. “Is it possible to plan or think of anything now? Is it not all the same?” she thought, and did not reply.

> Russian: Княжна Марья не отвечала. Она не понимала, куда и кто должен был ехать. «Разве можно было что-нибудь предпринимать теперь, думать о чем-нибудь? Разве не всё равно?» Она не отвечала.

[¶8] “You know, chère Marie,” said Mademoiselle Bourienne, “that we are in danger—are surrounded by the French. It would be dangerous to move now. If we go we are almost sure to be taken prisoners, and God knows...”

> Russian: — Вы знаете ли, chère Marie, — сказала m-lle Bourienne. — знаете ли, что мы в опасности, что мы окружены французами; ехать теперь опасно. Ежели мы поедем, мы почти наверное попадемся в плен, и Бог знает...

[¶9] Princess Mary looked at her companion without understanding what she was talking about.

> Russian: Княжна Марья смотрела на свою подругу, не понимая того, чтò она говорила.

[¶10] “Oh, if anyone knew how little anything matters to me now,” she said. “Of course I would on no account wish to go away from him.... Alpátych did say something about going.... Speak to him; I can do nothing, nothing, and don’t want to....”

> Russian: — Ах, ежели бы кто знал, как мне всё, всё равно теперь.— сказала она. — Разумеется, я ни за чтò не желала бы уехать от него... Алпатыч мне говорил что-то об отъезде... Поговорите с ним, я ничего, ничего не могу и не хочу...

[¶11] “I’ve spoken to him. He hopes we should be in time to get away tomorrow, but I think it would now be better to stay here,” said Mademoiselle Bourienne. “Because, you will agree, chère Marie, to fall into the hands of the soldiers or of riotous peasants would be terrible.” Mademoiselle Bourienne took from her reticule a proclamation (not printed on ordinary Russian paper) of General Rameau’s, telling people not to leave their homes and that the French authorities would afford them proper protection. She handed this to the princess.

> Russian: — Я говорила с ним. Он надеется, что мы успеем уехать завтра; но я думаю, что теперь лучше бы было остаться здесь, — сказала m-lle Bourienne. — Потому что, согласитесь, chère Marie попасть в руки солдат или бунтующих мужиков на дороге — было бы ужасно. M-lle Bourienne достала из ридикюля объявление (не на русской обыкновенной бумаге) французского генерала Рамо о том, чтобы жители не покидали своих домов, что им оказано будет должное покровительство французскими властями, и подала его княжне.

[¶12] “I think it would be best to appeal to that general,” she continued, “and I am sure that all due respect would be shown you.”

> Russian: — Я думаю, что лучше обратиться к этому генералу, — сказала m-lle Bourienne, — и я уверена, что вам будет оказано должное уважение.

[¶13] Princess Mary read the paper, and her face began to quiver with stifled sobs.

> Russian: Княжна Марья читала бумагу, и сухие рыдания задергали ее лицо.

[¶14] “From whom did you get this?” she asked.

> Russian: — Через кого вы получили это? — сказала она.

[¶15] “They probably recognized that I am French, by my name,” replied Mademoiselle Bourienne blushing.

> Russian: — Вероятно, узнали, что я француженка по имени, — краснея сказала m-lle Bourienne.

[¶16] Princess Mary, with the paper in her hand, rose from the window and with a pale face went out of the room and into what had been Prince Andrew’s study.

> Russian: Княжна Марья с бумагой в руке встала от окна, и с бледным лицом, вышла из комнаты и пошла в бывший кабинет князя Андрея.

[¶17] “Dunyásha, send Alpátych, or Drónushka, or somebody to me!” she said, “and tell Mademoiselle Bourienne not to come to me,” she added, hearing Mademoiselle Bourienne’s voice. “We must go at once, at once!” she said, appalled at the thought of being left in the hands of the French.

> Russian: — Дуняша, позовите ко мне Алпатыча, Дронушку, кого-нибудь! — сказала княжна Марья, — и скажите Амалье Карловне, чтоб она не входила ко мне, — прибавила она, услыхав голос m-lle Bourienne. — Поскорее ехать! Ехать скорее! — говорила княжна Марья, ужасаясь мысли о том, что она могла остаться во власти французов.

[¶18] “If Prince Andrew heard that I was in the power of the French! That I, the daughter of Prince Nicholas Bolkónski, asked General Rameau for protection and accepted his favor!” This idea horrified her, made her shudder, blush, and feel such a rush of anger and pride as she had never experienced before. All that was distressing, and especially all that was humiliating, in her position rose vividly to her mind. “They, the French, would settle in this house: M. le Général Rameau would occupy Prince Andrew’s study and amuse himself by looking through and reading his letters and papers. Mademoiselle Bourienne would do the honors of Boguchárovo for him. I should be given a small room as a favor, the soldiers would violate my father’s newly dug grave to steal his crosses and stars, they would tell me of their victories over the Russians, and would pretend to sympathize with my sorrow...” thought Princess Mary, not thinking her own thoughts but feeling bound to think like her father and her brother. For herself she did not care where she remained or what happened to her, but she felt herself the representative of her dead father and of Prince Andrew. Involuntarily she thought their thoughts and felt their feelings. What they would have said and what they would have done she felt bound to say and do. She went into Prince Andrew’s study, trying to enter completely into his ideas, and considered her position.

> Russian: «Чтобы князь Андрей знал, что она во власти французов! Чтоб она, дочь князя Николая Андреича Болконского, просила господина генерала Рамо оказать ей покровительство и пользовалась его благодеяниями!» Эта мысль приводила ее в ужас, заставляла ее содрогаться, краснеть и чувствовать еще неиспытанные ею припадки злобы и гордости. Всё, что только было тяжелого и, главное, оскорбительного в ее положении, живо представлялось ей. «Они, французы, поселятся в этом доме; господин генерал Рамо займет кабинет князя Андрея; будут для забавы перебирать и читать его письма и бумаги. M-lle Bourienne lui fera les honneurs de Богучарово. Мне дадут комнатку из милости; солдаты разорят свежую могилу отца, чтобы снять с него кресты и звезды; они мне будут рассказывать о победах над русскими, будут притворно выражать сочувствие моему горю...», думала княжна Марья не своими мыслями, но чувствуя себя обязанною думать за себя мыслями своего отца и брата. Для нее лично было всё равно, где бы ни оставаться и чтò бы с ней ни было; но она чувствовала себя вместе с тем представительницей своего покойного отца и князя Андрея. Она невольно думала их мыслями и чувствовала их чувствами. Чтò бы они сказали, чтò бы они сделали теперь, то самое она чувствовала необходимым сделать. Она пошла в кабинет князя Андрея и, стараясь проникнуться его мыслями, обдумывала свое положение.

[¶19] The demands of life, which had seemed to her annihilated by her father’s death, all at once rose before her with a new, previously unknown force and took possession of her.

> Russian: Требования жизни, которые она считала уничтоженными со смертью отца, вдруг с новою, еще неизвестною силой возникли перед княжной Марьей и охватили ее.

[¶20] Agitated and flushed she paced the room, sending now for Michael Ivánovich and now for Tíkhon or Dron. Dunyásha, the nurse, and the other maids could not say in how far Mademoiselle Bourienne’s statement was correct. Alpátych was not at home, he had gone to the police. Neither could the architect Michael Ivánovich, who on being sent for came in with sleepy eyes, tell Princess Mary anything. With just the same smile of agreement with which for fifteen years he had been accustomed to answer the old prince without expressing views of his own, he now replied to Princess Mary, so that nothing definite could be got from his answers. The old valet Tíkhon, with sunken, emaciated face that bore the stamp of inconsolable grief, replied: “Yes, Princess” to all Princess Mary’s questions and hardly refrained from sobbing as he looked at her.

> Russian: Взволнованная, красная, она ходила по комнате, требуя к себе то Алпатыча, то Михаила Ивановича, то Тихона, то Дрона. Дуняша, няня и все девушки ничего не могли сказать о том, в какой мере справедливо было то, чтò объявила m-lle Bourienne. Алпатыча не было дома: он уехал к начальству. Призванный Михаил Иваныч-архитектор, явившийся к княжне Марье с заспанными глазами, ничего не мог сказать ей. Он точно с тою же улыбкой согласия, с которою он привык в продолжение пятнадцати лет отвечать, не выражая своего мнения, на обращения старого князя, отвечал на вопросы княжны Марьи, так что ничего определенного нельзя было вывести из его ответов. Призванный старый камердинер Тихон, с опавшим и осунувшимся лицом, носившим на себе отпечаток неизлечимого горя, отвечал: «слушаю-с» на все вопросы княжны Марьи и едва удерживался от рыданий, глядя на нее.

[¶21] At length Dron, the village Elder, entered the room and with a deep bow to Princess Mary came to a halt by the doorpost.

> Russian: Наконец вошел в комнату староста Дрон, и низко поклонившись княжне, остановился у притолки.

[¶22] Princess Mary walked up and down the room and stopped in front of him.

> Russian: Княжна Марья прошлась по комнате и остановилась против него.

[¶23] “Drónushka,” she said, regarding as a sure friend this Drónushka who always used to bring a special kind of gingerbread from his visit to the fair at Vyázma every year and smilingly offer it to her, “Drónushka, now since our misfortune...” she began, but could not go on.

> Russian: — Дронушка, — сказала княжна Марья, видевшая в нем несомненного друга, того самого Дронушку, который из своей ежегодной поездки на ярмарку в Вязьму привозил ей всякий раз и с улыбкой подавал свои особенные пряники. — Дронушка, теперь после нашего несчастия, — начала она и замолчала, не в силах говорить дальше.

[¶24] “We are all in God’s hands,” said he, with a sigh. They were silent for a while.

> Russian: — Все под Богом ходим, — со вздохом сказал он. Они помолчали.

[¶25] “Drónushka, Alpátych has gone off somewhere and I have no one to turn to. Is it true, as they tell me, that I can’t even go away?”

> Russian: — Дронушка, Алпатыч куда-то уехал, мне не к кому обратиться. Правду ли мне говорят, что мне и уехать нельзя?

[¶26] “Why shouldn’t you go away, your excellency? You can go,” said Dron.

> Russian: — Отчего же тебе не ехать, ваше сиятельство, ехать можно, — сказал Дрон.

[¶27] “I was told it would be dangerous because of the enemy. Dear friend, I can do nothing. I understand nothing. I have nobody! I want to go away tonight or early tomorrow morning.” Dron paused. He looked askance at Princess Mary and said: “There are no horses; I told Yákov Alpátych so.”

> Russian: — Мне сказали, что опасно от неприятеля. Голубчик, я ничего не могу, ничего не понимаю, со мной никого нет. Я непременно хочу ехать ночью или завтра рано утром. — Дрон молчал. Он исподлобья взглянул на княжну Марью. — Лошадей нет, — сказал он, — я и Яков Алпатычу говорил.

[¶28] “Why are there none?” asked the princess.

> Russian: — Отчего же нет? — сказала княжна.

[¶29] “It’s all God’s scourge,” said Dron. “What horses we had have been taken for the army or have died—this is such a year! It’s not a case of feeding horses—we may die of hunger ourselves! As it is, some go three days without eating. We’ve nothing, we’ve been ruined.”

> Russian: — Всё от Божьего наказания, — сказал Дрон. — Какие лошади были, под войска разобрали, а какие подохли, нынче год такой. Не то лошадей кормить, а как бы самим с голоду не помереть! И так по три дня не емши сидят. Нет ничего, разорили в конец.

[¶30] Princess Mary listened attentively to what he told her.

> Russian: Княжна Марья внимательно слушала то, чтò он говорил ей.

[¶31] “The peasants are ruined? They have no bread?” she asked.

> Russian: — Мужики разорены? У них хлеба нет? — спросила она.

[¶32] “They’re dying of hunger,” said Dron. “It’s not a case of carting.”

> Russian: — Голодною смертью помирают, — сказал Дрон, — не то что подводы.

[¶33] “But why didn’t you tell me, Drónushka? Isn’t it possible to help them? I’ll do all I can....” To Princess Mary it was strange that now, at a moment when such sorrow was filling her soul, there could be rich people and poor, and the rich could refrain from helping the poor. She had heard vaguely that there was such a thing as “landlord’s corn” which was sometimes given to the peasants. She also knew that neither her father nor her brother would refuse to help the peasants in need, she only feared to make some mistake in speaking about the distribution of the grain she wished to give. She was glad such cares presented themselves, enabling her without scruple to forget her own grief. She began asking Dron about the peasants’ needs and what there was in Boguchárovo that belonged to the landlord.

> Russian: — Да отчего же ты не сказал, Дронушка? Разве нельзя помочь? Я всё сделаю, чтò могу... — Княжне Марье странно было думать, что теперь, в такую минуту, когда такое горе наполняло ее душу, могли быть люди богатые и бедные и что могли богатые не помочь бедным. Она смутно знала и слышала, что бывает господский хлеб и что его дают мужикам. Она знала тоже, что ни брат, ни отец ее не отказали бы в нужде мужикам; она только боялась ошибиться как-нибудь в словах насчет этой раздачи мужикам хлеба, которым она хотела распорядиться. Она была рада тому, что ей представился предлог заботы, такой, для которой ей не совестно было забыть свое горе. Она стала расспрашивать Дронушку подробности о нуждах мужиков, и о том, чтó есть господского в Богучарове.

[¶34] “But we have grain belonging to my brother?” she said.

> Russian: — Ведь у вас есть хлеб господский, братнин? — спросила она.

[¶35] “The landlord’s grain is all safe,” replied Dron proudly. “Our prince did not order it to be sold.”

> Russian: — Господский хлеб весь цел,— с гордостью сказал Дрон, — наш князь не приказывал продавать.

[¶36] “Give it to the peasants, let them have all they need; I give you leave in my brother’s name,” said she.

> Russian: — Выдай его мужикам, выдай всё, чтò им нужно: я тебе именем брата разрешаю, — сказала княжна Марья.

[¶37] Dron made no answer but sighed deeply.

> Russian: Дрон ничего не ответил и глубоко вздохнул.

[¶38] “Give them that corn if there is enough of it. Distribute it all. I give this order in my brother’s name; and tell them that what is ours is theirs. We do not grudge them anything. Tell them so.”

> Russian: — Ты раздай им этот хлеб, ежели его довольно будет для них. Всё раздай. Я тебе приказываю именем брата, и скажи им: что наше, то и ихнее. Мы ничего не пожалеем для них. Так им скажи.

[¶39] Dron looked intently at the princess while she was speaking.

> Russian: Дрон пристально смотрел на княжну, в то время как она говорила.

[¶40] “Discharge me, little mother, for God’s sake! Order the keys to be taken from me,” said he. “I have served twenty-three years and have done no wrong. Discharge me, for God’s sake!”

> Russian: — Уволь ты меня, матушка, ради Бога, вели от меня ключи, принять, — сказал он. — Служил 23 года, худого не делал, уволь, ради Бога.

[¶41] Princess Mary did not understand what he wanted of her or why he was asking to be discharged. She replied that she had never doubted his devotion and that she was ready to do anything for him and for the peasants.

> Russian: Княжна Марья не понимала, чего он хотел от нее и от чего от просил уволить себя. Она отвечала ему, что она никогда не сомневалась в его преданности, ж что она всё готова сделать для него и для мужиков.

## 196. Book Ten · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/196/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/196/#p-N

[¶0] An hour later Dunyásha came to tell the princess that Dron had come, and all the peasants had assembled at the barn by the princess’ order and wished to have word with their mistress.

> Russian: Через час после этого Дуняша пришла к княжне с известием, что пришел Дрон и все мужики по приказанию княжны собрались у амбара, желая переговорить с госпожею.

[¶1] “But I never told them to come,” said Princess Mary. “I only told Dron to let them have the grain.”

> Russian: — Да я никогда не звала их, — сказала княжна Марья; — я только сказала Дронушке, чтобы раздать им хлеба.

[¶2] “Only, for God’s sake, Princess dear, have them sent away and don’t go out to them. It’s all a trick,” said Dunyásha, “and when Yákov Alpátych returns let us get away... and please don’t...”

> Russian: — Только рада Бога, княжна матушка, прикажите их прогнать и не ходите к ним. Всё обман один, — говорила Дуняша, — а Яков Алпатыч приедут ж поедем... а вы не извольте...

[¶3] “What is a trick?” asked Princess Mary in surprise.

> Russian: — Какой же обман? — удивленно спросила княжна.

[¶4] “I know it is, only listen to me for God’s sake! Ask nurse too. They say they don’t agree to leave Boguchárovo as you ordered.”

> Russian: — Да уж я знаю, только послушайте меня, ради Бога. Вот и няню хоть спросите. Говорят, несогласны уезжать по вашему приказанию.

[¶5] “You’re making some mistake. I never ordered them to go away,” said Princess Mary. “Call Drónushka.”

> Russian: — Ты что-нибудь не то говоришь. Да я никогда не приказывала уезжать... — сказала княжна Марья. — Позови Дронушку.

[¶6] Dron came and confirmed Dunyásha’s words; the peasants had come by the princess’ order.

> Russian: Пришедший Дрон подтвердил слова Дуняши: мужики пришли по приказанию княжны.

[¶7] “But I never sent for them,” declared the princess. “You must have given my message wrong. I only said that you were to give them the grain.”

> Russian: — Да я никогда не звала их, — сказала княжна. — Ты верно не так передал им. Я только сказала, чтобы ты им отдал хлеб.

[¶8] Dron only sighed in reply.

> Russian: Дрон не отвечая, вздохнул.

[¶9] “If you order it they will go away,” said he.

> Russian: — Если прикажете — они уйдут, — сказал он.

[¶10] “No, no. I’ll go out to them,” said Princess Mary, and in spite of the nurse’s and Dunyásha’s protests she went out into the porch; Dron, Dunyásha, the nurse, and Michael Ivánovich following her.

> Russian: — Нет, нет, я пойду к ним, — сказала княжна Марья. Несмотря на отговариванье Дуняши и няни, княжна Марья вышла на крыльцо. Дронушка, Дуняша, няня и Михаил Иваныч шли за нею.

[¶11] “They probably think I am offering them the grain to bribe them to remain here, while I myself go away leaving them to the mercy of the French,” thought Princess Mary. “I will offer them monthly rations and housing at our Moscow estate. I am sure Andrew would do even more in my place,” she thought as she went out in the twilight toward the crowd standing on the pasture by the barn.

> Russian: «Они вероятно думают, что я предлагаю им хлеб с тем, чтоб они остались на своих местах и сама уеду, бросив их на произвол французов», думала княжна Марья. «Я им буду обещать месячину в подмосковной, квартиры; я уверена, что André еще больше бы сделал на моем месте», думала она, подходя в сумерках к толпе, стоявшей на выгоне у амбара.

[¶12] The men crowded closer together, stirred, and rapidly took off their hats. Princess Mary lowered her eyes and, tripping over her skirt, came close up to them. So many different eyes, old and young, were fixed on her, and there were so many different faces, that she could not distinguish any of them and, feeling that she must speak to them all at once, did not know how to do it. But again the sense that she represented her father and her brother gave her courage, and she boldly began her speech.

> Russian: Толпа скучиваясь зашевелилась, и быстро снялись шляпы. Княжна Марья, опустив глаза и путаясь ногами, в платье, близко подошла к ним. Столько разнообразных старых и молодых глаз было устремлено на нее и столько было разных лиц, что княжна Марья не видала ни одного лица и, чувствуя необходимость говорить вдруг со всеми, не знала как быть. Но опять сознание того, что она — представительница отца и брата, придало ей силы и она смело начала свою речь.

[¶13] “I am very glad you have come,” she said without raising her eyes, and feeling her heart beating quickly and violently. “Drónushka tells me that the war has ruined you. That is our common misfortune, and I shall grudge nothing to help you. I am myself going away because it is dangerous here... the enemy is near... because... I am giving you everything, my friends, and I beg you to take everything, all our grain, so that you may not suffer want! And if you have been told that I am giving you the grain to keep you here—that is not true. On the contrary, I ask you to go with all your belongings to our estate near Moscow, and I promise you I will see to it that there you shall want for nothing. You shall be given food and lodging.” The princess stopped. Sighs were the only sound heard in the crowd.

> Russian: — Я очень рада, что вы пришли, — начала княжна Марья, не поднимая глаз и чувствуя, как быстро и сильно билось ее сердце. — Мне Дронушка сказал, что вас разорила война. Это наше общее горе, и я ничего не пожалею, чтобы помочь вам. Я сама еду, потому что опасно здесь... и неприятель близко... потому что... Я вам отдаю всё, мои друзья, и прошу вас взять всё, весь хлеб наш, чтобы у вас не было нужды. А ежели вам сказали, что я отдаю вам хлеб с тем, чтобы вы остались здесь, то это неправда. Я напротив прошу вас уезжать со всем вашим имуществом в нашу подмосковную, и там я беру на себя и обещаю вам, что вы не будете нуждаться. Вам дадут и домы и хлеба. — Княжна остановилась. В толпе только слышались вздохи.

[¶14] “I am not doing this on my own account,” she continued, “I do it in the name of my dead father, who was a good master to you, and of my brother and his son.”

> Russian: — Я не от себя делаю это, — продолжала княжна, — я это делаю именем покойного отца, который был вам хорошим барином, и за брата, и за его сына.

[¶15] Again she paused. No one broke the silence.

> Russian: Она опять остановилась. Никто не прерывал ее молчания.

[¶16] “Ours is a common misfortune and we will share it together. All that is mine is yours,” she concluded, scanning the faces before her.

> Russian: — Горе наше общее и будем делить всё пополам. Всё что мое, то ваше, — сказала она, оглядывая лица, стоявшие перед нею.

[¶17] All eyes were gazing at her with one and the same expression. She could not fathom whether it was curiosity, devotion, gratitude, or apprehension and distrust—but the expression on all the faces was identical.

> Russian: Все глаза смотрели на нее, с одинаковым выражением, значения которого она не могла понять. Было ли это любопытство, преданность, благодарность пли испуг и недоверие, но выражение на всех лицах было одинаковое.

[¶18] “We are all very thankful for your bounty, but it won’t do for us to take the landlord’s grain,” said a voice at the back of the crowd.

> Russian: — Много довольны вашими милостями, только нам брать господский хлеб не приходится, — сказал голос сзади.

[¶19] “But why not?” asked the princess. No one replied and Princess Mary, looking round at the crowd, found that every eye she met now was immediately dropped.

> Russian: — Да отчего же? — сказала княжна. — Никто не ответил, и княжна Марья, оглядываясь по толпе, замечала, что теперь все глаза, с которыми она встречалась, тотчас же опускались.

[¶20] “But why don’t you want to take it?” she asked again. No one answered.

> Russian: — Да отчего же вы не хотите? — спросила она опять. — Никто не отвечал.

[¶21] The silence began to oppress the princess and she tried to catch someone’s eye.

> Russian: Княжне Марье становилось тяжело от этого молчанья; она старалась уловить чей-нибудь взгляд.

[¶22] “Why don’t you speak?” she inquired of a very old man who stood just in front of her leaning on his stick. “If you think something more is wanted, tell me! I will do anything,” said she, catching his eye. But as if this angered him, he bent his head quite low and muttered:

> Russian: — Отчего вы не говорите? — обратилась княжна к старому старику, который, облокотившись на палку, стоял перед ней. — Скажи, ежели ты думаешь, что еще что-нибудь нужно. Я всё сделаю, — сказала она, уловив его взгляд. Но он, как будто рассердившись за это, опустил совсем голову и проговорил:

[¶23] “Why should we agree? We don’t want the grain.”

> Russian: — Чегó соглашаться-то, не нужно нам хлеба.

[¶24] “Why should we give up everything? We don’t agree. Don’t agree.... We are sorry for you, but we’re not willing. Go away yourself, alone...” came from various sides of the crowd. And again all the faces in that crowd bore an identical expression, though now it was certainly not an expression of curiosity or gratitude, but of angry resolve.

> Russian: — Что ж, нам всё бросить-то? Несогласны. Несогласны... Нет нашего согласия. Мы тебя жалеем, и нашего согласия нет. Поезжай сама, одна... — раздалось в толпе с разных сторон. И опять на всех лицах этой толпы показалось одно и то же выражение, и теперь это было уже наверное не выражение любопытства и благодарности, а выражение озлобленной решительности.

[¶25] “But you can’t have understood me,” said Princess Mary with a sad smile. “Why don’t you want to go? I promise to house and feed you, while here the enemy would ruin you....” But her voice was drowned by the voices of the crowd.

> Russian: — Да вы не поняли верно, — с грустною улыбкой сказала княжна Марья. — Отчего вы не хотите ехать? Я обещаю поселить вас, кормить. А здесь неприятель разорит вас... — Но голос ее заглушали голоса толпы.

[¶26] “We’re not willing. Let them ruin us! We won’t take your grain. We don’t agree.”

> Russian: — Нет нашего согласия, пускай разоряет! Не берем твоего хлеба, нет согласия нашего!

[¶27] Again Princess Mary tried to catch someone’s eye, but not a single eye in the crowd was turned to her; evidently they were all trying to avoid her look. She felt strange and awkward.

> Russian: Княжна Марья старалась уловить опять чей-нибудь взгляд из толпы, но ни один взгляд не был устремлен на нее; глаза очевидно избегали ее. Ей стало странно и неловко.

[¶28] “Oh yes, an artful tale! Follow her into slavery! Pull down your houses and go into bondage! I dare say! ‘I’ll give you grain, indeed!’ she says,” voices in the crowd were heard saying.

> Russian: — Вишь, научила ловко, за ней в крепость поди! Дома разори, да в кабалу и ступай. Как же? Я хлеб, мол, отдам! — слышались голоса в толпе.

[¶29] With drooping head Princess Mary left the crowd and went back to the house. Having repeated her order to Dron to have horses ready for her departure next morning, she went to her room and remained alone with her own thoughts.

> Russian: Княжна Марья, опустив голову, вышла из круга и пошла в дом. Повторив Дрону приказание о том, чтобы завтра были лошади для отъезда, она ушла в свою комнату и осталась одна с своими мыслями.

## 197. Book Ten · Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/197/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/197/#p-N

[¶0] For a long time that night Princess Mary sat by the open window of her room hearing the sound of the peasants’ voices that reached her from the village, but it was not of them she was thinking. She felt that she could not understand them however much she might think about them. She thought only of one thing, her sorrow, which, after the break caused by cares for the present, seemed already to belong to the past. Now she could remember it and weep or pray. After sunset the wind had dropped. The night was calm and fresh. Toward midnight the voices began to subside, a cock crowed, the full moon began to show from behind the lime trees, a fresh white dewy mist began to rise, and stillness reigned over the village and the house.

> Russian: Долго эту ночь княжна Марья сидела у открытого окна в своей комнате, прислушиваясь к звукам говора мужиков, доносившегося с деревни, но она не думала о них. Она чувствовала, что, сколько бы она ни думала о них, она не могла бы понять их. Она думала всё об одном — о своем горе, которое теперь, после перерыва, произведенного заботами о настоящем, уже сделалось для нее прошедшим. Она теперь уже могла вспоминать, могла плакать и могла молиться. С заходом солнца ветер затих. Ночь была тихая и свежая. В 12-м часу голоса стали затихать, пропел петух, из-за лип стала выходить полная луна, поднялся свежий, белый туман-роса, и над деревней и над домом воцарилась тишина.

[¶1] Pictures of the near past—her father’s illness and last moments—rose one after another to her memory. With mournful pleasure she now lingered over these images, repelling with horror only the last one, the picture of his death, which she felt she could not contemplate even in imagination at this still and mystic hour of night. And these pictures presented themselves to her so clearly and in such detail that they seemed now present, now past, and now future.

> Russian: Одна за другою представлялись ей картины близкого прошедшего — болезни и последних минут отца. И с грустною радостью она теперь останавливалась на этих образах, отгоняя от себя с ужасом только одно последнее представление его смерти, которое — она чувствовала — она была не в силах созерцать даже в своем воображении в этот тихий и таинственный час ночи. И картины эти представлялись ей с такою ясностью и с такими подробностями, что они казались ей то действительностью, то прошедшим, то будущим.

[¶2] She vividly recalled the moment when he had his first stroke and was being dragged along by his armpits through the garden at Bald Hills, muttering something with his helpless tongue, twitching his gray eyebrows and looking uneasily and timidly at her.

> Russian: То ей живо представлялась та минута, когда с ним сделался удар, и его из сада в Лысых Горах волокли под руки, и он бормотал что-то бессильным языком, дергал седыми бровями, и беспокойно и робко смотрел на нее.

[¶3] “Even then he wanted to tell me what he told me the day he died,” she thought. “He had always thought what he said then.” And she recalled in all its detail the night at Bald Hills before he had the last stroke, when with a foreboding of disaster she had remained at home against his will. She had not slept and had stolen downstairs on tiptoe, and going to the door of the conservatory where he slept that night had listened at the door. In a suffering and weary voice he was saying something to Tíkhon, speaking of the Crimea and its warm nights and of the Empress. Evidently he had wanted to talk. “And why didn’t he call me? Why didn’t he let me be there instead of Tíkhon?” Princess Mary had thought and thought again now. “Now he will never tell anyone what he had in his soul. Never will that moment return for him or for me when he might have said all he longed to say, and not Tíkhon but I might have heard and understood him. Why didn’t I enter the room?” she thought. “Perhaps he would then have said to me what he said the day he died. While talking to Tíkhon he asked about me twice. He wanted to see me, and I was standing close by, outside the door. It was sad and painful for him to talk to Tíkhon who did not understand him. I remember how he began speaking to him about Lise as if she were alive—he had forgotten she was dead—and Tíkhon reminded him that she was no more, and he shouted, ‘Fool!’ He was greatly depressed. From behind the door I heard how he lay down on his bed groaning and loudly exclaimed, ‘My God!’ Why didn’t I go in then? What could he have done to me? What could I have lost? And perhaps he would then have been comforted and would have said that word to me.” And Princess Mary uttered aloud the caressing word he had said to her on the day of his death. “Dear-est!” she repeated, and began sobbing, with tears that relieved her soul. She now saw his face before her. And not the face she had known ever since she could remember and had always seen at a distance, but the timid, feeble face she had seen for the first time quite closely, with all its wrinkles and details, when she stooped near to his mouth to catch what he said.

> Russian: «Он и тогда хотел сказать мне то, чтò он сказал мне в день своей смерти», думала она. — «Он всегда думал то, чтò он сказал мне». И вот ей со всеми подробностями вспомнилась та ночь в Лысых Горах, накануне сделавшегося с ним удара, когда княжна Марья, предчувствуя беду, против его воли осталась с ним. Она не спала и ночью на цыпочках сошла вниз и, подойдя к двери в цветочную, в которой в эту ночь ночевал ее отец, прислушалась к его голосу. Он измученным, усталым голосом говорил что-то с Тихоном. Ему видно хотелось поговорить. «И отчего он не позвал меня? Отчего он не позволил быть мне тут на месте Тихона?» думала тогда и теперь княжна Марья. «Уж он не выскажет никогда никому теперь всего того, чтò было в его душе. Уж никогда не вернется для него и для меня эта минута, когда бы он говорил всё, чтò ему хотелось высказать, а я, а не Тихон, слушала бы и понимала его. Отчего я не вошла тогда в комнату?» думала она. «Может быть, он тогда же бы сказал мне то, что он сказал в день смерти. Он и тогда в разговоре с Тихоном два раза спросил про меня. Ему хотелось меня видеть, а я стояла тут, за дверью. Ему было грустно, тяжело говорить с Тихоном, который не понимал его. Помню, как он заговорил с ним про Лизу, как живую, — он забыл, что она умерла, и Тихон напомнил ему, что ее уж нет, и он закричал: «дурак». Ему тяжело было. Я слышала из-за двери, как он, кряхтя, лег на кровать и громко прокричал: «Бог мой!» Отчего я не взошла тогда? Чтό ж бы он сделал мне? Чтό бы я потеряла? А может быть, тогда же он утешился бы, он сказал бы мне это слово». И княжна Марья вслух произнесла то ласкательное слово, которое он сказал ей в день смерти. «Ду-ше-нь-ка!» повторила княжна Марья это слово ж зарыдала облегчающими душу слезами. Она видела теперь перед собою его лицо. И не то лицо, которое она знала с тех пор как себя помнила и которое она всегда видела издалека; а то лицо, робкое и слабое, которое ока в последний день, пригибаясь к его рту, чтобы слышать то, чтò он говорил, в первый раз рассмотрела вблизи со всеми его морщинами и подробностями.

[¶4] “Dear-est!” she repeated again.

> Russian: «Душенька», повторила она.

[¶5] “What was he thinking when he uttered that word? What is he thinking now?” This question suddenly presented itself to her, and in answer she saw him before her with the expression that was on his face as he lay in his coffin with his chin bound up with a white handkerchief. And the horror that had seized her when she touched him and convinced herself that that was not he, but something mysterious and horrible, seized her again. She tried to think of something else and to pray, but could do neither. With wide-open eyes she gazed at the moonlight and the shadows, expecting every moment to see his dead face, and she felt that the silence brooding over the house and within it held her fast.

> Russian: «Чтό он думал, когда сказал это слово? Чтό он думает теперь?» вдруг пришел ей вопрос, и в ответ на это, она увидала его перед собой с тем выражением лица, которое у него было в гробу на обвязанном белым платком лице. И тот ужас, который охватил ее тогда, когда она прикоснулась к нему и убедилась, что это не только не был он, но что-то таинственное и отталкивающее, охватил ее и теперь. Она хотела думать о другом, хотела молиться и ничего не могла сделать. Она большими, открытыми глазами смотрела на лунный свет и тени, всякую секунду ждала увидать его мертвое лицо, и чувствовала, что тишина, стоявшая над домом и в доме, заковывала ее.

[¶6] “Dunyásha,” she whispered. “Dunyásha!” she screamed wildly, and tearing herself out of this silence she ran to the servants’ quarters to meet her old nurse and the maidservants who came running toward her.

> Russian: — Дуняша! — прошептала она. — Дуняша! — вскрикнула она диким голосом, и вырвавшись из тишины, побежала к девичьей навстречу бегущим к ней няне и девушкам.

## 198. Book Ten · Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/198/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/198/#p-N

[¶0] On the seventeenth of August Rostóv and Ilyín, accompanied by Lavrúshka who had just returned from captivity and by an hussar orderly, left their quarters at Yankóvo, ten miles from Boguchárovo, and went for a ride—to try a new horse Ilyín had bought and to find out whether there was any hay to be had in the villages.

> Russian: 17-го августа Ростов и Ильин, сопутствуемые только что вернувшимся из плена Лаврушкой и вестовым гусаром, из своей стоянки Янково, в 15-ти верстах от Богучарова, поехали кататься верхами — попробовать новую купленную Ильиным лошадь и разузнать, нет ли в деревнях сена.

[¶1] For the last three days Boguchárovo had lain between the two hostile armies, so that it was as easy for the Russian rearguard to get to it as for the French vanguard; Rostóv, as a careful squadron commander, wished to take such provisions as remained at Boguchárovo before the French could get them.

> Russian: Богучарово находилось последние три дня между двумя неприятельскими армиями, так что так же легко мог зайти туда русский ариергард, как и французский авангард, и потому Ростов, как заботливый эскадронный командир, желал прежде французов воспользоваться тем провиантом, который оставался в Богучарове.

[¶2] Rostóv and Ilyín were in the merriest of moods. On the way to Boguchárovo, a princely estate with a dwelling house and farm where they hoped to find many domestic serfs and pretty girls, they questioned Lavrúshka about Napoleon and laughed at his stories, and raced one another to try Ilyín’s horse.

> Russian: Ростов и Ильин были в самом веселом расположении духа. Дорогой в Богучарово, в княжеское именье с усадьбой, где они надеялись найти большую дворню и хорошеньких девушек, они то расспрашивали Лаврушку о Наполеоне и смеялись его рассказам, то перегонялись, пробуя лошадь Ильина.

[¶3] Rostóv had no idea that the village he was entering was the property of that very Bolkónski who had been engaged to his sister.

> Russian: Ростов и не знал и не думал, что эта деревня, в которую он ехал, была именье того самого Болконского, который был женихом его сестры.

[¶4] Rostóv and Ilyín gave rein to their horses for a last race along the incline before reaching Boguchárovo, and Rostóv, outstripping Ilyín, was the first to gallop into the village street.

> Russian: Ростов с Ильиным в последний раз выпустили на перегонку лошадей в изволок перед Богучаровым, и Ростов, перегнавший Ильина, первый вскакал в улицу деревни Богучарова.

[¶5] “You’re first!” cried Ilyín, flushed.

> Russian: — Ты вперед взял, — говорил раскрасневшийся Ильин.

[¶6] “Yes, always first both on the grassland and here,” answered Rostóv, stroking his heated Donéts horse.

> Russian: — Да, всё вперед, и на лугу вперед, и тут, — отвечал Ростов, поглаживая рукой своего взмылившегося донца.

[¶7] “And I’d have won on my Frenchy, your excellency,” said Lavrúshka from behind, alluding to his shabby cart horse, “only I didn’t wish to mortify you.”

> Russian: — А я на французской, ваше сиятельство, — сзади говорил Лаврушка, называя французскою свою упряжную клячу, — перегнал бы, да только срамить не хотел.

[¶8] They rode at a footpace to the barn, where a large crowd of peasants was standing.

> Russian: Они шагом подъехали к амбару, у которого стояла большая толпа мужиков.

[¶9] Some of the men bared their heads, others stared at the new arrivals without doffing their caps. Two tall old peasants with wrinkled faces and scanty beards emerged from the tavern, smiling, staggering, and singing some incoherent song, and approached the officers.

> Russian: Некоторые мужики сняли шапки, некоторые, не снимая шапок, смотрели на подъехавших. Два старые, длинные мужика, с сморщенными лицами и редкими бородами, вышли из кабака и с улыбками, качаясь и распевая какую-то нескладную песню, подошли к офицерам.

[¶10] “Fine fellows!” said Rostóv laughing. “Is there any hay here?”

> Russian: — Молодцы! — сказал, смеясь, Ростов. — Что сено есть?

[¶11] “And how like one another,” said Ilyín.

> Russian: — И одинакие какие..., — сказал Ильин.

[¶12] “A mo-o-st me-r-r-y co-o-m-pa...!” sang one of the peasants with a blissful smile.

> Russian: — Развесс...о...оо...олая бе...се...бе...е...се..., — распевал мужик с счастливою улыбкой.

[¶13] One of the men came out of the crowd and went up to Rostóv.

> Russian: Один мужик вышел из толпы и подошел к Ростову.

[¶14] “Who do you belong to?” he asked.

> Russian: — Вы из каких будете? — спросил он.

[¶15] “The French,” replied Ilyín jestingly, “and here is Napoleon himself”—and he pointed to Lavrúshka.

> Russian: — Французы, — отвечал смеючись Ильин. — Вот и Наполеон сам, — сказал он, указывая на Лаврушку.

[¶16] “Then you are Russians?” the peasant asked again.

> Russian: — Стало быть, русские будете? — переспросил мужик.

[¶17] “And is there a large force of you here?” said another, a short man, coming up.

> Russian: — А много вашей силы тут? — спросил другой небольшой мужик, подходя к ним.

[¶18] “Very large,” answered Rostóv. “But why have you collected here?” he added. “Is it a holiday?”

> Russian: — Много, много, — отвечал Ростов. — Да вы чтó ж собрались тут? — прибавил он, — праздник что ль?

[¶19] “The old men have met to talk over the business of the commune,” replied the peasant, moving away.

> Russian: — Старички собрались, по мирскому делу, — отвечал мужик, отходя от него.

[¶20] At that moment, on the road leading from the big house, two women and a man in a white hat were seen coming toward the officers.

> Russian: В это время по дороге от барского дома показались две женщины и человек в бедой шляпе, шедшие к офицерам.

[¶21] “The one in pink is mine, so keep off!” said Ilyín on seeing Dunyásha running resolutely toward him.

> Russian: — В розовом моя, чур не отбивать! — сказал Ильин, заметив решительно подбегавшую к нему Дуняшу.

[¶22] “She’ll be ours!” said Lavrúshka to Ilyín, winking.

> Russian: — Наша будет! — подмигнув сказал Ильину Лаврушка.

[¶23] “What do you want, my pretty?” said Ilyín with a smile.

> Russian: — Что, моя красавица, нужно? — сказал Ильин улыбаясь.

[¶24] “The princess ordered me to ask your regiment and your name.”

> Russian: — Княжна приказала спросить, какого вы полка и как ваша фамилия?

[¶25] “This is Count Rostóv, squadron commander, and I am your humble servant.”

> Russian: — Это граф Ростов, эскадронный командир, а я ваш покорный слуга.

[¶26] “Co-o-om-pa-ny!” roared the tipsy peasant with a beatific smile as he looked at Ilyín talking to the girl. Following Dunyásha, Alpátych advanced to Rostóv, having bared his head while still at a distance.

> Russian: — Бе...се...е...ду...шка!.. — распевал пьяный мужик, счастливо улыбаясь и глядя на Ильина, разговаривающего с девушкой. Вслед за Дуняшей подошел к Ростову Алпатыч, еще издали сняв свою шляпу.

[¶27] “May I make bold to trouble your honor?” said he respectfully, but with a shade of contempt for the youthfulness of this officer and with a hand thrust into his bosom. “My mistress, daughter of General in Chief Prince Nicholas Bolkónski who died on the fifteenth of this month, finding herself in difficulties owing to the boorishness of these people”—he pointed to the peasants—“asks you to come up to the house.... Won’t you, please, ride on a little farther,” said Alpátych with a melancholy smile, “as it is not convenient in the presence of...?” He pointed to the two peasants who kept as close to him as horseflies to a horse.

> Russian: — Осмелюсь беспокоить, ваше благородие, — сказал он с почтительностью, но с относительным пренебрежением к юности этого офицера, и заложив руку за пазуху. — Моя госпожа, дочь скончавшегося сего 15-го числа, генерал-аншефа князя Николая Андреевича Болконского, находясь в затруднении по случаю невежества этих лиц — он указал на мужиков — просит вас пожаловать... не угодно ли будет, — с грустною улыбкой сказал Алпатыч, — отъехать несколько, а то не так удобно при... — Алпатыч указал на двух мужиков, которые сзади так и носились около него, как слепни около лошади.

[¶28] “Ah!... Alpátych... Ah, Yákov Alpátych... Grand! Forgive us for Christ’s sake, eh?” said the peasants, smiling joyfully at him. Rostóv looked at the tipsy peasants and smiled.

> Russian: — А!.. Алпатыч... А! Яков Алпатыч!.. Важно! прости ради Христа. Важно! А?.. — говорили мужики, радостно улыбаясь ему. Ростов посмотрел на пьяных мужиков и улыбнулся.

[¶29] “Or perhaps they amuse your honor?” remarked Alpátych with a staid air, as he pointed at the old men with his free hand.

> Russian: — Или может это утешает ваше сиятельство? — сказал Яков Алпатыч с степенным видом, не заложенною за пазуху рукой указывая на стариков.

[¶30] “No, there’s not much to be amused at here,” said Rostóv, and rode on a little way. “What’s the matter?” he asked.

> Russian: — Нет, тут утешенья мало, — сказал Ростов и отъехал. — В чем дело? — спросил он.

[¶31] “I make bold to inform your honor that the rude peasants here don’t wish to let the mistress leave the estate, and threaten to unharness her horses, so that though everything has been packed up since morning, her excellency cannot get away.”

> Russian: — Осмелюсь доложить вашему сиятельству, что грубый народ здешний не желает выпустить госпожу из именья и угрожает отпрячь лошадей, так что с утра всё уложено, и ее сиятельство не могут выехать.

[¶32] “Impossible!” exclaimed Rostóv.

> Russian: — Не может быть! — вскрикнул Ростов.

[¶33] “I have the honor to report to you the actual truth,” said Alpátych.

> Russian: — Имею честь докладывать вам сущую правду, — повторил Алпатыч.

[¶34] Rostóv dismounted, gave his horse to the orderly, and followed Alpátych to the house, questioning him as to the state of affairs. It appeared that the princess’ offer of corn to the peasants the previous day, and her talk with Dron and at the meeting, had actually had so bad an effect that Dron had finally given up the keys and joined the peasants and had not appeared when Alpátych sent for him; and that in the morning when the princess gave orders to harness for her journey, the peasants had come in a large crowd to the barn and sent word that they would not let her leave the village: that there was an order not to move, and that they would unharness the horses. Alpátych had gone out to admonish them, but was told (it was chiefly Karp who did the talking, Dron not showing himself in the crowd) that they could not let the princess go, that there was an order to the contrary, but that if she stayed they would serve her as before and obey her in everything.

> Russian: Ростов слез с лошади и, передав ее вестовому, пошел с Алпатычем к дому, расспрашивая его о подробностях дела. Действительно, вчерашнее предложение княжны мужикам хлеба, ее объяснение с Дроном и с сходкою, так испортили дело, что Дрон окончательно сдал ключи, присоединился к мужикам и не являлся по требованью Алпатыча, и что поутру, когда княжна велела закладывать, чтоб ехать, мужики вышли большою толпой к амбару и выслали сказать, что они не выпустят княжны из деревни, что есть приказ, чтобы не вывозиться, и они выпрягут лошадей. Алпатыч выходил к ним, усовещевая их, но ему отвечали (больше всех говорил Карп; Дрон не показывался из толпы), что княжну нельзя выпустить, что на то приказ есть; а что пускай княжна остается, и они по старому будут служить ей и во всем повиноваться.

[¶35] At the moment when Rostóv and Ilyín were galloping along the road, Princess Mary, despite the dissuasions of Alpátych, her nurse, and the maids, had given orders to harness and intended to start, but when the cavalrymen were espied they were taken for Frenchmen, the coachman ran away, and the women in the house began to wail.

> Russian: В ту минуту, когда Ростов и Ильин проскакали по дороге, княжна Марья, несмотря на отговариванье Алпатыча, няни и девушек, велела закладывать и хотела ехать; но, увидав проскакавших кавалеристов, их приняли за французов, кучера разбежались, и в доме поднялся плач женщин.

[¶36] “Father! Benefactor! God has sent you!” exclaimed deeply moved voices as Rostóv passed through the anteroom.

> Russian: — Батюшка! отец родной! Бог тебя послал, — говорили умиленные голоса в то время, как Ростов проходил через переднюю.

[¶37] Princess Mary was sitting helpless and bewildered in the large sitting room, when Rostóv was shown in. She could not grasp who he was and why he had come, or what was happening to her. When she saw his Russian face, and by his walk and the first words he uttered recognized him as a man of her own class, she glanced at him with her deep radiant look and began speaking in a voice that faltered and trembled with emotion. This meeting immediately struck Rostóv as a romantic event. “A helpless girl overwhelmed with grief, left to the mercy of coarse, rioting peasants! And what a strange fate sent me here! What gentleness and nobility there are in her features and expression!” thought he as he looked at her and listened to her timid story.

> Russian: Княжна Марья, потерянная и бессильная, сидела в зале, в то время как к ней ввели Ростова. Она не понимала, кто он, и зачем он, и что с нею будет. Увидав его русское лицо и по входу его и первым сказанным словам признав его за человека своего круга, она взглянула на него своим глубоким и лучистым взглядом и начала говорить обрывавшимся и дрожавшим от волнения голосом. Ростову тотчас же представилось что-то романическое в этой встрече. «Беззащитная, убитая горем девушка, одна, оставленная на произвол грубых, бунтующих мужиков! И какая-то странная судьба натолкнула меня сюда!» думал Ростов, слушая ее и глядя на нее. — «И какая кротость, благородство в ее чертах и в выражении!» думал он, слушая ее робкий рассказ.

[¶38] When she began to tell him that all this had happened the day after her father’s funeral, her voice trembled. She turned away, and then, as if fearing he might take her words as meant to move him to pity, looked at him with an apprehensive glance of inquiry. There were tears in Rostóv’s eyes. Princess Mary noticed this and glanced gratefully at him with that radiant look which caused the plainness of her face to be forgotten.

> Russian: Когда она заговорила о том, что всё это случилось на другой день после похорон отца, ее голос задрожал. Она отвернулась и потом, как бы боясь, чтобы Ростов не принял ее слова за желание разжалобить его, вопросительно-испуганно взглянула на него. У Ростова слезы стояли в глазах. Княжна Марья заметила это и благодарно посмотрела на Ростова тем своим лучистым взглядом, который заставлял забывать некрасивость ее лица.

[¶39] “I cannot express, Princess, how glad I am that I happened to ride here and am able to show my readiness to serve you,” said Rostóv, rising. “Go when you please, and I give you my word of honor that no one shall dare to cause you annoyance if only you will allow me to act as your escort.” And bowing respectfully, as if to a lady of royal blood, he moved toward the door.

> Russian: — Не могу выразить, княжна, как я счастлив тем, что я случайно заехал сюда и буду в состоянии показать вам свою готовность, — сказал Ростов, вставая. — Извольте ехать, и я отвечаю вам своею честью, что ни один человек не посмеет сделать вам неприятность, ежели вы мне только позволите конвоировать вас, — и, почтительно поклонившись, как кланяются дамам царской крови, он направился к двери.

[¶40] Rostóv’s deferential tone seemed to indicate that though he would consider himself happy to be acquainted with her, he did not wish to take advantage of her misfortunes to intrude upon her.

> Russian: Почтительностью своего тона Ростов как будто показывал, что, несмотря на то, что он за счастье бы счел свое знакомство с нею, он не хотел пользоваться случаем ее несчастия для сближения с нею.

[¶41] Princess Mary understood this and appreciated his delicacy.

> Russian: Княжна Марья поняла и оценила этот тон.

[¶42] “I am very, very grateful to you,” she said in French, “but I hope it was all a misunderstanding and that no one is to blame for it.” She suddenly began to cry. “Excuse me!” she said.

> Russian: — Я очень, очень благодарна вам, — сказала ему княжна по-французски, — но надеюсь, что всё это было только недоразуменье, и что никто не виноват в том. — Княжна вдруг заплакала. — Извините меня, — сказала она.

[¶43] Rostóv, knitting his brows, left the room with another low bow.

> Russian: Ростов, нахмурившись, еще раз низко поклонился и вышел из комнаты.

## 199. Book Ten · Chapter XIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/199/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/199/#p-N

[¶0] “Well, is she pretty? Ah, friend—my pink one is delicious; her name is Dunyásha....” But on glancing at Rostóv’s face Ilyín stopped short. He saw that his hero and commander was following quite a different train of thought.

> Russian: — Ну чтó, милà? Нет, брат, розовая моя прелесть, и Дуняшей зовут... — Но, взглянув на лицо Ростова, Ильин замолк. Он видел, что его герой и командир находился совсем в другом строе мыслей.

[¶1] Rostóv glanced angrily at Ilyín and without replying strode off with rapid steps to the village.

> Russian: Ростов злобно оглянулся на Ильина и, не отвечая ему, быстрыми шагами направился к деревне.

[¶2] “I’ll show them; I’ll give it to them, the brigands!” said he to himself.

> Russian: — Я им покажу, я им задам, разбойникам, — говорил он про себя.

[¶3] Alpátych at a gliding trot, only just managing not to run, kept up with him with difficulty.

> Russian: Алпатыч плывущим шагом, чтобы только не бежать, рысью едва догнал Ростова.

[¶4] “What decision have you been pleased to come to?” said he. Rostóv stopped and, clenching his fists, suddenly and sternly turned on Alpátych.

> Russian: — Какое решение изволили принять? — сказал он, догнав его. — Ростов остановился и, сжав кулаки, вдруг грозно подвинулся на Алпатыча.

[¶5] “Decision? What decision? Old dotard!...” cried he. “What have you been about? Eh? The peasants are rioting, and you can’t manage them? You’re a traitor yourself! I know you. I’ll flay you all alive!...” And as if afraid of wasting his store of anger, he left Alpátych and went rapidly forward. Alpátych, mastering his offended feelings, kept pace with Rostóv at a gliding gait and continued to impart his views. He said the peasants were obdurate and that at the present moment it would be imprudent to “overresist” them without an armed force, and would it not be better first to send for the military?

> Russian: — Решенье? Какое решенье? Старый хрыч! — крикнул он на него. — Ты чего смотрел? А? Мужики бунтуют, а ты не умеешь справиться? Ты сам изменник. Знаю я вас, шкуру спущу со всех... — И, как будто боясь растратить понапрасну запас своей горячности, он оставил Алпатыча и быстро пошел вперед. Алпатыч, подавив чувство оскорбления, плывущим шагом поспевал за Ростовым и продолжал сообщать ему свои соображения. Он говорил, что мужики находились в закоснелости, что в настоящую минуту было неблагоразумно противуборствовать им, не имея военной команды, что не лучше ли бы было послать прежде за командой.

[¶6] “I’ll give them armed force... I’ll ‘overresist’ them!” uttered Rostóv meaninglessly, breathless with irrational animal fury and the need to vent it. Without considering what he would do he moved unconciously with quick, resolute steps toward the crowd. And the nearer he drew to it the more Alpátych felt that this unreasonable action might produce good results. The peasants in the crowd were similarly impressed when they saw Rostóv’s rapid, firm steps and resolute, frowning face.

> Russian: — Я им дам воинскую команду... Я их попротивоборствую, — бессмысленно приговаривал Николай, задыхаясь от неразумной, животной злобы и потребности излить эту злобу. Не соображая того, что будет делать, бессознательно, быстрым, решительным шагом он подвигался к толпе, И чем ближе он подвигался к ней, тем больше чувствовал Алпатыч, что неблагоразумный поступок его может произвести хорошие результаты. То же чувствовали и мужики толпы, глядя на его быструю и твердую походку и решительное, нахмуренное лицо.

[¶7] After the hussars had come to the village and Rostóv had gone to see the princess, a certain confusion and dissension had arisen among the crowd. Some of the peasants said that these new arrivals were Russians and might take it amiss that the mistress was being detained. Dron was of this opinion, but as soon as he expressed it Karp and others attacked their ex-Elder.

> Russian: После того как гусары въехали в деревню и Ростов прошел к княжне, в толпе произошло замешательство и раздор. Некоторые мужики стали говорить, что эти приехавшие были русские, и как бы они не обиделись тем, что не выпускают барышню. Дрон был того же мнения; но как только он выразил его, так Карп и другие мужики напали на бывшего старосту.

[¶8] “How many years have you been fattening on the commune?” Karp shouted at him. “It’s all one to you! You’ll dig up your pot of money and take it away with you.... What does it matter to you whether our homes are ruined or not?”

> Russian: — Ты мир-то поедом ел сколько годов? — кричал па него Карп. — Тебе всё одно! Ты кубышку выроешь, увезешь, тебе что, разори наши домà, али нет?

[¶9] “We’ve been told to keep order, and that no one is to leave their homes or take away a single grain, and that’s all about it!” cried another.

> Russian: — Сказано, порядок чтоб был, не езди ни кто из домов, чтобы ни синь пороха не вывозить, — вит она и вся! — кричал другой.

[¶10] “It was your son’s turn to be conscripted, but no fear! You begrudged your lump of a son,” a little old man suddenly began attacking Dron—“and so they took my Vánka to be shaved for a soldier! But we all have to die.”

> Russian: — Очередь на твоего сына была, а ты небось гладуха своего пожалел, — вдруг быстро заговорил маленький старичок, нападая на Дрона, — а моего Ваньку забрил. Эх, умирать будем!

[¶11] “To be sure, we all have to die. I’m not against the commune,” said Dron.

> Russian: — То-то умирать будем! — Я от миру не отказчик, — говорил Дрон.

[¶12] “That’s it—not against it! You’ve filled your belly....”

> Russian: — То-то не отказчик, брюхо отростил!..

[¶13] The two tall peasants had their say. As soon as Rostóv, followed by Ilyín, Lavrúshka, and Alpátych, came up to the crowd, Karp, thrusting his fingers into his belt and smiling a little, walked to the front. Dron on the contrary retired to the rear and the crowd drew closer together.

> Russian: Два длинные мужика говорили свое. Как только Ростов, сопутствуемый Ильиным, Лаврушкой и Алпатычем, подошел к толпе, Карп, заложив пальцы за кушак, слегка улыбаясь, вышел вперед. Дрон напротив зашел в задние ряды, и толпа сдвинулась плотнее.

[¶14] “Who is your Elder here? Hey?” shouted Rostóv, coming up to the crowd with quick steps.

> Russian: — Эй! кто у вас староста тут? — крикнул Ростов, быстрым шагом подойдя к толпе.

[¶15] “The Elder? What do you want with him?...” asked Karp.

> Russian: — Староста-то? На чтò вам?.. — спросил Карп.

[¶16] But before the words were well out of his mouth, his cap flew off and a fierce blow jerked his head to one side.

> Russian: Но не успел он договорить, как шапка слетела с него и голова мотнулась на бок от сильного удара.

[¶17] “Caps off, traitors!” shouted Rostóv in a wrathful voice. “Where’s the Elder?” he cried furiously.

> Russian: — Шапки долой, изменники! — крикнул полнокровный голос Ростова. — Где староста? — неистовым голосом кричал он.

[¶18] “The Elder.... He wants the Elder!... Dron Zakhárych, you!” meek and flustered voices here and there were heard calling and caps began to come off their heads.

> Russian: — Старосту, старосту кличет... Дрон Захарыч, вас, — послышались кое-где торопливо-покорные голоса, и шапки стали сниматься с голов.

[¶19] “We don’t riot, we’re following the orders,” declared Karp, and at that moment several voices began speaking together.

> Russian: — Нам бунтовать нельзя, мы порядки блюдем, — проговорил Карп, и несколько голосов сзади в то же мгновенье заговорили вдруг:

[¶20] “It’s as the old men have decided—there’s too many of you giving orders.”

> Russian: — Как старички порешили, много вас начальства...

[¶21] “Arguing? Mutiny!... Brigands! Traitors!” cried Rostóv unmeaningly in a voice not his own, gripping Karp by the collar. “Bind him, bind him!” he shouted, though there was no one to bind him but Lavrúshka and Alpátych.

> Russian: — Разговаривать?.. Бунт!.. Разбойники! Изменники! — бессмысленно, не своим голосом завопил Ростов, хватая за ворот Карпа. — Вяжи его, вяжи! — кричал он, хотя некому было вязать его кроме Лаврушки и Алпатыча.

[¶22] Lavrúshka, however, ran up to Karp and seized him by the arms from behind.

> Russian: Лаврушка однако подбежал к Карпу и схватил его сзади за руки.

[¶23] “Shall I call up our men from beyond the hill?” he called out.

> Russian: — Прикажете наших из-под горы кликнуть? — крикнул он.

[¶24] Alpátych turned to the peasants and ordered two of them by name to come and bind Karp. The men obediently came out of the crowd and began taking off their belts.

> Russian: Алпатыч обратился к мужикам, вызывая двоих по именам, чтобы вязать Карпа. Мужики покорно вышли из толпы и стали распоясываться.

[¶25] “Where’s the Elder?” demanded Rostóv in a loud voice.

> Russian: — Староста где? — кричал Ростов.

[¶26] With a pale and frowning face Dron stepped out of the crowd.

> Russian: Дрон, с нахмуренным и бледным лицом, вышел из толпы.

[¶27] “Are you the Elder? Bind him, Lavrúshka!” shouted Rostóv, as if that order, too, could not possibly meet with any opposition. And in fact two more peasants began binding Dron, who took off his own belt and handed it to them, as if to aid them.

> Russian: — Ты староста? Вязать, Лаврушка, — кричал Ростов, как будто и это приказание не могло встретить препятствий. И действительно еще два мужика стали вязать Дрона, который, как бы помогая им, снял с себя кушак и подал им.

[¶28] “And you all listen to me!” said Rostóv to the peasants. “Be off to your houses at once, and don’t let one of your voices be heard!”

> Russian: — А вы все слушайте меня, — Ростов обратился к мужикам: — Сейчас марш по домам, и чтобы голоса вашего я не слыхал.

[¶29] “Why, we’ve not done any harm! We did it just out of foolishness. It’s all nonsense.... I said then that it was not in order,” voices were heard bickering with one another.

> Russian: — Чтó ж, мы никакой обиды не сделали. Мы только, значит, по глупости. Только вздор наделали... Я же сказывал, что непорядки, — послышались голоса, упрекавшие друг друга.

[¶30] “There! What did I say?” said Alpátych, coming into his own again. “It’s wrong, lads!”

> Russian: — Вот я же вам говорил, — сказал Алпатыч, вступая в свои права. — Нехорошо, ребята!

[¶31] “All our stupidity, Yákov Alpátych,” came the answers, and the crowd began at once to disperse through the village.

> Russian: — Глупость наша, Яков Алпатыч, — отвечали голоса, и толпа тотчас же стала расходиться и рассыпаться по деревне.

[¶32] The two bound men were led off to the master’s house. The two drunken peasants followed them.

> Russian: Связанных двух мужиков повели на барский двор. Два пьяные мужика шли за ними.

[¶33] “Aye, when I look at you!...” said one of them to Karp.

> Russian: — Эх, посмотрю я на тебя! — говорил один из них, обращаясь к Карпу.

[¶34] “How can one talk to the masters like that? What were you thinking of, you fool?” added the other—“A real fool!”

> Russian: — Разве можно так с господами говорить? Ты думал что? Дурак, — подтверждал другой, — право дурак!

[¶35] Two hours later the carts were standing in the courtyard of the Boguchárovo house. The peasants were briskly carrying out the proprietor’s goods and packing them on the carts, and Dron, liberated at Princess Mary’s wish from the cupboard where he had been confined, was standing in the yard directing the men.

> Russian: Через два часа подводы стояли на дворе богучаровского дома. Мужики оживленно выносили и укладывали на подводы господские вещи, и Дрон, по желанию княжны Марьи выпущенный из рундука, куда его заперли, стоя на дворе, распоряжался мужиками.

[¶36] “Don’t put it in so carelessly,” said one of the peasants, a man with a round smiling face, taking a casket from a housemaid. “You know it has cost money! How can you chuck it in like that or shove it under the cord where it’ll get rubbed? I don’t like that way of doing things. Let it all be done properly, according to rule. Look here, put it under the bast matting and cover it with hay—that’s the way!”

> Russian: — Ты ее так дурно не клади, — говорил один из мужиков, высокий человек с круглым, улыбающимся лицом, принимая из рук горничной шкатулку. — Она ведь тоже денег стòит. Что же ты ее так-то вот бросишь или под веревку — а она и потрется. Я так не люблю. А чтобы всё честно, по закону было. Вот так-то, под рогожку, да сенцом прикрои, вот и важно.

[¶37] “Eh, books, books!” said another peasant, bringing out Prince Andrew’s library cupboards. “Don’t catch up against it! It’s heavy, lads—solid books.”

> Russian: — Ишь книг-то, книг, — сказал другой мужик, выносивший библиотечные шкапы князя Андрея. — Ты не цепляй! А грузно, ребята, книги здоровые!

[¶38] “Yes, they worked all day and didn’t play!” remarked the tall, round-faced peasant gravely, pointing with a significant wink at the dictionaries that were on the top.

> Russian: — Да, писали, не гуляли! — значительно подмигнув, сказал высокий, круглолицый мужик, указывая на лексиконы, лежавшие сверху. —————

[¶39] Unwilling to obtrude himself on the princess, Rostóv did not go back to the house but remained in the village awaiting her departure. When her carriage drove out of the house, he mounted and accompanied her eight miles from Boguchárovo to where the road was occupied by our troops. At the inn at Yankóvo he respectfully took leave of her, for the first time permitting himself to kiss her hand.

> Russian: Ростов, не желая навязывать свое знакомство княжне, не пошел к ней, а остался на деревне, ожидая ее выезда. Дождавшись выезда экипажей княжны Марьи из дома, Ростов сел верхом и до пути, занятого нашими войсками, в двенадцати верстах от Богучарова, верхом провожал ее. В Янкове, на постоялом дворе, он простился с нею почтительно, в первый раз позволив себе поцеловать ее руку.

[¶40] “How can you speak so!” he blushingly replied to Princess Mary’s expressions of gratitude for her deliverance, as she termed what had occurred. “Any police officer would have done as much! If we had had only peasants to fight, we should not have let the enemy come so far,” said he with a sense of shame and wishing to change the subject. “I am only happy to have had the opportunity of making your acquaintance. Good-by, Princess. I wish you happiness and consolation and hope to meet you again in happier circumstances. If you don’t want to make me blush, please don’t thank me!”

> Russian: — Как вам не совестно, — краснея отвечал он княжне Марье на выражение благодарности за ее спасенье (как она называла его поступок), — каждый становой сделал бы то же. Если бы нам только приходилось воевать с мужиками, мы бы не допустили так далеко неприятеля, — говорил он, стыдясь чего-то и стараясь переменить разговор. — Я счастлив только, что имел случай познакомиться с вами. Прощайте, княжна, желаю вам счастия и утешения, и желаю встретиться с вами при более счастливых условиях. Ежели вы не хотите заставить краснеть меня, пожалуста не благодарите.

[¶41] But the princess, if she did not again thank him in words, thanked him with the whole expression of her face, radiant with gratitude and tenderness. She could not believe that there was nothing to thank him for. On the contrary, it seemed to her certain that had he not been there she would have perished at the hands of the mutineers and of the French, and that he had exposed himself to terrible and obvious danger to save her, and even more certain was it that he was a man of lofty and noble soul, able to understand her position and her sorrow. His kind, honest eyes, with the tears rising in them when she herself had begun to cry as she spoke of her loss, did not leave her memory.

> Russian: Но княжна, если не благодарила более словами, благодарила его всем выражением своего сиявшего благодарностью и нежностью лица. Она не могла верить ему, что ей не за чтó благодарить его. Напротив, для нее несомненно было то, что, ежели бы его не было, то она наверное должна была бы погибнуть и от бунтовщиков и от французов; что он для. того, чтобы спасти ее, подвергал себя самым очевидным и страшным опасностям; и еще несомненнее было то, что он был человек с высокою и благородною душой, который умел понять ее положение и горе. Его добрые и честные глаза с выступившими на них слезами в то время, как она сама заплакав, говорила с ним о своей потере, не выходили из ее воображения.

[¶42] When she had taken leave of him and remained alone she suddenly felt her eyes filling with tears, and then not for the first time the strange question presented itself to her: did she love him?

> Russian: Когда она простилась с ним и осталась одна, княжна Марья вдруг почувствовала в глазах слезы, и тут уж не в первый раз ей представился странный вопрос, любит ли она его?

[¶43] On the rest of the way to Moscow, though the princess’ position was not a cheerful one, Dunyásha, who went with her in the carriage, more than once noticed that her mistress leaned out of the window and smiled at something with an expression of mingled joy and sorrow.

> Russian: По дороге дальше к Москве, несмотря на то, что положение княжны было не радостно, Дуняша, ехавшая с ней в карете, не раз замечала, что княжна, высунувшись в окно кареты, чему-то радостно и грустно улыбалась.

[¶44] “Well, supposing I do love him?” thought Princess Mary.

> Russian: «Ну чтó же, ежели бы я и полюбила его?» думала княжна Марья.

[¶45] Ashamed as she was of acknowledging to herself that she had fallen in love with a man who would perhaps never love her, she comforted herself with the thought that no one would ever know it and that she would not be to blame if, without ever speaking of it to anyone, she continued to the end of her life to love the man with whom she had fallen in love for the first and last time in her life.

> Russian: Как ни стыдно ей было признаться себе, что она первая полюбила человека, который, может быть, никогда не полюбит ее, она утешала себя мыслью, что никто никогда не узнает этого и что она не будет виновата, ежели будет до конца жизни, никому не говоря о том, любить того, которого она любила в первый и в последний раз.

[¶46] Sometimes when she recalled his looks, his sympathy, and his words, happiness did not appear impossible to her. It was at those moments that Dunyásha noticed her smiling as she looked out of the carriage window.

> Russian: Иногда она вспоминала его взгляды, его участие, его слова, по и ей казалось счастье не невозможным. И тогда-то Дуняша замечала, что она улыбаясь глядела в окно кареты.

[¶47] “Was it not fate that brought him to Boguchárovo, and at that very moment?” thought Princess Mary. “And that caused his sister to refuse my brother?” And in all this Princess Mary saw the hand of Providence.

> Russian: «И надо было ему приехать в Богучарово, и в эту самую минуту!» думала княжна Марья. — «И надо было его сестре отказать князю Андрею!» И во всем этом княжна Марья видела волю Провиденья.

[¶48] The impression the princess made on Rostóv was a very agreeable one. To remember her gave him pleasure, and when his comrades, hearing of his adventure at Boguchárovo, rallied him on having gone to look for hay and having picked up one of the wealthiest heiresses in Russia, he grew angry. It made him angry just because the idea of marrying the gentle Princess Mary, who was attractive to him and had an enormous fortune, had against his will more than once entered his head. For himself personally Nicholas could not wish for a better wife: by marrying her he would make the countess his mother happy, would be able to put his father’s affairs in order, and would even—he felt it—ensure Princess Mary’s happiness.

> Russian: Впечатление, произведенное на Ростова княжной Марьей, было очень приятное. Когда он вспоминал про нее, ему становилось весело, и когда товарищи, узнав о бывшем с ним приключении в Богучарове, шутили ему, что он, поехав за сеном, подцепил одну из самых богатых невест в России, Ростов сердился. Он сердился именно потому, что мысль о женитьбе на приятной для него, кроткой княжне Марье с огромным состоянием, не раз против его воли приходила ему в голову. Для себя лично Николай не мог желать жены лучше княжны Марьи: женитьба на ней сделала бы счастье графини — его матери и поправила бы дела его отца; и даже — Николай чувствовал это — сделала бы счастье княжны Марьи.

[¶49] But Sónya? And his plighted word? That was why Rostóv grew angry when he was rallied about Princess Bolkónskaya.

> Russian: Но Соня? И данное слово? И от этого-то Ростов сердился, когда ему шутили о княжне Болконской.

## 200. Book Ten · Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/200/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/200/#p-N

[¶0] On receiving command of the armies Kutúzov remembered Prince Andrew and sent an order for him to report at headquarters.

> Russian: Приняв командованье над армиями, Кутузов вспомнил, о князе Андрее и послал ему приказание прибыть в главную квартиру.

[¶1] Prince Andrew arrived at Tsárevo-Zaymíshche on the very day and at the very hour that Kutúzov was reviewing the troops for the first time. He stopped in the village at the priest’s house in front of which stood the commander in chief’s carriage, and he sat down on the bench at the gate awaiting his Serene Highness, as everyone now called Kutúzov. From the field beyond the village came now sounds of regimental music and now the roar of many voices shouting “Hurrah!” to the new commander in chief. Two orderlies, a courier and a major-domo, stood near by, some ten paces from Prince Andrew, availing themselves of Kutúzov’s absence and of the fine weather. A short, swarthy lieutenant colonel of hussars with thick mustaches and whiskers rode up to the gate and, glancing at Prince Andrew, inquired whether his Serene Highness was putting up there and whether he would soon be back.

> Russian: Князь Андрей приехал в Царево-Займище в тот самый день и в то самое время дня, когда Кутузов делал первый смотр войскам. Князь Андрей остановился в деревне у дома священника, у которого стоял экипаж главнокомандующего, и сел на лавочке у ворот, ожидая светлейшего, как все называли теперь Кутузова. На поле за деревней слышны были то звуки полковой музыки, то рев огромного количества голосов кричавших: «ура!» новому главнокомандующему. Тут же у ворот, шагах в 10-ти от князя Андрея, пользуясь отсутствием князя и прекрасною погодой, стояли два денщика, курьер и дворецкий. Черноватый, обросший усами и бакенбардами, маленький гусарский подполковник подъехал к воротам и, взглянув на князя Андрея, спросил: здесь ли стоит светлейший и скоро ли он будет?

[¶2] Prince Andrew replied that he was not on his Serene Highness’ staff but was himself a new arrival. The lieutenant colonel turned to a smart orderly, who, with the peculiar contempt with which a commander in chief’s orderly speaks to officers, replied:

> Russian: Князь Андрей сказал, что он не принадлежит к штабу светлейшего и тоже приезжий. Гусарский подполковник обратился к нарядному денщику, и денщик главнокомандующего сказал ему с тою особенною презрительностью, с которою говорят денщики главнокомандующих с офицерами:

[¶3] “What? His Serene Highness? I expect he’ll be here soon. What do you want?”

> Russian: — Чтò светлейший? Должно быть сейчас будет. Вам чтó?

[¶4] The lieutenant colonel of hussars smiled beneath his mustache at the orderly’s tone, dismounted, gave his horse to a dispatch runner, and approached Bolkónski with a slight bow. Bolkónski made room for him on the bench and the lieutenant colonel sat down beside him.

> Russian: Гусарский подполковник усмехнулся в усы на тон денщика, слез с лошади, отдал ее вестовому и подошел к Болконскому, слегка поклонившись ему. Болконский посторонился на лавке. Гусарский подполковник сел подле него.

[¶5] “You’re also waiting for the commander in chief?” said he. “They say he weceives evewyone, thank God!... It’s awful with those sausage eaters! Ermólov had weason to ask to be pwomoted to be a German! Now p’waps Wussians will get a look in. As it was, devil only knows what was happening. We kept wetweating and wetweating. Did you take part in the campaign?” he asked.

> Russian: — Тоже дожидаетесь главнокомандующего? — заговорил гусарский подполковник. — Говорят всем доступен, слава Богу. А то с колбасниками беда! Не даром Ермолов в немцы просился. Теперь авось и русским говорить можно будет. А то чорт знает, чтó делали. Всё отступали — всё отступали. Вы делали поход? — спросил он.

[¶6] “I had the pleasure,” replied Prince Andrew, “not only of taking part in the retreat but of losing in that retreat all I held dear—not to mention the estate and home of my birth—my father, who died of grief. I belong to the province of Smolénsk.”

> Russian: — Имел удовольствие, — отвечал князь Андреи, — не только участвовать в отступлении, но и потерять в этом отступлении все, чтò имел дорогого, не говоря об именьях и родном доме... отца, который умер с горя. Я смоленский.

[¶7] “Ah? You’re Pwince Bolkónski? Vewy glad to make your acquaintance! I’m Lieutenant Colonel Denísov, better known as ‘Váska,’” said Denísov, pressing Prince Andrew’s hand and looking into his face with a particularly kindly attention. “Yes, I heard,” said he sympathetically, and after a short pause added: “Yes, it’s Scythian warfare. It’s all vewy well—only not for those who get it in the neck. So you are Pwince Andwew Bolkónski?” He swayed his head. “Vewy pleased, Pwince, to make your acquaintance!” he repeated again, smiling sadly, and he again pressed Prince Andrew’s hand.

> Russian: — А?.. Вы князь Болконский? Очень рад познакомиться: подполковник Денисов, более известный под именем Васьки, — сказал Денисов, пожимая руку князя Андрея и с особенно-добрым вниманием вглядываясь в лицо Болконского. — Да, я слышал, — сказал он с сочувствием, и помолчав немного, продолжал: — Вот и скифская война. Это всё хорошо, только не для тех, кто своими боками отдувается. А вы князь Андрей Болконский? — Он покачал головой. — Очень рад. князь, очень рад познакомиться, — прибавил он опять с грустною улыбкой, пожимая ему руку.

[¶8] Prince Andrew knew Denísov from what Natásha had told him of her first suitor. This memory carried him sadly and sweetly back to those painful feelings of which he had not thought lately, but which still found place in his soul. Of late he had received so many new and very serious impressions—such as the retreat from Smolénsk, his visit to Bald Hills, and the recent news of his father’s death—and had experienced so many emotions, that for a long time past those memories had not entered his mind, and now that they did, they did not act on him with nearly their former strength. For Denísov, too, the memories awakened by the name of Bolkónski belonged to a distant, romantic past, when after supper and after Natásha’s singing he had proposed to a little girl of fifteen without realizing what he was doing. He smiled at the recollection of that time and of his love for Natásha, and passed at once to what now interested him passionately and exclusively. This was a plan of campaign he had devised while serving at the outposts during the retreat. He had proposed that plan to Barclay de Tolly and now wished to propose it to Kutúzov. The plan was based on the fact that the French line of operation was too extended, and it proposed that instead of, or concurrently with, action on the front to bar the advance of the French, we should attack their line of communication. He began explaining his plan to Prince Andrew.

> Russian: Князь Андрей знал Денисова по рассказам Наташи о ее первом женихе. Это воспоминанье и сладко и больно перенесло его теперь к тем болезненным ощущениям, о которых он последнее время давно уже не думал, но которые всё-таки были в его душе. В последнее время столько других и таких серьезных впечатлений, как оставление Смоленска, его приезд в Лысые Горы, недавнее известие о смерти отца, — столько ощущений было испытано им, что эти воспоминания уже давно не приходили ему, и когда пришли, далеко не подействовали на него с прежнею силой. И для Денисова тот ряд воспоминаний, которые вызвало имя Болконского, было далекое, поэтическое прошедшее, когда он, после ужина и пения Наташи, сам не зная как, сделал предложение пятнадцати-летней девочке. Он улыбнулся воспоминаниям того времени и своей любви к Наташе и тотчас же перешел к тому, что страстно и исключительно теперь занимало его. Это был план кампании, который он придумал, служа во время отступления на аванпостах. Он представлял этот план Барклаю-де-Толли, и теперь намерен был представить его Кутузову. План основывался на том, что операционная линия французов слишком растянута и что вместо того или вместе с тем, чтобы действовать с фронта, загораживая дорогу французам, нужно было действовать на их сообщения. Он начал разъяснять свой план князю Андрею.

[¶9] “They can’t hold all that line. It’s impossible. I will undertake to bweak thwough. Give me five hundwed men and I will bweak the line, that’s certain! There’s only one way—guewilla warfare!”

> Russian: — Они не могут удержать всей этой линии. Это невозможно, я отвечаю, что прорву их; дайте мне 500 человек, я разорву их, это верно! Одна система — партизанская.

[¶10] Denísov rose and began gesticulating as he explained his plan to Bolkónski. In the midst of his explanation shouts were heard from the army, growing more incoherent and more diffused, mingling with music and songs and coming from the field where the review was held. Sounds of hoofs and shouts were nearing the village.

> Russian: Денисов встал и, делая жесты, излагал свой план Болконскому. В средине его изложения крики армии, более нескладные, более распространенные и сливающиеся с музыкой и песнями, послышались на месте смотра. На деревне послышался топот и крики.

[¶11] “He’s coming! He’s coming!” shouted a Cossack standing at the gate. Bolkónski and Denísov moved to the gate, at which a knot of soldiers (a guard of honor) was standing, and they saw Kutúzov coming down the street mounted on a rather small sorrel horse. A huge suite of generals rode behind him. Barclay was riding almost beside him, and a crowd of officers ran after and around them shouting, “Hurrah!”

> Russian: — Сам едет, — крикнул казак, стоявший у ворот, — едет! Болконский и Денисов подвинулись к воротам, у которых стояла кучка солдат (почетный караул) и увидали подвигавшегося по улице Кутузова, верхом на невысокой гнедой лошадке. Огромная свита генералов ехала за ним. Барклай ехал почти рядом; толпа офицеров бежала за ними и вокруг них и кричала: «ура!»

[¶12] His adjutants galloped into the yard before him. Kutúzov was impatiently urging on his horse, which ambled smoothly under his weight, and he raised his hand to his white Horse Guard’s cap with a red band and no peak, nodding his head continually. When he came up to the guard of honor, a fine set of Grenadiers mostly wearing decorations, who were giving him the salute, he looked at them silently and attentively for nearly a minute with the steady gaze of a commander and then turned to the crowd of generals and officers surrounding him. Suddenly his face assumed a subtle expression, he shrugged his shoulders with an air of perplexity.

> Russian: Вперед его во двор проскакали адъютанты. Кутузов, нетерпеливо подталкивая свою лошадь, плывшую иноходью под его тяжестью, и беспрестанно кивая головой, прикладывал руку к белой кавалергардской (с красным околышем и без козырька) фуражке, которая была на нем. Подъехав к почетному караулу молодцов-гренадеров, большею частью кавалеров, отдававших ему честь, он с минуту молча, внимательно посмотрел на них начальническим упорным взглядом и обернулся к толпе генералов и офицеров, стоявших вокруг него. Лицо его вдруг приняло тонкое выражение; он вздернул плечами с жестом недоумения.

[¶13] “And with such fine fellows to retreat and retreat! Well, good-by, General,” he added, and rode into the yard past Prince Andrew and Denísov.

> Russian: — И с такими молодцами всё отступать и отступать! — сказал он. — Ну, до свиданья, генерал, — прибавил он и тронул лошадь в ворота мимо князя Андрея и Денисова.

[¶14] “Hurrah! hurrah! hurrah!” shouted those behind him.

> Russian: — Ура! ура! ура! — кричали сзади его.

[¶15] Since Prince Andrew had last seen him Kutúzov had grown still more corpulent, flaccid, and fat. But the bleached eyeball, the scar, and the familiar weariness of his expression were still the same. He was wearing the white Horse Guard’s cap and a military overcoat with a whip hanging over his shoulder by a thin strap. He sat heavily and swayed limply on his brisk little horse.

> Russian: С тех пор, как не видал его князь Андрей, Кутузов еще потолстел, обрюзг и оплыл жиром. Но знакомые ему белый глаз и рана, и выражение усталости в его лице и фигуре были те же. Он был одет в мундирный сюртук (плеть на тонком ремне висела через плечо), и тяжело расплываясь и раскачиваясь, сидел на своей бодрой лошадке.

[¶16] “Whew... whew... whew!” he whistled just audibly as he rode into the yard. His face expressed the relief of relaxed strain felt by a man who means to rest after a ceremony. He drew his left foot out of the stirrup and, lurching with his whole body and puckering his face with the effort, raised it with difficulty onto the saddle, leaned on his knee, groaned, and slipped down into the arms of the Cossacks and adjutants who stood ready to assist him.

> Russian: — Фю... фю... фю... — засвистал он чуть слышно, въезжая на двор. На лице его выражалась радость успокоения человека, намеревающегося отдохнуть после представительства. Он вынул левую ногу из стремени, повалившись всем телом и поморщившись от усилия, с трудом занес ее на седло, облокотился коленкой, крякнул и спустился на руки к казакам и адъютантам, поддерживавшим его.

[¶17] He pulled himself together, looked round, screwing up his eyes, glanced at Prince Andrew, and, evidently not recognizing him, moved with his waddling gait to the porch. “Whew... whew... whew!” he whistled, and again glanced at Prince Andrew. As often occurs with old men, it was only after some seconds that the impression produced by Prince Andrew’s face linked itself up with Kutúzov’s remembrance of his personality.

> Russian: Он оправился, оглянулся своими сощуренными глазами и, взглянув на князя Андрея, видимо не узнав его, зашагал своею ныряющею походкой к крыльцу. — Фю... фю... фю, — просвистал он, и опять оглянулся на князя Андрея. Впечатление лица князя Андрея, только после нескольких секунд (как это часто бывает у стариков), связалось с воспоминанием о его личности.

[¶18] “Ah, how do you do, my dear prince? How do you do, my dear boy? Come along...” said he, glancing wearily round, and he stepped onto the porch which creaked under his weight. He unbuttoned his coat and sat down on a bench in the porch.

> Russian: — А здравствуй, князь, здравствуй, голубчик, пойдем... — устало проговорил он, оглядываясь, и тяжело вошел на скрипящее под его тяжестью крыльцо. Он расстегнулся и сел на лавочку, стоявшую на крыльце.

[¶19] “And how’s your father?”

> Russian: — Ну чтó отец?

[¶20] “I received news of his death, yesterday,” replied Prince Andrew abruptly.

> Russian: — Вчера получил известие о его кончине, — коротко сказал князь Андрей.

[¶21] Kutúzov looked at him with eyes wide open with dismay and then took off his cap and crossed himself: “May the kingdom of Heaven be his! God’s will be done to us all!” He sighed deeply, his whole chest heaving, and was silent for a while. “I loved him and respected him, and sympathize with you with all my heart.” He embraced Prince Andrew, pressing him to his fat breast, and for some time did not let him go. When he released him Prince Andrew saw that Kutúzov’s flabby lips were trembling and that tears were in his eyes. He sighed and pressed on the bench with both hands to raise himself.

> Russian: Кутузов испуганно-открытыми глазами посмотрел на князя Андрея, потом снял фуражку и перекрестился: «Царство ему небесное! Да будет воля Божия над всеми нами!» Он тяжело, всею грудью вздохнул и помолчал. «Я его любил и уважал и сочувствую тебе всею душой». Он обнял князя Андрея, прижал его к своей жирной груди и долго не отпускал от себя. Когда он отпустил его, князь Андрей увидал, что расплывшие губы Кутузова дрожали, и на глазах были слезы. Он вздохнул и взялся обеими руками за лавку, чтобы встать.

[¶22] “Come! Come with me, we’ll have a talk,” said he. But at that moment Denísov, no more intimidated by his superiors than by the enemy, came with jingling spurs up the steps of the porch, despite the angry whispers of the adjutants who tried to stop him. Kutúzov, his hands still pressed on the seat, glanced at him glumly. Denísov, having given his name, announced that he had to communicate to his Serene Highness a matter of great importance for their country’s welfare. Kutúzov looked wearily at him and, lifting his hands with a gesture of annoyance, folded them across his stomach, repeating the words: “For our country’s welfare? Well, what is it? Speak!” Denísov blushed like a girl (it was strange to see the color rise in that shaggy, bibulous, time-worn face) and boldly began to expound his plan of cutting the enemy’s lines of communication between Smolénsk and Vyázma. Denísov came from those parts and knew the country well. His plan seemed decidedly a good one, especially from the strength of conviction with which he spoke. Kutúzov looked down at his own legs, occasionally glancing at the door of the adjoining hut as if expecting something unpleasant to emerge from it. And from that hut, while Denísov was speaking, a general with a portfolio under his arm really did appear.

> Russian: — Пойдем, пойдем ко мне, поговорим, — сказал он; но в это время Денисов, так же мало робевший перед начальством, как и перед неприятелем, несмотря на то, что адъютанты у крыльца сердитым шопотом останавливали его, смело, стуча шпорами по ступенькам, вошел на крыльцо. Кутузов, оставив руки упертыми на лавку, недовольно смотрел на Денисова. Денисов, назвав себя, объявил, что имеет сообщить его светлости дело большой важности для блага отечества. Кутузов усталым взглядом стал смотреть на Денисова и досадливым жестом, приняв руки и сложив их на животе, повторил: «Для блага отечества? Ну чтό такое? Говори». Денисов покраснел как девушка (так странно было видеть краску на этом усатом, старом и пьяном лице) и смело начал излагать свой план разрезания операционной линии неприятеля между Смоленском и Вязьмой. Денисов жил в этих краях и знал хорошо местность. План его казался несомненно хорошим, в особенности но той силе убеждения, которая была в его словах. Кутузов смотрел себе на ноги и изредка оглядывался на двор соседней избы, как будто он ждал чего-то неприятного оттуда. Из избы, на которую он смотрел, действительно во время речи Денисова, показался генерал с портфелем под мышкой.

[¶23] “What?” said Kutúzov, in the midst of Denísov’s explanations, “are you ready so soon?”

> Russian: — Чтó? — в середине изложения Денисова проговорил Кутузов, — уже готовы?

[¶24] “Ready, your Serene Highness,” replied the general. Kutúzov swayed his head, as much as to say: “How is one man to deal with it all?” and again listened to Denísov.

> Russian: — Готов, ваша светлость, — сказал генерал. Кутузов покачал головой, как бы говоря: «как это всё успеть одному человеку», и продолжал слушать Денисова.

[¶25] “I give my word of honor as a Wussian officer,” said Denísov, “that I can bweak Napoleon’s line of communication!”

> Russian: — Даю честное благородное слово русского офицера, — говорил Денисов, — что я разорву сообщения Наполеона.

[¶26] “What relation are you to Intendant General Kiríl Andréevich Denísov?” asked Kutúzov, interrupting him.

> Russian: — Тебе Кирилл Андреевич Денисов, обер-интендант, как приходится? — перебил его Кутузов.

[¶27] “He is my uncle, your Sewene Highness.”

> Russian: — Дядя родной, ваша светлость.

[¶28] “Ah, we were friends,” said Kutúzov cheerfully. “All right, all right, friend, stay here at the staff and tomorrow we’ll have a talk.” With a nod to Denísov he turned away and put out his hand for the papers Konovnítsyn had brought him.

> Russian: — О! приятели были, — весело сказал Кутузов. — Хорошо, хорошо, голубчик, оставайся тут при штабе, завтра поговорим, — Кивнув головой Денисову, он отвернулся и протянул руку к бумагам, которые принес ему Коновницын.

[¶29] “Would not your Serene Highness like to come inside?” said the general on duty in a discontented voice, “the plans must be examined and several papers have to be signed.” An adjutant came out and announced that everything was in readiness within. But Kutúzov evidently did not wish to enter that room till he was disengaged. He made a grimace....

> Russian: — Не угодно ли вашей светлости пожаловать в комнаты, — недовольным голосом сказал дежурный генерал: — необходимо рассмотреть планы и подписать некоторые бумаги. — Вышедший из двери адъютант доложил, что в квартире всё было готово. Но Кутузову видимо, хотелось войти в комнаты уже свободным. Он поморщился...

[¶30] “No, tell them to bring a small table out here, my dear boy. I’ll look at them here,” said he. “Don’t go away,” he added, turning to Prince Andrew, who remained in the porch and listened to the general’s report.

> Russian: — Нет, вели подать, голубчик, сюда столик, я тут посмотрю,— сказал он. — Ты не уходи, — прибавил он, обращаясь к князю Андрею. Князь Андрей остался на крыльце, слушая дежурного генерала.

[¶31] While this was being given, Prince Andrew heard the whisper of a woman’s voice and the rustle of a silk dress behind the door. Several times on glancing that way he noticed behind that door a plump, rosy, handsome woman in a pink dress with a lilac silk kerchief on her head, holding a dish and evidently awaiting the entrance of the commander in chief. Kutúzov’s adjutant whispered to Prince Andrew that this was the wife of the priest whose home it was, and that she intended to offer his Serene Highness bread and salt. “Her husband has welcomed his Serene Highness with the cross at the church, and she intends to welcome him in the house.... She’s very pretty,” added the adjutant with a smile. At those words Kutúzov looked round. He was listening to the general’s report—which consisted chiefly of a criticism of the position at Tsárevo-Zaymíshche—as he had listened to Denísov, and seven years previously had listened to the discussion at the Austerlitz council of war. He evidently listened only because he had ears which, though there was a piece of tow in one of them, could not help hearing; but it was evident that nothing the general could say would surprise or even interest him, that he knew all that would be said beforehand, and heard it all only because he had to, as one has to listen to the chanting of a service of prayer. All that Denísov had said was clever and to the point. What the general was saying was even more clever and to the point, but it was evident that Kutúzov despised knowledge and cleverness, and knew of something else that would decide the matter—something independent of cleverness and knowledge. Prince Andrew watched the commander in chief’s face attentively, and the only expression he could see there was one of boredom, curiosity as to the meaning of the feminine whispering behind the door, and a desire to observe propriety. It was evident that Kutúzov despised cleverness and learning and even the patriotic feeling shown by Denísov, but despised them not because of his own intellect, feelings, or knowledge—he did not try to display any of these—but because of something else. He despised them because of his old age and experience of life. The only instruction Kutúzov gave of his own accord during that report referred to looting by the Russian troops. At the end of the report the general put before him for signature a paper relating to the recovery of payment from army commanders for green oats mown down by the soldiers, when landowners lodged petitions for compensation.

> Russian: Во время доклада, за входною дверью князь Андрей слышал женское шептанье и хрустение женского шелкового платья. Несколько раз, взглянув по тому направлению, он замечал за дверью, в розовом платье и лиловом шелковом платке на голове, полную, румяную и красивую женщину с блюдом, которая очевидно ожидала входа главнокомандующего. Адъютант Кутузова шопотом объяснил князю Андрею, что это была хозяйка дома, попадья, которая намеревалась подать хлеб-соль его светлости. Муж ее встретил светлейшего с крестом в церкви, а она дома... «Очень хорошенькая», прибавил адъютант с улыбкой. Кутузов оглянулся на эти слова. Кутузов слушал доклад дежурного генерала (главным предметом которого была критика позиции при Цареве-Займище), так же, как он слушал Денисова, так же, как он слушал семь лет тому назад прения Аустерлицкого военного совета. Он очевидно слушал только от того, что у него были уши, которые, несмотря на то что в одном из них был морской канат, не могли не слышать; но очевидно было, что ничто из того, что мог сказать ему дежурный генерал, не могло не только удивить или заинтересовать его, но что он знал вперед всё, что ему скажут и слушал всё это только потому, что надо прослушать, как надо прослушать поющийся молебен. Всё, чтò говорил Денисов, было дельно и умно. То, чтò говорил дежурный генерал, было еще дельнее и умнее, но очевидно было, что Кутузов презирал и знание и ум, и знал что-то другое, что должно было решить дело, — что-то другое, независимое от ума и знания. Князь Андрей внимательно следил за выражением лица главнокомандующего, и единственное выражение, которое он мог заметить в нем, было выражение скуки, любопытства к тому, чтò такое означал женский шопот за дверью, и желание соблюсти приличие. Очевидно было, что Кутузов презирал ум и знание и даже патриотическое чувство, которое выказывал Денисов, но презирал не умом, не чувством, не знанием (потому что он и не старался выказывать их), а он презирал их чем-то другим. Он презирал их своей старостью, своею опытностью жизни. Одно распоряжение, которое от себя в этот доклад сделал Кутузов, относилось до мародерства русских войск. Дежурный генерал, в конце доклада представил светлейшему к подписи бумагу о взыскании с армейских начальников по прошению помещика за скошенный зеленый овес.

[¶32] After hearing the matter, Kutúzov smacked his lips together and shook his head.

> Russian: Кутузов зачмокал губами, и закачал головой, выслушав это дело.

[¶33] “Into the stove... into the fire with it! I tell you once for all, my dear fellow,” said he, “into the fire with all such things! Let them cut the crops and burn wood to their hearts’ content. I don’t order it or allow it, but I don’t exact compensation either. One can’t get on without it. ‘When wood is chopped the chips will fly.’” He looked at the paper again. “Oh, this German precision!” he muttered, shaking his head.

> Russian: — В печку... в огонь! И раз навсегда тебе говорю, голубчик, — сказал он, — все эти дела в огонь. Пускай косят хлеба и жгут дрова на здоровье. Я этого не приказываю и не позволяю, но и взыскивать не могу. Без этого нельзя. Дрова рубят — щепки летят. — Он взглянул еще раз на бумагу — О, аккуратность немецкая! — проговорил он, качая головой.

## 201. Book Ten · Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/201/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/201/#p-N

[¶0] “Well, that’s all!” said Kutúzov as he signed the last of the documents, and rising heavily and smoothing out the folds in his fat white neck he moved toward the door with a more cheerful expression.

> Russian: — Ну теперь всё, — сказал Кутузов, подписывая последнюю бумагу и, тяжело поднявшись и расправляя складки своей белой, пухлой шеи, с повеселевшим лицом направился к двери.

[¶1] The priest’s wife, flushing rosy red, caught up the dish she had after all not managed to present at the right moment, though she had so long been preparing for it, and with a low bow offered it to Kutúzov.

> Russian: Попадья, с бросившеюся кровью в лицо, схватилась за блюдо которое, несмотря на то, что она так долго приготовлялась, она всё-таки не успела подать во-время. И с низким поклоном она поднесла его Кутузову.

[¶2] He screwed up his eyes, smiled, lifted her chin with his hand, and said:

> Russian: Глаза Кутузова прищурились; он улыбнулся, взял рукой ее за подбородок и сказал:

[¶3] “Ah, what a beauty! Thank you, sweetheart!”

> Russian: — И красавица какая! Спасибо, голубушка!

[¶4] He took some gold pieces from his trouser pocket and put them on the dish for her. “Well, my dear, and how are we getting on?” he asked, moving to the door of the room assigned to him. The priest’s wife smiled, and with dimples in her rosy cheeks followed him into the room. The adjutant came out to the porch and asked Prince Andrew to lunch with him. Half an hour later Prince Andrew was again called to Kutúzov. He found him reclining in an armchair, still in the same unbuttoned overcoat. He had in his hand a French book which he closed as Prince Andrew entered, marking the place with a knife. Prince Andrew saw by the cover that it was Les Chevaliers du Cygne by Madame de Genlis.

> Russian: Он достал из кармана шаровар несколько золотых и положил ей на блюдо. — Ну что, как живешь? — сказал Кутузов, направляясь к отведенной для него комнате. Попадья, улыбаясь ямочками на румяном лице, прошла за ним в горницу. Адъютант вышел к князю Андрею на крыльцо и приглашал его завтракать; через полчаса князя Андрея позвали опять к Кутузову. Кутузов лежал на кресле в том же расстегнутом сюртуке. Он держал в руке французскую книгу и при входе князя Андрея, заложив ее ножом, свернул. Это были Les chevaliers du Cygne, сочинение madame de Genlis, как увидал князь Андрей по обертке.

[¶5] “Well, sit down, sit down here. Let’s have a talk,” said Kutúzov. “It’s sad, very sad. But remember, my dear fellow, that I am a father to you, a second father....” Prince Andrew told Kutúzov all he knew of his father’s death, and what he had seen at Bald Hills when he passed through it.

> Russian: — Ну садись, садись тут, поговорим, — сказал Кутузов. — Грустно, очень грустно. Но помни, дружок, что я тебе отец, другой отец... — Князь Андрей рассказал Кутузову всё, что он знал о кончине своего отца, и о том чтò он видел в Лысых Горах, проезжая через них.

[¶6] “What... what they have brought us to!” Kutúzov suddenly cried in an agitated voice, evidently picturing vividly to himself from Prince Andrew’s story the condition Russia was in. “But give me time, give me time!” he said with a grim look, evidently not wishing to continue this agitating conversation, and added: “I sent for you to keep you with me.”

> Russian: — До чего... до чего довели! — проговорил вдруг Кутузов взволнованным голосом, очевидно ясно представив себе, из рассказа князя Андрея, положение, в котором находилась Россия. — Дай срок, дай срок, — прибавил он с злобным выражением лица и, очевидно не желая продолжать этого волновавшего его разговора, сказал: — Я тебя вызвал, чтоб оставить при себе.

[¶7] “I thank your Serene Highness, but I fear I am no longer fit for the staff,” replied Prince Andrew with a smile which Kutúzov noticed. Kutúzov glanced inquiringly at him. “But above all,” added Prince Andrew, “I have grown used to my regiment, am fond of the officers, and I fancy the men also like me. I should be sorry to leave the regiment. If I decline the honor of being with you, believe me...”

> Russian: — Благодарю вашу светлость, — отвечал князь Андрей, — но я боюсь, что не гожусь больше для штабов, — сказал он с улыбкой, которую Кутузов заметил. Кутузов вопросительно посмотрел на него. — А главное, — прибавил князь Андрей, — я привык к полку, полюбил офицеров, и люди меня, кажется, полюбили. Мне бы жалко было оставить полк. Ежели я отказываюсь от чести быть при вас, то поверьте...

[¶8] A shrewd, kindly, yet subtly derisive expression lit up Kutúzov’s podgy face. He cut Bolkónski short.

> Russian: Умное, доброе и вместе с тем тонко-насмешливое выражение светилось на пухлом лице Кутузова. Он перебил Болконского.

[¶9] “I am sorry, for I need you. But you’re right, you’re right! It’s not here that men are needed. Advisers are always plentiful, but men are not. The regiments would not be what they are if the would-be advisers served there as you do. I remember you at Austerlitz.... I remember, yes, I remember you with the standard!” said Kutúzov, and a flush of pleasure suffused Prince Andrew’s face at this recollection. Taking his hand and drawing him downwards, Kutúzov offered his cheek to be kissed, and again Prince Andrew noticed tears in the old man’s eyes. Though Prince Andrew knew that Kutúzov’s tears came easily, and that he was particularly tender to and considerate of him from a wish to show sympathy with his loss, yet this reminder of Austerlitz was both pleasant and flattering to him.

> Russian: — Жалею, ты бы мне нужен был; но ты прав, ты прав. Нам не сюда люди нужны. Советчиков всегда много, а людей нет. Не такие бы полки были, если бы все советчики служили там в полках, как ты. Я тебя с Аустерлица помню... Помню, помню, с знаменем помню, — сказал Кутузов, и радостная краска бросилась в лицо князя Андрея при этом воспоминании. Кутузов притянул его за руку, подставляя ему щеку, и опять князь Андрей на глазах старика увидал слезы. Хотя князь Андрей и знал, что Кутузов был слаб на слезы, и что он особенно ласкает его и жалеет вследствие желания выказать сочувствие к его потере, но князю Андрею и радостно и лестно было это воспоминание об Аустерлице.

[¶10] “Go your way and God be with you. I know your path is the path of honor!” He paused. “I missed you at Bucharest, but I needed someone to send.” And changing the subject, Kutúzov began to speak of the Turkish war and the peace that had been concluded. “Yes, I have been much blamed,” he said, “both for that war and the peace... but everything came at the right time. Tout vient à point à celui qui sait attendre. * And there were as many advisers there as here...” he went on, returning to the subject of “advisers” which evidently occupied him. “Ah, those advisers!” said he. “If we had listened to them all we should not have made peace with Turkey and should not have been through with that war. Everything in haste, but more haste, less speed. Kámenski would have been lost if he had not died. He stormed fortresses with thirty thousand men. It is not difficult to capture a fortress but it is difficult to win a campaign. For that, not storming and attacking but patience and time are wanted. Kámenski sent soldiers to Rustchuk, but I only employed these two things and took more fortresses than Kámenski and made them Turks eat horseflesh!” He swayed his head. “And the French shall too, believe me,” he went on, growing warmer and beating his chest, “I’ll make them eat horseflesh!” And tears again dimmed his eyes.

> Russian: — Иди с Богом своею дорогой. Я знаю, твоя дорога — это дорога чести. — Он помолчал. — Я жалел о тебе в Букареште: мне послать надо было. И, переменив разговор, Кутузов начал говорить о Турецкой войне и заключенном мире. — Да, не мало упрекали меня, — сказал Кутузов, — и за войну и за мир... а всё пришло во-время. Tout vient à point à celui qui sait attendre. A и там советчиков не меньше было, чем здесь... — продолжал он, возвращаясь к советчикам, которые видимо занимали его. — Ох советчики, советчики! — сказал он. — Если бы всех слушать, мы бы там в Турции и мира не заключили, да и войны бы не кончили. Всё поскорее, а скорое на долгое выходит. Если бы Каменский не умер, он бы пропал. Он с тридцатью тысячами штурмовал крепости. Взять крепость не трудно, трудно кампанию выиграть. А для этого не нужно штурмовать и атаковать, а нужно терпение и время. Каменский на Рущук солдат послал, а я их одних (терпение и время) посылал и взял больше крепостей, чем Каменский, и лошадиное мясо турок есть заставил. — Он покачал головой. — И французы тоже будут! Верь моему слову, — воодушевляясь проговорил Кутузов, ударяя себя в грудь: — будут у меня лошадиное мясо есть! — И опять глаза его залоснились слезами.

[¶11] * “Everything comes in time to him who knows how to wait.” “But shan’t we have to accept battle?” remarked Prince Andrew.

> Russian: — Однако должно же будет принять сражение? — сказал князь Андрей.

[¶12] “We shall if everybody wants it; it can’t be helped.... But believe me, my dear boy, there is nothing stronger than those two: patience and time, they will do it all. But the advisers n’entendent pas de cette oreille, voilà le mal. * Some want a thing—others don’t. What’s one to do?” he asked, evidently expecting an answer. “Well, what do you want us to do?” he repeated and his eye shone with a deep, shrewd look. “I’ll tell you what to do,” he continued, as Prince Andrew still did not reply: “I will tell you what to do, and what I do. Dans le doute, mon cher,” he paused, “abstiens-toi” *(2)—he articulated the French proverb deliberately. * “Don’t see it that way, that’s the trouble.” * (2) “When in doubt, my dear fellow, do nothing.”

> Russian: — Должно будет, если все этого захотят, нечего делать... А верь, голубчик: нет сильнее тех двух воинов, терпение и время; те всё сделают, да советчики n'entendent pas de cette oreille, voilà le mal. Одни хотят, другие не хотят. Чтò ж делать? — спросил он, видимо ожидая ответа. — Да, чтò ты велишь делать? — повторил он, и глаза его блестели глубоким, умным выражением. — Я тебе скажу, чтò делать, — проговорил он, так как князь Андрей всё-таки не отвечал. — Я тебе скажу, чтò делать, и чтò я делаю. Dans le doute, mon cher, — он помолчал — abstiens toi, — выговорил он с расстановкой.

[¶13] “Well, good-by, my dear fellow; remember that with all my heart I share your sorrow, and that for you I am not a Serene Highness, nor a prince, nor a commander in chief, but a father! If you want anything come straight to me. Good-by, my dear boy.” Again he embraced and kissed Prince Andrew, but before the latter had left the room Kutúzov gave a sigh of relief and went on with his unfinished novel, Les Chevaliers du Cygne by Madame de Genlis.

> Russian: — Ну, прощай, дружок; помни, что я всею душой несу с тобой твою потерю и что я тебе не светлейший, не князь и не главнокомандующий, а я тебе отец. Ежели чтò нужно, прямо ко мне. Прощай, голубчик. — Он опять обнял и поцеловал его. И еще князь Андрей не успел выйти в дверь, как Кутузов успокоительно вздохнул и взялся опять за неконченный роман мадам Жанлис Les chevaliers du Gygne.

[¶14] Prince Andrew could not have explained how or why it was, but after that interview with Kutúzov he went back to his regiment reassured as to the general course of affairs and as to the man to whom it had been entrusted. The more he realized the absence of all personal motive in that old man—in whom there seemed to remain only the habit of passions, and in place of an intellect (grouping events and drawing conclusions) only the capacity calmly to contemplate the course of events—the more reassured he was that everything would be as it should. “He will not bring in any plan of his own. He will not devise or undertake anything,” thought Prince Andrew, “but he will hear everything, remember everything, and put everything in its place. He will not hinder anything useful nor allow anything harmful. He understands that there is something stronger and more important than his own will—the inevitable course of events, and he can see them and grasp their significance, and seeing that significance can refrain from meddling and renounce his personal wish directed to something else. And above all,” thought Prince Andrew, “one believes in him because he’s Russian, despite the novel by Genlis and the French proverbs, and because his voice shook when he said: ‘What they have brought us to!’ and had a sob in it when he said he would ‘make them eat horseflesh!’” On such feelings, more or less dimly shared by all, the unanimity and general approval were founded with which, despite court influences, the popular choice of Kutúzov as commander in chief was received.

> Russian: Как и отчего это случилось, князь Андрей не мог бы никак объяснить; но после этого свидания с Кутузовым он вернулся к своему полку успокоенный на счет общего хода дел и на счет того, кому оно вверено было. Чем больше он видел отсутствие всего личного в этом старике, в котором оставались как будто одни привычки страстей и вместо ума (группирующего события и делающего выводы) одна способность спокойного созерцания хода событий, тем более он был спокоен за то, что всё будет так, как должно быть. «У него не будет ничего своего. Он ничего не придумает, ничего не предпримет», думал князь Андрей, «но он всё выслушает, всё запомнит, всё поставит на свое место, ничему полезному не помешает и ничего вредного не позволит. Он понимает, что есть что-то сильнее и значительнее его воли, — это неизбежный ход событий, и он умеет видеть их, умеет понимать их значение, и в виду этого значения умеет отрекаться от участия в этих событиях, от своей личной воли, направленной на другое. «А главное», думал князь Андрей, «почему веришь ему, это то, что он русский, несмотря на роман Жанлис и французские поговорки; это то, что голос его задрожал, когда он сказал: «до чего довели!» и что он захлипал, говоря о том, что он «заставит их есть лошадиное мясо». На этом же чувстве, которое более или менее смутно испытывали все, и основано было то единомыслие и общее одобрение, которое сопутствовало народному, противному придворным соображениям, избранию Кутузова в главнокомандующие.

## 202. Book Ten · Chapter XVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/202/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/202/#p-N

[¶0] After the Emperor had left Moscow, life flowed on there in its usual course, and its course was so very usual that it was difficult to remember the recent days of patriotic elation and ardor, hard to believe that Russia was really in danger and that the members of the English Club were also sons of the Fatherland ready to sacrifice everything for it. The one thing that recalled the patriotic fervor everyone had displayed during the Emperor’s stay was the call for contributions of men and money, a necessity that as soon as the promises had been made assumed a legal, official form and became unavoidable.

> Russian: После отъезда государя из Москвы, московская жизнь потекла прежним обычным порядком, и течение этой жизни было так обычно, что трудно было вспомнить о бывших днях патриотического восторга и увлечения, и трудно было верить, что действительно Россия в опасности и что члены Английского клуба суть вместе с тем и сыны отечества, готовые для него на всякую жертву. Одно, чтò напоминало о бывшем во время пребывания государя в Москве общем восторженно-патриотическом настроении, было требование пожертвований людьми и деньгами, которые, как скоро они были сделаны, облеклись в законную, официальную форму и казались неизбежны.

[¶1] With the enemy’s approach to Moscow, the Moscovites’ view of their situation did not grow more serious but on the contrary became even more frivolous, as always happens with people who see a great danger approaching. At the approach of danger there are always two voices that speak with equal power in the human soul: one very reasonably tells a man to consider the nature of the danger and the means of escaping it; the other, still more reasonably, says that it is too depressing and painful to think of the danger, since it is not in man’s power to foresee everything and avert the general course of events, and it is therefore better to disregard what is painful till it comes, and to think about what is pleasant. In solitude a man generally listens to the first voice, but in society to the second. So it was now with the inhabitants of Moscow. It was long since people had been as gay in Moscow as that year.

> Russian: С приближением неприятеля к Москве, взгляд москвичей на свое положение не только не делался серьезнее, но напротив еще легкомысленнее, как это всегда бывает с людьми, которые видят приближающуюся большую опасность. При приближении опасности, всегда два голоса одинаково сильно говорят в душе человека: один весьма разумно говорит о том, чтобы человек обдумал самое свойство опасности и средства для избавления от нее; другой еще разумнее говорит, что слишком тяжело и мучительно думать об опасности, тогда как предвидеть всё и спастись от общего хода дела не во власти человека, и потому лучше отвернуться от тяжелого, до тех пор, пока оно не наступило, и думать о приятном. В одиночестве человек большею частью отдается первому голосу, в обществе напротив — второму. Так было и теперь с жителями Москвы. Давно так не веселились в Москве, как этот год.

[¶2] Rostopchín’s broadsheets, headed by woodcuts of a drink shop, a potman, and a Moscow burgher called Karpúshka Chigírin, “who—having been a militiaman and having had rather too much at the pub—heard that Napoleon wished to come to Moscow, grew angry, abused the French in very bad language, came out of the drink shop, and, under the sign of the eagle, began to address the assembled people,” were read and discussed, together with the latest of Vasíli Lvóvich Púshkin’s bouts rimés.

> Russian: Растопчинские афишки с изображением вверху питейного дома, целовальника и московского мещанина Карпушки Чигирина, который, быв в ратниках и выпив лишний крючок на тычке, услыхал, будто Бонапарт хочет итти на Москву, рассердился, разругал скверными словами всех французов, вышел из питейного дома и заговорил под орлом собравшемуся народу, читались и обсуживались наравне с последним буриме Василия Львовича Пушкина.

[¶3] In the corner room at the Club, members gathered to read these broadsheets, and some liked the way Karpúshka jeered at the French, saying: “They will swell up with Russian cabbage, burst with our buckwheat porridge, and choke themselves with cabbage soup. They are all dwarfs and one peasant woman will toss three of them with a hayfork.” Others did not like that tone and said it was stupid and vulgar. It was said that Rostopchín had expelled all Frenchmen and even all foreigners from Moscow, and that there had been some spies and agents of Napoleon among them; but this was told chiefly to introduce Rostopchín’s witty remark on that occasion. The foreigners were deported to Nízhni by boat, and Rostopchín had said to them in French: “Rentrez en vous-mêmes; entrez dans la barque, et n’en faites pas une barque de Charon.” * There was talk of all the government offices having been already removed from Moscow, and to this Shinshín’s witticism was added—that for that alone Moscow ought to be grateful to Napoleon. It was said that Mamónov’s regiment would cost him eight hundred thousand rubles, and that Bezúkhov had spent even more on his, but that the best thing about Bezúkhov’s action was that he himself was going to don a uniform and ride at the head of his regiment without charging anything for the show.

> Russian: В клубе, в угловой комнате, собирались читать эти афиши, и некоторым нравилось, как Карпушка подтрунивал над французами, говоря, что они от капусты раздуются, от каши перелопаются, от щей задохнутся, что они все карлики, и что их троих одна баба вилами закинет. Некоторые не одобряли этого тона и говорили, что это пошло и глупо. Рассказывали о том, что французов и даже всех иностранцев Растопчин выслал из Москвы, что между ними шпионы и агенты Наполеона; но рассказывали это преимущественно для того, чтобы при этом случае передать остроумные слова, сказанные Растопчиным при их отправлении. Иностранцев отправляли на барке в Нижний, и Растопчин сказал им: «Rentrez en vous même, entrez dans la barque et n'en faites pas une barque de Charon. Рассказывали, что уже выслали из Москвы все присутственные места и тут же прибавляли шутку Шиншина, что за это одно Москва должна быть благодарна Наполеону. Рассказывали, что Мамонову его полк будет стоить 800 тысяч, что Безухов еще больше затратил на своих ратников, но что лучше всего в поступке Безухова то, что он сам оденется в мундир и поедет верхом перед полком и ничего не будет брать за места с тех, которые будут смотреть на пего.

[¶4] * “Think it over; get into the barque, and take care not to make it a barque of Charon.” “You don’t spare anyone,” said Julie Drubetskáya as she collected and pressed together a bunch of raveled lint with her thin, beringed fingers.

> Russian: — Вы никому не делаете милости, — сказала Жюли Друбецкая, собирая и прижимая кучку нащипанной корпии тонкими пальцами, покрытыми кольцами.

[¶5] Julie was preparing to leave Moscow next day and was giving a farewell soiree.

> Russian: Жюли собиралась на другой день уезжать из Москвы и делала прощальный вечер.

[¶6] “Bezúkhov est ridicule, but he is so kind and good-natured. What pleasure is there to be so caustique?”

> Russian: — Безухов est ridicule, но он так добр, так мил. Чтò за удовольствие быть так caustique?

[¶7] “A forfeit!” cried a young man in militia uniform whom Julie called “mon chevalier,” and who was going with her to Nízhni.

> Russian: — Штраф! — сказал молодой человек в ополченском мундире, которого Жюли называла: «mon chevalier», и который с нею вместе ехал в Нижний.

[¶8] In Julie’s set, as in many other circles in Moscow, it had been agreed that they would speak nothing but Russian and that those who made a slip and spoke French should pay fines to the Committee of Voluntary Contributions.

> Russian: В обществе Жюли, как и во многих обществах Москвы, было положено говорить только по-русски, и те, которые ошибались, говоря французские слова, платили штраф в пользу комитета пожертвований.

[¶9] “Another forfeit for a Gallicism,” said a Russian writer who was present. “‘What pleasure is there to be’ is not Russian!”

> Russian: — Другой штраф за галлицизм, — сказал русский писатель, бывший в гостиной. — «Удовольствие быть» — не по-русски.

[¶10] “You spare no one,” continued Julie to the young man without heeding the author’s remark. “For caustique—I am guilty and will pay, and I am prepared to pay again for the pleasure of telling you the truth. For Gallicisms I won’t be responsible,” she remarked, turning to the author: “I have neither the money nor the time, like Prince Galítsyn, to engage a master to teach me Russian!” “Ah, here he is!” she added. “Quand on... No, no,” she said to the militia officer, “you won’t catch me. Speak of the sun and you see its rays!” and she smiled amiably at Pierre. “We were just talking of you,” she said with the facility in lying natural to a society woman. “We were saying that your regiment would be sure to be better than Mamónov’s.”

> Russian: — Вы никому не делаете милости, — продолжала Жюли к ополченцу, не обращая внимания на замечание сочинителя. За caustique виновата, — сказала она, — и плачу, но за удовольствие сказать вам правду я готова еще заплатить; за галлицизмы не отвечаю, — обратилась она к сочинителю: — у меня нет ни денег, ни времени, как у князя Голицына, взять учителя и учиться по-русски. А, вот и он, — сказала Жюли.— Quand on... Нет, нет, — обратилась она к ополченцу, — не поймаете. Когда говорят про солнце — видят его лучи, — сказала хозяйка, любезно улыбаясь Пьеру. — Мы только говорили о вас, — с свойственною светским женщинам свободой лжи, сказала Жюли. — Мы говорили, что ваш полк верно будет лучше Мамоновского.

[¶11] “Oh, don’t talk to me of my regiment,” replied Pierre, kissing his hostess’ hand and taking a seat beside her. “I am so sick of it.”

> Russian: — Ах, не говорите мне про мой полк, — отвечал Пьер, целуя руку хозяйки и садясь подле нее. — Он мне так надоел!

[¶12] “You will, of course, command it yourself?” said Julie, directing a sly, sarcastic glance toward the militia officer.

> Russian: — Вы ведь верно сами будете командовать им? — сказала Жюли, хитро и насмешливо переглянувшись с ополченцем.

[¶13] The latter in Pierre’s presence had ceased to be caustic, and his face expressed perplexity as to what Julie’s smile might mean. In spite of his absent-mindedness and good nature, Pierre’s personality immediately checked any attempt to ridicule him to his face.

> Russian: Ополченец в присутствии Пьера был уже не так caustique, и в лице его выразилось недоуменье к тому, чтò означала улыбка Жюли. Несмотря на свою рассеянность и добродушие, личность Пьера прекращала тотчас же всякие попытки на насмешку в его присутствии.

[¶14] “No,” said Pierre, with a laughing glance at his big, stout body. “I should make too good a target for the French, besides I am afraid I should hardly be able to climb onto a horse.”

> Russian: — Нет, — смеясь отвечал Пьер, оглядывая свое большое, толстое тело. — В меня слишком легко попасть французам, да я и боюсь, что не влезу на лошадь...

[¶15] Among those whom Julie’s guests happened to choose to gossip about were the Rostóvs.

> Russian: В числе перебираемых лиц для предмета разговора, общество Жюли попало на Ростовых.

[¶16] “I hear that their affairs are in a very bad way,” said Julie. “And he is so unreasonable, the count himself I mean. The Razumóvskis wanted to buy his house and his estate near Moscow, but it drags on and on. He asks too much.”

> Russian: — Очень, говорят, плохи дела их, — сказала Жюли. — И он так бестолков — сам граф. Разумовские хотели купить его дом и подмосковную, и всё это тянется. Он дорожится.

[¶17] “No, I think the sale will come off in a few days,” said someone. “Though it is madness to buy anything in Moscow now.”

> Russian: — Нет, кажется на-днях состоится продажа, — сказал кто-то. — Хотя теперь и безумно покупать что-нибудь в Москве.

[¶18] “Why?” asked Julie. “You don’t think Moscow is in danger?”

> Russian: — Отчего? — сказала Жюли. — Неужели вы думаете, что есть опасность для Москвы?

[¶19] “Then why are you leaving?”

> Russian: — Отчего же вы едете?

[¶20] “I? What a question! I am going because... well, because everyone is going: and besides—I am not Joan of Arc or an Amazon.”

> Russian: — Я? Вот странно. Я еду, потому... ну потому, что все едут, и потом я не Иоанна д’Арк и не Амазонка.

[¶21] “Well, of course, of course! Let me have some more strips of linen.”

> Russian: — Ну, да, да, дайте мне еще тряпочек.

[¶22] “If he manages the business properly he will be able to pay off all his debts,” said the militia officer, speaking of Rostóv.

> Russian: — Ежели он сумеет повести дела, он может заплатить все долги, — продолжал ополченец про Ростова.

[¶23] “A kindly old man but not up to much. And why do they stay on so long in Moscow? They meant to leave for the country long ago. Natalie is quite well again now, isn’t she?” Julie asked Pierre with a knowing smile.

> Russian: — Добрый старик, но очень pauvre sire. И зачем они живут так долго? Они давно хотели ехать в деревню. Натали, кажется, здорова теперь? — хитро улыбаясь спросила Жюли у Пьера.

[¶24] “They are waiting for their younger son,” Pierre replied. “He joined Obolénski’s Cossacks and went to Bélaya Tsérkov where the regiment is being formed. But now they have had him transferred to my regiment and are expecting him every day. The count wanted to leave long ago, but the countess won’t on any account leave Moscow till her son returns.”

> Russian: — Они ждут меньшого сына, — сказал Пьер. — Он поступил в казаки Оболенского и поехал в Белую Церковь. Там формируется полк. А теперь они перевели его в мой полк и ждут каждый день. Граф давно хотел ехать, но графиня ни за чтò несогласна выехать из Москвы, пока не приедет сын.

[¶25] “I met them the day before yesterday at the Arkhárovs’. Natalie has recovered her looks and is brighter. She sang a song. How easily some people get over everything!”

> Russian: — Я их третьего дня видела у Архаровых. Натали опять похорошела и повеселела. Она пела один романс. Как всё легко проходит у некоторых людей!

[¶26] “Get over what?” inquired Pierre, looking displeased. Julie smiled.

> Russian: — Чтò проходит? — недовольно спросил Пьер. — Жюли улыбнулась.

[¶27] “You know, Count, such knights as you are only found in Madame de Souza’s novels.”

> Russian: — Вы знаете, граф что такие рыцари, как вы, бывают только в романах Madame Suza.

[¶28] “What knights? What do you mean?” demanded Pierre, blushing.

> Russian: — Какой рыцарь? Отчего? — краснея спросил Пьер.

[¶29] “Oh, come, my dear count! C’est la fable de tout Moscou. Je vous admire, ma parole d’honneur!” *

> Russian: — Ну, полноте, милый граф, c'est la fable de tout Moscou. Je vous admire, ma parole d’honneur.

[¶30] * “It is the talk of all Moscow. My word, I admire you!” “Forfeit, forfeit!” cried the militia officer.

> Russian: — Штраф! Штраф! — сказал ополченец.

[¶31] “All right, one can’t talk—how tiresome!”

> Russian: — Ну, хорошо. Нельзя говорить, как скучно!

[¶32] “What is ‘the talk of all Moscow’?” Pierre asked angrily, rising to his feet. “Come now, Count, you know!”

> Russian: — Qu’est ce qui est la fable de tout Moscou? — вставая сказал сердито Пьер. — Полноте, граф. Вы знаете!

[¶33] “I don’t know anything about it,” said Pierre.

> Russian: — Ничего не знаю, — сказал Пьер,

[¶34] “I know you were friendly with Natalie, and so... but I was always more friendly with Véra—that dear Véra.” “No, madame!” Pierre continued in a tone of displeasure, “I have not taken on myself the role of Natalie Rostóva’s knight at all, and have not been to their house for nearly a month. But I cannot understand the cruelty...”

> Russian: — Я знаю, что вы дружны были с Натали, и потому... Нет, я всегда дружнее с Верой. Cette chère Véra! — Non, madame, — продолжал Пьер недовольным тоном. — Я вовсе не взял на себя роль рыцаря Ростовой, и я уже почти месяц не был у них. Но я не понимаю жестокость...

[¶35] “Qui s’excuse s’accuse,” * said Julie, smiling and waving the lint triumphantly, and to have the last word she promptly changed the subject. “Do you know what I heard today? Poor Mary Bolkónskaya arrived in Moscow yesterday. Do you know that she has lost her father?”

> Russian: — Qui s’excuse — s’accuse, — улыбаясь и махая корпией, говорила Жюли, и, чтобы за ней осталось последнее слово, сейчас же переменила разговор. — Каково, я нынче узнала: бедная Мари Болконская приехала вчера в Москву. Вы слышали, она потеряла отца?

[¶36] * “Who excuses himself, accuses himself.” “Really? Where is she? I should like very much to see her,” said Pierre.

> Russian: — Неужели! Где она? Я бы очень желал увидать ее, — сказал Пьер.

[¶37] “I spent the evening with her yesterday. She is going to their estate near Moscow either today or tomorrow morning, with her nephew.”

> Russian: — Я вчера провела с ней вечер. Она нынче или завтра утром едет в подмосковную с племянником.

[¶38] “Well, and how is she?” asked Pierre.

> Russian: — Ну чтò она, как? — сказал Пьер.

[¶39] “She is well, but sad. But do you know who rescued her? It is quite a romance. Nicholas Rostóv! She was surrounded, and they wanted to kill her and had wounded some of her people. He rushed in and saved her....”

> Russian: — Ничего, грустна. Но знаете, кто ее спас? Это целый роман. Nicolas Ростов. Ее окружили, хотели убить, ранили ее людей. Он бросился и спас ее...

[¶40] “Another romance,” said the militia officer. “Really, this general flight has been arranged to get all the old maids married off. Catiche is one and Princess Bolkónskaya another.”

> Russian: — Еще роман, — сказал ополченец. — Решительно, это общее бегство сделано, чтобы все старые невесты шли замуж. Catiche одна, княжна Болконская другая.

[¶41] “Do you know, I really believe she is un petit peu amoureuse du jeune homme.” *

> Russian: — Вы знаете, что я в самом деле думаю, что она un petit peu amoureuse du jeune homme.

[¶42] * “A little bit in love with the young man.” “Forfeit, forfeit, forfeit!”

> Russian: — Штраф! Штраф! Штраф!

[¶43] “But how could one say that in Russian?”

> Russian: — Но как же это по-русски сказать?..

## 203. Book Ten · Chapter XVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/203/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/203/#p-N

[¶0] When Pierre returned home he was handed two of Rostopchín’s broadsheets that had been brought that day.

> Russian: Когда Пьер вернулся домой, ему подали две принесенные в этот день афиши Растопчина.

[¶1] The first declared that the report that Count Rostopchín had forbidden people to leave Moscow was false; on the contrary he was glad that ladies and tradesmen’s wives were leaving the city. “There will be less panic and less gossip,” ran the broadsheet “but I will stake my life on it that that scoundrel will not enter Moscow.” These words showed Pierre clearly for the first time that the French would enter Moscow. The second broadsheet stated that our headquarters were at Vyázma, that Count Wittgenstein had defeated the French, but that as many of the inhabitants of Moscow wished to be armed, weapons were ready for them at the arsenal: sabers, pistols, and muskets which could be had at a low price. The tone of the proclamation was not as jocose as in the former Chigírin talks. Pierre pondered over these broadsheets. Evidently the terrible stormcloud he had desired with the whole strength of his soul but which yet aroused involuntary horror in him was drawing near.

> Russian: В первой говорилось о том, что слух, будто графом Растопчиным запрещен выезд из Москвы — несправедлив, и что напротив граф Растопчин рад, что из Москвы уезжают барыни и купеческие жены. «Меньше страху, меньше новостей», говорилось в афише, «но я жизнью отвечаю, что злодей в Москве не будет». Эти слова в первый раз ясно показали Пьеру, что французы будут в Москве. Во второй афише говорилось, что главная квартира наша в Вязьме, что граф Витгенштейн победил французов, но что так как многие жители желают вооружиться, то для них есть приготовленное в арсенале оружие: сабли, пистолеты, ружья, которые жители могут получать по дешевой цене. Тон афиш был уже не такой шутливый, как в прежних Чигиринских разговорах. Пьер задумался над этими афишами. Очевидно, та страшная грозовая туча, которую он призывал всеми силами своей души, и которая вместе с тем возбуждала в нем невольный ужас, очевидно, туча эта приближалась.

[¶2] “Shall I join the army and enter the service, or wait?” he asked himself for the hundredth time. He took a pack of cards that lay on the table and began to lay them out for a game of patience.

> Russian: «Поступить в военную службу и ехать в армию, или дожидаться?» в сотый раз задавал себе Пьер этот вопрос. Он взял колоду карт, лежавших у него на столе, и стал делать пасьянс.

[¶3] “If this patience comes out,” he said to himself after shuffling the cards, holding them in his hand, and lifting his head, “if it comes out, it means... what does it mean?” He had not decided what it should mean when he heard the voice of the eldest princess at the door asking whether she might come in.

> Russian: — Ежели выйдет этот пасьянс, — говорил он сам себе, смешав колоду, держа ее в руке и глядя вверх, — ежели выйдет, то значит... чтò значит?.. — Он не успел решить, чтò значит, как за дверью кабинета послышался голос старшей княжны, спрашивающей, можно ли войти.

[¶4] “Then it will mean that I must go to the army,” said Pierre to himself. “Come in, come in!” he added to the princess.

> Russian: — Тогда будет значить, что я должен ехать в армию, — договорил себе Пьер. — Войдите, войдите, — прибавил он, обращаясь к княжне.

[¶5] Only the eldest princess, the one with the stony face and long waist, was still living in Pierre’s house. The two younger ones had both married.

> Russian: (Одна старшая княжна, с длинною талией и окаменелым лицом, продолжала жить в доме Пьера; две меньшие вышли замуж.)

[¶6] “Excuse my coming to you, cousin,” she said in a reproachful and agitated voice. “You know some decision must be come to. What is going to happen? Everyone has left Moscow and the people are rioting. How is it that we are staying on?”

> Russian: — Простите, mon cousin, что я пришла к вам, — сказала она укоризненно-взволнованным голосом. — Ведь надо наконец на что-нибудь решиться! Чтò ж это будет такое? Все выехали из Москвы, и народ бунтует. Что ж мы остаемся?

[¶7] “On the contrary, things seem satisfactory, ma cousine,” said Pierre in the bantering tone he habitually adopted toward her, always feeling uncomfortable in the role of her benefactor.

> Russian: — Напротив, все кажется благополучно, ma cousine, — сказал Пьер с тою привычкой шутливости, которую Пьер, всегда конфузно переносивший свою роль благодетеля перед княжною, усвоил себе в отношении к ней.

[¶8] “Satisfactory, indeed! Very satisfactory! Barbara Ivánovna told me today how our troops are distinguishing themselves. It certainly does them credit! And the people too are quite mutinous—they no longer obey, even my maid has taken to being rude. At this rate they will soon begin beating us. One can’t walk in the streets. But, above all, the French will be here any day now, so what are we waiting for? I ask just one thing of you, cousin,” she went on, “arrange for me to be taken to Petersburg. Whatever I may be, I can’t live under Bonaparte’s rule.”

> Russian: — Да, это благополучно... хорошо благополучие! Мне нынче Варвара Ивановна порассказала, как войска наши отличаются. Уж точно можно чести приписать. Да и народ совсем взбунтовался, слушать перестают; девка моя, и та грубить стала. Этак скоро и нас бить станут. По улицам ходить нельзя. А главное, нынче-завтра французы будут, чтò ж нам ждать! Я об одном прошу, mon cousin, — сказала княжна, — прикажите свезти меня в Петербург: какая я ни есть, а я под Бонапартовскою властью жить не могу.

[¶9] “Oh, come, ma cousine! Where do you get your information from? On the contrary...”

> Russian: — Да полноте, ma cousine, откуда вы почерпаете ваши сведения? Напротив...

[¶10] “I won’t submit to your Napoleon! Others may if they please.... If you don’t want to do this...”

> Russian: — Я вашему Наполеону не покорюсь. Другие как хотят... Ежели вы не хотите этого сделать...

[¶11] “But I will, I’ll give the order at once.”

> Russian: — Да я сделаю, я сейчас прикажу.

[¶12] The princess was apparently vexed at not having anyone to be angry with. Muttering to herself, she sat down on a chair.

> Russian: Княжне видимо досадно было, что не на кого было сердиться. Она, что-то шепча, присела на стул.

[¶13] “But you have been misinformed,” said Pierre. “Everything is quiet in the city and there is not the slightest danger. See! I’ve just been reading...” He showed her the broadsheet. “Count Rostopchín writes that he will stake his life on it that the enemy will not enter Moscow.”

> Russian: — Но вам это неправильно доносят, — сказал Пьер. — В городе всё тихо, и опасности никакой нет. Вот я сейчас читал... — Пьер показал княжне афишки. — Граф пишет, что он жизнью отвечает, что неприятель не будет в Москве.

[¶14] “Oh, that count of yours!” said the princess malevolently. “He is a hypocrite, a rascal who has himself roused the people to riot. Didn’t he write in those idiotic broadsheets that anyone, ‘whoever it might be, should be dragged to the lockup by his hair’? (How silly!) ‘And honor and glory to whoever captures him,’ he says. This is what his cajolery has brought us to! Barbara Ivánovna told me the mob near killed her because she said something in French.”

> Russian: — Ах, этот ваш граф, — с злобой заговорила княжна, — это лицемер, злодей, который сам настроил народ бунтовать. Разве не он писал в этих дурацких афишах, что какой бы там ни был, тащи его за хохол на съезжую (и как глупо)! Кто возьмет, говорит, тому и честь и слава. Вот и долюбезничался. Варвара Ивановна говорила, что чуть не убил ее народ за то, что она по-французски заговорила...

[¶15] “Oh, but it’s so... You take everything so to heart,” said Pierre, and began laying out his cards for patience.

> Russian: — Да ведь это так... Вы всё к сердцу очень принимаете, — сказал Пьер, и стал раскладывать пасьянс.

[¶16] Although that patience did come out, Pierre did not join the army, but remained in deserted Moscow ever in the same state of agitation, irresolution, and alarm, yet at the same time joyfully expecting something terrible.

> Russian: Несмотря на то, что пасьянс сошелся, Пьер не поехал в армию, а остался в опустевшей Москве всё в той же тревоге, нерешимости, в страхе и вместе в радости ожидая чего-то ужасного.

[¶17] Next day toward evening the princess set off, and Pierre’s head steward came to inform him that the money needed for the equipment of his regiment could not be found without selling one of the estates. In general the head steward made out to Pierre that his project of raising a regiment would ruin him. Pierre listened to him, scarcely able to repress a smile.

> Russian: На другой день княжна к вечеру уехала, и к Пьеру приехал его главноуправляющий с известием, что требуемых им денег для обмундирования полка нельзя достать, ежели не продать одно имение. Главноуправляющий вообще представлял Пьеру, что все эти затеи полка должны были разорить его. Пьер с трудом скрывал улыбку, слушая слова управляющего.

[¶18] “Well then, sell it,” said he. “What’s to be done? I can’t draw back now!”

> Russian: — Ну, продайте, — говорил он. — Чтò ж делать, я не могу отказаться теперь!

[¶19] The worse everything became, especially his own affairs, the better was Pierre pleased and the more evident was it that the catastrophe he expected was approaching. Hardly anyone he knew was left in town. Julie had gone, and so had Princess Mary. Of his intimate friends only the Rostóvs remained, but he did not go to see them.

> Russian: Чем хуже было положение всяких дел, и в особенности его дел, тем Пьеру было приятнее, тем очевиднее было, что катастрофа, которой он ждал, приближается. Уже никого почти из знакомых Пьера не было в городе. Жюли уехала, княжна Марья уехала. Из близких знакомых одни Ростовы оставались; но к ним Пьер не ездил.

[¶20] To distract his thoughts he drove that day to the village of Vorontsóvo to see the great balloon Leppich was constructing to destroy the foe, and a trial balloon that was to go up next day. The balloon was not yet ready, but Pierre learned that it was being constructed by the Emperor’s desire. The Emperor had written to Count Rostopchín as follows:

> Russian: В этот день Пьер, для того чтобы развлечься, поехал в село Воронцово смотреть большой воздушный шар, который строился Леппихом для погибели врага, и пробный шар, который должен был быть пущен завтра. Шар этот был еще не готов; но, как узнал Пьер, он строился по желанию государя. Государь писал графу Растопчину об этом шаре следующее:

[¶21] As soon as Leppich is ready, get together a crew of reliable and intelligent men for his car and send a courier to General Kutúzov to let him know. I have informed him of the matter.

> Russian: «Aussitôt que Leppich sera prêt, composez lui un équipage pour sa nacelle d’hommes sûrs et intelligents et dépêchez un courrier au général Koutousoff pour l'en prévenir. Je l’ai instruit de la chose».

[¶22] Please impress upon Leppich to be very careful where he descends for the first time, that he may not make a mistake and fall into the enemy’s hands. It is essential for him to combine his movements with those of the commander in chief.

> Russian: «Recommandez, je vous prie, à Leppich d’être bien attentif sur l’endroit où il descendra la première fois, pour ne pas se tromper et ne pas tomber dans les mains de l’ennemi. Il est indispensable qu’il combine ses mouvements avec le général-en-chef».

[¶23] On his way home from Vorontsóvo, as he was passing the Bolótnoe Place Pierre, seeing a large crowd round the Lóbnoe Place, stopped and got out of his trap. A French cook accused of being a spy was being flogged. The flogging was only just over, and the executioner was releasing from the flogging bench a stout man with red whiskers, in blue stockings and a green jacket, who was moaning piteously. Another criminal, thin and pale, stood near. Judging by their faces they were both Frenchmen. With a frightened and suffering look resembling that on the thin Frenchman’s face, Pierre pushed his way in through the crowd.

> Russian: Возвращаясь домой из Воронцова и проезжая по болотной площади, Пьер увидал толпу у Лобного места, остановился и слез с дрожек. Это была экзекуция французского повара, обвиненного в шпионстве. Экзекуция только что кончилась, и палач отвязывал от кобылы жалостно стонавшего толстого человека с рыжими бакенбардами, в синих чулках и зеленом камзоле. Другой преступник, худенький и бледный, стоял тут же. Оба, судя и по лицам, были французы. С испуганно-болезненным видом, подобным тому, который имел худой француз, Пьер протолкался сквозь толпу.

[¶24] “What is it? Who is it? What is it for?” he kept asking. But the attention of the crowd—officials, burghers, shopkeepers, peasants, and women in cloaks and in pelisses—was so eagerly centered on what was passing in Lóbnoe Place that no one answered him. The stout man rose, frowned, shrugged his shoulders, and evidently trying to appear firm began to pull on his jacket without looking about him, but suddenly his lips trembled and he began to cry, in the way full-blooded grown-up men cry, though angry with himself for doing so. In the crowd people began talking loudly, to stifle their feelings of pity as it seemed to Pierre.

> Russian: — Чтò это? Кто? За чтò?— спрашивал он. Но вниманье толпы, — чиновников, мещан, купцов, мужиков, женщин в салопах и шубках, — так было жадно сосредоточено на то, чтò происходило на Лобном месте, что никто не отвечал ему. Толстый человек поднялся, нахмурившись пожал плечами, и очевидно желая выразить твердость, стал, не глядя вокруг себя, надевать камзол; но вдруг губы его задрожали, и он заплакал, сам сердясь на себя, как плачут взрослые сангвинические люди. Толпа громко заговорила, как показалось Пьеру, для того чтобы заглушить в самой себе чувство жалости.

[¶25] “He’s cook to some prince.”

> Russian: — Повар чей-то княжеский...

[¶26] “Eh, mounseer, Russian sauce seems to be sour to a Frenchman... sets his teeth on edge!” said a wrinkled clerk who was standing behind Pierre, when the Frenchman began to cry. The clerk glanced round, evidently hoping that his joke would be appreciated. Some people began to laugh, others continued to watch in dismay the executioner who was undressing the other man.

> Russian: — Чтò, мусью, видно русский соус кисел французу пришелся... оскомину набил, — сказал сморщенный приказный, стоявший подле Пьера, в то время как француз заплакал. Приказный оглянулся вокруг себя, видимо ожидая оценки своей шутки. Некоторые засмеялись, некоторые испуганно продолжали смотреть на палача, который раздевал другого.

[¶27] Pierre choked, his face puckered, and he turned hastily away, went back to his trap muttering something to himself as he went, and took his seat. As they drove along he shuddered and exclaimed several times so audibly that the coachman asked him:

> Russian: Пьер засопел носом, сморщился и быстро повернувшись пошел назад к дрожкам, не переставая что-то бормотать про себя в то время, как он шел и садился. В продолжение дороги он несколько раз вздрагивал и вскрикивал так громко, что кучер спрашивал его:

[¶28] “What is your pleasure?”

> Russian: — Чтò прикажете?

[¶29] “Where are you going?” shouted Pierre to the man, who was driving to Lubyánka Street.

> Russian: — Куда ж ты едешь?— крикнул Пьер на кучера, выезжавшего на Лубянку.

[¶30] “To the Governor’s, as you ordered,” answered the coachman.

> Russian: — К главнокомандующему приказали, — отвечал кучер.

[¶31] “Fool! Idiot!” shouted Pierre, abusing his coachman—a thing he rarely did. “Home, I told you! And drive faster, blockhead!” “I must get away this very day,” he murmured to himself.

> Russian: — Дурак! скотина! — закричал Пьер, чтò редко с ним случалось, ругая своего кучера. — Домой я велел; и скорее ступай, болван. Еще нынче надо выехать, — про себя проговорил Пьер.

[¶32] At the sight of the tortured Frenchman and the crowd surrounding the Lóbnoe Place, Pierre had so definitely made up his mind that he could no longer remain in Moscow and would leave for the army that very day that it seemed to him that either he had told the coachman this or that the man ought to have known it for himself.

> Russian: Пьер, при виде наказанного француза и толпы, окружавшей Лобное место, так окончательно решил, что не может долее оставаться в Москве и едет нынче же в армию, что ему казалось, что он или сказал об этом кучеру, или что кучер сам должен был знать это.

[¶33] On reaching home Pierre gave orders to Evstáfey—his head coachman who knew everything, could do anything, and was known to all Moscow—that he would leave that night for the army at Mozháysk, and that his saddle horses should be sent there. This could not all be arranged that day, so on Evstáfey’s representation Pierre had to put off his departure till next day to allow time for the relay horses to be sent on in advance.

> Russian: Приехав домой, Пьер отдал приказание своему всё знающему, всё умеющему, известному всей Москве, кучеру Евстафьевичу о том, что он в ночь едет в Можайск к войску, и чтобы туда были высланы его верховые лошади. Всё это не могло быть сделано в тот же день, и потому, по представлению Евстафьевича, Пьер должен был отложить свой отъезд до другого дня, с тем чтобы дать время подставам выехать на дорогу.

[¶34] On the twenty-fourth the weather cleared up after a spell of rain, and after dinner Pierre left Moscow. When changing horses that night in Perkhúshkovo, he learned that there had been a great battle that evening. (This was the battle of Shevárdino.) He was told that there in Perkhúshkovo the earth trembled from the firing, but nobody could answer his questions as to who had won. At dawn next day Pierre was approaching Mozháysk.

> Russian: 24-го числа прояснело после дурной погоды, и в этот день после обеда Пьер выехал из Москвы. Ночью, переменя лошадей в Перхушкове, Пьер узнал, что в этот вечер было большое сражение. Рассказывали, что здесь, в Перхушкове, земля дрожала от выстрелов. На вопросы Пьера о том, кто победил, никто не мог дать ему ответа. (Это было сражение 24-го числа при Шевардине.) На рассвете Пьер подъезжал к Можайску.

[¶35] Every house in Mozháysk had soldiers quartered in it, and at the hostel where Pierre was met by his groom and coachman there was no room to be had. It was full of officers.

> Russian: Все дома Можайска были заняты постоем войск, и на постоялом дворе, на котором Пьера встретили его берейтор и кучер, в горницах не было места: всё было полно офицерами.

[¶36] Everywhere in Mozháysk and beyond it, troops were stationed or on the march. Cossacks, foot and horse soldiers, wagons, caissons, and cannon were everywhere. Pierre pushed forward as fast as he could, and the farther he left Moscow behind and the deeper he plunged into that sea of troops the more was he overcome by restless agitation and a new and joyful feeling he had not experienced before. It was a feeling akin to what he had felt at the Slobóda Palace during the Emperor’s visit—a sense of the necessity of undertaking something and sacrificing something. He now experienced a glad consciousness that everything that constitutes men’s happiness—the comforts of life, wealth, even life itself—is rubbish it is pleasant to throw away, compared with something... With what? Pierre could not say, and he did not try to determine for whom and for what he felt such particular delight in sacrificing everything. He was not occupied with the question of what to sacrifice for; the fact of sacrificing in itself afforded him a new and joyous sensation.

> Russian: В Можайске и за Можайском везде стояли и шли войска. Казаки, пешие, конные солдаты, фуры, ящики, пушки виднелись со всех сторон. Пьер торопился скорее ехать вперед, и чем дальше он отъезжал от Москвы, и чем глубже погружался в это море войск, тем больше им овладевала тревога беспокойства и неиспытанное еще им новое радостное чувство. Это было чувство подобное тому, которое он испытывал и в Слободском дворце во время приезда государя, чувство необходимости предпринять что-то и пожертвовать чем-то. Он испытывал теперь приятное чувство сознания того, что всё то, чтò составляет счастье людей, удобства жизни, богатство, даже самая жизнь, есть вздор, который приятно откинуть в сравнении с чем-то... С чем, Пьер не мог себе дать отчета, да и не старался уяснить себе для кого и для чего он находит особенную прелесть пожертвовать всем. Его не занимало то, для чего он хочет жертвовать, но самое жертвование составляло для него новое радостное чувство.

## 204. Book Ten · Chapter XIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/204/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/204/#p-N

[¶0] On the twenty-fourth of August the battle of the Shevárdino Redoubt was fought, on the twenty-fifth not a shot was fired by either side, and on the twenty-sixth the battle of Borodinó itself took place.

> Russian: 24-го было сражение при Шевардинском редуте, 25-го не было пущено ни одного выстрела ни с той, ни с другой стороны, 26-го произошло Бородинское сражение.

[¶1] Why and how were the battles of Shevárdino and Borodinó given and accepted? Why was the battle of Borodinó fought? There was not the least sense in it for either the French or the Russians. Its immediate result for the Russians was, and was bound to be, that we were brought nearer to the destruction of Moscow—which we feared more than anything in the world; and for the French its immediate result was that they were brought nearer to the destruction of their whole army—which they feared more than anything in the world. What the result must be was quite obvious, and yet Napoleon offered and Kutúzov accepted that battle.

> Russian: Для чего и как были даны и приняты сражения при Шевардине и при Бородине? Для чего было дано Бородинское сражение? Ни для французов, ни для русских оно не имело ни малейшего смысла. Результатом ближайшим было и должно было быть — для русских то, что мы приблизились к погибели Москвы (чего мы боялись больше всего в мире), а для французов то, что они приблизились к погибели всей армии (чего они тоже боялись больше всего в мире). Результат этот был тогда же совершенно очевиден, а между тем Наполеон дал, а Кутузов принял это сражение.

[¶2] If the commanders had been guided by reason, it would seem that it must have been obvious to Napoleon that by advancing thirteen hundred miles and giving battle with a probability of losing a quarter of his army, he was advancing to certain destruction, and it must have been equally clear to Kutúzov that by accepting battle and risking the loss of a quarter of his army he would certainly lose Moscow. For Kutúzov this was mathematically clear, as it is that if when playing draughts I have one man less and go on exchanging, I shall certainly lose, and therefore should not exchange. When my opponent has sixteen men and I have fourteen, I am only one eighth weaker than he, but when I have exchanged thirteen more men he will be three times as strong as I am.

> Russian: Ежели бы полководцы руководились разумными причинами, казалось, как ясно должно было быть для Наполеона, что, зайдя за две тысячи верст и принимая сражение с вероятною случайностью потери 1/4 армии, он шел на верную погибель; и столь же ясно бы должно было казаться Кутузову, что принимая сражение и тоже рискуя потерять четверть армии, он наверное теряет Москву. Для Кутузова это было математически ясно, как ясно то, что ежели в шашках у меня меньше одною шашкой и я буду меняться, я наверное проиграю, и потому не должен меняться. Когда у противника 16 шашек, а у меня 14, то я только на одну восьмую слабее его; а когда я поменяюсь 13-ю шашками, то он будет втрое сильнее меня.

[¶3] Before the battle of Borodinó our strength in proportion to the French was about as five to six, but after that battle it was little more than one to two: previously we had a hundred thousand against a hundred and twenty thousand; afterwards little more than fifty thousand against a hundred thousand. Yet the shrewd and experienced Kutúzov accepted the battle, while Napoleon, who was said to be a commander of genius, gave it, losing a quarter of his army and lengthening his lines of communication still more. If it is said that he expected to end the campaign by occupying Moscow as he had ended a previous campaign by occupying Vienna, there is much evidence to the contrary. Napoleon’s historians themselves tell us that from Smolénsk onwards he wished to stop, knew the danger of his extended position, and knew that the occupation of Moscow would not be the end of the campaign, for he had seen at Smolénsk the state in which Russian towns were left to him, and had not received a single reply to his repeated announcements of his wish to negotiate.

> Russian: До Бородинского сражения наши силы приблизительно относились к французским как пять к шести, а после сражения как один к двум, то есть до сражения 100 тысяч к 120-ти, а после сражения 50 к 100. А вместе с тем умный и опытный Кутузов принял сражение. Наполеон же, гениальный полководец, как его называют, дал сражение, теряя четверть армии и еще более растягивая свою линию. Ежели скажут, что, заняв Москву, он думал, как занятием Вены, кончить кампанию, то против этого есть много доказательств. Сами историки Наполеона рассказывают, что еще от Смоленска он хотел остановиться, знал опасность своего растянутого положения и знал, что занятие Москвы не будет концом кампании, потому что от Смоленска он видел, в каком положении оставлялись ему русские города, и не получал ни одного ответа на свои неоднократные заявления о желания вести переговоры.

[¶4] In giving and accepting battle at Borodinó, Kutúzov acted involuntarily and irrationally. But later on, to fit what had occurred, the historians provided cunningly devised evidence of the foresight and genius of the generals who, of all the blind tools of history were the most enslaved and involuntary.

> Russian: Давая и принимая Бородинское сражение, Кутузов и Наполеон поступили непроизвольно и бессмысленно. А историки под совершившиеся факты уже потом подвели хитро-сплетенные доказательства предвидения и гениальности полководцев, которые из всех непроизвольных орудий мировых событий были самыми рабскими и непроизвольными деятелями.

[¶5] The ancients have left us model heroic poems in which the heroes furnish the whole interest of the story, and we are still unable to accustom ourselves to the fact that for our epoch histories of that kind are meaningless.

> Russian: Древние оставили нам образцы героических поэм, в которых герои составляют весь интерес истории, и мы всё еще не можем привыкнуть к тому, что для нашего человеческого времени история такого рода не имеет смысла.

[¶6] On the other question, how the battle of Borodinó and the preceding battle of Shevárdino were fought, there also exists a definite and well-known, but quite false, conception. All the historians describe the affair as follows:

> Russian: На другой вопрос: как даны были Бородинское и предшествующее ему Шевардинское сражения? существует точно также весьма определенное и всем известное, совершенно ложное представление. Все историки описывают дело следующим образом:

[¶7] The Russian army, they say, in its retreat from Smolénsk sought out for itself the best position for a general engagement and found such a position at Borodinó.

> Russian: Русская армия, будто бы, в отступлении своем от Смоленска, отыскивала себе наилучшую позицию для генерального сражения, и таковая позиция была найдена, будто бы, у Бородина.

[¶8] The Russians, they say, fortified this position in advance on the left of the highroad (from Moscow to Smolénsk) and almost at a right angle to it, from Borodinó to Utítsa, at the very place where the battle was fought.

> Russian: Русские, будто бы, укрепили вперед эту позицию, влево от дороги (из Москвы в Смоленск), под прямым почти углом к ней, от Бородина к Утице, на том самом месте, где произошло сражение.

[¶9] In front of this position, they say, a fortified outpost was set up on the Shevárdino mound to observe the enemy. On the twenty-fourth, we are told, Napoleon attacked this advanced post and took it, and, on the twenty-sixth, attacked the whole Russian army, which was in position on the field of Borodinó.

> Russian: Впереди этой позиции, будто бы, был выставлен для наблюдения за неприятелем укрепленный передовой пост на Шевардинском кургане. 24-го, будто бы, Наполеон атаковал передовой пост и взял его; 26-го же атаковал всю русскую армию, стоявшую на позиции на Бородинском поле.

[¶10] So the histories say, and it is all quite wrong, as anyone who cares to look into the matter can easily convince himself.

> Russian: Так говорится в историях, и всё это совершенно несправедливо, в чем легко убедится всякий, кто захочет вникнуть в сущность дела.

[¶11] The Russians did not seek out the best position but, on the contrary, during the retreat passed many positions better than Borodinó. They did not stop at any one of these positions because Kutúzov did not wish to occupy a position he had not himself chosen, because the popular demand for a battle had not yet expressed itself strongly enough, and because Milorádovich had not yet arrived with the militia, and for many other reasons. The fact is that other positions they had passed were stronger, and that the position at Borodinó (the one where the battle was fought), far from being strong, was no more a position than any other spot one might find in the Russian Empire by sticking a pin into the map at hazard.

> Russian: Русские не отыскивали лучшей позиции; а напротив в отступлении своем прошли много позиций, которые были лучше Бородинской. Они не остановились ни на одной из этих позиций: и потому что Кутузов не хотел принять позицию избранную не им, и потому что требованье народного сражения еще недостаточно сильно высказалось, и потому что не подошел еще Милорадович с ополчением, и еще по другим причинам, которые неисчислимы. Факт тот, — что прежние позиции были сильнее, и что Бородинская позиция (та, на которой дано сражение) не только не сильна, но вовсе не есть почему-нибудь более позиция, чем всякое другое место в Российской империи, на которое, гадая, указать бы булавкой на карте.

[¶12] Not only did the Russians not fortify the position on the field of Borodinó to the left of, and at a right angle to, the highroad (that is, the position on which the battle took place), but never till the twenty-fifth of August, 1812, did they think that a battle might be fought there. This was shown first by the fact that there were no entrenchments there by the twenty fifth and that those begun on the twenty-fifth and twenty-sixth were not completed, and secondly, by the position of the Shevárdino Redoubt. That redoubt was quite senseless in front of the position where the battle was accepted. Why was it more strongly fortified than any other post? And why were all efforts exhausted and six thousand men sacrificed to defend it till late at night on the twenty-fourth? A Cossack patrol would have sufficed to observe the enemy. Thirdly, as proof that the position on which the battle was fought had not been foreseen and that the Shevárdino Redoubt was not an advanced post of that position, we have the fact that up to the twenty-fifth, Barclay de Tolly and Bagratión were convinced that the Shevárdino Redoubt was the left flank of the position, and that Kutúzov himself in his report, written in hot haste after the battle, speaks of the Shevárdino Redoubt as the left flank of the position. It was much later, when reports on the battle of Borodinó were written at leisure, that the incorrect and extraordinary statement was invented (probably to justify the mistakes of a commander in chief who had to be represented as infallible) that the Shevárdino Redoubt was an advanced post—whereas in reality it was simply a fortified point on the left flank—and that the battle of Borodinó was fought by us on an entrenched position previously selected, whereas it was fought on a quite unexpected spot which was almost unentrenched.

> Russian: Русские не только не укрепляли позиции Бородинского поля влево под прямым углом от дороги (то есть, того места, на котором произошло сражение), но и никогда до 25-го августа 1812 года не думали о том, чтобы сражение могло произойти на этом месте. Этому служит доказательством во-первых то, что не только 25-го не было на этом месте укреплений, но что начатые 25-го числа, они не были кончены и 26-го; во-вторых доказательством служит положение Шевардинского редута: Шевардинский редут, впереди той позиции, на которой принято сражение, не имеет никакого смысла. Для чего был сильнее всех других пунктов укреплен этот редут? И для чего, защищая его 24-го числа до поздней ночи, были истощены все усилия и потеряно шесть тысяч человек? Для наблюдения за неприятелем достаточно было казачьего разъезда. В-третьих, доказательством того, что позиция, на которой произошло сражение, не была предвидена, и что Шевардинский редут не был передовым пунктом этой позиции, служит то, что Барклай-де-Толли и Багратион, до 25-го числа, находились в убеждении, что Шевардинский редут есть левый фланг позиции, и что сам Кутузов в донесении своем, писанном сгоряча после сражения, называет Шевардинский редут левым флангом позиции. Уже гораздо после, когда писались на просторе донесения о Бородинском сражении, было (вероятно для оправдания ошибок главнокомандующего, имеющего быть непогрешимым) выдумано то несправедливое и странное показание, будто Шевардинский редут служил передовым постом (тогда как это был только укрепленный пункт левого фланга), и будто Бородинское сражение было принято нами на укрепленной и наперед избранной позиции, тогда как оно произошло на совершенно-неожиданном и почти неукрепленном месте.

[¶13] The case was evidently this: a position was selected along the river Kolochá—which crosses the highroad not at a right angle but at an acute angle—so that the left flank was at Shevárdino, the right flank near the village of Nóvoe, and the center at Borodinó at the confluence of the rivers Kolochá and Vóyna. To anyone who looks at the field of Borodinó without thinking of how the battle was actually fought, this position, protected by the river Kolochá, presents itself as obvious for an army whose object was to prevent an enemy from advancing along the Smolénsk road to Moscow.

> Russian: Дело же очевидно было так: позиция была избрана по реке Колоче, пересекающей большую дорогу не под прямым, а под острым углом, так что левый фланг был в Шевардине, правый около селения Нового и центр в Бородине, при слиянии рек Колочи и Войны. Позиция эта, под прикрытием реки Колочи, для армии, имеющей целью остановить неприятеля, движущегося по Смоленской дороге к Москве, очевидна для всякого, кто посмотрит на Бородинское поле, забыв о том, как произошло сражение.

[¶14] Napoleon, riding to Valúevo on the twenty-fourth, did not see (as the history books say he did) the position of the Russians from Utítsa to Borodinó (he could not have seen that position because it did not exist), nor did he see an advanced post of the Russian army, but while pursuing the Russian rearguard he came upon the left flank of the Russian position—at the Shevárdino Redoubt—and unexpectedly for the Russians moved his army across the Kolochá. And the Russians, not having time to begin a general engagement, withdrew their left wing from the position they had intended to occupy and took up a new position which had not been foreseen and was not fortified. By crossing to the other side of the Kolochá to the left of the highroad, Napoleon shifted the whole forthcoming battle from right to left (looking from the Russian side) and transferred it to the plain between Utítsa, Semënovsk, and Borodinó—a plain no more advantageous as a position than any other plain in Russia—and there the whole battle of the twenty-sixth of August took place. Had Napoleon not ridden out on the evening of the twenty-fourth to the Kolochá, and had he not then ordered an immediate attack on the redoubt but had begun the attack next morning, no one would have doubted that the Shevárdino Redoubt was the left flank of our position, and the battle would have taken place where we expected it. In that case we should probably have defended the Shevárdino Redoubt—our left flank—still more obstinately. We should have attacked Napoleon in the center or on the right, and the engagement would have taken place on the twenty-fifth, in the position we intended and had fortified. But as the attack on our left flank took place in the evening after the retreat of our rear guard (that is, immediately after the fight at Gridnëva), and as the Russian commanders did not wish, or were not in time, to begin a general engagement then on the evening of the twenty-fourth, the first and chief action of the battle of Borodinó was already lost on the twenty-fourth, and obviously led to the loss of the one fought on the twenty-sixth.

> Russian: Наполеон, выехав 24-го к Валуеву, не увидал (как говорится в историях) позиции русских от Утицы к Бородину (он не мог увидать эту позицию, потому что ее не было), и не увидал передового поста русской армии, а наткнулся в преследовании русского ариергарда на левый фланг позиции русских, на Шевардинской редут, и неожиданно для русских перевел войска через Колочу. И русские, не успев вступить в генеральное сражение, отступили своим левым крылом из позиции, которую они намеревались занять и заняли новую позицию, которая была не предвидена и не укреплена. Перейдя на левую сторону Колочи, влево от дороги, Наполеон передвинул всё будущее сражение справа налево (со стороны русских), и перенес его в поле между Утицей, Семеновским и Бородиным (в это поле, не имеющее в себе ничего более выгодного для позиции, чем вся кое другое поле в России) и на этом поле произошло всё сражение 26-го числа. В грубой форме план предполагаемого сражения и происшедшего сражения будет следующий: Ежели бы Наполеон не выехал вечером 24-го числа на Колочу, и не велел бы тотчас же вечером атаковать редут, а начал бы атаку на другой день утром, то никто бы не усомнился в том, что Шевардинский редут был левый фланг нашей позиции; и сражение произошло бы так, как мы его ожидали. В таком случае, мы вероятно еще упорнее бы защищали Шевардинский редут, наш левый фланг; атаковали бы Наполеона в центре или справа, и 24-го произошло бы генеральное сражение на той позиции, которая была укреплена и предвидена. Но так как атака на наш левый фланг произошла вечером вслед за отступлением нашего ариергарда, т. е. непосредственно после сражения при Гридневой, и так как русские военачальники не хотели или не успели начать тогда же 24-го вечером генерального сражения, то первое и главное действие Бородинского сражения было проиграно еще 24-го числа, и очевидно вело к проигрышу и того, которое было дано 26-го числа.

[¶15] After the loss of the Shevárdino Redoubt, we found ourselves on the morning of the twenty-fifth without a position for our left flank, and were forced to bend it back and hastily entrench it where it chanced to be.

> Russian: После потери Шевардинского редута, к утру 25-го числа, мы оказались без позиции на левом фланге и были поставлены в необходимость отогнуть наше левое крыло и поспешно укреплять его, где ни попало.

[¶16] Not only was the Russian army on the twenty-sixth defended by weak, unfinished entrenchments, but the disadvantage of that position was increased by the fact that the Russian commanders—not having fully realized what had happened, namely the loss of our position on the left flank and the shifting of the whole field of the forthcoming battle from right to left—maintained their extended position from the village of Nóvoe to Utítsa, and consequently had to move their forces from right to left during the battle. So it happened that throughout the whole battle the Russians opposed the entire French army launched against our left flank with but half as many men. (Poniatowski’s action against Utítsa, and Uvárov’s on the right flank against the French, were actions distinct from the main course of the battle.) So the battle of Borodinó did not take place at all as (in an effort to conceal our commanders’ mistakes even at the cost of diminishing the glory due to the Russian army and people) it has been described. The battle of Borodinó was not fought on a chosen and entrenched position with forces only slightly weaker than those of the enemy, but, as a result of the loss of the Shevárdino Redoubt, the Russians fought the battle of Borodinó on an open and almost unentrenched position, with forces only half as numerous as the French; that is to say, under conditions in which it was not merely unthinkable to fight for ten hours and secure an indecisive result, but unthinkable to keep an army even from complete disintegration and flight.

> Russian: Но мало того, что 26-го августа русские войска стояли только под защитой слабых, неконченных укреплений, невыгода этого положения увеличилась еще тем, что русские военачальники, не признав вполне совершившегося факта (потери позиции на левом фланге и перенесения всего будущего поля сражения справа налево) оставались в своей растянутой позиции от села Нового до Утицы, и вследствие того должны были передвигать свои войска во время сражения, справа налево. Таким образом во всё время сражения русские имели против всей французской армии, направленной на наше левое крыло, вдвое слабейшие силы. (Действия Понятовского против Утицы и Уварова на правом фланге французов составляли отдельные от хода сражения действия.) Итак Бородинское сражение произошло совсем не так, как (стараясь скрыть ошибки наших военачальников и вследствие того умаляя славу русского войска и народа) описывают его. Бородинское сражение не произошло на избранной и укрепленной позиции с несколько только слабейшими со стороны русских силами, а Бородинское сражение вследствие потери Шевардинского редута, принято было русскими на открытой почти не укрепленной местности с вдвое слабейшими силами против французов, т. е. в таких условиях, в которых не только немыслимо было драться десять часов и сделать сражение нерешительным, но немыслимо было удержать в продолжение трех часов армию от совершенного разгрома и бегства.

## 205. Book Ten · Chapter XX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/205/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/205/#p-N

[¶0] On the morning of the twenty-fifth Pierre was leaving Mozháysk. At the descent of the high steep hill, down which a winding road led out of the town past the cathedral on the right, where a service was being held and the bells were ringing, Pierre got out of his vehicle and proceeded on foot. Behind him a cavalry regiment was coming down the hill preceded by its singers. Coming up toward him was a train of carts carrying men who had been wounded in the engagement the day before. The peasant drivers, shouting and lashing their horses, kept crossing from side to side. The carts, in each of which three or four wounded soldiers were lying or sitting, jolted over the stones that had been thrown on the steep incline to make it something like a road. The wounded, bandaged with rags, with pale cheeks, compressed lips, and knitted brows, held on to the sides of the carts as they were jolted against one another. Almost all of them stared with naïve, childlike curiosity at Pierre’s white hat and green swallow-tail coat.

> Russian: 25-го утром Пьер выезжал из Можайска. На спуске с огромной крутой и кривой горы, ведущей из города, мимо стоящего на горе направо собора, в котором шла служба и благовестили, Пьер вылез из экипажа и пошел пешком. За ним спускался на горе какой-то конный полк с песенниками впереди. Навстречу ему поднимался поезд телег с ранеными во вчерашнем деле. Возчики-мужики, крича на лошадей и хлеща их кнутами, перебегали с одной стороны на другую. Телеги, на которых лежали и сидели по три и по четыре солдата раненых, прыгали по набросанным в виде мостовой камням на крутом подъеме. Раненые, обвязанные тряпками, бледные, с поджатыми губами и нахмуренными бровями, держась за грядки, прыгали и толкались в телегах. Все почти с наивным детским любопытством смотрели на белую шляпу и зеленый фрак Пьера.

[¶1] Pierre’s coachman shouted angrily at the convoy of wounded to keep to one side of the road. The cavalry regiment, as it descended the hill with its singers, surrounded Pierre’s carriage and blocked the road. Pierre stopped, being pressed against the side of the cutting in which the road ran. The sunshine from behind the hill did not penetrate into the cutting and there it was cold and damp, but above Pierre’s head was the bright August sunshine and the bells sounded merrily. One of the carts with wounded stopped by the side of the road close to Pierre. The driver in his bast shoes ran panting up to it, placed a stone under one of its tireless hind wheels, and began arranging the breech-band on his little horse.

> Russian: Кучер Пьера сердито кричал на обоз раненых, чтоб они держали к одной. Кавалерийский полк с песнями, спускаясь с горы, надвинулся на дрожки Пьера и стеснил дорогу. Пьер остановился, прижавшись к краю скопанной в горе дороги, Из-за откоса горы солнце не доставало в углубление дороги, тут было холодно, сыро; над головой Пьера было яркое августовское утро, и весело разносился трезвон. Одна подвода с ранеными остановилась у края дороги подле самого Пьера. Возчик в лаптях, запыхавшись, подбежал к своей телеге, подсунул камень под задние, не шиненые колеса и стал оправлять шлею на своей ставшей лошаденке.

[¶2] One of the wounded, an old soldier with a bandaged arm who was following the cart on foot, caught hold of it with his sound hand and turned to look at Pierre.

> Russian: Один раненый старый солдат с подвязанною рукой, шедший за телегой, взялся за нее здоровою рукою и оглянулся на Пьера.

[¶3] “I say, fellow countryman! Will they set us down here or take us on to Moscow?” he asked.

> Russian: — Чтò ж, землячок, тут положат нас что ль? Али до Москвы? — сказал он.

[¶4] Pierre was so deep in thought that he did not hear the question. He was looking now at the cavalry regiment that had met the convoy of wounded, now at the cart by which he was standing, in which two wounded men were sitting and one was lying. One of those sitting up in the cart had probably been wounded in the cheek. His whole head was wrapped in rags and one cheek was swollen to the size of a baby’s head. His nose and mouth were twisted to one side. This soldier was looking at the cathedral and crossing himself. Another, a young lad, a fair-haired recruit as white as though there was no blood in his thin face, looked at Pierre kindly, with a fixed smile. The third lay prone so that his face was not visible. The cavalry singers were passing close by:

> Russian: Пьер так задумался, что не расслышал вопроса. Он смотрел то на кавалерийский полк, повстречавшийся теперь с поездом раненых, то на ту телегу, у которой он стоял и на которой сидели двое раненых и лежал один. Один из сидевших на телеге солдат был вероятно ранен в щеку. Вся голова его была обвязана тряпками, и одна щека раздулась с детскую голову. Рот и нос у него были на сторону. Этот солдат глядел на собор и крестился. Другой, молодой мальчик, рекрут, белокурый и белый, как бы совершенно без крови в тонком лице, с остановившеюся доброю улыбкой смотрел на Пьера; третий лежал ничком, и лица его не было видно. Кавалеристы-песенники проходили над самою телегой.

[¶5] Ah lost, quite lost... is my head so keen, Living in a foreign land...

> Russian: — Ах запропала... да ежова голова...

[¶6] they sang their soldiers’ dance song. As if responding to them but with a different sort of merriment, the metallic sound of the bells reverberated high above and the hot rays of the sun bathed the top of the opposite slope with yet another sort of merriment. But beneath the slope, by the cart with the wounded near the panting little nag where Pierre stood, it was damp, somber, and sad.

> Russian: — Да на чужой стороне живучи... — выделывали они плясовую солдатскую песню. Как бы вторя им, но в другом роде веселья, перебивались в вышине металлические звуки трезвона. И, еще в другом роде веселья, обливали вершину противуположного откоса жаркие лучи солнца. Но под откосом, у телеги с ранеными, подле запыхавшейся лошаденки, у которой стоял Пьер, было сыро, пасмурно и грустно.

[¶7] The soldier with the swollen cheek looked angrily at the cavalry singers.

> Russian: Солдат с распухшею щекой сердито глядел на песенников-кавалеристов.

[¶8] “Oh, the coxcombs!” he muttered reproachfully.

> Russian: — Ох, щегольки! — проговорил он укоризненно.

[¶9] “It’s not the soldiers only, but I’ve seen peasants today, too.... The peasants—even they have to go,” said the soldier behind the cart, addressing Pierre with a sad smile. “No distinctions made nowadays.... They want the whole nation to fall on them—in a word, it’s Moscow! They want to make an end of it.” In spite of the obscurity of the soldier’s words Pierre understood what he wanted to say and nodded approval.

> Russian: — Нынче не то, что солдат, а и мужичков видал! Мужичков и тех гонят, — сказал с грустною улыбкой солдат, стоявший за телегой и обращаясь к Пьеру. — Нынче не разбирают... Всем народом навалиться хотят, одно слово — Москва. Один конец сделать хотят. — Несмотря на неясность слов солдата, Пьер понял всё то, чтò он хотел сказать, и одобрительно кивнул головой.

[¶10] The road was clear again; Pierre descended the hill and drove on.

> Russian: Дорога расчистилась, и Пьер сошел под гору и поехал дальше.

[¶11] He kept looking to either side of the road for familiar faces, but only saw everywhere the unfamiliar faces of various military men of different branches of the service, who all looked with astonishment at his white hat and green tail coat.

> Russian: Пьер ехал, оглядываясь по обе стороны дороги, отыскивая знакомые лица и везде встречая только незнакомые, военные лица разных родов войск, одинаково с удивлением смотревшие на его белую шляпу и зеленый фрак.

[¶12] Having gone nearly three miles he at last met an acquaintance and eagerly addressed him. This was one of the head army doctors. He was driving toward Pierre in a covered gig, sitting beside a young surgeon, and on recognizing Pierre he told the Cossack who occupied the driver’s seat to pull up.

> Russian: Проехав версты четыре, он встретил первого знакомого и радостно обратился к нему. Знакомый этот был один из начальствующих докторов в армии. Он в бричке ехал навстречу Пьеру, сидя рядом с молодым доктором и, узнав Пьера, остановил своего казака, сидевшего на козлах вместо кучера.

[¶13] “Count! Your excellency, how come you to be here?” asked the doctor.

> Russian: — Граф! Ваше сиятельство, вы как тут? — спросил доктор.

[¶14] “Well, you know, I wanted to see...”

> Russian: — Да вот хотелось посмотреть...

[¶15] “Yes, yes, there will be something to see....”

> Russian: — Да, да, будет чтò посмотреть...

[¶16] Pierre got out and talked to the doctor, explaining his intention of taking part in a battle.

> Russian: Пьер слез и, остановившись, разговорился с доктором, объясняя ему свое намерение участвовать в сражении.

[¶17] The doctor advised him to apply direct to Kutúzov.

> Russian: Доктор посоветовал Безухову прямо обратиться к светлейшему.

[¶18] “Why should you be God knows where out of sight, during the battle?” he said, exchanging glances with his young companion. “Anyhow his Serene Highness knows you and will receive you graciously. That’s what you must do.”

> Russian: — Что же вам, Бог знает, где находиться во время сражения, и безызвестности, — сказал он, переглянувшись с своим молодым товарищем, — а светлейший всё-таки знает вас и примет милостиво. Так, батюшка, и сделайте, — сказал доктор.

[¶19] The doctor seemed tired and in a hurry.

> Russian: Доктор казался усталым и спешащим.

[¶20] “You think so?... Ah, I also wanted to ask you where our position is exactly?” said Pierre.

> Russian: — Так вы думаете... А я еще хотел спросить вас, где же самая позиция? — сказал Пьер.

[¶21] “The position?” repeated the doctor. “Well, that’s not my line. Drive past Tatárinova, a lot of digging is going on there. Go up the hillock and you’ll see.”

> Russian: — Позиция? — сказал доктор, — уж это не по моей части. Проедете Татаринову, там что-то много копают. Там на курган войдете: оттуда видно, — сказал доктор.

[¶22] “Can one see from there?... If you would...”

> Russian: — И видно оттуда?.. Ежели бы вы...

[¶23] But the doctor interrupted him and moved toward his gig.

> Russian: Но доктор перебил его и подвинулся к бричке.

[¶24] “I would go with you but on my honor I’m up to here”—and he pointed to his throat. “I’m galloping to the commander of the corps. How do matters stand?... You know, Count, there’ll be a battle tomorrow. Out of an army of a hundred thousand we must expect at least twenty thousand wounded, and we haven’t stretchers, or bunks, or dressers, or doctors enough for six thousand. We have ten thousand carts, but we need other things as well—we must manage as best we can!”

> Russian: — Я бы вас проводил, да ей Богу — вот (доктор показал на горло) — скачу к корпусному командиру. Ведь у нас как?.. вы знаете, граф, завтра сражение; на сто тысяч войска, малым числом 20 тысяч раненых считать надо; а у нас ни носилок, ни коек, ни фельдшеров, ни лекарей на шесть тысяч нет. 10 тысяч телег есть, да ведь нужно и другое; как хочешь, так и делай.

[¶25] The strange thought that of the thousands of men, young and old, who had stared with merry surprise at his hat (perhaps the very men he had noticed), twenty thousand were inevitably doomed to wounds and death amazed Pierre.

> Russian: Та странная мысль, что из числа тех тысяч людей живых, здоровых, молодых и старых, которые с веселым удивлением смотрели на его шляпу, было наверное 20 тысяч обреченных на раны и смерть (может быть, те самые, которых он видел) — поразила Пьера.

[¶26] “They may die tomorrow; why are they thinking of anything but death?” And by some latent sequence of thought the descent of the Mozháysk hill, the carts with the wounded, the ringing bells, the slanting rays of the sun, and the songs of the cavalrymen vividly recurred to his mind.

> Russian: «Они, может быть, умрут завтра, зачем они думают о чем-нибудь другом, кроме смерти?» И ему вдруг по какой-то тайной связи мыслей живо представился спуск с Можайской горы, телеги с ранеными, трезвон, косые лучи солнца и песня кавалеристов.

[¶27] “The cavalry ride to battle and meet the wounded and do not for a moment think of what awaits them, but pass by, winking at the wounded. Yet from among these men twenty thousand are doomed to die, and they wonder at my hat! Strange!” thought Pierre, continuing his way to Tatárinova.

> Russian: «Кавалеристы идут на сраженье и встречают раненых, и ни на минуту не задумываются над тем, чтò их ждет, а идут мимо и подмигивают раненым. А из этих всех 20 тысяч обречены на смерть, а они удивляются на мою шляпу! Странно!» думал Пьер, направляясь дальше к Татариновой.

[¶28] In front of a landowner’s house to the left of the road stood carriages, wagons, and crowds of orderlies and sentinels. The commander in chief was putting up there, but just when Pierre arrived he was not in and hardly any of the staff were there—they had gone to the church service. Pierre drove on toward Górki.

> Russian: У помещичьего дома, на левой стороне дороги, стояли экипажи, фургоны, толпы денщиков и часовые. Тут стоял светлейший. Но в то время, как приехал Пьер, его не было, и почти никого не было из штабных. Все были на молебствии. Пьер поехал вперед к Горкам.

[¶29] When he had ascended the hill and reached the little village street, he saw for the first time peasant militiamen in their white shirts and with crosses on their caps, who, talking and laughing loudly, animated and perspiring, were at work on a huge knoll overgrown with grass to the right of the road.

> Russian: Въехав на гору и выехав в небольшую улицу деревни, Пьер увидал в первый раз мужиков-ополченцев с крестами на шапках и в белых рубашках, которые, с громким говором и хохотом, оживленные и потные, что-то работали направо от дороги, на огромном кургане, обросшем травою.

[¶30] Some of them were digging, others were wheeling barrowloads of earth along planks, while others stood about doing nothing.

> Russian: Одни из них копали лопатами гору, другие возили по доскам землю в тачках, третьи стояли, ничего не делая.

[¶31] Two officers were standing on the knoll, directing the men. On seeing these peasants, who were evidently still amused by the novelty of their position as soldiers, Pierre once more thought of the wounded men at Mozháysk and understood what the soldier had meant when he said: “They want the whole nation to fall on them.” The sight of these bearded peasants at work on the battlefield, with their queer, clumsy boots and perspiring necks, and their shirts opening from the left toward the middle, unfastened, exposing their sunburned collarbones, impressed Pierre more strongly with the solemnity and importance of the moment than anything he had yet seen or heard.

> Russian: Два офицера стояли на кургане, распоряжаясь ими. Увидав этих мужиков, очевидно забавляющихся еще своим новым военным положением, Пьер опять вспомнил раненых солдат в Можайске, и ему понятно стало то, чтò хотел выразить солдат, говоривший о том, что всем народом навалиться хотят. Вид этих работающих на поле сражения, бородатых мужиков с их странными неуклюжими сапогами, с их потными шеями и кое у кого расстегнутыми косыми воротами рубах, из под которых виднелись загорелые кости ключиц, подействовал на Пьера сильнее всего того, чтò он видел и слышал до сих пор о торжественности и значительности настоящей минуты.

## 206. Book Ten · Chapter XXI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/206/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/206/#p-N

[¶0] Pierre stepped out of his carriage and, passing the toiling militiamen, ascended the knoll from which, according to the doctor, the battlefield could be seen.

> Russian: Пьер вышел из экипажа и мимо работающих ополченцев взошел на тот курган, с которого, как сказал ему доктор, было видно поле сражения.

[¶1] It was about eleven o’clock. The sun shone somewhat to the left and behind him and brightly lit up the enormous panorama which, rising like an amphitheater, extended before him in the clear rarefied atmosphere.

> Russian: Было часов 11 утра. Солнце стояло несколько влево и сзади Пьера и ярко освещало, сквозь чистый, редкий воздух, огромную амфитеатром по поднимающейся местности открывшуюся перед ним панораму.

[¶2] From above on the left, bisecting that amphitheater, wound the Smolénsk highroad, passing through a village with a white church some five hundred paces in front of the knoll and below it. This was Borodinó. Below the village the road crossed the river by a bridge and, winding down and up, rose higher and higher to the village of Valúevo visible about four miles away, where Napoleon was then stationed. Beyond Valúevo the road disappeared into a yellowing forest on the horizon. Far in the distance in that birch and fir forest to the right of the road, the cross and belfry of the Kolochá Monastery gleamed in the sun. Here and there over the whole of that blue expanse, to right and left of the forest and the road, smoking campfires could be seen and indefinite masses of troops—ours and the enemy’s. The ground to the right—along the course of the Kolochá and Moskvá rivers—was broken and hilly. Between the hollows the villages of Bezúbova and Zakhárino showed in the distance. On the left the ground was more level; there were fields of grain, and the smoking ruins of Semënovsk, which had been burned down, could be seen.

> Russian: Вверх и влево по этому амфитеатру, разрезывая его, вилась большая Смоленская дорога, шедшая через село с белою церковью, лежавшее в 500-х шагах впереди кургана и ниже его (это было Бородино). Дорога переходила под деревней через мост и через спуски и подъемы вилась всё выше и выше к видневшемуся верст за шесть селению Валуеву (в нем стоял теперь Наполеон). За Валуевым дорога скрывалась в желтевшем лесу на горизонте. В лесу этом, березовом и еловом, вправо от направления дороги, блестел на солнце дальний крест и колокольня Колоцкого монастыря. По всей этой синей дали, вправо и влево от леса и дороги, в разных местах виднелись дымящиеся костры и неопределенные массы войск наших и неприятельских. Направо, по течению рек Колочи и Москвы, местность была ущелиста и гориста. Между ущельями их вдали виднелись деревни Беззубово, Захарьино. Налево местность была ровнее, были поля с хлебом, и виднелась одна дымящаяся, сожженная деревня — Семеновская.

[¶3] All that Pierre saw was so indefinite that neither the left nor the right side of the field fully satisfied his expectations. Nowhere could he see the battlefield he had expected to find, but only fields, meadows, troops, woods, the smoke of campfires, villages, mounds, and streams; and try as he would he could descry no military “position” in this place which teemed with life, nor could he even distinguish our troops from the enemy’s.

> Russian: Всё, чтò видел Пьер направо и налево, было так неопределенно, что ни левая, ни правая сторона поля не удовлетворяла вполне его представлению. Везде было не поле сражения, которое он ожидал видеть, а поля, поляны, войска, леса, дымы костров, деревни, курганы, ручьи; и сколько ни разбирал Пьер, он в этой живой местности не мог найти позиции, и не мог даже отличить наших войск от неприятельских.

[¶4] “I must ask someone who knows,” he thought, and addressed an officer who was looking with curiosity at his huge unmilitary figure.

> Russian: «Надо спросить у знающего», подумал он, и обратился к офицеру, с любопытством смотревшему на его невоенную, огромную фигуру.

[¶5] “May I ask you,” said Pierre, “what village that is in front?”

> Russian: — Позвольте спросить, — обратился Пьер к офицеру, — это какая деревня впереди?

[¶6] “Búrdino, isn’t it?” said the officer, turning to his companion.

> Russian: — Бурдино или как? — сказал офицер, с вопросом обращаясь к своему товарищу.

[¶7] “Borodinó,” the other corrected him.

> Russian: — Бородино, — поправляя отвечал другой.

[¶8] The officer, evidently glad of an opportunity for a talk, moved up to Pierre.

> Russian: Офицер, видимо довольный случаем поговорить, подвинулся к Пьеру.

[¶9] “Are those our men there?” Pierre inquired.

> Russian: — Там наши? — спросил Пьер.

[¶10] “Yes, and there, further on, are the French,” said the officer. “There they are, there... you can see them.”

> Russian: — Да, а вон подальше и французы, — сказал офицер. — Вон они, вон видны.

[¶11] “Where? Where?” asked Pierre.

> Russian: — Где? где? — спросил Пьер.

[¶12] “One can see them with the naked eye... Why, there!” The officer pointed with his hand to the smoke visible on the left beyond the river, and the same stern and serious expression that Pierre had noticed on many of the faces he had met came into his face.

> Russian: — Простым глазом видно. Да вот! — Офицер показал рукой на дымы, видневшиеся влево за рекой, и на лице его показалось то строгое и серьезное выражение, которое Пьер видел на многих лицах, встречавшихся ему.

[¶13] “Ah, those are the French! And over there?...” Pierre pointed to a knoll on the left, near which some troops could be seen.

> Russian: — Ах, это французы! А там?.. — Пьер показал влево на курган, около которого виднелись войска.

[¶14] “Those are ours.”

> Russian: — Это наши.

[¶15] “Ah, ours! And there?...” Pierre pointed to another knoll in the distance with a big tree on it, near a village that lay in a hollow where also some campfires were smoking and something black was visible.

> Russian: — Ах, наши! А там?... — Пьер показал на другой далекий курган с большим деревом подле деревни, видневшейся в ущелье, у которой тоже дымились костры и чернелось что-то.

[¶16] “That’s his again,” said the officer. (It was the Shevárdino Redoubt.) “It was ours yesterday, but now it is his.”

> Russian: — Это опять он, — сказал офицер. (Это был Шевардинский редут.) — Вчера было наше, а теперь его.

[¶17] “Then how about our position?”

> Russian: — Так как же наша позиция?

[¶18] “Our position?” replied the officer with a smile of satisfaction. “I can tell you quite clearly, because I constructed nearly all our entrenchments. There, you see? There’s our center, at Borodinó, just there,” and he pointed to the village in front of them with the white church. “That’s where one crosses the Kolochá. You see down there where the rows of hay are lying in the hollow, there’s the bridge. That’s our center. Our right flank is over there”—he pointed sharply to the right, far away in the broken ground—“That’s where the Moskvá River is, and we have thrown up three redoubts there, very strong ones. The left flank...” here the officer paused. “Well, you see, that’s difficult to explain.... Yesterday our left flank was there at Shevárdino, you see, where the oak is, but now we have withdrawn our left wing—now it is over there, do you see that village and the smoke? That’s Semënovsk, yes, there,” he pointed to Raévski’s knoll. “But the battle will hardly be there. His having moved his troops there is only a ruse; he will probably pass round to the right of the Moskvá. But wherever it may be, many a man will be missing tomorrow!” he remarked.

> Russian: — Позиция? — сказал офицер о улыбкой удовольствия, — я это могу рассказать вам ясно, потому что я почти все укрепления наши строил. Вот, видите ли, центр наш в Бородине, вот тут. Он указал на деревню с белою церковью, бывшею впереди. Тут переправа через Колочу. Вот тут, видите, где еще в низочке ряды скошенного сена лежат, вот тут и мост. Это наш центр. Правый фланг наш вот где (он указал круто направо, далеко в ущелье), там Москва-река, и там мы три редута построили очень сильные. Левый фланг... — тут офицер остановился. — Видите ли, это трудно вам объяснить... Вчера левый фланг наш был вон там, в Шевардине, вон, видите, где дуб; а теперь мы отнесли назад левое крыло, теперь вон, вон видите деревню и дым? — это Семеновское, да вот здесь, — он указал на курган Раевского. — Только вряд ли будет тут сраженье. Что он перевел сюда войска, это обман; он верно обойдет справа от Москвы. Ну, да где бы ни было, многих завтра не досчитаемся! — сказал офицер.

[¶19] An elderly sergeant who had approached the officer while he was giving these explanations had waited in silence for him to finish speaking, but at this point, evidently not liking the officer’s remark, interrupted him.

> Russian: Старый унтер-офицер, подошедший к офицеру во время его рассказа, молча ожидал конца речи своего начальника; но в этом месте он, очевидно недовольный словами офицера, перебил его.

[¶20] “Gabions must be sent for,” said he sternly.

> Russian: — За турами ехать надо, — сказал он строго.

[¶21] The officer appeared abashed, as though he understood that one might think of how many men would be missing tomorrow but ought not to speak of it.

> Russian: Офицер как будто смутился, как будто он понял, что можно думать о том, сколь многих не досчитаются завтра, но не следует говорить об этом.

[¶22] “Well, send number three company again,” the officer replied hurriedly.

> Russian: — Ну да, посылай третью роту опять, — поспешно сказал офицер.

[¶23] “And you, are you one of the doctors?”

> Russian: — А вы кто же, не из докторов?

[¶24] “No, I’ve come on my own,” answered Pierre, and he went down the hill again, passing the militiamen.

> Russian: — Нет, я так, — отвечал Пьер. И Пьер пошел под гору опять мимо ополченцев.

[¶25] “Oh, those damned fellows!” muttered the officer who followed him, holding his nose as he ran past the men at work.

> Russian: — Ах, проклятые! — проговорил следовавший за ним офицер, зажимая нос и пробегая мимо работающих.

[¶26] “There they are... bringing her, coming... There they are... They’ll be here in a minute...” voices were suddenly heard saying; and officers, soldiers, and militiamen began running forward along the road.

> Russian: — Вот они!.. Несут, идут... Вот она... сейчас войдут... — послышались вдруг голоса, и офицеры, солдаты и ополченцы побежали вперед по дороге.

[¶27] A church procession was coming up the hill from Borodinó. First along the dusty road came the infantry in ranks, bareheaded and with arms reversed. From behind them came the sound of church singing.

> Russian: Из под горы от Бородина поднималось церковное шествие. Впереди всех по пыльной дороге стройно шла пехота с снятыми киверами и ружьями, опущенными книзу. Позади пехоты слышалось церковное пение.

[¶28] Soldiers and militiamen ran bareheaded past Pierre toward the procession.

> Russian: Обгоняя Пьера, без шапок бежали, навстречу идущим, солдаты и ополченцы.

[¶29] “They are bringing her, our Protectress!... The Iberian Mother of God!” someone cried.

> Russian: — Матушку несут! Заступницу!.. Иверскую!..

[¶30] “The Smolénsk Mother of God,” another corrected him.

> Russian: — Смоленскую матушку, — поправил другой.

[¶31] The militiamen, both those who had been in the village and those who had been at work on the battery, threw down their spades and ran to meet the church procession. Following the battalion that marched along the dusty road came priests in their vestments—one little old man in a hood with attendants and singers. Behind them soldiers and officers bore a large, dark-faced icon with an embossed metal cover. This was the icon that had been brought from Smolénsk and had since accompanied the army. Behind, before, and on both sides, crowds of militiamen with bared heads walked, ran, and bowed to the ground.

> Russian: Ополченцы и те, которые были в деревне, и те, котóрые работали на батарее, побросав лопаты, побежали навстречу церковному шествию. За батальоном, шедшим по пыльной дороге, шли в ризах священники, один старичок в клобуке с причтом и певчими. За ними солдаты и офицеры несли большую, с черным ликом в окладе, икону. Это была икона, вывезенная из Смоленска и с того времени возимая за армией. За иконой, кругом ее, впереди ее, со всех сторон шли, бежали и кланялись в землю с обнаженными головами толпы военных.

[¶32] At the summit of the hill they stopped with the icon; the men who had been holding it up by the linen bands attached to it were relieved by others, the chanters relit their censers, and service began. The hot rays of the sun beat down vertically and a fresh soft wind played with the hair of the bared heads and with the ribbons decorating the icon. The singing did not sound loud under the open sky. An immense crowd of bareheaded officers, soldiers, and militiamen surrounded the icon. Behind the priest and a chanter stood the notabilities on a spot reserved for them. A bald general with a St. George’s Cross on his neck stood just behind the priest’s back, and without crossing himself (he was evidently a German) patiently awaited the end of the service, which he considered it necessary to hear to the end, probably to arouse the patriotism of the Russian people. Another general stood in a martial pose, crossing himself by shaking his hand in front of his chest while looking about him. Standing among the crowd of peasants, Pierre recognized several acquaintances among these notables, but did not look at them—his whole attention was absorbed in watching the serious expression on the faces of the crowd of soldiers and militiamen who were all gazing eagerly at the icon. As soon as the tired chanters, who were singing the service for the twentieth time that day, began lazily and mechanically to sing: “Save from calamity Thy servants, O Mother of God,” and the priest and deacon chimed in: “For to Thee under God we all flee as to an inviolable bulwark and protection,” there again kindled in all those faces the same expression of consciousness of the solemnity of the impending moment that Pierre had seen on the faces at the foot of the hill at Mozháysk and momentarily on many and many faces he had met that morning; and heads were bowed more frequently and hair tossed back, and sighs and the sound men made as they crossed themselves were heard.

> Russian: Взойдя на гору, икона остановилась; державшие на полотенцах икону люди переменились, дьячки зажгли вновь кадила, и начался молебен. Жаркие лучи солнца били отвесно сверху; слабый, свежий ветерок играл волосами открытых голов и лентами, которыми была убрана икона; пение негромко раздавалось под открытым небом. Огромная толпа с открытыми головами офицеров, солдат, ополченцев окружала икону. Позади священника и дьячка на очищенном месте стояли чиновные люди. Один плешивый генерал с Георгием на шее стоял прямо за спиной священника и не крестясь (очевидно немец) терпеливо дожидался конца молебна, который он считал нужным выслушать вероятно для возбуждения патриотизма русского народа. Другой генерал стоял в воинственной позе и потряхивал рукой перед грудью, оглядываясь вокруг себя. Между этим чиновным кружком Пьер, стоявший в толпе мужиков, узнал некоторых знакомых; но он не смотрел на них: всё внимание его было поглощено серьезным выражением лиц в этой толпе солдат и ополченцев, однообразно-жадно смотревших на икону. Как только уставшие дьячки (певшие двадцатый молебен) начинали лениво и привычно петь: «спаси от бед рабы твоя, Богородице», и священник и дьякон подхватывали: «яко вси по Бозе к Тебе прибегаем, яко нерушимой стене и предстательству» — на всех лицах вспыхивало опять то же выражение сознания торжественности наступающей минуты, которое он видел под горой в Можайске и урывками на многих и многих лицах, встреченных им в это утро; и чаще опускались головы, встряхивались волоса, и слышались вздохи и удары крестов по грудям.

[¶33] The crowd round the icon suddenly parted and pressed against Pierre. Someone, a very important personage judging by the haste with which way was made for him, was approaching the icon.

> Russian: Толпа, окружавшая икону, вдруг раскрылась и надавила Пьера. Кто-то, вероятно очень важное лицо, судя по поспешности, с которою перед ним сторонились, подходил к иконе.

[¶34] It was Kutúzov, who had been riding round the position and on his way back to Tatárinova had stopped where the service was being held. Pierre recognized him at once by his peculiar figure, which distinguished him from everybody else.

> Russian: Это был Кутузов, объезжавший позицию. Он, возвращаясь к Татариновой, подошел к молебну. Пьер тотчас же узнал Кутузова по его особенной, отличавшейся от всех фигуре.

[¶35] With a long overcoat on his exceedingly stout, round-shouldered body, with uncovered white head and puffy face showing the white ball of the eye he had lost, Kutúzov walked with plunging, swaying gait into the crowd and stopped behind the priest. He crossed himself with an accustomed movement, bent till he touched the ground with his hand, and bowed his white head with a deep sigh. Behind Kutúzov was Bennigsen and the suite. Despite the presence of the commander in chief, who attracted the attention of all the superior officers, the militiamen and soldiers continued their prayers without looking at him.

> Russian: В длинном сюртуке на огромном толщиной теле, с сутуловатою спиной, с открытою белою головой, и с вытекшим, белым глазом на оплывшем лице, Кутузов вошел своею ныряющею, раскачивающеюся походкой в круг и остановился позади священника. Он перекрестился привычным жестом, достал рукой до земли и, тяжело вздохнув, опустил свою седую голову. За Кутузовым был Бенигсен и свита. Несмотря на присутствие главнокомандующего, обратившего на себя внимание всех высших чинов, ополченцы и солдаты, не глядя на него, продолжали молиться.

[¶36] When the service was over, Kutúzov stepped up to the icon, sank heavily to his knees, bowed to the ground, and for a long time tried vainly to rise, but could not do so on account of his weakness and weight. His white head twitched with the effort. At last he rose, kissed the icon as a child does with naïvely pouting lips, and again bowed till he touched the ground with his hand. The other generals followed his example, then the officers, and after them with excited faces, pressing on one another, crowding, panting, and pushing, scrambled the soldiers and militiamen.

> Russian: Когда кончился молебен, Кутузов подошел к иконе, тяжело опустился на колена, кланяясь в землю, и долго пытался и не мог встать от тяжести и слабости. Седая голова его подергивалась от усилий. Наконец он встал и с детски-наивным вытягиванием губ приложился к иконе и опять поклонился, дотронувшись рукой до земли. Генералитет последовал его примеру; потом офицеры, и за ними, давя друг друга, топчась, пыхтя и толкаясь, с взволнованными лицами, полезли солдаты и ополченцы.

## 207. Book Ten · Chapter XXII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/207/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/207/#p-N

[¶0] Staggering amid the crush, Pierre looked about him.

> Russian: Покачиваясь от давки, охватившей его, Пьер оглядывался вокруг себя.

[¶1] “Count Peter Kirílovich! How did you get here?” said a voice. Pierre looked round. Borís Drubetskóy, brushing his knees with his hand (he had probably soiled them when he, too, had knelt before the icon), came up to him smiling. Borís was elegantly dressed, with a slightly martial touch appropriate to a campaign. He wore a long coat and like Kutúzov had a whip slung across his shoulder.

> Russian: — Граф, Петр Кирилыч! Вы как здесь? — сказал чей-то голос. Пьер оглянулся. Борис Друбецкой, обчищая рукой коленки, которые он запачкал (вероятно тоже прикладываясь к иконе), улыбаясь подходил к Пьеру. Борис был одет элегантно, с оттенком походной воинственности. На нем был длинный сюртук и плеть через плечо, так же, как у Кутузова.

[¶2] Meanwhile Kutúzov had reached the village and seated himself in the shade of the nearest house, on a bench which one Cossack had run to fetch and another had hastily covered with a rug. An immense and brilliant suite surrounded him.

> Russian: Кутузов между тем подошел к деревне и сел в тени ближайшего дома на лавку, которую бегом принес один казак, а другой поспешно покрыл ковриком. Огромная, блестящая свита окружила главнокомандующего.

[¶3] The icon was carried further, accompanied by the throng. Pierre stopped some thirty paces from Kutúzov, talking to Borís.

> Russian: Икона тронулась дальше, сопутствуемая толпой. Пьер шагах в тридцати от Кутузова остановился, разговаривая с Борисом.

[¶4] He explained his wish to be present at the battle and to see the position.

> Russian: Пьер объяснил свое намерение участвовать в сражении и осмотреть позицию.

[¶5] “This is what you must do,” said Borís. “I will do the honors of the camp to you. You will see everything best from where Count Bennigsen will be. I am in attendance on him, you know; I’ll mention it to him. But if you want to ride round the position, come along with us. We are just going to the left flank. Then when we get back, do spend the night with me and we’ll arrange a game of cards. Of course you know Dmítri Sergéevich? Those are his quarters,” and he pointed to the third house in the village of Górki.

> Russian: — Вот как сделайте, — сказал Борис. — Je vous ferai les honneurs du camp. Лучше всего вы увидите всё оттуда, где будет граф Бенигсен. Я ведь при нем состою. Я ему доложу. А если хотите объехать позицию, то поедемте с нами: мы сейчас едем на левый фланг. А потом вернемся и милости прошу у меня ночевать и партию составим. Вы ведь знакомы с Дмитрием Сергеичем? Он вот тут стоит, — он указал третий дом в Горках.

[¶6] “But I should like to see the right flank. They say it’s very strong,” said Pierre. “I should like to start from the Moskvá River and ride round the whole position.”

> Russian: — Но мне бы хотелось видеть правый фланг; говорят, он очень силен, — сказал Пьер. — Я бы хотел проехать от Москвы реки и всю позицию.

[¶7] “Well, you can do that later, but the chief thing is the left flank.”

> Russian: — Ну, это после можете, а главный — левый фланг...

[¶8] “Yes, yes. But where is Prince Bolkónski’s regiment? Can you point it out to me?”

> Russian: — Да, да. А где полк князя Болконского, не можете вы указать мне? — спросил Пьер.

[¶9] “Prince Andrew’s? We shall pass it and I’ll take you to him.”

> Russian: — Андрея Николаевича? мы мимо проедем, я вас проведу к нему.

[¶10] “What about the left flank?” asked Pierre

> Russian: — Чтó ж левый фланг? — спросил Пьер.

[¶11] “To tell you the truth, between ourselves, God only knows what state our left flank is in,” said Borís confidentially lowering his voice. “It is not at all what Count Bennigsen intended. He meant to fortify that knoll quite differently, but...” Borís shrugged his shoulders, “his Serene Highness would not have it, or someone persuaded him. You see...” but Borís did not finish, for at that moment Kaysárov, Kutúzov’s adjutant, came up to Pierre. “Ah, Kaysárov!” said Borís, addressing him with an unembarrassed smile, “I was just trying to explain our position to the count. It is amazing how his Serene Highness could so foresee the intentions of the French!”

> Russian: — По правде вам сказать, entre nous, левый фланг наш Бог знает в каком положении, — сказал Борис, доверчиво понижая голос; — граф Бенигсен совсем не то предполагал. Он предполагал укрепить вон тот курган, совсем не так... но — Борис пожал плечами. — Светлейший не захотел, или ему наговорили. Ведь... — И Борис не договорил, потому что в это время к Пьеру подошел Кайсаров, адъютант Кутузова. — А! Паисий Сергеич, — сказал Борис с свободною улыбкой, обращаясь к Кайсарову. — А я вот стараюсь объяснить графу позицию. — Удивительно, как мог светлейший так верно угадать замыслы французов!

[¶12] “You mean the left flank?” asked Kaysárov.

> Russian: — Вы про левый фланг? — сказал Кайсаров.

[¶13] “Yes, exactly; the left flank is now extremely strong.”

> Russian: — Да, да, именно. Левый фланг наш теперь очень, очень силен.

[¶14] Though Kutúzov had dismissed all unnecessary men from the staff, Borís had contrived to remain at headquarters after the changes. He had established himself with Count Bennigsen, who, like all on whom Borís had been in attendance, considered young Prince Drubetskóy an invaluable man.

> Russian: Несмотря на то, что Кутузов выгонял всех лишних из штаба, Борис, после перемен, произведенных Кутузовым, сумел удержаться при главной квартире. Борис пристроился к графу Бенигсену. Граф Бенигсен, как и все люди, при которых находился Борис, считал молодого князя Друбецкого неоцененным человеком.

[¶15] In the higher command there were two sharply defined parties: Kutúzov’s party and that of Bennigsen, the chief of staff. Borís belonged to the latter and no one else, while showing servile respect to Kutúzov, could so create an impression that the old fellow was not much good and that Bennigsen managed everything. Now the decisive moment of battle had come when Kutúzov would be destroyed and the power pass to Bennigsen, or even if Kutúzov won the battle it would be felt that everything was done by Bennigsen. In any case many great rewards would have to be given for tomorrow’s action, and new men would come to the front. So Borís was full of nervous vivacity all day.

> Russian: В начальствованьи армией были две резкие, определенные партии: партия Кутузова и партия Бенигсена, начальника штаба. Борис находился при этой последней партии, и никто так, как он, не умел, воздавая раболепно уважение Кутузову, давать чувствовать, что старик плох, и что всё дело ведется Бенигсеном. Теперь наступила решительная минута сражения, которая должна была или уничтожить Кутузова и передать власть Бенигсену, или, ежели бы даже Кутузов выиграл сражение, дать почувствовать, что всё сделано Бенигсеном. Во всяком случае за завтрашний день должны были быть розданы большие награды и выдвинуты вперед новые люди. И вследствие этого, Борис находился в раздраженном оживлении весь этот день.

[¶16] After Kaysárov, others whom Pierre knew came up to him, and he had not time to reply to all the questions about Moscow that were showered upon him, or to listen to all that was told him. The faces all expressed animation and apprehension, but it seemed to Pierre that the cause of the excitement shown in some of these faces lay chiefly in questions of personal success; his mind, however, was occupied by the different expression he saw on other faces—an expression that spoke not of personal matters but of the universal questions of life and death. Kutúzov noticed Pierre’s figure and the group gathered round him.

> Russian: За Кайсаровым к Пьеру еще подошли другие из его знакомых, и он не успевал отвечать на расспросы о Москве, которыми они засыпали его, и не успевал выслушивать рассказов, которые ему делали. На всех лицах выражались оживление и тревога. Но Пьеру казалось, что причина возбуждения, выражавшегося на некоторых из этих лиц, лежала больше в вопросах личного успеха, и у него не выходило из головы то другое выражение возбуждения, которое он видел на других лицах и которое говорило о вопросах не личных, а общих, вопросах жизни и смерти. Кутузов заметил фигуру Пьера и группу, собравшуюся около него.

[¶17] “Call him to me,” said Kutúzov. An adjutant told Pierre of his Serene Highness’ wish, and Pierre went toward Kutúzov’s bench. But a militiaman got there before him. It was Dólokhov.

> Russian: — Позовите его ко мне, — сказал Кутузов. Адъютант передал желание светлейшего, и Пьер направился к скамейке. Но еще прежде него к Кутузову подошел рядовой ополченец. Это был Долохов.

[¶18] “How did that fellow get here?” asked Pierre.

> Russian: — Этот как тут? — спросил Пьер.

[¶19] “He’s a creature that wriggles in anywhere!” was the answer. “He has been degraded, you know. Now he wants to bob up again. He’s been proposing some scheme or other and has crawled into the enemy’s picket line at night.... He’s a brave fellow.”

> Russian: — Это такая бестия, везде пролезет! — отвечали Пьеру. — Ведь он разжалован. Теперь ему выскочить надо. Какие-то проекты подавал и в цепь неприятельскую ночью лазил... но молодец!...

[¶20] Pierre took off his hat and bowed respectfully to Kutúzov.

> Russian: Пьер, сняв шляпу, почтительно наклонился пред Кутузовым.

[¶21] “I concluded that if I reported to your Serene Highness you might send me away or say that you knew what I was reporting, but then I shouldn’t lose anything...” Dólokhov was saying.

> Russian: — Я решил, что ежели я доложу вашей светлости, вы можете прогнать меня или сказать, что вам известно то, что я докладываю, и тогда меня не убудет... — говорил Долохов.

[¶22] “Yes, yes.”

> Russian: — Так, так.

[¶23] “But if I were right, I should be rendering a service to my Fatherland for which I am ready to die.”

> Russian: — А ежели я прав, то я принесу пользу отечеству, для которого я готов умереть.

[¶24] “Yes, yes.”

> Russian: — Так... так...

[¶25] “And should your Serene Highness require a man who will not spare his skin, please think of me.... Perhaps I may prove useful to your Serene Highness.”

> Russian: — И ежели вашей светлости понадобится человек, который бы не жалел своей шкуры, то извольте вспомнить обо мне... Может быть, я пригожусь вашей светлости.

[¶26] “Yes... Yes...” Kutúzov repeated, his laughing eye narrowing more and more as he looked at Pierre.

> Russian: — Так... так... — повторил Кутузов, смеющимся, съуживающимся глазом глядя на Пьера.

[¶27] Just then Borís, with his courtierlike adroitness, stepped up to Pierre’s side near Kutúzov and in a most natural manner, without raising his voice, said to Pierre, as though continuing an interrupted conversation:

> Russian: В это время Борис, с своею придворною ловкостью, выдвинулся рядом с Пьером в близость начальства и с самым естественным видом и не громко, как бы продолжая начатый разговор, сказал Пьеру:

[¶28] “The militia have put on clean white shirts to be ready to die. What heroism, Count!”

> Russian: — Ополченцы — те прямо надели чистые, белые рубахи, чтобы приготовиться к смерти. Какое геройство, граф!

[¶29] Borís evidently said this to Pierre in order to be overheard by his Serene Highness. He knew Kutúzov’s attention would be caught by those words, and so it was.

> Russian: Борис сказал это Пьеру очевидно для того, чтобы быть услышанным светлейшим. Он знал, что Кутузов обратит внимание на эти слова, и действительно светлейший обратился к нему:

[¶30] “What are you saying about the militia?” he asked Borís.

> Russian: — Ты чтó говоришь про ополченье? — сказал он Борису.

[¶31] “Preparing for tomorrow, your Serene Highness—for death—they have put on clean shirts.” “Ah... a wonderful, a matchless people!” said Kutúzov; and he closed his eyes and swayed his head. “A matchless people!” he repeated with a sigh.

> Russian: — Они, ваша светлость, готовясь к завтрашнему дню, к смерти, надели белые рубахи. — А!... Чудесный, бесподобный народ, — сказал Кутузов и, закрыв глаза, покачал головой. — Бесподобный народ! — повторил он со вздохом.

[¶32] “So you want to smell gunpowder?” he said to Pierre. “Yes, it’s a pleasant smell. I have the honor to be one of your wife’s adorers. Is she well? My quarters are at your service.” And as often happens with old people, Kutúzov began looking about absent-mindedly as if forgetting all he wanted to say or do.

> Russian: — Хотите пороху понюхать? — сказал он Пьеру. — Да, приятный запах. Имею честь быть обожателем супруги вашей, здорова она? Мой привал к вашим услугам. — И. как это часто бывает с старыми людьми, Кутузов стал рассеянно оглядываться, как будто забыв всё, чтò ему нужно было сказать или сделать.

[¶33] Then, evidently remembering what he wanted, he beckoned to Andrew Kaysárov, his adjutant’s brother.

> Russian: Очевидно вспомнив то, чтò он искал, он подманил к себе Андрея Сергеича Кайсарова, брата своего адъютанта.

[¶34] “Those verses... those verses of Márin’s... how do they go, eh? Those he wrote about Gerákov: ‘Lectures for the corps inditing’... Recite them, recite them!” said he, evidently preparing to laugh. Kaysárov recited.... Kutúzov smilingly nodded his head to the rhythm of the verses.

> Russian: — Как, как, как стихи-то Марина, как стихи, как? Что на Геракова написал: «Будешь в корпусе учитель...» Скажи, скажи, — заговорил Кутузов, очевидно собираясь посмеяться. Кайсаров прочел... Кутузов, улыбаясь, кивал головой в такт стихов.

[¶35] When Pierre had left Kutúzov, Dólokhov came up to him and took his hand.

> Russian: Когда Пьер отошел от Кутузова, Долохов, подвинувшись к нему, взял его зa руку.

[¶36] “I am very glad to meet you here, Count,” he said aloud, regardless of the presence of strangers and in a particularly resolute and solemn tone. “On the eve of a day when God alone knows who of us is fated to survive, I am glad of this opportunity to tell you that I regret the misunderstandings that occurred between us and should wish you not to have any ill feeling for me. I beg you to forgive me.”

> Russian: — Очень рад встретить вас здесь, граф, — сказал он ему громко и не стесняясь присутствием посторонних, с особенною решительностью и торжественностью. — Накануне дня, в который Бог знает кому из нас суждено остаться в живых, я рад случаю сказать вам, что я жалею о тех недоразумениях, которые были между нами, и желал бы, чтобы вы не имели против меня ничего. Прошу вас простить меня.

[¶37] Pierre looked at Dólokhov with a smile, not knowing what to say to him. With tears in his eyes Dólokhov embraced Pierre and kissed him.

> Russian: Пьер улыбаясь глядел на Долохова, не зная что сказать ему. Долохов со слезами, выступившими ему на глаза, обнял и поцеловал Пьера.

[¶38] Borís said a few words to his general, and Count Bennigsen turned to Pierre and proposed that he should ride with him along the line.

> Russian: Борис что-то сказал своему генералу, и граф Бенигсен обратился к Пьеру и предложил ехать с собою вместе по линии.

[¶39] “It will interest you,” said he.

> Russian: — Вам это будет интересно, — сказал он.

[¶40] “Yes, very much,” replied Pierre.

> Russian: — Да, очень интересно, — сказал Пьер.

[¶41] Half an hour later Kutúzov left for Tatárinova, and Bennigsen and his suite, with Pierre among them, set out on their ride along the line.

> Russian: Через полчаса Кутузов уехал в Татаринову, и Бенигсен со свитой, в числе которой был и Пьер, поехал по линии.

## 208. Book Ten · Chapter XXIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/208/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/208/#p-N

[¶0] From Górki, Bennigsen descended the highroad to the bridge which, when they had looked at it from the hill, the officer had pointed out as being the center of our position and where rows of fragrant new-mown hay lay by the riverside. They rode across that bridge into the village of Borodinó and thence turned to the left, passing an enormous number of troops and guns, and came to a high knoll where militiamen were digging. This was the redoubt, as yet unnamed, which afterwards became known as the Raévski Redoubt, or the Knoll Battery, but Pierre paid no special attention to it. He did not know that it would become more memorable to him than any other spot on the plain of Borodinó. They then crossed the hollow to Semënovsk, where the soldiers were dragging away the last logs from the huts and barns. Then they rode downhill and uphill, across a ryefield trodden and beaten down as if by hail, following a track freshly made by the artillery over the furrows of the plowed land, and reached some flèches * which were still being dug.

> Russian: Бенигсен от Горок спустился по большой дороге к мосту, на который Пьеру указывал офицер с кургана, как на центр позиции, и у которого на берегу лежали ряды скошенной пахнувшей сеном травы. Через мост они проехали в село Бородино, оттуда повернули влево и мимо огромного количества войск и пушек выехали к высокому кургану, на котором копали землю ополченцы. Это был редут, еще не имевший названия, потом получивший название редута Раевского или курганной батареи. Пьер не обратил особенного внимания на этот редут. Он не знал, что это место будет для него памятнее всех мест Бородинского поля. Потом они поехали через овраг к Семеновскому, в котором солдаты растаскивали последние бревна изб и овинов. Потом под гору и на гору они проехали вперед через поломанную, выбитую как градом рожь, по вновь проложенной артиллерией по колчам пашни дороге на флеши, тоже тогда еще копаемые.

[¶1] * A kind of entrenchment. At the flèches Bennigsen stopped and began looking at the Shevárdino Redoubt opposite, which had been ours the day before and where several horsemen could be descried. The officers said that either Napoleon or Murat was there, and they all gazed eagerly at this little group of horsemen. Pierre also looked at them, trying to guess which of the scarcely discernible figures was Napoleon. At last those mounted men rode away from the mound and disappeared.

> Russian: Бенигсен остановился на флешах и стал смотреть вперед на Шевардинский редут (бывший еще вчера нашим), на котором виднелось несколько всадников. Офицеры говорили, что там был Наполеон или Мюрат. И все жадно смотрели на эту кучку всадников. Пьер тоже смотрел туда, стараясь угадать, который из этих чуть видневшихся людей был Наполеон. Наконец всадники съехали с кургана и скрылись.

[¶2] Bennigsen spoke to a general who approached him, and began explaining the whole position of our troops. Pierre listened to him, straining each faculty to understand the essential points of the impending battle, but was mortified to feel that his mental capacity was inadequate for the task. He could make nothing of it. Bennigsen stopped speaking and, noticing that Pierre was listening, suddenly said to him:

> Russian: Бенигсен обратился к подошедшему к нему генералу и стал пояснять всё положение наших войск. Пьер слушал слова Бенигсена, напрягая все свои умственные силы к тому, чтоб понять сущность предстоящего сражения, но с огорчением чувствовал, что умственные способности его для этого были недостаточны. Он ничего не понимал. Бенигсен перестал говорить и, заметив фигуру прислушивавшегося Пьера, сказал вдруг обращаясь к нему.

[¶3] “I don’t think this interests you?”

> Russian: — Вам, я думаю, не интересно?

[¶4] “On the contrary it’s very interesting!” replied Pierre not quite truthfully.

> Russian: — Ах, напротив, очень интересно, — повторил Пьер не совсем правдиво.

[¶5] From the flèches they rode still farther to the left, along a road winding through a thick, low-growing birch wood. In the middle of the wood a brown hare with white feet sprang out and, scared by the tramp of the many horses, grew so confused that it leaped along the road in front of them for some time, arousing general attention and laughter, and only when several voices shouted at it did it dart to one side and disappear in the thicket. After going through the wood for about a mile and a half they came out on a glade where troops of Túchkov’s corps were stationed to defend the left flank.

> Russian: С флеш они поехали еще левее дорогою, вьющеюся по частому невысокому, березовому лесу. В середине этого леса выскочил пред ними на дорогу коричневый с белыми ногами заяц, и, испуганный топотом большого количества лошадей, так растерялся, что долго прыгал по дороге впереди их, возбуждая общее внимание и смех, и только когда в несколько голосов крикнули на него, бросился в сторону и скрылся в чаще. Проехав версты две по лесу, они выехали на поляну, на которой стояли войска корпуса Тучкова, долженствовавшего защищать левый фланг.

[¶6] Here, at the extreme left flank, Bennigsen talked a great deal and with much heat, and, as it seemed to Pierre, gave orders of great military importance. In front of Túchkov’s troops was some high ground not occupied by troops. Bennigsen loudly criticized this mistake, saying that it was madness to leave a height which commanded the country around unoccupied and to place troops below it. Some of the generals expressed the same opinion. One in particular declared with martial heat that they were put there to be slaughtered. Bennigsen on his own authority ordered the troops to occupy the high ground. This disposition on the left flank increased Pierre’s doubt of his own capacity to understand military matters. Listening to Bennigsen and the generals criticizing the position of the troops behind the hill, he quite understood them and shared their opinion, but for that very reason he could not understand how the man who put them there behind the hill could have made so gross and palpable a blunder.

> Russian: Здесь, на крайнем левом фланге, Бенигсен много и горячо говорил и сделал, как казалось Пьеру, важное в военном отношении распоряжение. Впереди расположения войск Тучкова находилось возвышение. Это возвышение не было занято войсками. Бенигсен громко критиковал эту ошибку, говоря, что было безумно оставить незанятою командующую местностью высоту и поставить войска под нею. Некоторые генералы выражали то же мнение. Один в особенности с воинскою горячностью говорил о том, что их поставили тут на убой. Бенигсен приказал своим именем передвинуть войска на высоту. Распоряжение это на левом фланге еще более заставило Пьера усомниться в его способности понять военное дело. Слушая Бенигсена и генералов, осуждавших положение войск под горою, Пьер вполне понимал их и разделял их мнение; но именно вследствие этого он не мог понять, каким образом мог тот, кто поставил их тут под горою, сделать такую очевидную и грубую ошибку.

[¶7] Pierre did not know that these troops were not, as Bennigsen supposed, put there to defend the position, but were in a concealed position as an ambush, that they should not be seen and might be able to strike an approaching enemy unexpectedly. Bennigsen did not know this and moved the troops forward according to his own ideas without mentioning the matter to the commander in chief.

> Russian: Пьер не знал того, что войска эти были поставлены не для защиты позиции, как думал Бенигсен, а были поставлены в скрытое место для засады, т. е. для того, чтобы быть незамеченными и вдруг ударить на подвигавшегося неприятеля. Бенигсен не знал этого и передвинул войска вперед по особенным соображениям, не сказав об этом главнокомандующему.

## 209. Book Ten · Chapter XXIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/209/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/209/#p-N

[¶0] On that bright evening of August 25, Prince Andrew lay leaning on his elbow in a broken-down shed in the village of Knyazkóvo at the further end of his regiment’s encampment. Through a gap in the broken wall he could see, beside the wooden fence, a row of thirty-year-old birches with their lower branches lopped off, a field on which shocks of oats were standing, and some bushes near which rose the smoke of campfires—the soldiers’ kitchens.

> Russian: Князь Андрей в этот ясный, августовский вечер 25-го числа, лежал, облокотившись на руку в разломанном сарае деревни Князькова, на краю расположения своего полка. В отверстие сломанной стены он смотрел на шедшую вдоль по забору полосу тридцатилетних берез с обрубленными нижними сучьями, на пашню с разбитыми на ней копнами овса и на кустарник, по которому виднелись дымы костров — солдатских кухонь.

[¶1] Narrow and burdensome and useless to anyone as his life now seemed to him, Prince Andrew on the eve of battle felt agitated and irritable as he had done seven years before at Austerlitz.

> Russian: Как ни тесна, и никому не нужна и ни тяжка теперь казалась князю Андрею его жизнь, он так же, как и семь лет тому назад в Аустерлице, накануне сражения, чувствовал себя взволнованным и раздраженным.

[¶2] He had received and given the orders for next day’s battle and had nothing more to do. But his thoughts—the simplest, clearest, and therefore most terrible thoughts—would give him no peace. He knew that tomorrow’s battle would be the most terrible of all he had taken part in, and for the first time in his life the possibility of death presented itself to him—not in relation to any worldly matter or with reference to its effect on others, but simply in relation to himself, to his own soul—vividly, plainly, terribly, and almost as a certainty. And from the height of this perception all that had previously tormented and preoccupied him suddenly became illumined by a cold white light without shadows, without perspective, without distinction of outline. All life appeared to him like magic-lantern pictures at which he had long been gazing by artificial light through a glass. Now he suddenly saw those badly daubed pictures in clear daylight and without a glass. “Yes, yes! There they are, those false images that agitated, enraptured, and tormented me,” said he to himself, passing in review the principal pictures of the magic lantern of life and regarding them now in the cold white daylight of his clear perception of death. “There they are, those rudely painted figures that once seemed splendid and mysterious. Glory, the good of society, love of a woman, the Fatherland itself—how important these pictures appeared to me, with what profound meaning they seemed to be filled! And it is all so simple, pale, and crude in the cold white light of this morning which I feel is dawning for me.” The three great sorrows of his life held his attention in particular: his love for a woman, his father’s death, and the French invasion which had overrun half Russia. “Love... that little girl who seemed to me brimming over with mystic forces! Yes, indeed, I loved her. I made romantic plans of love and happiness with her! Oh, what a boy I was!” he said aloud bitterly. “Ah me! I believed in some ideal love which was to keep her faithful to me for the whole year of my absence! Like the gentle dove in the fable she was to pine apart from me.... But it was much simpler really.... It was all very simple and horrible.”

> Russian: Приказания на завтрашнее сражение были отданы и получены им. Делать ему было больше нечего. Но мысли самые простые, ясные и потому страшные мысли не оставляли его в покое. Он знал, что завтрашнее сражение должно было быть самое страшное изо всех тех, в которых он участвовал, и возможность смерти в первый раз в его жизни, без всякого отношения к житейскому, без соображений о том, как она подействует на других, а только по отношению к нему самому, к его душе, с живостью, почти с достоверностью, просто и ужасно, представилась ему. И с высоты этого представления всё, чтó прежде мучило и занимало его, вдруг осветилось холодным, белым светом, без теней, без перспективы, без различия очертаний. Вся жизнь представилась ему волшебным фонарем, в который он долго смотрел сквозь стекло и при искусственном освещении. Теперь он увидал вдруг, без стекла, при ярком дневном свете, эти дурно намалеванные картины. — «Да, да, вот они те волновавшие и восхищавшие и мучившие меня ложные образы», говорил он себе, перебирая в своем воображении главные картины своего волшебного фонаря жизни, глядя теперь на них при этом холодном, белом свете дня — ясной мысли о смерти. «Вот они, эти грубо намалеванные фигуры, которые представлялись чем-то прекрасным и таинственным. Слава, общественное благо, любовь к женщине, самое отечество — как велики казались мне эти картины, какого глубокого смысла казались они исполненными! И всё это так просто, бледно и грубо при холодном белом свете того утра, которое, я чувствую, поднимается для меня». Три главные горя его жизни в особенности останавливали его внимание. Его любовь к женщине, смерть его отца и французское нашествие, захватившее половину России. — «Любовь!... Эта девочка, мне казавшаяся преисполненною таинственных сил. Как же я любил ее! я делал поэтические планы о любви, о счастии с нею. — О милый мальчик!» — с злостью вслух проговорил он. — «Как же! я верил в какую-то идеальную любовь, которая должна была мне сохранить ее верность за целый год моего отсутствия! Как нежный голубок басни, она должна была зачахнуть в разлуке со мной. — А всё это гораздо проще... Всё это ужасно просто, гадко!»

[¶3] “When my father built Bald Hills he thought the place was his: his land, his air, his peasants. But Napoleon came and swept him aside, unconscious of his existence, as he might brush a chip from his path, and his Bald Hills and his whole life fell to pieces. Princess Mary says it is a trial sent from above. What is the trial for, when he is not here and will never return? He is not here! For whom then is the trial intended? The Fatherland, the destruction of Moscow! And tomorrow I shall be killed, perhaps not even by a Frenchman but by one of our own men, by a soldier discharging a musket close to my ear as one of them did yesterday, and the French will come and take me by head and heels and fling me into a hole that I may not stink under their noses, and new conditions of life will arise, which will seem quite ordinary to others and about which I shall know nothing. I shall not exist....”

> Russian: «Отец тоже строил в Лысых Горах и думал, что это его место, его земля, его воздух, его мужики; а пришел Наполеон и, не зная об его существовании, как щепку с дороги, столкнул его, и развалились его Лысые Горы, и вся его жизнь. А княжна Марья говорит, что это испытание, посланное свыше. Для чего же испытание, когда его уже нет и не будет? никогда больше не будет! Его нет! Так кому же это испытание? Отечество, погибель Москвы! А завтра меня убьет — и не француз даже, а свой, как вчера разрядил солдат ружье около моего уха, и придут французы, возьмут меня за ноги и за голову и швырнут в яму, чтоб я не вонял им под носом, и сложатся новые условия жизни, которые будут также привычны для других, и я не буду знать про них, и меня не будет».

[¶4] He looked at the row of birches shining in the sunshine, with their motionless green and yellow foliage and white bark. “To die... to be killed tomorrow... That I should not exist... That all this should still be, but no me....” And the birches with their light and shade, the curly clouds, the smoke of the campfires, and all that was around him changed and seemed terrible and menacing. A cold shiver ran down his spine. He rose quickly, went out of the shed, and began to walk about.

> Russian: Он поглядел на полосу берез с их неподвижною желтизной, зеленью и белою корой, блестящих на солнце. «Умереть, чтобы меня убили завтра, чтобы меня не было... чтобы всё это было, а меня бы не было». Он живо представил себе отсутствие себя в этой жизни. И эти березы с их светом и тенью, и эти курчавые облака, и этот дым костров, всё вокруг преобразилось для него и показалось чем-то страшным и угрожающим. Мороз пробежал по его спине. Быстро встав, он вышел из сарая и стал ходить.

[¶5] After he had returned, voices were heard outside the shed. “Who’s that?” he cried.

> Russian: За сараем послышались голоса. — Кто там? — окликнул князь Андрей.

[¶6] The red-nosed Captain Timókhin, formerly Dólokhov’s squadron commander, but now from lack of officers a battalion commander, shyly entered the shed followed by an adjutant and the regimental paymaster.

> Russian: Красноносый капитан Тимохин, бывший ротный командир Долохова, теперь, за убылью офицеров, батальонный командир, робко вошел в сарай. За ним вошли адъютант и казначей полка.

[¶7] Prince Andrew rose hastily, listened to the business they had come about, gave them some further instructions, and was about to dismiss them when he heard a familiar, lisping, voice behind the shed.

> Russian: Князь Андрей поспешно встал, выслушал то, чтò по службе имели передать ему офицеры, передал им еще некоторые приказания и сбирался отпустить их, когда из-за сарая послышался знакомый, пришепетывающий голос.

[¶8] “Devil take it!” said the voice of a man stumbling over something.

> Russian: — Que diable! — сказал голос человека, стукнувшегося обо что-то.

[¶9] Prince Andrew looked out of the shed and saw Pierre, who had tripped over a pole on the ground and had nearly fallen, coming his way. It was unpleasant to Prince Andrew to meet people of his own set in general, and Pierre especially, for he reminded him of all the painful moments of his last visit to Moscow.

> Russian: Князь Андрей, выглянув из сарая, увидал подходящего к нему Пьера, который споткнулся на лежавшую жердь и чуть не упал. Князю Андрею вообще неприятно было видеть людей из своего мира, в особенности же Пьера, который напоминал ему все те тяжелые минуты, которые он пережил в последний приезд в Москву.

[¶10] “You? What a surprise!” said he. “What brings you here? This is unexpected!”

> Russian: — А, вот как! — сказал он. — Какими судьбами? Вот не ждал.

[¶11] As he said this his eyes and face expressed more than coldness—they expressed hostility, which Pierre noticed at once. He had approached the shed full of animation, but on seeing Prince Andrew’s face he felt constrained and ill at ease.

> Russian: В то время как он говорил это, в глазах его и выражении всего лица была больше чем сухость — была враждебность, которую тотчас же заметил Пьер. Он подходил к сараю в самом оживленном состоянии духа, но, увидав выражение лица князя Андрея, он почувствовал себя стесненным и неловким.

[¶12] “I have come... simply... you know... come... it interests me,” said Pierre, who had so often that day senselessly repeated that word “interesting.” “I wish to see the battle.”

> Russian: — Я приехал... так... знаете... приехал... мне интересно, — сказал Пьер, уже столько раз в этот день бессмысленно повторявший это слово «интересно». — Я хотел видеть сражение.

[¶13] “Oh yes, and what do the Masonic brothers say about war? How would they stop it?” said Prince Andrew sarcastically. “Well, and how’s Moscow? And my people? Have they reached Moscow at last?” he asked seriously.

> Russian: — Да, да, а братья-масоны что говорят о войне? Как предотвратить ее? — сказал князь Андрей насмешливо. — Ну чтó Москва? Чтó мои? Приехали ли наконец в Москву? — спросил он серьезно.

[¶14] “Yes, they have. Julie Drubetskáya told me so. I went to see them, but missed them. They have gone to your estate near Moscow.”

> Russian: — Приехали. Жюли Друбецкая говорила мне. Я поехал к ним и не застал. Они уехали в подмосковную.

## 210. Book Ten · Chapter XXV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/210/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/210/#p-N

[¶0] The officers were about to take leave, but Prince Andrew, apparently reluctant to be left alone with his friend, asked them to stay and have tea. Seats were brought in and so was the tea. The officers gazed with surprise at Pierre’s huge stout figure and listened to his talk of Moscow and the position of our army, round which he had ridden. Prince Andrew remained silent, and his expression was so forbidding that Pierre addressed his remarks chiefly to the good-natured battalion commander.

> Russian: Офицеры хотели откланяться, но князь Андрей, как будто не желая оставаться с глазу на глаз с своим другом, предложил им посидеть и напиться чаю. Подали скамейки и чай. Офицеры не без удивления смотрели на. толстую, громадную фигуру Пьера и слушали его рассказы о Москве и о расположении наших войск, которые ему удалось объездить. Князь Андрей молчал, и лицо его так было неприятно, что Пьер обращался более к добродушному батальонному командиру Тимохину, чем к Болконскому.

[¶1] “So you understand the whole position of our troops?” Prince Andrew interrupted him.

> Russian: — Так ты понял всё расположение войск? — перебил его князь Андрей.

[¶2] “Yes—that is, how do you mean?” said Pierre. “Not being a military man I can’t say I have understood it fully, but I understand the general position.”

> Russian: — Да, т. е. как? — сказал Пьер. — Как не военный человек я не могу сказать, чтобы вполне, но все-таки понял общее расположение.

[¶3] “Well, then, you know more than anyone else, be it who it may,” said Prince Andrew.

> Russian: — Eh bien, vous êtes plus avancé que qui cela soit, — сказал князь Андрей.

[¶4] “Oh!” said Pierre, looking over his spectacles in perplexity at Prince Andrew. “Well, and what do you think of Kutúzov’s appointment?” he asked.

> Russian: — A! — сказал Пьер с недоуменьем, через очки глядя на князя Андрея. — Ну как вы скажете насчет назначения Кутузова? — сказал он.

[¶5] “I was very glad of his appointment, that’s all I know,” replied Prince Andrew.

> Russian: — Я очень рад был этому назначению, вот все, чтò я знаю, — сказал князь Андрей.

[¶6] “And tell me your opinion of Barclay de Tolly. In Moscow they are saying heaven knows what about him.... What do you think of him?”

> Russian: — Ну, а скажите, какое ваше мнение насчет Барклая-де-Толли? В Москве Бог знает, что говорили про него. Как вы судите о нем?

[¶7] “Ask them,” replied Prince Andrew, indicating the officers.

> Russian: — Спроси вот у них, — сказал князь Андрей, указывая на офицеров.

[¶8] Pierre looked at Timókhin with the condescendingly interrogative smile with which everybody involuntarily addressed that officer.

> Russian: Пьер с снисходительно-вопросительною улыбкой, с которою невольно все обращались к Тимохину, посмотрел на него.

[¶9] “We see light again, since his Serenity has been appointed, your excellency,” said Timókhin timidly, and continually turning to glance at his colonel.

> Russian: — Свет увидали, ваше сиятельство, как светлейший поступил, — робко и беспрестанно оглядываясь на своего полкового командира, сказал Тимохин.

[¶10] “Why so?” asked Pierre.

> Russian: — Отчего же так? — спросил Пьер.

[¶11] “Well, to mention only firewood and fodder, let me inform you. Why, when we were retreating from Sventsyáni we dare not touch a stick or a wisp of hay or anything. You see, we were going away, so he would get it all; wasn’t it so, your excellency?” and again Timókhin turned to the prince. “But we daren’t. In our regiment two officers were court-martialed for that kind of thing. But when his Serenity took command everything became straightforward. Now we see light....”

> Russian: — Да вот хоть бы насчет дров или кормов, доложу вам. Ведь мы от Свенцян отступали, не смей хворостины тронуть или сенца там, или чтó. Ведь мы уходим, ему достается, не так ли, ваше сиятельство? — обратился он к своему князю, — а ты не смей. В нашем полку под суд двух офицеров отдали за этакие дела. Ну, как светлейший поступил, так насчет этого просто стало. Свет увидали...

[¶12] “Then why was it forbidden?”

> Russian: — Так отчего же он запрещал?

[¶13] Timókhin looked about in confusion, not knowing what or how to answer such a question. Pierre put the same question to Prince Andrew.

> Russian: Тимохин сконфуженно оглядывался, не понимая, как и что отвечать на такой вопрос. Пьер с тем же вопросом обратился к князю Андрею.

[¶14] “Why, so as not to lay waste the country we were abandoning to the enemy,” said Prince Andrew with venomous irony. “It is very sound: one can’t permit the land to be pillaged and accustom the troops to marauding. At Smolénsk too he judged correctly that the French might outflank us, as they had larger forces. But he could not understand this,” cried Prince Andrew in a shrill voice that seemed to escape him involuntarily: “he could not understand that there, for the first time, we were fighting for Russian soil, and that there was a spirit in the men such as I had never seen before, that we had held the French for two days, and that that success had increased our strength tenfold. He ordered us to retreat, and all our efforts and losses went for nothing. He had no thought of betraying us, he tried to do the best he could, he thought out everything, and that is why he is unsuitable. He is unsuitable now, just because he plans out everything very thoroughly and accurately as every German has to. How can I explain?... Well, say your father has a German valet, and he is a splendid valet and satisfies your father’s requirements better than you could, then it’s all right to let him serve. But if your father is mortally sick you’ll send the valet away and attend to your father with your own unpracticed, awkward hands, and will soothe him better than a skilled man who is a stranger could. So it has been with Barclay. While Russia was well, a foreigner could serve her and be a splendid minister; but as soon as she is in danger she needs one of her own kin. But in your Club they have been making him out a traitor! They slander him as a traitor, and the only result will be that afterwards, ashamed of their false accusations, they will make him out a hero or a genius instead of a traitor, and that will be still more unjust. He is an honest and very punctilious German.”

> Russian: — А чтобы не разорять край, который мы оставляли неприятелю, — злобно-насмешливо сказал князь Андрей. — Это очень основательно: нельзя позволять грабить край и приучаться войскам к мародерству. Ну и в Смоленске он тоже правильно рассудил, что французы могут обойти нас, и что у них больше сил. Но он не мог понять того, — вдруг как бы вырвавшимся тонким голосом закричал князь Андрей, — но он не мог понять, что мы в первый раз дрались там за Русскую землю, что в войсках был такой дух, какого никогда я не видал, что мы два дня сряду отбивали французов, и что этот успех удесятерял наши силы. Он велел отступать, и все усилия и потери пропали даром. Он не думал об измене, он старался всё сделать как можно лучше, он всё обдумал; но от этого-то он и не годится. Он не годится теперь именно потому, что он всё обдумывает очень основательно и аккуратно, как и следует всякому немцу. Как бы тебе сказать... Ну, у отца твоего немец-лакей, и он прекрасный лакей и удовлетворит всем его нуждам лучше тебя, и пускай он служит; но ежели отец при смерти болен, ты прогонишь лакея и своими непривычными, неловкими руками станешь ходить за отцом, и лучше успокоишь его, чем искусный, но чужой человек. Так и сделали с Барклаем. Пока Россия была здорова, ей мог служить чужой, и был прекрасный министр, но как только она в опасности, нужен свой, родной человек. А у вас в клубе выдумали, что он изменник! Тем, что его оклеветали изменником, сделают только то, что потом, устыдившись своего ложного нарекания, из изменников сделают вдруг героем или гением, что еще будет несправедливее. Он честный и очень аккуратный немец...

[¶15] “And they say he’s a skillful commander,” rejoined Pierre.

> Russian: — Однако, говорят, он искусный полководец, — сказал Пьер.

[¶16] “I don’t understand what is meant by ‘a skillful commander,’” replied Prince Andrew ironically.

> Russian: — Я не понимаю, что такое значит искусный полководец, — с насмешкой сказал князь Андрей.

[¶17] “A skillful commander?” replied Pierre. “Why, one who foresees all contingencies... and foresees the adversary’s intentions.”

> Russian: — Искусный полководец, — сказал Пьер, — ну тот, который предвидел все случайности... ну, угадал мысли противника.

[¶18] “But that’s impossible,” said Prince Andrew as if it were a matter settled long ago.

> Russian: — Да это невозможно, — сказал князь Андрей, как будто про давно решенное дело.

[¶19] Pierre looked at him in surprise.

> Russian: Пьер с удивлением посмотрел на него.

[¶20] “And yet they say that war is like a game of chess?” he remarked.

> Russian: — Однако, — сказал он, — ведь говорят же, что война подобна шахматной игре.

[¶21] “Yes,” replied Prince Andrew, “but with this little difference, that in chess you may think over each move as long as you please and are not limited for time, and with this difference too, that a knight is always stronger than a pawn, and two pawns are always stronger than one, while in war a battalion is sometimes stronger than a division and sometimes weaker than a company. The relative strength of bodies of troops can never be known to anyone. Believe me,” he went on, “if things depended on arrangements made by the staff, I should be there making arrangements, but instead of that I have the honor to serve here in the regiment with these gentlemen, and I consider that on us tomorrow’s battle will depend and not on those others.... Success never depends, and never will depend, on position, or equipment, or even on numbers, and least of all on position.”

> Russian: — Да, — сказал князь Андрей, — только с тою маленькою разницей, что в шахматах над каждым шагом ты можешь думать сколько угодно, что ты там вне условий времени, и еще с тою разницей, что конь всегда сильнее пешки, и две пешки всегда сильнее одной, а на войне один батальон иногда сильнее дивизии, а иногда слабее роты. Относительная сила войск никому не может быть известна. Поверь мне, — сказал он, — что ежели бы чтó зависело от распоряжений штабов, то я бы был там и делал бы распоряжения, а вместо того я имею честь служить здесь, в полку, вот с этими господами, и считаю, что от нас действительно будет зависеть завтрашний день, а не от них... Успех никогда не зависел и не будет зависеть ни от позиции, ни от вооружения, ни даже от числа; а уж меньше всего от позиции.

[¶22] “But on what then?”

> Russian: — А от чего же?

[¶23] “On the feeling that is in me and in him,” he pointed to Timókhin, “and in each soldier.”

> Russian: — От того чувства, которое есть во мне, в нем, — он указал на Тимохина, — в каждом солдате.

[¶24] Prince Andrew glanced at Timókhin, who looked at his commander in alarm and bewilderment. In contrast to his former reticent taciturnity Prince Andrew now seemed excited. He could apparently not refrain from expressing the thoughts that had suddenly occurred to him.

> Russian: Князь Андрей взглянул на Тимохина, который испуганно и недоумевая смотрел на своего командира. В противность своей прежней сдержанной молчаливости, князь Андрей казался теперь взволнованным. Он видимо не мог удержаться от высказывания тех мыслей, которые неожиданно приходили ему.

[¶25] “A battle is won by those who firmly resolve to win it! Why did we lose the battle at Austerlitz? The French losses were almost equal to ours, but very early we said to ourselves that we were losing the battle, and we did lose it. And we said so because we had nothing to fight for there, we wanted to get away from the battlefield as soon as we could. ‘We’ve lost, so let us run,’ and we ran. If we had not said that till the evening, heaven knows what might not have happened. But tomorrow we shan’t say it! You talk about our position, the left flank weak and the right flank too extended,” he went on. “That’s all nonsense, there’s nothing of the kind. But what awaits us tomorrow? A hundred million most diverse chances which will be decided on the instant by the fact that our men or theirs run or do not run, and that this man or that man is killed, but all that is being done at present is only play. The fact is that those men with whom you have ridden round the position not only do not help matters, but hinder. They are only concerned with their own petty interests.”

> Russian: — Сражение выигрывает тот, кто твердо решил его выиграть. Отчего мы под Аустерлицем проиграли сражение? У нас потеря была почти равная с французами, но мы сказали себе очень рано, что мы проиграли сражение, и проиграли. А сказали мы это потому, что нам там не зачем было драться: поскорее хотелось уйти с поля сражения. «Проиграли — ну так бежать!» мы и побежали. Ежели бы до вечера мы не говорили этого, Бог знает чтó бы было. А завтра мы этого не скажем. Ты говоришь: наша позиция, левый фланг слаб, правый фланг растянут, — продолжал он, — всё это вздор, ничего этого нет. А чтó нам предстоит завтра? сто миллионов самых разнообразных случайностей, которые будут решаться мгновенно тем, что побежали или побегут они или наши, что убьют того, убьют другого: а то, чтò делается теперь — всё это забава. Дело в том, что те, с кем ты ездил по позиции, не только не содействуют общему ходу дел, но мешают ему. Они заняты только своими маленькими интересами.

[¶26] “At such a moment?” said Pierre reproachfully.

> Russian: — В такую минуту? — укоризненно сказал Пьер.

[¶27] “At such a moment!” Prince Andrew repeated. “To them it is only a moment affording opportunities to undermine a rival and obtain an extra cross or ribbon. For me tomorrow means this: a Russian army of a hundred thousand and a French army of a hundred thousand have met to fight, and the thing is that these two hundred thousand men will fight and the side that fights more fiercely and spares itself least will win. And if you like I will tell you that whatever happens and whatever muddles those at the top may make, we shall win tomorrow’s battle. Tomorrow, happen what may, we shall win!”

> Russian: — В такую минуту, — повторил князь Андрей, — для них это только такая минута, в которую можно подкопаться под врага и получить лишний крестик или ленточку. Для меня на завтра вот чтó: стотысячное русское и стотысячное французское войска сошлись драться, и факт в том, что эти 200 тысяч дерутся, и кто будет злей драться и себя меньше жалеть, тот победит. И хочешь, я тебе скажу, что, чтò бы там ни было, чтò бы ни путали там вверху, мы выиграем сражение завтра. Завтра, чтó бы там ни было, мы выиграем сражение!

[¶28] “There now, your excellency! That’s the truth, the real truth,” said Timókhin. “Who would spare himself now? The soldiers in my battalion, believe me, wouldn’t drink their vodka! ‘It’s not the day for that!’ they say.” All were silent. The officers rose. Prince Andrew went out of the shed with them, giving final orders to the adjutant. After they had gone Pierre approached Prince Andrew and was about to start a conversation when they heard the clatter of three horses’ hoofs on the road not far from the shed, and looking in that direction Prince Andrew recognized Wolzogen and Clausewitz accompanied by a Cossack. They rode close by continuing to converse, and Prince Andrew involuntarily heard these words:

> Russian: — Вот, ваше сиятельство, правда, правда истинная, — проговорил Тимохин, — что себя жалеть теперь! Солдаты в моем батальоне, поверите ли, не стали водку пить: не такой день, говорят. — Все помолчали. Офицеры поднялись. Князь Андрей вышел с ними за сарай, отдавая последние приказания адъютанту. — Когда офицеры ушли, Пьер подошел к князю Андрею и только что хотел начать разговор, как по дороге недалеко от сарая застучали копыта трех лошадей и, взглянув по этому направлению, князь Андрей узнал Вольцогена с Клаузевицом, сопутствуемых казаком. Они близко проехали, продолжая разговаривать, и Пьер с Андреем невольно услыхали следующие фразы:

[¶29] “Der Krieg muss in Raum verlegt werden. Der Ansicht kann ich nicht genug Preis geben,” * said one of them.

> Russian: — «Der Krieg muss im Raum verlegt werden. Der Ansicht kann ich nicht genug Preis geben», — говорил один.

[¶30] * “The war must be extended widely. I cannot sufficiently commend that view.” “Oh, ja,” said the other, “der Zweck ist nur den Feind zu schwächen, so kann man gewiss nicht den Verlust der Privat-Personen in Achtung nehmen.” * * “Oh, yes, the only aim is to weaken the enemy, so of course one cannot take into account the loss of private individuals.”

> Russian: — О ja, — сказал другой голос, — der Zweck ist nur den Feind zu schwächen, so kann man gewiss nicht den Verlust der Privat-Personen in Achtung nehmen.

[¶31] “Oh, no,” agreed the other.

> Russian: — О ja, — подтвердил первый голос.

[¶32] “Extend widely!” said Prince Andrew with an angry snort, when they had ridden past. “In that ‘extend’ were my father, son, and sister, at Bald Hills. That’s all the same to him! That’s what I was saying to you—those German gentlemen won’t win the battle tomorrow but will only make all the mess they can, because they have nothing in their German heads but theories not worth an empty eggshell and haven’t in their hearts the one thing needed tomorrow—that which Timókhin has. They have yielded up all Europe to him, and have now come to teach us. Fine teachers!” and again his voice grew shrill.

> Russian: — Да, im Raum verlegen, — повторил, злобно фыркая носом, князь Андрей, когда они проехали. — Im Raum у меня остался отец, и сын, и сестра в Лысых Горах. Ему это всё равно. Вот оно то, чтò я тебе говорил — эти господа-немцы завтра не выиграют сражения, а только нагадят, сколько их сил будет, потому что в его немецкой голове только рассуждения, не стоящие выеденного яйца, а в сердце нет того, чтò одно только и нужно на завтра, то, чтò есть в Тимохине. Они всю Европу отдали ему и приехали нас учить — славные учители! — опять взвизгнул его голос.

[¶33] “So you think we shall win tomorrow’s battle?” asked Pierre.

> Russian: — Так вы думаете, что завтрашнее сражение будет выиграно? — сказал Пьер.

[¶34] “Yes, yes,” answered Prince Andrew absently. “One thing I would do if I had the power,” he began again, “I would not take prisoners. Why take prisoners? It’s chivalry! The French have destroyed my home and are on their way to destroy Moscow, they have outraged and are outraging me every moment. They are my enemies. In my opinion they are all criminals. And so thinks Timókhin and the whole army. They should be executed! Since they are my foes they cannot be my friends, whatever may have been said at Tilsit.”

> Russian: — Да, да, — рассеянно сказал князь Андрей. — Одно, что бы я сделал, ежели бы имел власть, — начал он опять, — я не брал бы пленных. Что такое пленные? Это рыцарство. Французы разорили мой дом и идут разорить Москву, оскорбили и оскорбляют меня всякую секунду. Они враги мои, они преступники все по моим понятиям. И так же думает Тимохин и вся армия. Надо их казнить. Ежели они враги мои, то не могут быть друзьями, как бы они там ни разговаривали в Тильзите.

[¶35] “Yes, yes,” muttered Pierre, looking with shining eyes at Prince Andrew. “I quite agree with you!”

> Russian: — Да, да, — проговорил Пьер, блестящими глазами глядя на князя Андрея, — я совершенно, совершенно согласен с вами!

[¶36] The question that had perturbed Pierre on the Mozháysk hill and all that day now seemed to him quite clear and completely solved. He now understood the whole meaning and importance of this war and of the impending battle. All he had seen that day, all the significant and stern expressions on the faces he had seen in passing, were lit up for him by a new light. He understood that latent heat (as they say in physics) of patriotism which was present in all these men he had seen, and this explained to him why they all prepared for death calmly, and as it were lightheartedly.

> Russian: Тот вопрос, который с Можайской горы и во весь этот день тревожил Пьера, теперь представился ему совершенно ясным и вполне разрешенным. Он понял теперь весь смысл и всё значение этой войны и предстоящего сражения. Всё, чтò он видел в этот день, все значительные, строгие выражения лиц, которые он мельком видел, осветились для него новым светом. Он понял ту скрытую (latente), как говорится в физике, теплоту патриотизма, которая была во всех тех людях, которых он видел, и которая объясняла ему то, зачем все эти люди спокойно и как будто легкомысленно готовились к смерти.

[¶37] “Not take prisoners,” Prince Andrew continued: “That by itself would quite change the whole war and make it less cruel. As it is we have played at war—that’s what’s vile! We play at magnanimity and all that stuff. Such magnanimity and sensibility are like the magnanimity and sensibility of a lady who faints when she sees a calf being killed: she is so kindhearted that she can’t look at blood, but enjoys eating the calf served up with sauce. They talk to us of the rules of war, of chivalry, of flags of truce, of mercy to the unfortunate and so on. It’s all rubbish! I saw chivalry and flags of truce in 1805; they humbugged us and we humbugged them. They plunder other people’s houses, issue false paper money, and worst of all they kill my children and my father, and then talk of rules of war and magnanimity to foes! Take no prisoners, but kill and be killed! He who has come to this as I have through the same sufferings...”

> Russian: — Не брать пленных, — продолжал князь Андрей. — Это одно изменило бы всю войну и сделало бы ее менее жестокою. А то мы играли в войну, — вот чтó скверно, мы великодушничаем и т. п. Это великодушничанье и чувствительность — в роде великодушия и чувствительности барыни, с которою делается дурнота, когда она видит убиваемого теленка; она так добра, что не может видеть кровь, но она с аппетитом кушает этого теленка под соусом. Нам толкуют о правах войны, о рыцарстве, о парламентерстве, щадить несчастных и т. д. Всё вздор. Я видел в 1805-м году рыцарство, парламентерство; нас надули, мы надули. Грабят чужие дома, пускают фальшивые ассигнации, да хуже всего, убивают моих детей, моего отца и говорят о правилах войны и великодушии к врагам. Не брать пленных, а убивать и итти на смерть! Кто дошел до этого так как я, теми же страданиями...

[¶38] Prince Andrew, who had thought it was all the same to him whether or not Moscow was taken as Smolénsk had been, was suddenly checked in his speech by an unexpected cramp in his throat. He paced up and down a few times in silence, but his eyes glittered feverishly and his lips quivered as he began speaking.

> Russian: Князь Андрей, думавший, что ему было всё равно, возьмут ли или не возьмут Москву так, как взяли Смоленск, внезапно остановился в своей речи от неожиданной судороги, схватившей его за горло. Он прошелся несколько раз молча, но глаза его лихорадочно блестели, и губа дрожала, когда он опять стал говорить.

[¶39] “If there was none of this magnanimity in war, we should go to war only when it was worth while going to certain death, as now. Then there would not be war because Paul Ivánovich had offended Michael Ivánovich. And when there was a war, like this one, it would be war! And then the determination of the troops would be quite different. Then all these Westphalians and Hessians whom Napoleon is leading would not follow him into Russia, and we should not go to fight in Austria and Prussia without knowing why. War is not courtesy but the most horrible thing in life; and we ought to understand that and not play at war. We ought to accept this terrible necessity sternly and seriously. It all lies in that: get rid of falsehood and let war be war and not a game. As it is now, war is the favorite pastime of the idle and frivolous. The military calling is the most highly honored. “But what is war? What is needed for success in warfare? What are the habits of the military? The aim of war is murder; the methods of war are spying, treachery, and their encouragement, the ruin of a country’s inhabitants, robbing them or stealing to provision the army, and fraud and falsehood termed military craft. The habits of the military class are the absence of freedom, that is, discipline, idleness, ignorance, cruelty, debauchery, and drunkenness. And in spite of all this it is the highest class, respected by everyone. All the kings, except the Chinese, wear military uniforms, and he who kills most people receives the highest rewards. “They meet, as we shall meet tomorrow, to murder one another; they kill and maim tens of thousands, and then have thanksgiving services for having killed so many people (they even exaggerate the number), and they announce a victory, supposing that the more people they have killed the greater their achievement. How does God above look at them and hear them?” exclaimed Prince Andrew in a shrill, piercing voice. “Ah, my friend, it has of late become hard for me to live. I see that I have begun to understand too much. And it doesn’t do for man to taste of the tree of knowledge of good and evil.... Ah, well, it’s not for long!” he added. “However, you’re sleepy, and it’s time for me to sleep. Go back to Górki!” said Prince Andrew suddenly.

> Russian: — Ежели бы не было великодушничанья на войне, то мы шли бы только тогда, когда стòит того итти на верную смерть, как теперь. Тогда не было бы войны за то, что Павел Иваныч обидел Михаила Иваныча. А ежели война как теперь, так воина. И тогда интенсивность войск была бы не та, как теперь. Тогда бы все эти вестфальцы и гессенцы, которых ведет Наполеон, не пошли бы за ним в Россию, и мы бы не ходили драться в Австрию и в Пруссию, сами не зная зачем. Война не любезность, а самое гадкое дело в жизни, и надо понимать это, и не играть в войну. Надо принимать строго и серьезно эту страшную необходимость. Всё в этом: откинуть ложь, и война так война, а не игрушка. А то война — это любимая забава праздных и легкомысленных людей... Военное сословие самое почетное. А чтó такое война, чтó нужно для успеха в военном деле, какие нравы военного общества? Цель войны — убийство, орудия войны — шпионство, измена и поощрение ее, разорение жителей, ограбление их или воровство для продовольствия армии; обман и ложь, называемые военными хитростями; нравы военного сословия — отсутствие свободы, т. е. дисциплина, праздность, невежество, жестокость, разврат, пьянство. И несмотря на то, это — высшее сословие, почитаемое всеми. Все цари, кроме китайского, носят военный мундир, и тому, кто больше убил народа, дают бòльшую награду... Сойдутся, как завтра, на убийство друг друга, перебьют, перекалечат десятки тысяч людей, a потом будут служить благодарственные молебны за то, что побили много людей (которых число еще прибавляют) и провозглашают победу, полагая, что чем больше побито людей, тем больше заслуга. Как Бог оттуда смотрит и слушает их! — тонким, пискливым голосом прокричал князь Андрей. — Ах, душа моя, последнее время мне стало тяжело жить. Я вижу, что стал понимать слишком много. А не годится человеку вкушать от древа познания добра и зла... Ну, да не надолго! — прибавил он. — Однако ты спишь, да и мне пора, поезжай в Горки, — вдруг сказал князь Андрей.

[¶40] “Oh no!” Pierre replied, looking at Prince Andrew with frightened, compassionate eyes.

> Russian: — О, нет! — отвечал Пьер, испуганно-соболезнующими глазами глядя на князя Андрея.

[¶41] “Go, go! Before a battle one must have one’s sleep out,” repeated Prince Andrew. He came quickly up to Pierre and embraced and kissed him. “Good-by, be off!” he shouted. “Whether we meet again or not...” and turning away hurriedly he entered the shed.

> Russian: — Поезжай, поезжай: пред сражением нужно выспаться, — повторил князь Андрей. Он быстро подошел к Пьеру, обнял его и поцеловал. — Прощай, ступай, — прокричал он. — Увидимся ли, нет... — и он, поспешно повернувшись, ушел в сарай.

[¶42] It was already dark, and Pierre could not make out whether the expression of Prince Andrew’s face was angry or tender.

> Russian: Было уже темно, и Пьер не мог разобрать того выражения, которое было на лице князя Андрея, было ли оно злобно или нежно.

[¶43] For some time he stood in silence considering whether he should follow him or go away. “No, he does not want it!” Pierre concluded. “And I know that this is our last meeting!” He sighed deeply and rode back to Górki.

> Russian: Пьер постоял несколько времени молча, раздумывая, пойти ли за ним или ехать домой. «Нет, ему не нужно!» решил сам собой Пьер, «и я знаю, что это наше последнее свидание». Он тяжело вздохнул и поехал назад в Горки.

[¶44] On re-entering the shed Prince Andrew lay down on a rug, but he could not sleep.

> Russian: Князь Андрей, вернувшись в сарай, лег на ковер, но не мог спать.

[¶45] He closed his eyes. One picture succeeded another in his imagination. On one of them he dwelt long and joyfully. He vividly recalled an evening in Petersburg. Natásha with animated and excited face was telling him how she had gone to look for mushrooms the previous summer and had lost her way in the big forest. She incoherently described the depths of the forest, her feelings, and a talk with a beekeeper she met, and constantly interrupted her story to say: “No, I can’t! I’m not telling it right; no, you don’t understand,” though he encouraged her by saying that he did understand, and he really had understood all she wanted to say. But Natásha was not satisfied with her own words: she felt that they did not convey the passionately poetic feeling she had experienced that day and wished to convey. “He was such a delightful old man, and it was so dark in the forest... and he had such kind... No, I can’t describe it,” she had said, flushed and excited. Prince Andrew smiled now the same happy smile as then when he had looked into her eyes. “I understood her,” he thought. “I not only understood her, but it was just that inner, spiritual force, that sincerity, that frankness of soul—that very soul of hers which seemed to be fettered by her body—it was that soul I loved in her... loved so strongly and happily...” and suddenly he remembered how his love had ended. “He did not need anything of that kind. He neither saw nor understood anything of the sort. He only saw in her a pretty and fresh young girl, with whom he did not deign to unite his fate. And I?... and he is still alive and gay!”

> Russian: Он закрыл глаза. Одни образы сменялись другими. На одном он долго, радостно остановился. Он живо вспомнил один вечер в Петербурге. Наташа с оживленным, взволнованным лицом рассказывала ему, как она в прошлое лето, ходя за грибами, заблудилась в большом лесу. Она несвязно описывала ему и глушь леса, и свои чувства, и разговоры с пчельником, которого она встретила, и всякую минуту перерываясь в своем рассказе, говорила: «нет, не могу, я не так рассказываю; нет, вы не понимаете», несмотря на то, что князь Андрей успокоивал ее, говоря, что он понимает, и действительно понимал всё, чтò она хотела сказать. Наташа была недовольна своими словами, — она чувствовала, что не выходило то страстно-поэтическое ощущение, которое она испытала в этот день, и которое она хотела выворотить наружу. «Это такая прелесть был этот старик, и темно так в лесу... и такие добрые у него... нет, я не умею рассказать», говорила она, краснея и волнуясь. — Князь Андрей улыбнулся теперь тою же радостною улыбкой, которою он улыбался тогда, глядя ей в глаза. «Я понимал ее», думал князь Андрей. «Не только понимал, но эту-то душевную силу, эту искренность, эту открытость душевную, эту-то душу ее, которую как будто связывало тело, эту-то душу я и любил в ней... так сильно, так счастливо любил...» И вдруг он вспомнил о том, чем кончилась его любовь. «Ему ничего этого не нужно было. Он ничего этого не видел и не понимал. Он видел в ней хорошенькую и свеженькую девочку, с которою он не удостоил связать свою судьбу. А я?... И до сих пор он жив и весел».

[¶46] Prince Andrew jumped up as if someone had burned him, and again began pacing up and down in front of the shed.

> Russian: Князь Андрей, как будто кто-нибудь обжог его, вскочил и стал опять ходить пред сараем.

## 211. Book Ten · Chapter XXVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/211/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/211/#p-N

[¶0] On August 25, the eve of the battle of Borodinó, M. de Beausset, prefect of the French Emperor’s palace, arrived at Napoleon’s quarters at Valúevo with Colonel Fabvier, the former from Paris and the latter from Madrid.

> Russian: 25-го августа, накануне Бородинского сражения, префект дворца императора французов, m-r de Beausset и полковник Fabvier приехали первый из Парижа, второй из Мадрида, к императору Наполеону в его стоянку у Валуева.

[¶1] Donning his court uniform, M. de Beausset ordered a box he had brought for the Emperor to be carried before him and entered the first compartment of Napoleon’s tent, where he began opening the box while conversing with Napoleon’s aides-de-camp who surrounded him.

> Russian: Переодевшись в придворный мундир, m-r de Beausset приказал нести впереди себя привезенную им императору посылку и вошел в первое отделение палатки Наполеона, где, переговариваясь с окружившими его адъютантами Наполеона, занялся раскупориванием ящика.

[¶2] Fabvier, not entering the tent, remained at the entrance talking to some generals of his acquaintance.

> Russian: Fabvier, не входя в палатку, остановился, разговорясь с знакомыми генералами, у входа в нее.

[¶3] The Emperor Napoleon had not yet left his bedroom and was finishing his toilet. Slightly snorting and grunting, he presented now his back and now his plump hairy chest to the brush with which his valet was rubbing him down. Another valet, with his finger over the mouth of a bottle, was sprinkling Eau de Cologne on the Emperor’s pampered body with an expression which seemed to say that he alone knew where and how much Eau de Cologne should be sprinkled. Napoleon’s short hair was wet and matted on the forehead, but his face, though puffy and yellow, expressed physical satisfaction. “Go on, harder, go on!” he muttered to the valet who was rubbing him, slightly twitching and grunting. An aide-de-camp, who had entered the bedroom to report to the Emperor the number of prisoners taken in yesterday’s action, was standing by the door after delivering his message, awaiting permission to withdraw. Napoleon, frowning, looked at him from under his brows.

> Russian: Император Наполеон еще не выходил из своей спальни и оканчивал свой туалет. Он, пофыркивая и покряхтывая, поворачивался то толстою спиной, то обросшею жирною грудью под щетку, которою камердинер растирал его тело. Другой камердинер, придерживая пальцем стклянку, брызгал одеколоном на выхоленное тело императора с таким выражением, которое говорило, что он один мог знать, сколько и куда надо брызнуть одеколону. Короткие волосы Наполеона были мокры и спутаны на лоб. Но лицо его, хотя опухшее и желтое, выражало физическое удовольствие: Allez ferme, allez toujours... приговаривал он, пожимаясь и покряхтывая, растиравшему камердинеру. Адъютант, вошедший в спальню с тем, чтобы доложить императору о том, сколько было во вчерашнем деле взято пленных, передав то, что нужно было, стоял у двери, ожидая позволения уйти. Наполеон сморщась взглянул исподлобья на адъютанта.

[¶4] “No prisoners!” said he, repeating the aide-de-camp’s words. “They are forcing us to exterminate them. So much the worse for the Russian army.... Go on... harder, harder!” he muttered, hunching his back and presenting his fat shoulders.

> Russian: — Point de prisonniers, — повторил он слова адъютанта. — Il se font démolir. Tant pis pour l’armée russe, — сказал он. — Allez toujours, allez ferme, — проговорил он, горбатясь и подставляя свои жирные плечи.

[¶5] “All right. Let Monsieur de Beausset enter, and Fabvier too,” he said, nodding to the aide-de-camp.

> Russian: — C’est bien! Faites entrer m-r de Beausset, ainsi que Fabvier, — сказал он адъютанту, кивнув головой.

[¶6] “Yes, sire,” and the aide-de-camp disappeared through the door of the tent.

> Russian: — Oui, Sire, — и адъютант исчез в дверь палатки.

[¶7] Two valets rapidly dressed His Majesty, and wearing the blue uniform of the Guards he went with firm quick steps to the reception room.

> Russian: Два камердинера быстро одели его величество, и он, в гвардейском синем мундире, твердыми, быстрыми шагами вышел в приемную.

[¶8] De Beausset’s hands meanwhile were busily engaged arranging the present he had brought from the Empress, on two chairs directly in front of the entrance. But Napoleon had dressed and come out with such unexpected rapidity that he had not time to finish arranging the surprise.

> Russian: Боссе в это время торопился руками, устанавливая привезенный им подарок от императрицы на двух стульях, прямо пред входом императора. Но император так неожиданно скоро оделся и вышел, что он не успел вполне приготовить сюрприз.

[¶9] Napoleon noticed at once what they were about and guessed that they were not ready. He did not wish to deprive them of the pleasure of giving him a surprise, so he pretended not to see de Beausset and called Fabvier to him, listening silently and with a stern frown to what Fabvier told him of the heroism and devotion of his troops fighting at Salamanca, at the other end of Europe, with but one thought—to be worthy of their Emperor—and but one fear—to fail to please him. The result of that battle had been deplorable. Napoleon made ironic remarks during Fabvier’s account, as if he had not expected that matters could go otherwise in his absence.

> Russian: Наполеон тотчас заметил то, чтò они делали и догадался, что они были еще не готовы. Он не захотел лишить их удовольствия сделать ему сюрприз. Он притворился, что не видит господина Боссе, и подозвал к себе Фабвье. Наполеон слушал, строго нахмурившись и молча то, чтò говорил Фабвье о храбрости и преданности его войск, дравшихся при Саламанке на другом конце Европы и имевших только одну мысль — быть достойными своего императора, и один страх — не угодить ему. Результат сражения был печальный. Наполеон делал иронические замечания во время рассказа Fabvier, как будто он и не предполагал, чтобы дело могло итти иначе в его отсутствии.

[¶10] “I must make up for that in Moscow,” said Napoleon. “I’ll see you later,” he added, and summoned de Beausset, who by that time had prepared the surprise, having placed something on the chairs and covered it with a cloth.

> Russian: — Я должен поправить это в Москве, — сказал Наполеон. — A tantôt, — прибавил он и подозвал де-Боссе, который в это гремя уже успел приготовить сюрприз, уставив что-то на стульях, и накрыл что-то покрывалом.

[¶11] De Beausset bowed low, with that courtly French bow which only the old retainers of the Bourbons knew how to make, and approached him, presenting an envelope.

> Russian: Де-Боссе низко поклонился тем придворным французским поклоном, которым умели кланяться только старые слуги Бурбонов и подошел, подавая конверт.

[¶12] Napoleon turned to him gaily and pulled his ear.

> Russian: Наполеон весело обратился к нему и подрал его за ухо.

[¶13] “You have hurried here. I am very glad. Well, what is Paris saying?” he asked, suddenly changing his former stern expression for a most cordial tone.

> Russian: — Вы поспешили, очень рад. Ну чтó говорит Париж? — сказал он, вдруг изменяя свое прежде строгое выражение на самое ласковое.

[¶14] “Sire, all Paris regrets your absence,” replied de Beausset as was proper. But though Napoleon knew that de Beausset had to say something of this kind, and though in his lucid moments he knew it was untrue, he was pleased to hear it from him. Again he honored him by touching his ear.

> Russian: — Sire, tout Paris regrette votre absence, — как и должно, ответил де-Боссе. Но хотя Наполеон знал, что Боссе должен сказать это или тому подобное, хотя он в свои ясные минуты знал, что это было неправда, ему приятно было это слышать от де-Боссе. Он опять удостоил его прикосновения за ухо.

[¶15] “I am very sorry to have made you travel so far,” said he.

> Russian: — Je suis fâché de vous avoir fait faire tant de chemin, — сказал он.

[¶16] “Sire, I expected nothing less than to find you at the gates of Moscow,” replied de Beausset.

> Russian: — Sire! Je ne m’attendais pas à moins qu’à vous trouver aux portes de Moscou, — сказал Боссе.

[¶17] Napoleon smiled and, lifting his head absent-mindedly, glanced to the right. An aide-de-camp approached with gliding steps and offered him a gold snuffbox, which he took. “Yes, it has happened luckily for you,” he said, raising the open snuffbox to his nose. “You are fond of travel, and in three days you will see Moscow. You surely did not expect to see that Asiatic capital. You will have a pleasant journey.”

> Russian: Наполеон улыбнулся и, рассеянно подняв голову, оглянулся направо. Адъютант плывущим шагом подошел с золотою табакеркой и подставил ее. Наполеон взял ее. — Да, хорошо случилось для вас, — сказал он, приставляя раскрытую табакерку к носу: — вы любите путешествовать, через три дня вы увидите Москву. Вы верно не ждали увидать азиатскую столицу. Вы сделаете приятное путешествие.

[¶18] De Beausset bowed gratefully at this regard for his taste for travel (of which he had not till then been aware).

> Russian: Боссе поклонился с благодарностью за эту внимательность к его (неизвестной ему до сей поры) склонности путешествовать.

[¶19] “Ha, what’s this?” asked Napoleon, noticing that all the courtiers were looking at something concealed under a cloth. With courtly adroitness de Beausset half turned and without turning his back to the Emperor retired two steps, twitching off the cloth at the same time, and said:

> Russian: — А! это чтό? — сказал Наполеон, заметив, что все придворные смотрели на что-то, покрытое покрывалом. Боссе с придворною ловкостью, не показывая спины, сделал в полуоборот два шага назад и в одно и то же время сдернул покрывало и и проговорил.

[¶20] “A present to Your Majesty from the Empress.”

> Russian: — Подарок вашему величеству от императрицы.

[¶21] It was a portrait, painted in bright colors by Gérard, of the son borne to Napoleon by the daughter of the Emperor of Austria, the boy whom for some reason everyone called “The King of Rome.”

> Russian: Это был яркими красками написанный Жераром портрет мальчика, рожденного от Наполеона и дочери австрийского императора, которого почему-то все называли королем Рима.

[¶22] A very pretty curly-headed boy with a look of the Christ in the Sistine Madonna was depicted playing at stick and ball. The ball represented the terrestrial globe and the stick in his other hand a scepter.

> Russian: Весьма красивый, курчавый мальчик со взглядом похожим на взгляд Христа в Сикстинской мадонне, изображен был играющим в бильбоке. Шар представлял земной шар, а палочка в другой руке — изображала скипетр.

[¶23] Though it was not clear what the artist meant to express by depicting the so-called King of Rome spiking the earth with a stick, the allegory apparently seemed to Napoleon, as it had done to all who had seen it in Paris, quite clear and very pleasing.

> Russian: Хотя не совсем ясно было, чтò именно хотел выразить живописец, представив так называемого короля Рима протыкающим земной шар палочкой, но аллегория эта, так же, как и всем видевшим картину в Париже, так и Наполеону очевидно показалась ясною и весьма понравилась.

[¶24] “The King of Rome!” he said, pointing to the portrait with a graceful gesture. “Admirable!” With the natural capacity of an Italian for changing the expression of his face at will, he drew nearer to the portrait and assumed a look of pensive tenderness. He felt that what he now said and did would be historical, and it seemed to him that it would now be best for him—whose grandeur enabled his son to play stick and ball with the terrestrial globe—to show, in contrast to that grandeur, the simplest paternal tenderness. His eyes grew dim, he moved forward, glanced round at a chair (which seemed to place itself under him), and sat down on it before the portrait. At a single gesture from him everyone went out on tiptoe, leaving the great man to himself and his emotion.

> Russian: — Roi de Rome, — сказал он, грациозным жестом руки указывая на портрет. — Admirable! — С свойственною итальянцам способностью изменять произвольно выражение лица, он подошел к портрету и сделал вид задумчивой нежности. Он чувствовал, что то, чтò он скажет и сделает теперь — есть история. И ему казалось, что лучшее, чтò он может сделать теперь — это то, чтоб он с своим величием, вследствие которого сын его в бильбоке играл земным шаром, чтоб он выказал, в противуположность этого величия, самую простую отеческую нежность. Глаза его отуманились, он подвинулся, оглянулся на стул (стул подскочил под него) и сел на него против портрета. Один жест его, и все на цыпочках вышли, предоставляя самому себе и его чувству — великого человека.

[¶25] Having sat still for a while he touched—himself not knowing why—the thick spot of paint representing the highest light in the portrait, rose, and recalled de Beausset and the officer on duty. He ordered the portrait to be carried outside his tent, that the Old Guard, stationed round it, might not be deprived of the pleasure of seeing the King of Rome, the son and heir of their adored monarch.

> Russian: Посидев несколько времени и дотронувшись, сам не зная для чего, до шероховатости блика портрета, он встал и опять позвал Боссе и дежурного. Он приказал вынести портрет пред палатку, чтобы не лишить старую гвардию, стоявшую около его палатки, счастья видеть Римского короля, сына и наследника их обожаемого государя.

[¶26] And while he was doing M. de Beausset the honor of breakfasting with him, they heard, as Napoleon had anticipated, the rapturous cries of the officers and men of the Old Guard who had run up to see the portrait.

> Russian: Как он и ожидал, в то время, как он завтракал с господином Боссе, удостоившимся этой чести, пред палаткой слышались восторженные клики сбежавшихся к портрету офицеров и солдат старой гвардии.

[¶27] “Vive l’Empereur! Vive le roi de Rome! Vive l’Empereur!” came those ecstatic cries.

> Russian: — Vive l’Empereur! Vive le Roi de Rome! Vive l’Empereur! — слышались восторженные голоса.

[¶28] After breakfast Napoleon in de Beausset’s presence dictated his order of the day to the army.

> Russian: После завтрака, Наполеон, в присутствии Боссе, продиктовал свой приказ по армии.

[¶29] “Short and energetic!” he remarked when he had read over the proclamation which he had dictated straight off without corrections. It ran:

> Russian: — Courte et énergique! — проговорил Наполеон, когда он прочел сам, написанную сразу без поправок, прокламацию. В приказе было:

[¶30] Soldiers! This is the battle you have so longed for. Victory depends on you. It is essential for us; it will give us all we need: comfortable quarters and a speedy return to our country. Behave as you did at Austerlitz, Friedland, Vítebsk, and Smolénsk. Let our remotest posterity recall your achievements this day with pride. Let it be said of each of you: “He was in the great battle before Moscow!”

> Russian: «Воины! Вот сражение, которого вы столько желали. Победа зависит от вас. Она необходима для нас; она доставит нам всё нужное, удобные квартиры и скорое возвращение в отечество. Действуйте так, как вы действовали при Аустерлице, Фридланде, Витебске и Смоленске. Пусть позднейшее потомство с гордостью вспоминает о ваших подвигах в сей день. Да скажут о каждом из вас: он был в великой битве под Москвою!»

[¶31] “Before Moscow!” repeated Napoleon, and inviting M. de Beausset, who was so fond of travel, to accompany him on his ride, he went out of the tent to where the horses stood saddled.

> Russian: — De la Moskowa! — повторил Наполеон и, пригласив к своей прогулке господина Боссе, любившего путешествовать, он вышел из палатки к оседланным лошадям.

[¶32] “Your Majesty is too kind!” replied de Beausset to the invitation to accompany the Emperor; he wanted to sleep, did not know how to ride and was afraid of doing so.

> Russian: — Votre Majesté a trop de bonté, — сказал Боссе на приглашение сопутствовать императору: ему хотелось спать, и он не умел и боялся ездить верхом.

[¶33] But Napoleon nodded to the traveler, and de Beausset had to mount. When Napoleon came out of the tent the shouting of the Guards before his son’s portrait grew still louder. Napoleon frowned.

> Russian: Но Наполеон кивнул головой путешественнику, и Боссе должен был ехать. Когда Наполеон вышел из палатки, крики гвардейцев пред портретом его сына еще более усилились. Наполеон нахмурился.

[¶34] “Take him away!” he said, pointing with a gracefully majestic gesture to the portrait. “It is too soon for him to see a field of battle.”

> Russian: — Снимите его, — сказал он, грациозно-величественным жестом указывая на портрет. — Ему еще рано видеть поле сражения.

[¶35] De Beausset closed his eyes, bowed his head, and sighed deeply, to indicate how profoundly he valued and comprehended the Emperor’s words.

> Russian: Боссе, закрыв глаза и склонив голову, глубоко вздохнул, этим жестом показывая, как он умел ценить и понимать слова императора.

## 212. Book Ten · Chapter XXVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/212/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/212/#p-N

[¶0] On the twenty-fifth of August, so his historians tell us, Napoleon spent the whole day on horseback inspecting the locality, considering plans submitted to him by his marshals, and personally giving commands to his generals.

> Russian: Весь этот день 25-го августа, как говорят его историки, Наполеон провел на коне, осматривая местность, обсуживая планы, представляемые ему его маршалами, и отдавая лично приказания своим генералам.

[¶1] The original line of the Russian forces along the river Kolochá had been dislocated by the capture of the Shevárdino Redoubt on the twenty-fourth, and part of the line—the left flank—had been drawn back. That part of the line was not entrenched and in front of it the ground was more open and level than elsewhere. It was evident to anyone, military or not, that it was here the French should attack. It would seem that not much consideration was needed to reach this conclusion, nor any particular care or trouble on the part of the Emperor and his marshals, nor was there any need of that special and supreme quality called genius that people are so apt to ascribe to Napoleon; yet the historians who described the event later and the men who then surrounded Napoleon, and he himself, thought otherwise.

> Russian: Первоначальная линия расположения русских войск, по Колоче, была переломлена и часть этой линии, именно левый фланг русских, вследствие взятия Шевардинского редута 24-го числа, была отнесена назад. Эта часть линии была не укреплена, не защищена более рекою, и перед нею одною было более открытое и ровное место. Очевидно было для всякого военного и невоенного, что эту часть линии и должно было атаковать французам. Казалось, что для этого не нужно было много соображений, не нужно было такой заботливости и хлопотливости императора и его маршалов, и вовсе не нужно той особенной высшей способности, называемой гениальностью, которую так любят приписывать Наполеону; но историки, впоследствии описывавшие это событие, и люди, тогда окружавшие Наполеона, и он сам, думали иначе.

[¶2] Napoleon rode over the plain and surveyed the locality with a profound air and in silence, nodded with approval or shook his head dubiously, and without communicating to the generals around him the profound course of ideas which guided his decisions merely gave them his final conclusions in the form of commands. Having listened to a suggestion from Davout, who was now called Prince d’Eckmühl, to turn the Russian left wing, Napoleon said it should not be done, without explaining why not. To a proposal made by General Campan (who was to attack the flèches) to lead his division through the woods, Napoleon agreed, though the so-called Duke of Elchingen (Ney) ventured to remark that a movement through the woods was dangerous and might disorder the division.

> Russian: Наполеон ездил по полю, глубокомысленно вглядывался в местность, сам с собой одобрительно или недоверчиво качал головой и, не сообщая окружавшим его генералам того глубокомысленного хода, который руководил его решеньями, передавал им только окончательные выводы в форме приказаний. Выслушав предложение Даву, называемого герцогом Экмюльским, о том, чтоб обойти левый фланг русских, Наполеон сказал, что этого не нужно делать, не объясняя, почему этого не нужно было делать. На предложение же генерала Компана (который должен был атаковать флеши), провести свою дивизию лесом, Наполеон изъявил свое согласие, несмотря на то, что так называемый герцог Эльхингенский, т. е. Ней, позволил себе заметить, что движение по лесу опасно и может расстроить дивизию.

[¶3] Having inspected the country opposite the Shevárdino Redoubt, Napoleon pondered a little in silence and then indicated the spots where two batteries should be set up by the morrow to act against the Russian entrenchments, and the places where, in line with them, the field artillery should be placed.

> Russian: Осмотрев местность против Шевардинского редута, Наполеон подумал несколько времени молча, и указал на местà, на которых должны были быть устроены к завтрему две батареи для действия против русских укреплений, и местà, где рядом с ними должна была выстроиться полевая артиллерия.

[¶4] After giving these and other commands he returned to his tent, and the dispositions for the battle were written down from his dictation.

> Russian: Отдав эти и другие приказания, он вернулся в свою ставку, и под его диктовку была написана диспозиция сражения.

[¶5] These dispositions, of which the French historians write with enthusiasm and other historians with profound respect, were as follows:

> Russian: Диспозиция эта, про которую с восторгом говорят французские историки, и с глубоким уважением другие историки, была следующая:

[¶6] At dawn the two new batteries established during the night on the plain occupied by the Prince d’Eckmühl will open fire on the opposing batteries of the enemy.

> Russian: «С рассветом две новые батареи, устроенные в ночи, на равнине, занимаемой принцем Экмюльским, откроют огонь по двум противустоящим батареям неприятельским.

[¶7] At the same time the commander of the artillery of the 1st Corps, General Pernetti, with thirty cannon of Campan’s division and all the howitzers of Dessaix’s and Friant’s divisions, will move forward, open fire, and overwhelm with shellfire the enemy’s battery, against which will operate:

> Russian: «В это же время начальник артиллерии 1-го корпуса, генерал Пернетти, с 30-ю орудиями дивизии Компана и всеми гаубицами дивизии Дессè и Фриана, двинется вперед, откроет огонь и засыплет гранатами неприятельскую батарею, против которой будут действовать:

[¶8] 24 guns of the artillery of the Guards 30 guns of Campan’s division

> Russian: 24 орудия гвардейской артиллерии, 30 орудий дивизии Компана и

[¶9] and 8 guns of Friant’s and Dessaix’s divisions —

> Russian: 8 орудий дивизий Фриана и Дессè. ____________________________________

[¶10] in all 62 guns.

> Russian: Всего.. 62 орудия.

[¶11] The commander of the artillery of the 3rd Corps, General Fouché, will place the howitzers of the 3rd and 8th Corps, sixteen in all, on the flanks of the battery that is to bombard the entrenchment on the left, which will have forty guns in all directed against it.

> Russian: «Начальник артиллерии 3 го корпуса, генерал Фуше, поставит все гаубицы 3-го и 8-го корпусов, всего 16, по флангам батареи, которая назначена обстреливать левое укрепление, чтò составит против него вообще 40 орудий.

[¶12] General Sorbier must be ready at the first order to advance with all the howitzers of the Guard’s artillery against either one or other of the entrenchments.

> Russian: «Генерал Сорбье должен быть готов, по первому приказанию, вынестись со всеми гаубицами гвардейской артиллерии против одного, либо другого укрепления.

[¶13] During the cannonade Prince Poniatowski is to advance through the wood on the village and turn the enemy’s position.

> Russian: «В продолжение канонады, князь Понятовский направится на деревню, в лес, и обойдет неприятельскую позицию.

[¶14] General Campan will move through the wood to seize the first fortification.

> Russian: «Генерал Компан двинется через лес, чтоб овладеть первым укреплением.

[¶15] After the advance has begun in this manner, orders will be given in accordance with the enemy’s movements.

> Russian: «По вступлении таким образом в бой, будут даны приказания соответственно действиям неприятеля.

[¶16] The cannonade on the left flank will begin as soon as the guns of the right wing are heard. The sharpshooters of Morand’s division and of the vice-King’s division will open a heavy fire on seeing the attack commence on the right wing.

> Russian: «Канонада на левом фланге начнется, как только будет услышана канонада правого крыла. Стрелки дивизии Морана и дивизии вице-короля откроют сильный огонь, увидя начало атаки правого крыла.

[¶17] The vice-King will occupy the village and cross by its three bridges, advancing to the same heights as Morand’s and Gibrard’s divisions, which under his leadership will be directed against the redoubt and come into line with the rest of the forces.

> Russian: «Вице-король завладеет деревней и перейдет по своим трем мостам, следуя на одной высоте с дивизиями Морана и Жерара, которые, под его предводительством, направятся к редуту и войдут в линию с прочими войсками армии.

[¶18] All this must be done in good order (le tout se fera avec ordre et méthode) as far as possible retaining troops in reserve.

> Russian: «Всё это должно быть исполнено в порядке (le tout se fera avec ordre et méthode), сохраняя по возможности войска в резерве.

[¶19] The Imperial Camp near Mozháysk, September, 6, 1812.

> Russian: «В императорском лагере, близ Можайска, 6-го сентября, 1812-го года».

[¶20] These dispositions, which are very obscure and confused if one allows oneself to regard the arrangements without religious awe of his genius, related to Napoleon’s orders to deal with four points—four different orders. Not one of these was, or could be, carried out.

> Russian: Диспозиция эта, весьма неясно и спутанно написанная, — ежели позволить себе без религиозного ужаса к гениальности Наполеона относиться к распоряжениям его, — заключала в себе четыре пункта — четыре распоряжения. Ни одно из этих распоряжений не могло быть и не было исполнено.

[¶21] In the disposition it is said first that the batteries placed on the spot chosen by Napoleon, with the guns of Pernetti and Fouché; which were to come in line with them, 102 guns in all, were to open fire and shower shells on the Russian flèches and redoubts. This could not be done, as from the spots selected by Napoleon the projectiles did not carry to the Russian works, and those 102 guns shot into the air until the nearest commander, contrary to Napoleon’s instructions, moved them forward.

> Russian: В диспозиции сказано, первое, чтоб устроенные на выбранном Наполеоном месте батареи с имеющими выравняться с ними орудиями Пернетти и Фуше, всего 102 орудия, открыли огонь и засыпали русские флеши и редуты снарядами. Это не могло быть сделано, так как, с назначенных Наполеоном мест, снаряды не долетали до русских работ, и эти 102 орудия стреляли бы по пустому до тех пор, пока ближайший начальник, противно приказанию Наполеона, не выдвинул бы их вперед.

[¶22] The second order was that Poniatowski, moving to the village through the wood, should turn the Russian left flank. This could not be done and was not done, because Poniatowski, advancing on the village through the wood, met Túchkov there barring his way, and could not and did not turn the Russian position.

> Russian: Второе распоряжение состояло в том, чтобы Понятовский, направясь на деревню в лес, обошел левое крыло русских. Это не могло быть и не было сделано, потому что Понятовский, направясь на деревню в лес, встретил там загораживающего ему дорогу Тучкова, и не мог обойти и не обошел русской позиции.

[¶23] The third order was: General Campan will move through the wood to seize the first fortification. General Campan’s division did not seize the first fortification but was driven back, for on emerging from the wood it had to reform under grapeshot, of which Napoleon was unaware.

> Russian: Третье распоряжение: Генерал Компан двинется в лес, чтоб овладеть первым укреплением. Дивизия Компана не овладела первым укреплением, а была отбита, потому что, выходя из леса, она должна была строиться под картечным огнем, чего не знал Наполеон.

[¶24] The fourth order was: The vice-King will occupy the village (Borodinó) and cross by its three bridges, advancing to the same heights as Morand’s and Gérard’s divisions (for whose movements no directions are given), which under his leadership will be directed against the redoubt and come into line with the rest of the forces.

> Russian: Четвертое: Вице-король овладеет деревнею (Бородиным) и перейдет по своим трем мостам, следуя на одной высоте с дивизиями Морана и Фриана (о которых не сказано: куда и когда они будут двигаться), которые под его предводительством направятся к редуту и войдут в линию с прочими войсками.

[¶25] As far as one can make out, not so much from this unintelligible sentence as from the attempts the vice-King made to execute the orders given him, he was to advance from the left through Borodinó to the redoubt while the divisions of Morand and Gérard were to advance simultaneously from the front.

> Russian: Сколько можно понять, — если не из бестолкового периода этого, то из тех попыток, которые деланы были вице-королем исполнить данные ему приказания, — он должен был двинуться через Бородино слева на редут, дивизии же Морана и Фриана должны были двинуться одновременно с фронта.

[¶26] All this, like the other parts of the disposition, was not and could not be executed. After passing through Borodinó the vice-King was driven back to the Kolochá and could get no farther; while the divisions of Morand and Gérard did not take the redoubt but were driven back, and the redoubt was only taken at the end of the battle by the cavalry (a thing probably unforeseen and not heard of by Napoleon). So not one of the orders in the disposition was, or could be, executed. But in the disposition it is said that, after the fight has commenced in this manner, orders will be given in accordance with the enemy’s movements, and so it might be supposed that all necessary arrangements would be made by Napoleon during the battle. But this was not and could not be done, for during the whole battle Napoleon was so far away that, as appeared later, he could not know the course of the battle and not one of his orders during the fight could be executed.

> Russian: Всё это так же, как и другие пункты диспозиции, не было и не могло быть исполнено. Пройдя Бородино, вице-король был отбит на Колоче и не мог пройти дальше; дивизии же Морана и Фриана не взяли редута, а были отбиты, и редут уже в конце сражения был захвачен кавалерией (вероятно, непредвиденное дело для Наполеона и неслыханное). Итак ни одно из распоряжений диспозиции не было и не могло быть исполнено. Но в диспозиции сказано, что по вступлении таким образом в бой, будут даны приказания, соответственные действиям неприятеля, и потому могло бы казаться, что во время сражения будут сделаны Наполеоном все нужные распоряжения: но этого не было, и не могло быть, потому что во всё время сражения Наполеон находился так далеко от него, что (как это и оказалось впоследствии) ход сражения ему не мог быть известен, и ни одно распоряжение его во время сражения не могло быть исполнено.

## 213. Book Ten · Chapter XXVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/213/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/213/#p-N

[¶0] Many historians say that the French did not win the battle of Borodinó because Napoleon had a cold, and that if he had not had a cold the orders he gave before and during the battle would have been still more full of genius and Russia would have been lost and the face of the world have been changed. To historians who believe that Russia was shaped by the will of one man—Peter the Great—and that France from a republic became an empire and French armies went to Russia at the will of one man—Napoleon—to say that Russia remained a power because Napoleon had a bad cold on the twenty-fourth of August may seem logical and convincing.

> Russian: Многие историки говорят, что Бородинское сражение не выиграно французами, потому что у Наполеона был насморк, что ежели бы у него не было насморка, то распоряжения его до и во время сражения были бы еще гениальнее, и Россия бы погибла, et la face du monde eut été changée. Для историков, признающих то, что Россия образовалась по воле одного человека — Петра Великого, и Франция из республики сложилась в империю, и французские войска пошли в Россию по воле одного человека — Наполеона, такое рассуждение, что Россия осталась могущественна, потому что у Наполеона был большой насморк 26-го числа, такое рассуждение для таких историков неизбежно-последовательно.

[¶1] If it had depended on Napoleon’s will to fight or not to fight the battle of Borodinó, and if this or that other arrangement depended on his will, then evidently a cold affecting the manifestation of his will might have saved Russia, and consequently the valet who omitted to bring Napoleon his waterproof boots on the twenty-fourth would have been the savior of Russia. Along that line of thought such a deduction is indubitable, as indubitable as the deduction Voltaire made in jest (without knowing what he was jesting at) when he saw that the Massacre of St. Bartholomew was due to Charles IX’s stomach being deranged. But to men who do not admit that Russia was formed by the will of one man, Peter I, or that the French Empire was formed and the war with Russia begun by the will of one man, Napoleon, that argument seems not merely untrue and irrational, but contrary to all human reality. To the question of what causes historic events another answer presents itself, namely, that the course of human events is predetermined from on high—depends on the coincidence of the wills of all who take part in the events, and that a Napoleon’s influence on the course of these events is purely external and fictitious.

> Russian: Ежели от воли Наполеона зависело дать или не дать Бородинское сражение и от его воли зависело сделать такое или другое распоряжение, то очевидно, что насморк, имевший влияние на проявление его воли, мог быть причиной спасения России, и что поэтому тот камердинер, который забыл подать Наполеону 24-го числа непромокаемые сапоги, был спасителем России. На этом пути мысли вывод этот несомненен, — так же несомненен, как тот вывод, который, шутя (сам не зная над чем), делал Вольтер, говоря, что Варфоломеевская ночь произошла от расстройства желудка Карла IX. Но для людей, не допускающих того, чтобы Россия образовалась по воле одного человека, Петра I, и чтобы Французская империя сложилась и война с Россией началась по воле одного человека — Наполеона, рассуждение это представляется не только неверным, неразумным, но и противным всему существу человеческому. На вопрос о том, чтò составляет причину исторических событий, представляется другой ответ, заключающийся в том, что ход мировых событий предопределен свыше, зависит от совпадения всех произволов людей, участвующих в этих событиях, и что влияние Наполеонов на ход этих событий есть только внешнее и фиктивное.

[¶2] Strange as at first glance it may seem to suppose that the Massacre of St. Bartholomew was not due to Charles IX’s will, though he gave the order for it and thought it was done as a result of that order; and strange as it may seem to suppose that the slaughter of eighty thousand men at Borodinó was not due to Napoleon’s will, though he ordered the commencement and conduct of the battle and thought it was done because he ordered it; strange as these suppositions appear, yet human dignity—which tells me that each of us is, if not more at least not less a man than the great Napoleon—demands the acceptance of that solution of the question, and historic investigation abundantly confirms it.

> Russian: Как ни странно кажется с первого взгляда предположение, что Варфоломеевская ночь, приказанье на которую отдано Карлом IX, произошла не по его воле, а что ему только казалось, что он велел это сделать, и что Бородинское побоище 80-ти тысяч человек произошло не по воле Наполеона (несмотря на то, что он отдавал приказания о начале и ходе сражения), а что ему казалось только, что он это велел, — как ни странно кажется это предположение, но человеческое достоинство, говорящее мне, что всякий из нас ежели не больше, то никак не меньше человек, чем великий Наполеон, велит допустить это решение вопроса, и исторические исследования обильно подтверждают это предположение.

[¶3] At the battle of Borodinó Napoleon shot at no one and killed no one. That was all done by the soldiers. Therefore it was not he who killed people.

> Russian: В Бородинском сражении Наполеон ни в кого не стрелял и никого не убил. Всё это делали солдаты. Стало быть, не он убивал людей.

[¶4] The French soldiers went to kill and be killed at the battle of Borodinó not because of Napoleon’s orders but by their own volition. The whole army—French, Italian, German, Polish, and Dutch—hungry, ragged, and weary of the campaign, felt at the sight of an army blocking their road to Moscow that the wine was drawn and must be drunk. Had Napoleon then forbidden them to fight the Russians, they would have killed him and have proceeded to fight the Russians because it was inevitable.

> Russian: Солдаты французской армии шли убивать русских солдат в Бородинском сражении не вследствие приказания Наполеона, но по собственному желанию. Вся армия: французы, итальянцы, немцы, поляки — голодные, оборванные и измученные походом, в виду армии, загораживавшей от них Москву, чувствовали, что le vin est tiré et qu’il faut le boire. Ежели бы Наполеон запретил им теперь драться с русскими, они бы его убили и пошли бы драться с русскими, потому что это было им необходимо.

[¶5] When they heard Napoleon’s proclamation offering them, as compensation for mutilation and death, the words of posterity about their having been in the battle before Moscow, they cried “Vive l’Empereur!” just as they had cried “Vive l’Empereur!” at the sight of the portrait of the boy piercing the terrestrial globe with a toy stick, and just as they would have cried “Vive l’Empereur!” at any nonsense that might be told them. There was nothing left for them to do but cry “Vive l’Empereur!” and go to fight, in order to get food and rest as conquerors in Moscow. So it was not because of Napoleon’s commands that they killed their fellow men.

> Russian: Когда они слушали приказ Наполеона, представлявшего им за их увечья и смерть в утешение слова потомства о том, что и они были в битве под Москвою, они кричали: «Vive l’Empereur!» точно так же, как они кричали: «Vive l’Empereur», при виде изображения мальчика, протыкающего земной шар палочкой от бильбоке, точно так же, они кричали бы «Vive l’Empereur» при всякой бессмыслице, которую бы им сказали. Им ничего больше не оставалось делать, как кричать: «Vive l’Empereur!» и итти драться, чтобы найти пищу и отдых победителей в Москве. Стало быть, не вследствие приказания Наполеона они убивали себе подобных.

[¶6] And it was not Napoleon who directed the course of the battle, for none of his orders were executed and during the battle he did not know what was going on before him. So the way in which these people killed one another was not decided by Napoleon’s will but occurred independently of him, in accord with the will of hundreds of thousands of people who took part in the common action. It only seemed to Napoleon that it all took place by his will. And so the question whether he had or had not a cold has no more historic interest than the cold of the least of the transport soldiers.

> Russian: И не Наполеон распоряжался ходом сраженья, потому что из диспозиции его ничего не было исполнено, и во время сражения он не знал про то, чтò происходило впереди его. Стало быть и то, каким образом эти люди убивали друг друга происходило не по воле Наполеона, а шло независимо от него, по воле сотен тысяч людей, участвовавших в общем деле. Наполеону казалось только, что всё дело происходило по воле его. И потому вопрос о том, был ли или не был у Наполеона насморк, не имеет для истории бòльшего интереса, чем вопрос о насморке последнего фурштатского солдата.

[¶7] Moreover, the assertion made by various writers that his cold was the cause of his dispositions not being as well-planned as on former occasions, and of his orders during the battle not being as good as previously, is quite baseless, which again shows that Napoleon’s cold on the twenty-sixth of August was unimportant.

> Russian: Тем более 26-го августа насморк Наполеона не имел значения, что показания писателей о том, будто вследствие насморка Наполеона, его диспозиция и распоряжения во время сражения были не так хороши как прежние, — совершенно несправедливы.

[¶8] The dispositions cited above are not at all worse, but are even better, than previous dispositions by which he had won victories. His pseudo-orders during the battle were also no worse than formerly, but much the same as usual. These dispositions and orders only seem worse than previous ones because the battle of Borodinó was the first Napoleon did not win. The profoundest and most excellent dispositions and orders seem very bad, and every learned militarist criticizes them with looks of importance, when they relate to a battle that has been lost, and the very worst dispositions and orders seem very good, and serious people fill whole volumes to demonstrate their merits, when they relate to a battle that has been won.

> Russian: Выписанная здесь диспозиция нисколько не была хуже, а даже лучше всех прежних диспозиций, по которым выигрывались сражения. Мнимые распоряжения во время сражения были тоже не хуже прежних, а точно такие же как и всегда. Но диспозиция и распоряжения эти кажутся хуже прежних только потому, что Бородинское сражение было первое, которого не выиграл Наполеон. Все самые прекрасные и глубокомысленные диспозиции и распоряжения кажутся очень дурными, и каждый ученый военный с значительным видом критикует их, когда сражение по ним не выиграно, и самые плохие диспозиции и распоряжения кажутся очень хорошими, и серьезные люди в целых томах доказывают достоинства плохих распоряжений, когда по ним выиграно сражение.

[¶9] The dispositions drawn up by Weyrother for the battle of Austerlitz were a model of perfection for that kind of composition, but still they were criticized—criticized for their very perfection, for their excessive minuteness.

> Russian: Диспозиция, составленная Вейротером в Аустерлицком сражении, была образец совершенства в сочинениях этого рода, но ее всё-таки осудили, осудили за ее совершенство, за слишком большую подробность.

[¶10] Napoleon at the battle of Borodinó fulfilled his office as representative of authority as well as, and even better than, at other battles. He did nothing harmful to the progress of the battle; he inclined to the most reasonable opinions, he made no confusion, did not contradict himself, did not get frightened or run away from the field of battle, but with his great tact and military experience carried out his role of appearing to command, calmly and with dignity.

> Russian: Наполеон в Бородинском сражении исполнял свое дело представителя власти так же хорошо и еще лучше, чем в других сражениях. Он не сделал ничего вредного для хода сражения: он склонялся на мнения более благоразумные; он не путал, не противоречил сам себе, не испугался и не убежал с поля сражения, а с своим большим тактом и опытом войны, спокойно и достойно исполнял свою роль кажущегося начальствованья.

## 214. Book Ten · Chapter XXIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/214/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/214/#p-N

[¶0] On returning from a second inspection of the lines, Napoleon remarked:

> Russian: Вернувшись после второй озабоченной поездки по линии, Наполеон сказал:

[¶1] “The chessmen are set up, the game will begin tomorrow!”

> Russian: — Шахматы поставлены, игра начнется завтра.

[¶2] Having ordered punch and summoned de Beausset, he began to talk to him about Paris and about some changes he meant to make in the Empress’ household, surprising the prefect by his memory of minute details relating to the court.

> Russian: Велев подать себе пуншу и призвав Боссе, он начал с ним разговор о Париже, о некоторых изменениях, которые он намерен был сделать в maison de l’impératrice, удивляя префекта своею памятливостью ко всем мелким подробностям придворных отношений.

[¶3] He showed an interest in trifles, joked about de Beausset’s love of travel, and chatted carelessly, as a famous, self-confident surgeon who knows his job does when turning up his sleeves and putting on his apron while a patient is being strapped to the operating table. “The matter is in my hands and is clear and definite in my head. When the time comes to set to work I shall do it as no one else could, but now I can jest, and the more I jest and the calmer I am the more tranquil and confident you ought to be, and the more amazed at my genius.”

> Russian: Он интересовался пустяками, шутил о любви к путешествиям Боссе и небрежно болтал так, как это делает знаменитый, уверенный и знающий свое дело оператор, в то время, как он засучивает рукава и надевает фартук, а больного привязывают к койке. — «Дело всё в моих руках и в голове, ясно и определенно. Когда надо будет приступить к делу, я сделаю его как никто другой, а теперь могу шутить, и чем больше я шучу и спокоен, тем больше вы должны быть уверены, спокойны и удивлены моему гению».

[¶4] Having finished his second glass of punch, Napoleon went to rest before the serious business which, he considered, awaited him next day. He was so much interested in that task that he was unable to sleep, and in spite of his cold which had grown worse from the dampness of the evening, he went into the large division of the tent at three o’clock in the morning, loudly blowing his nose. He asked whether the Russians had not withdrawn, and was told that the enemy’s fires were still in the same places. He nodded approval.

> Russian: Окончив свой второй стакан пунша, Наполеон пошел отдохнуть пред серьезным делом, которое, как ему казалось, предстояло ему на завтра. Он так интересовался этим предстоящим ему делом, что не мог спать и, несмотря на усилившийся от вечерней сырости насморк, в три часа ночи, громко сморкаясь, вышел в большое отделение палатки. Он спросил о том, не ушли ли русские? Ему отвечали, что неприятельские огни всё на тех же местах. Он одобрительно кивнул головой.

[¶5] The adjutant in attendance came into the tent.

> Russian: Дежурный адъютант вошел в палатку.

[¶6] “Well, Rapp, do you think we shall do good business today?” Napoleon asked him.

> Russian: — Eh bien, Rapp, croyez-vous, que nous ferons de bonnes affaires aujourd’hui? — обратился он к нему.

[¶7] “Without doubt, sire,” replied Rapp.

> Russian: — Sans aucun doute, Sire, — отвечал Рапп.

[¶8] Napoleon looked at him.

> Russian: Наполеон посмотрел на него.

[¶9] “Do you remember, sire, what you did me the honor to say at Smolénsk?” continued Rapp. “The wine is drawn and must be drunk.”

> Russian: — Vous rappelez-vous. Sire, ce que vous m'avez fait l'honneur de dire à Smolensk, — сказал Рапп, — le vin est tiré, il faut le boire.

[¶10] Napoleon frowned and sat silent for a long time leaning his head on his hand.

> Russian: Наполеон нахмурился и долго молча сидел опустив голову на руку.

[¶11] “This poor army!” he suddenly remarked. “It has diminished greatly since Smolénsk. Fortune is frankly a courtesan, Rapp. I have always said so and I am beginning to experience it. But the Guards, Rapp, the Guards are intact?” he remarked interrogatively.

> Russian: — Cette pauvre armée, — сказал он вдруг, — elle a bien diminué depuis Smolensk. La fortune est une franche courtisane, Rapp; je le disais toujours, et je commence à l’éprouver. Mais la garde, Rapp, la garde est intacte? — вопросительно сказал он.

[¶12] “Yes, sire,” replied Rapp.

> Russian: — Oui, Sire, — отвечал Рапп.

[¶13] Napoleon took a lozenge, put it in his mouth, and glanced at his watch. He was not sleepy and it was still not nearly morning. It was impossible to give further orders for the sake of killing time, for the orders had all been given and were now being executed.

> Russian: Наполеон взял пастильку, положил ее в рот и посмотрел на часы. Спать ему не хотелось, до утра было еще далеко; а чтоб убить время, распоряжений никаких нельзя уже было делать, потому что все были сделаны и приводились теперь в исполнение.

[¶14] “Have the biscuits and rice been served out to the regiments of the Guards?” asked Napoleon sternly.

> Russian: — A-t-on distribué les biscuits et le riz aux régiments de la garde? — строго спросил Наполеон.

[¶15] “Yes, sire.”

> Russian: — Oui, Sire.

[¶16] “The rice too?”

> Russian: — Mais le riz?

[¶17] Rapp replied that he had given the Emperor’s order about the rice, but Napoleon shook his head in dissatisfaction as if not believing that his order had been executed. An attendant came in with punch. Napoleon ordered another glass to be brought for Rapp, and silently sipped his own.

> Russian: Рапп отвечал, что он передал приказанья государя о рисе, но Наполеон недовольно покачал головой, как будто он не верил, чтобы приказание его было исполнено. Слуга вошел с пуншем. Наполеон велел подать другой стакан Раппу и молча отпивал глотки из своего.

[¶18] “I have neither taste nor smell,” he remarked, sniffing at his glass. “This cold is tiresome. They talk about medicine—what is the good of medicine when it can’t cure a cold! Corvisart gave me these lozenges but they don’t help at all. What can doctors cure? One can’t cure anything. Our body is a machine for living. It is organized for that, it is its nature. Let life go on in it unhindered and let it defend itself, it will do more than if you paralyze it by encumbering it with remedies. Our body is like a perfect watch that should go for a certain time; the watchmaker cannot open it, he can only adjust it by fumbling, and that blindfold.... Yes, our body is just a machine for living, that is all.” And having entered on the path of definition, of which he was fond, Napoleon suddenly and unexpectedly gave a new one. “Do you know, Rapp, what military art is?” asked he. “It is the art of being stronger than the enemy at a given moment. That’s all.”

> Russian: — У меня нет ни вкуса, ни обоняния, — сказал он, принюхиваясь к стакану. — Этот насморк надоел мне. Они толкуют про медицину. Какая медицина, когда они не могут вылечить насморка? Корвизар дал мне эти пастильки, но они ничего не помогают. Чтó они могут лечить? Лечить нельзя. Notre corps est une machine à vivre. Il est organisé pour cela, c'est de nature; laissez-у la vie à son aise, qu’elle s’y défende elle même: elle fera plus que si vous la paralysiez-en l’encombrant de remèdes. Notre corps est comme une montre parfaite qui doit aller un certain temps; l’horloger n’a pas la faculté de l’ouvrir, il ne peut la manier qu’à tâtons et les yeux bandés. Notre corps est une machine à vivre, voilà tout. И как будто вступив на путь определений, définitions, которые любил Наполеон, он неожиданно сделал новое определение. — Вы знаете ли, Рапп, чтó такое военное искусство? — спросил он. — Искусство быть сильнее неприятеля в известный момент. — Voilà tout.

[¶19] Rapp made no reply.

> Russian: Рапп ничего не ответил.

[¶20] “Tomorrow we shall have to deal with Kutúzov!” said Napoleon. “We shall see! Do you remember at Braunau he commanded an army for three weeks and did not once mount a horse to inspect his entrenchments.... We shall see!”

> Russian: — Demain nous allons avoir affaire à Koutouzoff! — сказал Наполеон. — Посмотрим! Помните, в Браунау он командовал армией и ни разу в три недели не сел на лошадь, чтоб осмотреть укрепления. Посмотрим!

[¶21] He looked at his watch. It was still only four o’clock. He did not feel sleepy. The punch was finished and there was still nothing to do. He rose, walked to and fro, put on a warm overcoat and a hat, and went out of the tent. The night was dark and damp, a scarcely perceptible moisture was descending from above. Near by, the campfires were dimly burning among the French Guards, and in the distance those of the Russian line shone through the smoke. The weather was calm, and the rustle and tramp of the French troops already beginning to move to take up their positions were clearly audible.

> Russian: Он поглядел на часы. Было еще только 4 часа. Спать не хотелось, пунш был допит, и делать всё-таки было нечего. Он встал, прошелся взад и вперед, надел теплый сюртук и шляпу, и вышел из палатки. Ночь была темная и сырая; чуть слышная сырость падала сверху. Костры не ярко горели вблизи, во французской гвардии, и далеко сквозь дым блестели по русской линии. Везде было тихо, и ясно слышались шорох и топот начавшегося уже движения французских войск для занятия позиции.

[¶22] Napoleon walked about in front of his tent, looked at the fires and listened to these sounds, and as he was passing a tall guardsman in a shaggy cap, who was standing sentinel before his tent and had drawn himself up like a black pillar at sight of the Emperor, Napoleon stopped in front of him.

> Russian: Наполеон прошелся перед палаткой, посмотрел на огни, прислушался к топоту, и проходя мимо высокого гвардейца, в мохнатой шапке, стоявшего часовым у его палатки, и как черный столб вытянувшегося при появлении императора, остановился против него.

[¶23] “What year did you enter the service?” he asked with that affectation of military bluntness and geniality with which he always addressed the soldiers. The man answered the question.

> Russian: — С которого года в службе? — спросил он с тою привычною аффектацией грубой и ласковой воинственности, с которою он всегда обращался с солдатами. Солдат отвечал ему.

[¶24] “Ah! One of the old ones! Has your regiment had its rice?”

> Russian: — Ah! un des vieux! Получили рис в полк?

[¶25] “It has, Your Majesty.”

> Russian: — Получили, ваше величество.

[¶26] Napoleon nodded and walked away.

> Russian: Наполеон кивнул головой и отошел от него.

[¶27] At half-past five Napoleon rode to the village of Shevárdino.

> Russian: ————— В половине шестого, Наполеон верхом ехал к деревне Шевардину.

[¶28] It was growing light, the sky was clearing, only a single cloud lay in the east. The abandoned campfires were burning themselves out in the faint morning light.

> Russian: Начинало светать, небо расчистило, только одна туча лежала на востоке. Покинутые костры догорали в слабом свете утра.

[¶29] On the right a single deep report of a cannon resounded and died away in the prevailing silence. Some minutes passed. A second and a third report shook the air, then a fourth and a fifth boomed solemnly near by on the right.

> Russian: Вправо раздался густой одинокий пушечный выстрел, пронесся и замер среди общей тишины. Прошло несколько минут. Раздался второй, третий выстрел, заколебался воздух; четвертый, пятый раздались близко и торжественно где-то справа.

[¶30] The first shots had not yet ceased to reverberate before others rang out and yet more were heard mingling with and overtaking one another.

> Russian: Еще не отзвучали первые выстрелы, как раздались еще другие, еще и еще, сливаясь и перебивая один другой.

[¶31] Napoleon with his suite rode up to the Shevárdino Redoubt where he dismounted. The game had begun.

> Russian: Наполеон подъехал со свитой к Шевардинскому редуту и слез с лошади. Игра началась.

## 215. Book Ten · Chapter XXX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/215/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/215/#p-N

[¶0] On returning to Górki after having seen Prince Andrew, Pierre ordered his groom to get the horses ready and to call him early in the morning, and then immediately fell asleep behind a partition in a corner Borís had given up to him.

> Russian: Вернувшись от князя Андрея в Горки, Пьер, приказав берейтору приготовить лошадей и рано утром разбудить его, тотчас же заснул за перегородкой, в уголке, который Борис уступил ему.

[¶1] Before he was thoroughly awake next morning everybody had already left the hut. The panes were rattling in the little windows and his groom was shaking him. “Your excellency! Your excellency! Your excellency!” he kept repeating pertinaciously while he shook Pierre by the shoulder without looking at him, having apparently lost hope of getting him to wake up.

> Russian: Когда Пьер совсем очнулся на другое утро, в избе уже никого не было. Стекла дребезжали в маленьких окнах. Берейтор стоял, расталкивая его. — Ваше сиятельство, ваше сиятельство, ваше сиятельство... — упорно, не глядя на Пьера и видимо потеряв надежду разбудить его, раскачивая его за плечо, приговаривал берейтор.

[¶2] “What? Has it begun? Is it time?” Pierre asked, waking up.

> Russian: — Чтò? Началось? Пора? — заговорил Пьер проснувшись.

[¶3] “Hear the firing,” said the groom, a discharged soldier. “All the gentlemen have gone out, and his Serene Highness himself rode past long ago.”

> Russian: — Изволите слышать пальбу, — сказал берейтор, отставной солдат; — уже все господа повышли, сами светлейшие давно проехали.

[¶4] Pierre dressed hastily and ran out to the porch. Outside all was bright, fresh, dewy, and cheerful. The sun, just bursting forth from behind a cloud that had concealed it, was shining, with rays still half broken by the clouds, over the roofs of the street opposite, on the dew-besprinkled dust of the road, on the walls of the houses, on the windows, the fence, and on Pierre’s horses standing before the hut. The roar of guns sounded more distinct outside. An adjutant accompanied by a Cossack passed by at a sharp trot.

> Russian: Пьер поспешно оделся и выбежал на крыльцо. На дворе было ясно, свежо, росисто и весело. Солнце, только что вырвавшись из-за тучи, заслонявшей его, брызнуло до половины переломленными тучей лучами через крыши противуположной улицы, на покрытую росой пыль дороги, на стены домов, на окна забора и на лошадей Пьера, стоявших у избы. Гул пушек яснее слышался на дворе. По улице прорысил адъютант с казаком.

[¶5] “It’s time, Count; it’s time!” cried the adjutant.

> Russian: — Пора, граф, пора! — прокричал адъютант.

[¶6] Telling the groom to follow him with the horses, Pierre went down the street to the knoll from which he had looked at the field of battle the day before. A crowd of military men was assembled there, members of the staff could be heard conversing in French, and Kutúzov’s gray head in a white cap with a red band was visible, his gray nape sunk between his shoulders. He was looking through a field glass down the highroad before him.

> Russian: Приказав вести за собой лошадь, Пьер пошел по улице к кургану, с которого он вчера смотрел на поле сражения. На кургане этом была толпа военных и слышался французский говор штабных, и виднелась седая голова Кутузова, с его белою с красным околышем фуражкой и седым затылком, утонувшим в плечи. Кутузов смотрел в трубу вперед по большой дороге.

[¶7] Mounting the steps to the knoll Pierre looked at the scene before him, spellbound by beauty. It was the same panorama he had admired from that spot the day before, but now the whole place was full of troops and covered by smoke clouds from the guns, and the slanting rays of the bright sun, rising slightly to the left behind Pierre, cast upon it through the clear morning air penetrating streaks of rosy, golden-tinted light and long dark shadows. The forest at the farthest extremity of the panorama seemed carved in some precious stone of a yellowish-green color; its undulating outline was silhouetted against the horizon and was pierced beyond Valúevo by the Smolénsk highroad crowded with troops. Nearer at hand glittered golden cornfields interspersed with copses. There were troops to be seen everywhere, in front and to the right and left. All this was vivid, majestic, and unexpected; but what impressed Pierre most of all was the view of the battlefield itself, of Borodinó and the hollows on both sides of the Kolochá.

> Russian: Войдя по ступенькам входа на курган, Пьер взглянул впереди себя и замер от восхищенья пред красотою зрелища. Это была та же панорама, которою он любовался вчера с этого кургана; но теперь вся эта местность была покрыта войсками и дымами выстрелов, и косые лучи яркого солнца, поднимавшегося сзади левее Пьера, кидали на нее в чистом утреннем воздухе пронизывающий с золотым и розовым оттенком свет и темные, длинные тени. Дальние леса, заканчивающие панораму, точно высеченные из какого-то драгоценного желтозеленого камня, виднелись своею изогнутою чертой вершин на горизонте, и между ними за Валуевым прорезывалась большая Смоленская дорога, вся покрытая войсками. Ближе блестели золотые поля и перелески. Везде, спереди, справа и слева, виднелись войска. Всё это было оживленно, величественно и неожиданно; но то, чтò более всего поразило Пьера — это был вид самого поля сражения, Бородина и лощины над Колочею по обеим сторонам ее.

[¶8] Above the Kolochá, in Borodinó and on both sides of it, especially to the left where the Vóyna flowing between its marshy banks falls into the Kolochá, a mist had spread which seemed to melt, to dissolve, and to become translucent when the brilliant sun appeared and magically colored and outlined everything. The smoke of the guns mingled with this mist, and over the whole expanse and through that mist the rays of the morning sun were reflected, flashing back like lightning from the water, from the dew, and from the bayonets of the troops crowded together by the riverbanks and in Borodinó. A white church could be seen through the mist, and here and there the roofs of huts in Borodinó as well as dense masses of soldiers, or green ammunition chests and ordnance. And all this moved, or seemed to move, as the smoke and mist spread out over the whole space. Just as in the mist-enveloped hollow near Borodinó, so along the entire line outside and above it and especially in the woods and fields to the left, in the valleys and on the summits of the high ground, clouds of powder smoke seemed continually to spring up out of nothing, now singly, now several at a time, some translucent, others dense, which, swelling, growing, rolling, and blending, extended over the whole expanse.

> Russian: Над Колочею, в Бородине и по обеим сторонам его, особенно влево, там, где, в болотистых берегах, Вóйна впадает в Колочу, стоял туман, который тает, расплывается и просвечивает при выходе яркого солнца, и волшебно окрашивает и очерчивает всё виднеющееся сквозь него. К этому туману присоединялся дым выстрелов, и по этому туману и дыму везде блестели молнии утреннего света, то по воде, то по росе, то по штыкам войск, толпившихся по берегам и в Бородине. Сквозь туман этот виднелась белая церковь, кое-где крыши изб Бородина, кое-где сплошные массы солдат, кое-где зеленые ящики, пушки. И всё это двигалось или казалось движущимся, потому что туман и дым тянулись по всему этому пространству. Как в этой местности низов около Бородина, покрытых туманом, так и вне его, выше и особенно левее по всей линии, по лесам, по полям, в низах, на вершинах возвышений, зарождались беспрестанно сами собой из ничего, пушечные, то одинокие, то гуртовые, то редкие, то частые клубы дымов, которые, распухая, разростаясь, клубясь, сливаясь, виднелись по всему этому пространству.

[¶9] These puffs of smoke and (strange to say) the sound of the firing produced the chief beauty of the spectacle.

> Russian: Эти дымы выстрелов, и, странно сказать, звуки их производили главную красоту зрелища.

[¶10] “Puff!”—suddenly a round compact cloud of smoke was seen merging from violet into gray and milky white, and “boom!” came the report a second later.

> Russian: «Пуфф!» — вдруг виднелся круглый, плотный, играющий лиловым, серым и молочно-белым цветами — дым, и «бумм!» — раздавался через секунду звук этого дыма.

[¶11] “Puff! puff!”—and two clouds arose pushing one another and blending together; and “boom, boom!” came the sounds confirming what the eye had seen.

> Russian: «Пуф-пуф», поднимались два дыма, толкаясь и сливаясь; и «бум-бум» подтверждали звуки то, чтò видел глаз.

[¶12] Pierre glanced round at the first cloud, which he had seen as a round compact ball, and in its place already were balloons of smoke floating to one side, and—“puff” (with a pause)—“puff, puff!” three and then four more appeared and then from each, with the same interval—“boom—boom, boom!” came the fine, firm, precise sounds in reply. It seemed as if those smoke clouds sometimes ran and sometimes stood still while woods, fields, and glittering bayonets ran past them. From the left, over fields and bushes, those large balls of smoke were continually appearing followed by their solemn reports, while nearer still, in the hollows and woods, there burst from the muskets small cloudlets that had no time to become balls, but had their little echoes in just the same way. “Trakh-ta-ta-takh!” came the frequent crackle of musketry, but it was irregular and feeble in comparison with the reports of the cannon.

> Russian: Пьер оглядывался на первый дым, который он оставил округлым, плотным мячиком, и уже на месте его были шары дыма, тянущегося в сторону и пуф... (с остановкой) пуф-пуф — зарождались еще три, еще четыре, и на каждый с теми же расстановками бум... бум-бум-бум — отвечали красивые, твердые, верные звуки. Казалось то, что дымы эти бежали, то, что они стояли, и мимо них бежали леса, поля и блестящие штыки. С левой стороны по полям и кустам беспрестанно зарождались эти большие дымы с своими торжественными отголосками, и, ближе еще по низам и лесам вспыхивали маленькие, не успевавшие округляться дымки ружей, и точно так же давали свои маленькие отголоски. Трах-та-та-тах, — трещали ружья хотя и часто, но неправильно и бедно в сравнении с орудийными выстрелами.

[¶13] Pierre wished to be there with that smoke, those shining bayonets, that movement, and those sounds. He turned to look at Kutúzov and his suite, to compare his impressions with those of others. They were all looking at the field of battle as he was, and, as it seemed to him, with the same feelings. All their faces were now shining with that latent warmth of feeling Pierre had noticed the day before and had fully understood after his talk with Prince Andrew.

> Russian: Пьеру захотелось быть там, где были эти дымы, эти блестящие штыки, это движенье, эти звуки. Он оглянулся на Кутузова и на его свиту, чтобы сверить свое впечатление с другими. Все точно так же, как и он, и, как ему казалось, с тем же чувством смотрели вперед на поле сражения. На всех лицах светилась теперь та скрытая теплота (chaleur latente) чувства, которое Пьер замечал вчера и которое он понял совершенно после своего разговора с князем Андреем.

[¶14] “Go, my dear fellow, go... and Christ be with you!” Kutúzov was saying to a general who stood beside him, not taking his eye from the battlefield.

> Russian: — Поезжай, голубчик, поезжай, Христос с тобой, — говорил Кутузов, не спуская глаз с поля сражения, генералу, стоявшему подле него.

[¶15] Having received this order the general passed by Pierre on his way down the knoll.

> Russian: Выслушав приказание, генерал этот прошел мимо Пьера, к сходу с кургана.

[¶16] “To the crossing!” said the general coldly and sternly in reply to one of the staff who asked where he was going.

> Russian: — К переправе! — холодно и строго сказал генерал в ответ на вопрос одного из штабных, куда он едет.

[¶17] “I’ll go there too, I too!” thought Pierre, and followed the general.

> Russian: «И я, и я», подумал Пьер и пошел по направлению за генералом.

[¶18] The general mounted a horse a Cossack had brought him. Pierre went to his groom who was holding his horses and, asking which was the quietest, clambered onto it, seized it by the mane, and turning out his toes pressed his heels against its sides and, feeling that his spectacles were slipping off but unable to let go of the mane and reins, he galloped after the general, causing the staff officers to smile as they watched him from the knoll.

> Russian: Генерал садился на лошадь, которую подал ему казак. Пьер подошел к своему берейтору, державшему лошадей. Спросив, которая посмирнее, Пьер влез на лошадь, схватился за гриву, прижал каблуки вывернутых ног к животу лошади, и чувствуя, что очки его спадàют и что он не в силах отнять рук от гривы и поводьев, поскакал за генералом, возбуждая улыбки штабных, с кургана смотревших на него.

## 216. Book Ten · Chapter XXXI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/216/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/216/#p-N

[¶0] Having descended the hill the general after whom Pierre was galloping turned sharply to the left, and Pierre, losing sight of him, galloped in among some ranks of infantry marching ahead of him. He tried to pass either in front of them or to the right or left, but there were soldiers everywhere, all with the same preoccupied expression and busy with some unseen but evidently important task. They all gazed with the same dissatisfied and inquiring expression at this stout man in a white hat, who for some unknown reason threatened to trample them under his horse’s hoofs.

> Russian: Генерал, за которым скакал Пьер, спустившись под гору, круто повернул влево и Пьер, потеряв его из вида, вскакал в ряды пехотных солдат, шедших впереди его. Он пытался выехать из них то вперед, то влево, то вправо; но везде были солдаты, с одинаково-озабоченными лицами, занятыми каким-то невидным, но очевидно важным делом. Все с одинаково-недовольно-вопросительным взглядом смотрели на этого толстого человека в белой шляпе, неизвестно для чего топчущего их своею лошадью.

[¶1] “Why ride into the middle of the battalion?” one of them shouted at him. Another prodded his horse with the butt end of a musket, and Pierre, bending over his saddlebow and hardly able to control his shying horse, galloped ahead of the soldiers where there was a free space.

> Russian: — Чего ездит посреди батальона! — крикнул на него один. Другой толкнул прикладом его лошадь, и Пьер, прижавшись к луке и едва удерживая шарахнувшуюся лошадь, выскакал вперед солдат, где было просторно.

[¶2] There was a bridge ahead of him, where other soldiers stood firing. Pierre rode up to them. Without being aware of it he had come to the bridge across the Kolochá between Górki and Borodinó, which the French (having occupied Borodinó) were attacking in the first phase of the battle. Pierre saw that there was a bridge in front of him and that soldiers were doing something on both sides of it and in the meadow, among the rows of new-mown hay which he had taken no notice of amid the smoke of the campfires the day before; but despite the incessant firing going on there he had no idea that this was the field of battle. He did not notice the sound of the bullets whistling from every side, or the projectiles that flew over him, did not see the enemy on the other side of the river, and for a long time did not notice the killed and wounded, though many fell near him. He looked about him with a smile which did not leave his face.

> Russian: Впереди его был мост, а у моста, стреляя, стояли другие солдаты. Пьер подъехал к ним. Сам того не зная, Пьер заехал к мосту через Колочу, который был между Горками и Бородиным, и который в первом действии сражения (заняв Бородино) атаковали французы. Пьер видел, что впереди его был мост, и что с обеих сторон моста и на лугу, в тех рядах лежащего сена, которые он заметил вчера, в дыму что-то делали солдаты; но, несмотря на неумолкающую стрельбу, происходившую в этом месте, он никак не думал, что тут-то и было поле сражения. Он не слыхал звуков пуль, визжавших со всех сторон, и снарядов, перелетавших через него, не видал неприятеля, бывшего на той стороне реки, и долго не видал убитых и раненых, хотя многие падали недалеко от него. С улыбкой, не сходившею с его лица, он оглядывался вокруг себя.

[¶3] “Why’s that fellow in front of the line?” shouted somebody at him again.

> Russian: — Что ездит этот пред линией? — опять крикнул на него кто-то.

[¶4] “To the left!... Keep to the right!” the men shouted to him.

> Russian: — Влево, вправо возьми, — кричали ему.

[¶5] Pierre went to the right, and unexpectedly encountered one of Raévski’s adjutants whom he knew. The adjutant looked angrily at him, evidently also intending to shout at him, but on recognizing him he nodded.

> Russian: Пьер взял вправо и неожиданно съехался с знакомым ему адъютантом генерала Раевского. Адъютант этот сердито взглянул на Пьера, очевидно сбираясь тоже крикнуть на него, но, узнав его, кивнул ему головой.

[¶6] “How have you got here?” he said, and galloped on.

> Russian: — Вы как тут? — проговорил он и поскакал дальше.

[¶7] Pierre, feeling out of place there, having nothing to do, and afraid of getting in someone’s way again, galloped after the adjutant.

> Russian: Пьер, чувствуя себя не на своем месте и без дела, боясь опять помешать кому-нибудь, поскакал за адъютантом.

[¶8] “What’s happening here? May I come with you?” he asked.

> Russian: — Это здесь, чтò же? Можно мне с вами? — спрашивал он.

[¶9] “One moment, one moment!” replied the adjutant, and riding up to a stout colonel who was standing in the meadow, he gave him some message and then addressed Pierre.

> Russian: — Сейчас, сейчас, — отвечал адъютант и, подскакав к толстому полковнику, стоявшему на лугу, что-то передал ему и тогда уже обратился к Пьеру.

[¶10] “Why have you come here, Count?” he asked with a smile. “Still inquisitive?”

> Russian: — Вы зачем сюда попали, граф? — сказал он ему с улыбкой. — Всё любопытствуете?

[¶11] “Yes, yes,” assented Pierre. But the adjutant turned his horse about and rode on.

> Russian: — Да, да, — сказал Пьер. Но адъютант, повернув лошадь, ехал дальше.

[¶12] “Here it’s tolerable,” said he, “but with Bagratión on the left flank they’re getting it frightfully hot.”

> Russian: — Здесь-то слава Богу, — сказал адъютант; — но на левом фланге у Багратиона ужасная жарня идет.

[¶13] “Really?” said Pierre. “Where is that?”

> Russian: — Неужели? — спросил Пьер. — Это где же?

[¶14] “Come along with me to our knoll. We can get a view from there and in our battery it is still bearable,” said the adjutant. “Will you come?”

> Russian: — Да вот поедемте со мной на курган, от нас видно. А у нас на батарее еще сносно, — сказал адъютант. — Чтò ж, едете?

[¶15] “Yes, I’ll come with you,” replied Pierre, looking round for his groom. It was only now that he noticed wounded men staggering along or being carried on stretchers. On that very meadow he had ridden over the day before, a soldier was lying athwart the rows of scented hay, with his head thrown awkwardly back and his shako off. “Why haven’t they carried him away?” Pierre was about to ask, but seeing the stern expression of the adjutant who was also looking that way, he checked himself.

> Russian: — Да, я с вами, — сказал Пьер, глядя вокруг себя и отыскивая глазами своего берейтора. Тут только в первый раз Пьер увидал раненых, бредущих пешком и несомых на носилках. На том самом лужке с пахучими рядами сена, по которому он проезжал вчера, поперек рядов, неловко подвернув голову, неподвижно лежал один солдат с свалившимся кивером. — А этого отчего не подняли? — начал было Пьер; но, увидав строгое лицо адъютанта, оглянувшегося в ту же сторону, он замолчал.

[¶16] Pierre did not find his groom and rode along the hollow with the adjutant to Raévski’s Redoubt. His horse lagged behind the adjutant’s and jolted him at every step.

> Russian: Пьер не нашел своего берейтора и вместе с адъютантом, низом поехал по лощине к кургану Раевского. Лошадь Пьера отставала от адъютанта и равномерно встряхивала его.

[¶17] “You don’t seem to be used to riding, Count?” remarked the adjutant.

> Russian: — Вы видно не привыкли верхом ездить, граф? — спросил адъютант.

[¶18] “No it’s not that, but her action seems so jerky,” said Pierre in a puzzled tone.

> Russian: — Нет, ничего, но что-то она прыгает очень, — с недоуменьем сказал Пьер.

[¶19] “Why... she’s wounded!” said the adjutant. “In the off foreleg above the knee. A bullet, no doubt. I congratulate you, Count, on your baptism of fire!”

> Russian: — Ээ!... да она ранена, — сказал адъютант, — правая, передняя, выше колена. Пуля должно быть. Поздравляю, граф, — сказал он, — le baptême du feu.

[¶20] Having ridden in the smoke past the Sixth Corps, behind the artillery which had been moved forward and was in action, deafening them with the noise of firing, they came to a small wood. There it was cool and quiet, with a scent of autumn. Pierre and the adjutant dismounted and walked up the hill on foot.

> Russian: Проехав в дыму по шестому корпусу, позади артиллерии, которая, выдвинутая вперед, стреляла, оглушая своими выстрелами, они приехали к небольшому лесу. В лесу было прохладно, тихо и пахло осенью. Пьер и адъютант слезли с лошадей и пешком вошли на гору.

[¶21] “Is the general here?” asked the adjutant on reaching the knoll.

> Russian: — Здесь генерал? — спросил адъютант, подходя к кургану.

[¶22] “He was here a minute ago but has just gone that way,” someone told him, pointing to the right.

> Russian: — Сейчас были, поехали сюда, — указывая вправо, отвечали ему.

[¶23] The adjutant looked at Pierre as if puzzled what to do with him now.

> Russian: Адъютант оглянулся на Пьера, как бы не зная, что ему теперь с ним делать.

[¶24] “Don’t trouble about me,” said Pierre. “I’ll go up onto the knoll if I may?”

> Russian: — Не беспокойтесь, — сказал Пьер. — Я пойду на курган, можно?

[¶25] “Yes, do. You’ll see everything from there and it’s less dangerous, and I’ll come for you.”

> Russian: — Да пойдите, оттуда всё видно и не так опасно. А я заеду за вами.

[¶26] Pierre went to the battery and the adjutant rode on. They did not meet again, and only much later did Pierre learn that he lost an arm that day.

> Russian: Пьер пошел на батарею, и адъютант поехал дальше. Больше они не видались, и уже гораздо после Пьер узнал, что этому адъютанту в этот день оторвало руку.

[¶27] The knoll to which Pierre ascended was that famous one afterwards known to the Russians as the Knoll Battery or Raévski’s Redoubt, and to the French as la grande redoute, la fatale redoute, la redoute du centre, around which tens of thousands fell, and which the French regarded as the key to the whole position.

> Russian: Курган, на который вошел Пьер, был то знаменитое (потом известное у русских под именем курганной батареи или батареи Раевского, а у французов под именем la grande redoute, la fatale redoute, la redoute du centre) место, вокруг которого положены десятки тысяч людей и которое французы считали важнейшим пунктом позиции.

[¶28] This redoubt consisted of a knoll, on three sides of which trenches had been dug. Within the entrenchment stood ten guns that were being fired through openings in the earthwork.

> Russian: Редут этот состоял из кургана, на котором с трех сторон были выкопаны канавы. В окопанном канавами месте стояли десять стрелявших пушек, высунутых в отверстие валов.

[¶29] In line with the knoll on both sides stood other guns which also fired incessantly. A little behind the guns stood infantry. When ascending that knoll Pierre had no notion that this spot, on which small trenches had been dug and from which a few guns were firing, was the most important point of the battle.

> Russian: В линию с курганом стояли с обеих сторон пушки, тоже беспрестанно стрелявшие. Немного позади пушек стояли пехотные войска. Входя на этот курган, Пьер никак не думал, что это окопанное небольшими канавами место, на котором стояло и стреляло несколько пушек, было самое важное место в сражении.

[¶30] On the contrary, just because he happened to be there he thought it one of the least significant parts of the field.

> Russian: Пьеру, напротив, казалось, что это место (именно потому, что он находился на нем) было одно из самых незначительных мест сражения.

[¶31] Having reached the knoll, Pierre sat down at one end of a trench surrounding the battery and gazed at what was going on around him with an unconsciously happy smile. Occasionally he rose and walked about the battery still with that same smile, trying not to obstruct the soldiers who were loading, hauling the guns, and continually running past him with bags and charges. The guns of that battery were being fired continually one after another with a deafening roar, enveloping the whole neighborhood in powder smoke.

> Russian: Войдя на курган, Пьер сел в конце канавы, окружающей батарею и с бессознательно-радостною улыбкой смотрел на то, чтò делалось вокруг него. Изредка Пьер всё с тою же улыбкой вставал и, стараясь не помешать солдатам, заряжавшим и накатывавшим орудия, беспрестанно пробегавшим мимо него с сумками и зарядами, прохаживался по батарее. Пушки с этой батареи беспрестанно одна за другою стреляли, оглушая своими звуками и застилая всю окрестность пороховым дымом.

[¶32] In contrast with the dread felt by the infantrymen placed in support, here in the battery where a small number of men busy at their work were separated from the rest by a trench, everyone experienced a common and as it were family feeling of animation.

> Russian: В противуположность той жуткости, которая чувствовалась между пехотными солдатами прикрытия, здесь, на батарее, где небольшое количество людей занятых делом было ограничено, отделено от других канавой, здесь чувствовалось одинаковое и общее всем, как бы семейное оживление.

[¶33] The intrusion of Pierre’s nonmilitary figure in a white hat made an unpleasant impression at first. The soldiers looked askance at him with surprise and even alarm as they went past him. The senior artillery officer, a tall, long-legged, pockmarked man, moved over to Pierre as if to see the action of the farthest gun and looked at him with curiosity.

> Russian: Появление невоенной фигуры Пьера в белой шляпе сначала неприятно поразило этих людей. Солдаты, проходя мимо его, удивленно и даже испуганно косились на его фигуру. Старший артиллерийский офицер, высокий с длинными ногами, рябой человек, как будто для того, чтобы посмотреть на действие крайнего орудия, подошел к Пьеру и любопытно посмотрел на него.

[¶34] A young round-faced officer, quite a boy still and evidently only just out of the Cadet College, who was zealously commanding the two guns entrusted to him, addressed Pierre sternly.

> Russian: Молоденький, круглолицый офицерик, еще совершенный ребенок, очевидно только что выпущенный из корпуса, распоряжаясь весьма старательно порученными ему двумя пушками, строго обратился к Пьеру.

[¶35] “Sir,” he said, “permit me to ask you to stand aside. You must not be here.”

> Russian: — Господин, позвольте вас попросить с дороги, — сказал он ему, — здесь нельзя.

[¶36] The soldiers shook their heads disapprovingly as they looked at Pierre. But when they had convinced themselves that this man in the white hat was doing no harm, but either sat quietly on the slope of the trench with a shy smile or, politely making way for the soldiers, paced up and down the battery under fire as calmly as if he were on a boulevard, their feeling of hostile distrust gradually began to change into a kindly and bantering sympathy, such as soldiers feel for their dogs, cocks, goats, and in general for the animals that live with the regiment. The men soon accepted Pierre into their family, adopted him, gave him a nickname (“our gentleman”), and made kindly fun of him among themselves.

> Russian: Солдаты неодобрительно покачивали головами, глядя на Пьера. Но когда все убедились, что этот человек в белой шляпе не только не делал ничего дурного, но или смирно сидел на откосе вала, или с робкою улыбкой, учтиво сторонясь пред солдатами, прохаживался по батарее под выстрелами, так же спокойно, как по бульвару, тогда понемногу чувство недоброжелательного недоуменья к нему стало переходить в ласковое и шутливое участие, подобное тому, которое солдаты имеют к своим животным, собакам, петухам, козлам, и вообще животным, живущим при воинских командах. Солдаты эти сейчас же мысленно приняли Пьера в свою семью, присвоили себе и дали ему прозвище: «наш барин» прозвали его и про него ласково смеялись между собой.

[¶37] A shell tore up the earth two paces from Pierre and he looked around with a smile as he brushed from his clothes some earth it had thrown up.

> Russian: Одно ядро взрыло землю в двух шагах от Пьера. Он, обчищая взбрызнутую ядром землю с платья, с улыбкой оглянулся вокруг себя.

[¶38] “And how’s it you’re not afraid, sir, really now?” a red-faced, broad-shouldered soldier asked Pierre, with a grin that disclosed a set of sound, white teeth.

> Russian: — И как это вы не боитесь, барин, право! — обратился к Пьеру краснорожий широкий солдат, оскаливая крепкие белые зубы.

[¶39] “Are you afraid, then?” said Pierre.

> Russian: — А ты разве боишься? — спросил Пьер.

[¶40] “What else do you expect?” answered the soldier. “She has no mercy, you know! When she comes spluttering down, out go your innards. One can’t help being afraid,” he said laughing.

> Russian: — А то как же? — отвечал солдат. — Ведь она не помилует, Она шмякнет, так кишки вон. Нельзя не бояться, — сказал он смеясь.

[¶41] Several of the men, with bright kindly faces, stopped beside Pierre. They seemed not to have expected him to talk like anybody else, and the discovery that he did so delighted them.

> Russian: Несколько солдат с веселыми и ласковыми лицами остановились подле Пьера. Они как будто не ожидали того, чтоб он говорил, как все, и это открытие обрадовало их.

[¶42] “It’s the business of us soldiers. But in a gentleman it’s wonderful! There’s a gentleman for you!”

> Russian: — Наше дело солдатское. А вот барин, так удивительно. Вот так барин!

[¶43] “To your places!” cried the young officer to the men gathered round Pierre. The young officer was evidently exercising his duties for the first or second time and therefore treated both his superiors and the men with great precision and formality.

> Russian: — По местам! — крикнул молоденький офицер на собравшихся вокруг Пьера солдат. Молоденький офицер этот видимо исполнял свою должность в первый или во второй раз, и потому с особенною отчетливостью и форменностью обращался и с солдатами и с начальником.

[¶44] The booming cannonade and the fusillade of musketry were growing more intense over the whole field, especially to the left where Bagratión’s flèches were, but where Pierre was the smoke of the firing made it almost impossible to distinguish anything. Moreover, his whole attention was engrossed by watching the family circle—separated from all else—formed by the men in the battery. His first unconscious feeling of joyful animation produced by the sights and sounds of the battlefield was now replaced by another, especially since he had seen that soldier lying alone in the hayfield. Now, seated on the slope of the trench, he observed the faces of those around him.

> Russian: Перекатная пальба пушек и ружей усиливалась по всему полю, в особенности влево, там, где были флеши Багратиона, но из-за дыма выстрелов, с того места, где был Пьер, нельзя было почти ничего видеть. Притом наблюдения за тем, как бы семейным (отделенным от всех других) кружком людей, находившихся на батарее, поглощали всё внимание Пьера. Первое его бессознательно-радостное возбуждение, произведенное видом и звуками поля сражения, заменилось теперь, в особенности после вида этого одиноко-лежащего солдата на лугу, другим чувством. Сидя теперь на откосе канавы, он наблюдал окружавшие его лица.

[¶45] By ten o’clock some twenty men had already been carried away from the battery; two guns were smashed and cannon balls fell more and more frequently on the battery and spent bullets buzzed and whistled around. But the men in the battery seemed not to notice this, and merry voices and jokes were heard on all sides.

> Russian: К десяти часам уже человек двадцать унесли с батареи; два орудия были разбиты, и чаще и чаще на батарею попадали снаряды, и залетали жужжа и свистя дальние пули. Но люди, бывшие на батарее, как будто не замечали этого; со всех сторон слышался веселый говор и шутки.

[¶46] “A live one!” shouted a man as a whistling shell approached. “Not this way! To the infantry!” added another with loud laughter, seeing the shell fly past and fall into the ranks of the supports.

> Russian: — Чиненка! — кричал солдат на приближающуюся, летевшую со свистом гранату — не сюда! К пехотным! — с хохотом прибавлял другой, заметив, что граната перелетела и попала в ряды прикрытия.

[¶47] “Are you bowing to a friend, eh?” remarked another, chaffing a peasant who ducked low as a cannon ball flew over.

> Russian: — Что, знакомая? — смеялся другой солдат на присевшего мужика под пролетевшим ядром.

[¶48] Several soldiers gathered by the wall of the trench, looking out to see what was happening in front.

> Russian: Несколько солдат собрались у вала, разглядывая то, чтò делалось впереди.

[¶49] “They’ve withdrawn the front line, it has retired,” said they, pointing over the earthwork.

> Russian: — И цепь сняли, видишь, назад прошли, — говорили они, укапывая через вал.

[¶50] “Mind your own business,” an old sergeant shouted at them. “If they’ve retired it’s because there’s work for them to do farther back.” And the sergeant, taking one of the men by the shoulders, gave him a shove with his knee. This was followed by a burst of laughter.

> Russian: — Свое дело гляди, — крикнул на них старый унтер-офицер. — Назад прошли, значит назади дело есть. — И унтер-офицер, взяв за плечо одного из солдат, толкнул его коленкой. Послышался хохот.

[¶51] “To the fifth gun, wheel it up!” came shouts from one side.

> Russian: — К пятому орудию, накатывай! — кричали с одной стороны.

[¶52] “Now then, all together, like bargees!” rose the merry voices of those who were moving the gun.

> Russian: — Разом, дружнее, по-бурлацки, — слышались веселые крики переменявших пушку.

[¶53] “Oh, she nearly knocked our gentleman’s hat off!” cried the red-faced humorist, showing his teeth chaffing Pierre. “Awkward baggage!” he added reproachfully to a cannon ball that struck a cannon wheel and a man’s leg. “Now then, you foxes!” said another, laughing at some militiamen who, stooping low, entered the battery to carry away the wounded man. “So this gruel isn’t to your taste? Oh, you crows! You’re scared!” they shouted at the militiamen who stood hesitating before the man whose leg had been torn off. “There, lads... oh, oh!” they mimicked the peasants, “they don’t like it at all!”

> Russian: — Ай, нашему барину чуть шляпку не сбила, — показывая зубы, смеялся на Пьера краснорожий шутник. — Эх, нескладная, — укоризненно прибавил он на ядро, попавшее в колесо и ногу человека. — Ну вы лисицы! — смеялся другой на изгибающихся ополченцев, входивших на батарею за раненым. — Аль не вкусна каша? Ах, вороны, заколянились! — кричали на ополченцев, замявшихся пред солдатом с оторванною ногой. — Тое кое, малый, — передразнивали мужиков. — Страсть не любят!

[¶54] Pierre noticed that after every ball that hit the redoubt, and after every loss, the liveliness increased more and more.

> Russian: Пьер замечал, как после каждого попавшего ядра, после каждой потери, всё более и более разгоралось общее оживление.

[¶55] As the flames of the fire hidden within come more and more vividly and rapidly from an approaching thundercloud, so, as if in opposition to what was taking place, the lightning of hidden fire growing more and more intense glowed in the faces of these men.

> Russian: Как из придвигающейся грозовой тучи, чаще и чаще, светлее и светлее вспыхивали на лицах всех этих людей (как бы в отпор совершающегося) молнии скрытого, разгорающегося огня.

[¶56] Pierre did not look out at the battlefield and was not concerned to know what was happening there; he was entirely absorbed in watching this fire which burned ever more brightly and which he felt was flaming up in the same way in his own soul.

> Russian: Пьер не смотрел вперед на поле сражения и не интересовался знать о том, чтò там делалось: он весь был поглощен в созерцание этого, всё более и более разгорающегося огня, который точно так же (он чувствовал) разгорался и в его душе.

[¶57] At ten o’clock the infantry that had been among the bushes in front of the battery and along the Kámenka streamlet retreated. From the battery they could be seen running back past it carrying their wounded on their muskets. A general with his suite came to the battery, and after speaking to the colonel gave Pierre an angry look and went away again having ordered the infantry supports behind the battery to lie down, so as to be less exposed to fire. After this from amid the ranks of infantry to the right of the battery came the sound of a drum and shouts of command, and from the battery one saw how those ranks of infantry moved forward.

> Russian: В десять часов пехотные солдаты, бывшие впереди батареи в кустах и по речке Каменке, отступили. С батареи видно было, как они пробегали назад мимо нее, неся на ружьях раненых. Какой-то генерал со свитой вошел на курган и, поговорив с полковником, сердито посмотрев на Пьера, сошел опять вниз, приказав прикрытию пехоты, стоявшему позади батареи, лечь, чтобы менее подвергаться выстрелам. Вслед за этим в рядах пехоты, правее батареи, послышался барабан, командные крики, и с батареи видно было, как ряды пехоты двинулись вперед.

[¶58] Pierre looked over the wall of the trench and was particularly struck by a pale young officer who, letting his sword hang down, was walking backwards and kept glancing uneasily around.

> Russian: Пьер смотрел через вал. Одно лицо особенно бросилось ему в глаза. Это был офицер, который с бледным, молодым лицом шел задом, неся опущенную шпагу, и беспокойно оглядывался.

[¶59] The ranks of the infantry disappeared amid the smoke but their long-drawn shout and rapid musketry firing could still be heard. A few minutes later crowds of wounded men and stretcher-bearers came back from that direction. Projectiles began to fall still more frequently in the battery. Several men were lying about who had not been removed. Around the cannon the men moved still more briskly and busily. No one any longer took notice of Pierre. Once or twice he was shouted at for being in the way. The senior officer moved with big, rapid strides from one gun to another with a frowning face. The young officer, with his face still more flushed, commanded the men more scrupulously than ever. The soldiers handed up the charges, turned, loaded, and did their business with strained smartness. They gave little jumps as they walked, as though they were on springs.

> Russian: Ряды пехотных солдат скрылись в дыму, послышался их протяжный крик и частая стрельба ружей. Через несколько минут толпы раненых и носилок прошли оттуда. На батарею еще чаще стали попадать снаряды. Несколько человек лежали неубранные. Около пушек хлопотливее и оживленнее двигались солдаты. Никто уже не обращал внимания на Пьера. Раза два на него сердито крикнули за то, что он был на дороге. Старший офицер с нахмуренным лицом, большими, быстрыми шагами переходил от одного орудия к другому. Молоденький офицерик, еще больше разрумянившись, еще старательнее командовал солдатами. Солдаты подавали заряды, поворачивались, заряжали и делали свое дело с напряженным щегольством. Они на ходу подпрыгивали как на пружинах.

[¶60] The stormcloud had come upon them, and in every face the fire which Pierre had watched kindle burned up brightly. Pierre standing beside the commanding officer. The young officer, his hand to his shako, ran up to his superior.

> Russian: Грозовая туча надвинулась, и ярко во всех лицах горел тот огонь, за разгоранием которого следил Пьер. Он стоял подле старшего офицера. Молоденький офицерик подбежал, с рукой к киверу, к старшему.

[¶61] “I have the honor to report, sir, that only eight rounds are left. Are we to continue firing?” he asked.

> Russian: — Имею честь доложить, господин полковник, зарядов имеется только восемь, прикажете ли продолжать огонь? — спросил он.

[¶62] “Grapeshot!” the senior shouted, without answering the question, looking over the wall of the trench.

> Russian: — Картечь! — не отвечая крикнул старший офицер, смотревший через вал.

[¶63] Suddenly something happened: the young officer gave a gasp and bending double sat down on the ground like a bird shot on the wing. Everything became strange, confused, and misty in Pierre’s eyes.

> Russian: Вдруг что-то случилось; офицерик ахнул и свернувшись сел на землю, как на лету подстреленная птица. Всё сделалось странно, неясно и пасмурно, в глазах Пьера.

[¶64] One cannon ball after another whistled by and struck the earthwork, a soldier, or a gun. Pierre, who had not noticed these sounds before, now heard nothing else. On the right of the battery soldiers shouting “Hurrah!” were running not forwards but backwards, it seemed to Pierre.

> Russian: Одно за другим свистели ядра и бились в бруствер, в солдат, в пушки. Пьер, прежде не слыхавший этих звуков, теперь только слышал одни эти звуки. Сбоку батареи, справа, с криком «ура» бежали солдаты не вперед, а назад, как показалось Пьеру.

[¶65] A cannon ball struck the very end of the earth work by which he was standing, crumbling down the earth; a black ball flashed before his eyes and at the same instant plumped into something. Some militiamen who were entering the battery ran back.

> Russian: Ядро ударило в самый край вала, перед которым стоял Пьер, ссыпало землю, и в глазах его мелькнул черный мячик, и в то же мгновенье шлепнуло во что-то. Ополченцы, вошедшие было на батарею, побежали назад.

[¶66] “All with grapeshot!” shouted the officer.

> Russian: — Все картечью! — кричал офицер.

[¶67] The sergeant ran up to the officer and in a frightened whisper informed him (as a butler at dinner informs his master that there is no more of some wine asked for) that there were no more charges.

> Russian: Унтер-офицер подбежал к старшему офицеру и испуганным шопотом (как за обедом докладывает дворецкий хозяину, что нет больше требуемого вина) сказал, что зарядов больше не было.

[¶68] “The scoundrels! What are they doing?” shouted the officer, turning to Pierre. The officer’s face was red and perspiring and his eyes glittered under his frowning brow. “Run to the reserves and bring up the ammunition boxes!” he yelled, angrily avoiding Pierre with his eyes and speaking to his men.

> Russian: — Разбойники, чтò делают! — закричал офицер, оборачиваясь к Пьеру. Лицо старшего офицера было красно и потно, нахмуренные глаза блестели. — Беги к резервам, приводи ящики! — крикнул он, сердито обходя взглядом Пьера и обращаясь к своему солдату.

[¶69] “I’ll go,” said Pierre. The officer, without answering him, strode across to the opposite side.

> Russian: — Я пойду, — сказал Пьер. Офицер, не отвечая ему, большими шагами пошел в другую сторону.

[¶70] “Don’t fire.... Wait!” he shouted.

> Russian: — Не стрелять... Выжидай! —кричал он.

[¶71] The man who had been ordered to go for ammunition stumbled against Pierre.

> Russian: Солдат, которому, приказано было итти за зарядами, столкнулся с Пьером.

[¶72] “Eh, sir, this is no place for you,” said he, and ran down the slope.

> Russian: — Эх, барин, не место тебе тут, — сказал он и побежал вниз.

[¶73] Pierre ran after him, avoiding the spot where the young officer was sitting.

> Russian: Пьер побежал за солдатом, обходя то место, на котором сидел молоденький офицерик.

[¶74] One cannon ball, another, and a third flew over him, falling in front, beside, and behind him. Pierre ran down the slope. “Where am I going?” he suddenly asked himself when he was already near the green ammunition wagons. He halted irresolutely, not knowing whether to return or go on. Suddenly a terrible concussion threw him backwards to the ground. At the same instant he was dazzled by a great flash of flame, and immediately a deafening roar, crackling, and whistling made his ears tingle.

> Russian: Одно, другое, третье ядро пролетало над ним, ударялось впереди, с боков, сзади. Пьер сбежал вниз. «Куда я?» вдруг он вспомнил он, уже подбегая к зеленым ящикам. Он остановился в нерешительности, итти ему назад или вперед. Вдруг страшный толчок откинул его назад, на землю. В то же мгновенье блеск большого огня осветил его, и в то же мгновение раздался оглушающий, зазвеневший в ушах гром, треск и свист.

[¶75] When he came to himself he was sitting on the ground leaning on his hands; the ammunition wagons he had been approaching no longer existed, only charred green boards and rags littered the scorched grass, and a horse, dangling fragments of its shaft behind it, galloped past, while another horse lay, like Pierre, on the ground, uttering prolonged and piercing cries.

> Russian: Пьер, очнувшись, сидел на заду, опираясь руками о землю; ящика, около которого он был, не было; только валялись зеленые, обожженные доски и тряпки на выжженной траве, и лошадь, трепля обломками оглобель, проскакала от него, а другая, так же как и сам Пьер, лежала на земле и пронзительно, протяжно визжала.

## 217. Book Ten · Chapter XXXII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/217/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/217/#p-N

[¶0] Beside himself with terror Pierre jumped up and ran back to the battery, as to the only refuge from the horrors that surrounded him.

> Russian: Пьер, не помня себя от страха, вскочил и побежал назад на батарею, как на единственное убежище от всех ужасов, окружавших его.

[¶1] On entering the earthwork he noticed that there were men doing something there but that no shots were being fired from the battery. He had no time to realize who these men were. He saw the senior officer lying on the earth wall with his back turned as if he were examining something down below and that one of the soldiers he had noticed before was struggling forward shouting “Brothers!” and trying to free himself from some men who were holding him by the arm. He also saw something else that was strange.

> Russian: В то время, как Пьер входил в окоп, он заметил, что на батарее выстрелов не слышно было, но какие-то люди что-то делали там. Пьер не успел понять того, какие это были люди. Он увидел старшего полковника, задом к нему лежащего на валу, как будто рассматривающего что-то внизу и видел одного, замеченного им солдата, который, порываясь вперед от людей, державших его за руку, кричал: «братцы!» и видел еще что-то странное.

[¶2] But he had not time to realize that the colonel had been killed, that the soldier shouting “Brothers!” was a prisoner, and that another man had been bayoneted in the back before his eyes, for hardly had he run into the redoubt before a thin, sallow-faced, perspiring man in a blue uniform rushed on him sword in hand, shouting something. Instinctively guarding against the shock—for they had been running together at full speed before they saw one another—Pierre put out his hands and seized the man (a French officer) by the shoulder with one hand and by the throat with the other. The officer, dropping his sword, seized Pierre by his collar.

> Russian: Но он не успел еще сообразить того, что полковник был убит, что кричавший «братцы!» был пленный, что в глазах его был заколот штыком в спину другой солдат. Едва он вбежал в окоп, как худощавый, желтый, с потным лицом человек в синем мундире, со шпагой в руке, набежал на него, крича что-то. Пьер, инстинктивно обороняясь от толчка, так как они не видав разбежались друг против друга, выставил руки и схватил этого человека (это был французский офицер) одною рукой за плечо, другою за горло. Офицер, выпустив шпагу, схватил Пьера за шиворот.

[¶3] For some seconds they gazed with frightened eyes at one another’s unfamiliar faces and both were perplexed at what they had done and what they were to do next. “Am I taken prisoner or have I taken him prisoner?” each was thinking. But the French officer was evidently more inclined to think he had been taken prisoner because Pierre’s strong hand, impelled by instinctive fear, squeezed his throat ever tighter and tighter. The Frenchman was about to say something, when just above their heads, terrible and low, a cannon ball whistled, and it seemed to Pierre that the French officer’s head had been torn off, so swiftly had he ducked it.

> Russian: Несколько секунд они оба испуганными глазами смотрели на чуждые друг другу лица, и оба были в недоуменьи о том, что они сделали, и что им делать. «Я ли взят в плен, или он взят в плен мною?» думал каждый из них. Но очевидно французский офицер более склонялся к мысли, что в плен взят он, потому что сильная рука Пьера, движимая невольным страхом, всё крепче и крепче сжимала его горло. Француз что-то хотел сказать, как вдруг над самою головой их низко и страшно просвистело ядро, и Пьеру показалось, что голова французского офицера оторвана: так быстро он согнул ее.

[¶4] Pierre too bent his head and let his hands fall. Without further thought as to who had taken whom prisoner, the Frenchman ran back to the battery and Pierre ran down the slope stumbling over the dead and wounded who, it seemed to him, caught at his feet. But before he reached the foot of the knoll he was met by a dense crowd of Russian soldiers who, stumbling, tripping up, and shouting, ran merrily and wildly toward the battery. (This was the attack for which Ermólov claimed the credit, declaring that only his courage and good luck made such a feat possible: it was the attack in which he was said to have thrown some St. George’s Crosses he had in his pocket into the battery for the first soldiers to take who got there.) The French who had occupied the battery fled, and our troops shouting “Hurrah!” pursued them so far beyond the battery that it was difficult to call them back.

> Russian: Пьер тоже нагнул голову и отпустил руки. Не думая более о том, кто кого взял в плен, француз побежал назад на батарею, а Пьер под гору, спотыкаясь на убитых и раненых, которые, казалось ему, ловят его за ноги. Но не успел он сойти вниз, как навстречу ему показались плотные толпы бегущих русских солдат, которые, падая, спотыкаясь и крича, весело и бурно бежали на батарею. (Это была та атака, которую себе приписывал Ермолов, говоря, что только его храбрости и счастью возможно было сделать этот подвиг, и та атака, в которой он будто бы кидал на курган Георгиевские кресты, бывшие у него в кармане.) Французы, занявшие батарею, побежали. Наши войска с криками ура, так далеко за батарею прогнали французов, что трудно было остановить их.

[¶5] The prisoners were brought down from the battery and among them was a wounded French general, whom the officers surrounded. Crowds of wounded—some known to Pierre and some unknown—Russians and French, with faces distorted by suffering, walked, crawled, and were carried on stretchers from the battery. Pierre again went up onto the knoll where he had spent over an hour, and of that family circle which had received him as a member he did not find a single one. There were many dead whom he did not know, but some he recognized. The young officer still sat in the same way, bent double, in a pool of blood at the edge of the earth wall. The red-faced man was still twitching, but they did not carry him away.

> Russian: С батареи свезли пленных, в том числе раненого французского генерала, которого окружили офицеры. Толпы раненых, знакомых и незнакомых Пьеру, русских и французов, с изуродованными страданием лицами, шли, ползли и на носилках неслись с батареи. Пьер вошел на курган, где он провел более часа времени, и из того семейного кружка, который принял его к себе, он не нашел никого. Много было тут мертвых, незнакомых ему. Но некоторых он узнал. Молоденький офицерик сидел, всё так же свернувшись у края вала, в луже крови. Краснорожий солдат еще дергался, но его не убирали.

[¶6] Pierre ran down the slope once more.

> Russian: Пьер побежал вниз.

[¶7] “Now they will stop it, now they will be horrified at what they have done!” he thought, aimlessly going toward a crowd of stretcher bearers moving from the battlefield.

> Russian: «Нет, теперь они оставят это, теперь они ужаснутся того, что они сделали!» думал Пьер, бесцельно направляясь за толпами носилок, двигавшихся с поля сражения.

[¶8] But behind the veil of smoke the sun was still high, and in front and especially to the left, near Semënovsk, something seemed to be seething in the smoke, and the roar of cannon and musketry did not diminish, but even increased to desperation like a man who, straining himself, shrieks with all his remaining strength.

> Russian: Но солнце, застилаемое дымом, стояло еще высоко, и впереди, и в особенности налево у Семеновского, кипело что-то в дыму, и гул выстрелов, стрельба и канонада не только не ослабевали, но усиливались до отчаянности, как человек, который надрываясь кричит из последних сил.

## 218. Book Ten · Chapter XXXIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/218/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/218/#p-N

[¶0] The chief action of the battle of Borodinó was fought within the seven thousand feet between Borodinó and Bagratión’s flèches. Beyond that space there was, on the one side, a demonstration made by the Russians with Uvárov’s cavalry at midday, and on the other side, beyond Utítsa, Poniatowski’s collision with Túchkov; but these two were detached and feeble actions in comparison with what took place in the center of the battlefield. On the field between Borodinó and the flèches, beside the wood, the chief action of the day took place on an open space visible from both sides and was fought in the simplest and most artless way.

> Russian: Главное действие Бородинского сражения произошло на пространстве 1000 сажен между Бородиным и флешами Багратиона. (Вне этого пространства, с одной стороны была сделана русскими в половине дня демонстрация кавалерией Уварова, с другой стороны за Утицей было столкновение Понятовского с Тучковым; но это были два отдельные и слабые действия в сравнении с тем, что происходило в середине поля сражения.) На поле между Бородиным и флешами, у леса, на открытом и видном с обеих сторон протяжении, произошло главное действие сражения, самым простым, бесхитростным образом.

[¶1] The battle began on both sides with a cannonade from several hundred guns.

> Russian: Сражение началось канонадой с обеих сторон из нескольких сотен орудий.

[¶2] Then when the whole field was covered with smoke, two divisions, Campan’s and Dessaix’s, advanced from the French right, while Murat’s troops advanced on Borodinó from their left.

> Russian: Потом, когда дым застлал всё поле, в этом дыму двинулись (со стороны французов) справа две дивизии Дессе и Компана на флеши, и слева полки вице-короля, на Бородино.

[¶3] From the Shevárdino Redoubt where Napoleon was standing the flèches were two thirds of a mile away, and it was more than a mile as the crow flies to Borodinó, so that Napoleon could not see what was happening there, especially as the smoke mingling with the mist hid the whole locality. The soldiers of Dessaix’s division advancing against the flèches could only be seen till they had entered the hollow that lay between them and the flèches. As soon as they had descended into that hollow, the smoke of the guns and musketry on the flèches grew so dense that it covered the whole approach on that side of it. Through the smoke glimpses could be caught of something black—probably men—and at times the glint of bayonets. But whether they were moving or stationary, whether they were French or Russian, could not be discovered from the Shevárdino Redoubt.

> Russian: От Шевардинского редута, на котором стоял Наполеон, флеши находились на расстоянии версты, а Бородино более чем в двух верстах расстояния по прямой линии, и потому Наполеон не мог видеть того, чтò происходило там, тем более что дым, сливаясь с туманом, скрывал всю местность. Солдаты дивизии Дессе, направленные на флеши, были видны только до тех пор, пока они не спустились под овраг, отделявший их от флеш. Как скоро они спустились в овраг, дым выстрелов орудийных и ружейных на флешах стал так густ, что застлал весь подъем той стороны оврага. Сквозь дым мелькало там что-то черное, вероятно, люди, и иногда блеск штыков. Но двигались ли они или стояли, были ли это французы или русские, нельзя было видеть с Шевардинского редута.

[¶4] The sun had risen brightly and its slanting rays struck straight into Napoleon’s face as, shading his eyes with his hand, he looked at the flèches. The smoke spread out before them, and at times it looked as if the smoke were moving, at times as if the troops moved. Sometimes shouts were heard through the firing, but it was impossible to tell what was being done there.

> Russian: Солнце взошло светло и било косыми лучами прямо в лицо Наполеона, смотревшего из-под руки на флеши. Дым стлался пред флешами, и то казалось, что дым двигался, то казалось, что войска двигались. Слышны были иногда из-за выстрелов крики людей, но нельзя было знать, что они там делали.

[¶5] Napoleon, standing on the knoll, looked through a field glass, and in its small circlet saw smoke and men, sometimes his own and sometimes Russians, but when he looked again with the naked eye, he could not tell where what he had seen was.

> Russian: Наполеон, стоя на кургане, смотрел в трубу, и в маленький круг трубы он видел дым и людей, иногда своих, иногда русских; но где было то, что он видел, он не знал, когда смотрел опять простым глазом.

[¶6] He descended the knoll and began walking up and down before it.

> Russian: Он сошел с кургана и стал взад и вперед ходить пред ним.

[¶7] Occasionally he stopped, listened to the firing, and gazed intently at the battlefield.

> Russian: Изредка он останавливался, прислушивался к выстрелам и вглядывался в поле сражения.

[¶8] But not only was it impossible to make out what was happening from where he was standing down below, or from the knoll above on which some of his generals had taken their stand, but even from the flèches themselves—in which by this time there were now Russian and now French soldiers, alternately or together, dead, wounded, alive, frightened, or maddened—even at those flèches themselves it was impossible to make out what was taking place. There for several hours amid incessant cannon and musketry fire, now Russians were seen alone, now Frenchmen alone, now infantry, and now cavalry: they appeared, fired, fell, collided, not knowing what to do with one another, screamed, and ran back again.

> Russian: Не только с того места внизу, где он стоял, не только с кургана, на котором стояли теперь некоторые его генералы, но и с самых флешей, на которых находились теперь вместе и попеременно то русские, то французские, мертвые, раненые и живые, испуганные или обезумевшие солдаты, нельзя было понять того, чтò делалось на этом месте. В продолжение нескольких часов на этом месте, среди неумолкающей стрельбы ружейной и пушечной, то появлялись одни русские, то одни французские, то пехотные, то кавалерийские солдаты; появлялись, падали, стреляли, сталкивались, не зная, что делать друг с другом, кричали и бежали назад.

[¶9] From the battlefield adjutants he had sent out, and orderlies from his marshals, kept galloping up to Napoleon with reports of the progress of the action, but all these reports were false, both because it was impossible in the heat of battle to say what was happening at any given moment and because many of the adjutants did not go to the actual place of conflict but reported what they had heard from others; and also because while an adjutant was riding more than a mile to Napoleon circumstances changed and the news he brought was already becoming false. Thus an adjutant galloped up from Murat with tidings that Borodinó had been occupied and the bridge over the Kolochá was in the hands of the French. The adjutant asked whether Napoleon wished the troops to cross it? Napoleon gave orders that the troops should form up on the farther side and wait. But before that order was given—almost as soon in fact as the adjutant had left Borodinó—the bridge had been retaken by the Russians and burned, in the very skirmish at which Pierre had been present at the beginning of the battle.

> Russian: С поля сражения беспрестанно прискакивали к Наполеону его посланные адъютанты и ординарцы его маршалов с докладами о ходе дела; но все эти доклады были ложны: и потому что в жару сражения невозможно сказать, чтò происходит в данную минуту, и потому что многие адъютанты не доезжали до настоящего места сражения, а передавали то, чтò они слышали от других; и еще потому, чтò пока проезжал адъютант те две-три версты, которые отделяли его от Наполеона, обстоятельства изменялись, и известие, которое он вез, уже становилось неверно. Так от вице-короля прискакал адъютант с известием, что Бородино занято и мост на Колоче в руках французов. Адъютант спрашивал у Наполеона, прикажет ли он переходить войскам? Наполеон приказал выстроиться на той стороне и ждать; но не только в то время как Наполеон отдавал это приказание, но даже когда адъютант только что отъехал от Бородина, мост уже был отбит и сожжен русскими, в той самой схватке, в которой участвовал Пьер в самом начале сражения.

[¶10] An adjutant galloped up from the flèches with a pale and frightened face and reported to Napoleon that their attack had been repulsed, Campan wounded, and Davout killed; yet at the very time the adjutant had been told that the French had been repulsed, the flèches had in fact been recaptured by other French troops, and Davout was alive and only slightly bruised. On the basis of these necessarily untrustworthy reports Napoleon gave his orders, which had either been executed before he gave them or could not be and were not executed.

> Russian: Прискакавший с флеш, с бледным, испуганным лицом адъютант донес Наполеону, что атака отбита, и что Комлан ранен и Даву убит, а между тем флеши были заняты другою частью войск, в то время как адъютанту говорили, что французы были отбиты, и Даву был жив и только слегка контужен. Соображаясь с таковыми необходимо-ложными донесениями, Наполеон делал свои распоряжения, которые или уже были исполнены прежде, чем он делал их, или же не могли быть и не были исполняемы.

[¶11] The marshals and generals, who were nearer to the field of battle but, like Napoleon, did not take part in the actual fighting and only occasionally went within musket range, made their own arrangements without asking Napoleon and issued orders where and in what direction to fire and where cavalry should gallop and infantry should run. But even their orders, like Napoleon’s, were seldom carried out, and then but partially. For the most part things happened contrary to their orders. Soldiers ordered to advance ran back on meeting grapeshot; soldiers ordered to remain where they were, suddenly, seeing Russians unexpectedly before them, sometimes rushed back and sometimes forward, and the cavalry dashed without orders in pursuit of the flying Russians. In this way two cavalry regiments galloped through the Semënovsk hollow and as soon as they reached the top of the incline turned round and galloped full speed back again. The infantry moved in the same way, sometimes running to quite other places than those they were ordered to go to. All orders as to where and when to move the guns, when to send infantry to shoot or horsemen to ride down the Russian infantry—all such orders were given by the officers on the spot nearest to the units concerned, without asking either Ney, Davout, or Murat, much less Napoleon. They did not fear getting into trouble for not fulfilling orders or for acting on their own initiative, for in battle what is at stake is what is dearest to man—his own life—and it sometimes seems that safety lies in running back, sometimes in running forward; and these men who were right in the heat of the battle acted according to the mood of the moment. In reality, however, all these movements forward and backward did not improve or alter the position of the troops. All their rushing and galloping at one another did little harm, the harm of disablement and death was caused by the balls and bullets that flew over the fields on which these men were floundering about. As soon as they left the place where the balls and bullets were flying about, their superiors, located in the background, re-formed them and brought them under discipline and under the influence of that discipline led them back to the zone of fire, where under the influence of fear of death they lost their discipline and rushed about according to the chance promptings of the throng.

> Russian: Маршалы и генералы, находившиеся в более близком расстоянии от поля сражения, но так же, как и Наполеон не участвовавшие в самом сражении и только изредка заезжавшие под огонь пуль, не спрашиваясь Наполеона, делали свои распоряжения и отдавали свои приказания о том, куда и откуда стрелять, и куда скакать конным и куда бежать пешим солдатам. Но даже и их распоряжения, точно так же как распоряжения Наполеона, в самой малой степени и редко приводились в исполнение. Большею частью выходило противное тому, что они приказывали. Солдаты, которым велено было итти вперед, попав под картечный выстрел, бежали назад; солдаты, которым велено было стоять на месте, вдруг, видя против себя неожиданно показавшихся русских, иногда бежали назад, иногда бросались вперед, и конница скакала без приказания догонять бегущих русских. Так два полка кавалерии поскакали через Семеновский овраг, и только что выехали на гору, повернулись, и во весь дух поскакали назад. Так же двигались и пехотные солдаты, иногда забегая совсем не туда, куда им велено было. Все распоряжения о том, куда и когда подвинуть пушки, когда послать пеших солдат — стрелять, когда конных — топтать русских пеших, все эти распоряжения делали сами ближайшие начальники частей, бывшие в рядах, не спрашиваясь даже Нея, Даву и Мюрата, не только Наполеона. Они не боялись взыскания за неисполнение приказания или за самовольное распоряжение, потому что в сражении дело касается самого дорогого для человека — собственной жизни, и иногда кажется, что спасение заключается в бегстве назад, иногда в бегстве вперед, и сообразно с настроением минуты поступали эти люди, находившиеся в самом пылу сражения. В сущности же все эти движения вперед и назад не облегчали и не изменяли положения войск. Все их набегания и наскакивания друг на друга почти не производили им вреда, а вред, смерть и увечья наносили ядра и пули, летавшие везде по тому пространству, по которому метались эти люди. Как только эти люди выходили из того пространства, по которому летали ядра и пули, так их тотчас же, стоявшие сзади, начальники формировали, подчиняли дисциплине и под влиянием этой дисциплины вводили опять в область огня, в которой они опять (под влиянием страха смерти), теряли дисциплину и метались по случайному настроению толпы.

## 219. Book Ten · Chapter XXXIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/219/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/219/#p-N

[¶0] Napoleon’s generals—Davout, Ney, and Murat, who were near that region of fire and sometimes even entered it—repeatedly led into it huge masses of well-ordered troops. But contrary to what had always happened in their former battles, instead of the news they expected of the enemy’s flight, these orderly masses returned thence as disorganized and terrified mobs. The generals re-formed them, but their numbers constantly decreased. In the middle of the day Murat sent his adjutant to Napoleon to demand reinforcements.

> Russian: Генералы Наполеона, Даву, Ней и Мюрат, находившиеся в близости этой области огня и даже иногда заезжавшие в нее, несколько раз вводили в эту область огня стройные и огромные массы войск. Но противно тому, что неизменно совершалось во всех прежних сражениях, вместо ожидаемого известия о бегстве неприятеля, стройные массы войск возвращались оттуда расстроенными, испуганными толпами. Они вновь устраивали их, но людей всё становилось меньше. В половине дня Мюрат послал к Наполеону своего адъютанта с требованием подкрепления.

[¶1] Napoleon sat at the foot of the knoll, drinking punch, when Murat’s adjutant galloped up with an assurance that the Russians would be routed if His Majesty would let him have another division.

> Russian: Наполеон сидел под курганом и пил пунш, когда к нему прискакал адъютант Мюрата с уверениями, что русские будут разбиты, ежели его величество даст еще дивизию.

[¶2] “Reinforcements?” said Napoleon in a tone of stern surprise, looking at the adjutant—a handsome lad with long black curls arranged like Murat’s own—as though he did not understand his words. “Reinforcements!” thought Napoleon to himself. “How can they need reinforcements when they already have half the army directed against a weak, unentrenched Russian wing?”

> Russian: — Подкрепления? — сказал Наполеон с строгим удивлением, как бы не понимая его слов, и глядя на красивого мальчика-адъютанта с длинными завитыми, черными волосами (так же, как носил волоса Мюрат). «Подкрепления!» подумал Наполеон. «Какого они просят подкрепления, когда у них в руках половина армии, направленной на слабое, не укрепленное крыло русских!»

[¶3] “Tell the King of Naples,” said he sternly, “that it is not noon yet, and I don’t yet see my chessboard clearly. Go!...”

> Russian: — Dites au roi de Naples, — строго сказал Наполеон, — qu’il n’est pas midi et que je ne vois pas encore clair sur mon échiquier. — Allez....

[¶4] The handsome boy adjutant with the long hair sighed deeply without removing his hand from his hat and galloped back to where men were being slaughtered.

> Russian: Красивый мальчик-адъютант с длинными волосами, не отпуская руки от шляпы, тяжело вздохнув, поскакал опять туда, где убивали людей.

[¶5] Napoleon rose and having summoned Caulaincourt and Berthier began talking to them about matters unconnected with the battle.

> Russian: Наполеон встал и, подозвав Коленкура и Бертье, стал разговаривать с ними о делах, не касающихся сражения.

[¶6] In the midst of this conversation, which was beginning to interest Napoleon, Berthier’s eyes turned to look at a general with a suite, who was galloping toward the knoll on a lathering horse. It was Belliard. Having dismounted he went up to the Emperor with rapid strides and in a loud voice began boldly demonstrating the necessity of sending reinforcements. He swore on his honor that the Russians were lost if the Emperor would give another division.

> Russian: В середине разговора, который начинал занимать Наполеона, глаза Бертье обратились на генерала с свитой, который на потной лошади скакал к кургану. Это был Бельяр. Он, слезши с лошади, быстрыми шагами подошел к императору и смело, громким голосом стал доказывать необходимость подкреплений. Он клялся честью, что русские погибли, ежели император даст еще дивизию.

[¶7] Napoleon shrugged his shoulders and continued to pace up and down without replying. Belliard began talking loudly and eagerly to the generals of the suite around him.

> Russian: Наполеон вздернул плечами и, ничего не ответив, продолжал свою прогулку. Бельяр громко и оживленно стал говорить с генералами свиты, окружившими его.

[¶8] “You are very fiery, Belliard,” said Napoleon, when he again came up to the general. “In the heat of a battle it is easy to make a mistake. Go and have another look and then come back to me.” Before Belliard was out of sight, a messenger from another part of the battlefield galloped up. “Now then, what do you want?” asked Napoleon in the tone of a man irritated at being continually disturbed.

> Russian: — Вы очень пылки, Бельяр, — сказал Наполеон, опять подходя к подъехавшему генералу. — Легко ошибиться в пылу огня. Поезжайте и посмотрите, и тогда приезжайте ко мне. — Не успел еще Бельяр скрыться из вида, как с другой стороны прискакал новый посланный с поля сражения. — Eh bien qu’est ce qu’il y a? — сказал Наполеон тоном человека, раздраженного беспрестанными помехами.

[¶9] “Sire, the prince...” began the adjutant.

> Russian: — Sire, le Prince... — начал адъютант.

[¶10] “Asks for reinforcements?” said Napoleon with an angry gesture. The adjutant bent his head affirmatively and began to report, but the Emperor turned from him, took a couple of steps, stopped, came back, and called Berthier. “We must give reserves,” he said, moving his arms slightly apart. “Who do you think should be sent there?” he asked of Berthier (whom he subsequently termed “that gosling I have made an eagle”).

> Russian: — Просит подкрепления? — с гневным жестом проговорил Наполеон. Адъютант утвердительно наклонил голову и стал докладывать; но император отвернулся от него, сделал два шага, остановился, вернулся назад и подозвал Бертье. — Надо дать резервы, — сказал он, слегка разводя руками. — Кого послать туда, как вы думаете? — обратился он к Бертье, к этому oison que j’ai fait aigle, как он впоследствии называл его.

[¶11] “Send Claparède’s division, sire,” replied Berthier, who knew all the division’s regiments, and battalions by heart.

> Russian: — Государь, послать дивизию Клапареда, — сказал Бертье, помнивший наизусть все дивизии, полки и батальоны.

[¶12] Napoleon nodded assent.

> Russian: Наполеон утвердительно кивнул головой.

[¶13] The adjutant galloped to Claparède’s division and a few minutes later the Young Guards stationed behind the knoll moved forward. Napoleon gazed silently in that direction.

> Russian: Адъютант поскакал к дивизии Клапареда. И чрез несколько минут молодая гвардия, стоявшая позади кургана, тронулась с своего места. Наполеон молча смотрел по этому направлению.

[¶14] “No!” he suddenly said to Berthier. “I can’t send Claparède. Send Friant’s division.”

> Russian: — Нет, — обратился он вдруг к Бертье, — я не могу послать Клапареда. Пошлите дивизию Фриана, — сказал он.

[¶15] Though there was no advantage in sending Friant’s division instead of Claparède’s, and even an obvious inconvenience and delay in stopping Claparède and sending Friant now, the order was carried out exactly. Napoleon did not notice that in regard to his army he was playing the part of a doctor who hinders by his medicines—a role he so justly understood and condemned.

> Russian: Хотя не было никакого преимущества в том, чтобы вместо Клапареда посылать дивизию Фриана и даже было очевидное неудобство и замедление в том, чтоб остановить теперь Клапареда и посылать Фриана, но приказание было с точностью исполнено. Наполеон не видел того, что он в отношении своих войск играл роль доктора, который мешает своими лекарствами — роль, которую он так верно понимал и осуждал.

[¶16] Friant’s division disappeared as the others had done into the smoke of the battlefield. From all sides adjutants continued to arrive at a gallop and as if by agreement all said the same thing. They all asked for reinforcements and all said that the Russians were holding their positions and maintaining a hellish fire under which the French army was melting away.

> Russian: Дивизия Фриана, так же как и другие, скрылась в дыму поля сражения. С разных сторон продолжали прискакивать адъютанты, и все, как бы сговорившись, говорили одно и то же. Все просили подкреплений, все говорили, что русские держатся на своих местах и производят un feu d’enfer, от которого тает французское войско.

[¶17] Napoleon sat on a campstool, wrapped in thought.

> Russian: Наполеон сидел в задумчивости на складном стуле.

[¶18] M. de Beausset, the man so fond of travel, having fasted since morning, came up to the Emperor and ventured respectfully to suggest lunch to His Majesty.

> Russian: Проголодавшийся с утра m-r de Beausset, любивший путешествовать, подошел к императору, и осмелился почтительно предложить его величеству позавтракать.

[¶19] “I hope I may now congratulate Your Majesty on a victory?” said he.

> Russian: — Я надеюсь, что теперь уже я могу поздравить ваше величество с победой, — сказал он.

[¶20] Napoleon silently shook his head in negation. Assuming the negation to refer only to the victory and not to the lunch, M. de Beausset ventured with respectful jocularity to remark that there is no reason for not having lunch when one can get it.

> Russian: Наполеон молча отрицательно покачал головой. Полагая, что отрицание относится к победе, а не к завтраку, m-r de Beausset позволил себе игриво-почтительно заметить, что нет в мире причин, которые могли бы помешать завтракать, когда можно это сделать.

[¶21] “Go away...” exclaimed Napoleon suddenly and morosely, and turned aside. A beatific smile of regret, repentance, and ecstasy beamed on M. de Beausset’s face and he glided away to the other generals.

> Russian: — Allez vous... — вдруг мрачно сказал Наполеон и отвернулся. Блаженная улыбка сожаления, раскаяния и восторга просияла на лице господина Боссе, и он плывущим шагом отошел к другим генералам.

[¶22] Napoleon was experiencing a feeling of depression like that of an ever-lucky gambler who, after recklessly flinging money about and always winning, suddenly just when he has calculated all the chances of the game, finds that the more he considers his play the more surely he loses.

> Russian: Наполеон испытывал тяжелое чувство, подобное тому, которое испытывает всегда счастливый игрок, безумно кидавший свои деньги, всегда выигрывавший, и вдруг, именно тогда, когда он рассчитал все случайности игры, чувствующий, что чем более обдуман его ход, тем вернее он проигрывает.

[¶23] His troops were the same, his generals the same, the same preparations had been made, the same dispositions, and the same proclamation courte et énergique, he himself was still the same: he knew that and knew that he was now even more experienced and skillful than before. Even the enemy was the same as at Austerlitz and Friedland—yet the terrible stroke of his arm had supernaturally become impotent.

> Russian: Войска были те же, генералы те же, те же были приготовления, та же диспозиция, та же proclamation courte et énergique, он сам был тот же, он это знал, он знал, что он был даже гораздо опытнее и искуснее теперь, чем он был прежде, даже враг был тот же, как под Аустерлицем и Фридландом; но страшный размах руки падал волшебно-бессильно.

[¶24] All the old methods that had been unfailingly crowned with success: the concentration of batteries on one point, an attack by reserves to break the enemy’s line, and a cavalry attack by “the men of iron,” all these methods had already been employed, yet not only was there no victory, but from all sides came the same news of generals killed and wounded, of reinforcements needed, of the impossibility of driving back the Russians, and of disorganization among his own troops.

> Russian: Все те прежние приемы, бывало неизменно увенчиваемые успехом: и сосредоточение батарей на один пункт, и атака резервов для прорвания линии, и атака кавалерии des hommes de fer, все эти приемы уже были употреблены, и не только не было победы, но со всех сторон приходили одни и те же известия о убитых и раненых генералах, о необходимости подкреплений, о невозможности сбить русских и о расстройстве войск.

[¶25] Formerly, after he had given two or three orders and uttered a few phrases, marshals and adjutants had come galloping up with congratulations and happy faces, announcing the trophies taken, the corps of prisoners, bundles of enemy eagles and standards, cannon and stores, and Murat had only begged leave to loose the cavalry to gather in the baggage wagons. So it had been at Lodi, Marengo, Arcola, Jena, Austerlitz, Wagram, and so on. But now something strange was happening to his troops.

> Russian: Прежде, после двух-трех распоряжений, двух-трех фраз, скакали с поздравлениями и веселыми лицами маршалы и адъютанты, объявляя трофеями корпуса пленных, des faisceaux de drapeaux et d’aigles ennemis, и пушки, и обозы и Мюрат просил только позволения пускать кавалерию для забрания обозов. Так было под Лоди, Маренго, Арколем, Иеной, Аустерлицем, Ваграмом, и так далее, и так далее. Теперь же, что-то странное происходило с его войсками.

[¶26] Despite news of the capture of the flèches, Napoleon saw that this was not the same, not at all the same, as what had happened in his former battles. He saw that what he was feeling was felt by all the men about him experienced in the art of war. All their faces looked dejected, and they all shunned one another’s eyes—only a de Beausset could fail to grasp the meaning of what was happening. But Napoleon with his long experience of war well knew the meaning of a battle not gained by the attacking side in eight hours, after all efforts had been expended. He knew that it was a lost battle and that the least accident might now—with the fight balanced on such a strained center—destroy him and his army.

> Russian: Несмотря на известие о взятии флешей, Наполеон видел, что это было не то, совсем не то, чтò было во всех его прежних сражениях. Он видел, что то же чувство, которое испытывал он, испытывали и все его окружающие люди, опытные в деле сражений. Все лица были печальны, все глаза избегали друг друга. Только один Боссе мог не понимать значения того, что совершалось. Наполеон же после своего долгого опыта войны знал хорошо, — чтò значило, в продолжение 8-ми часов, после всех употребленных усилий, невыигранное атакующим сражение. Он знал, что это было проигранное сражение и что малейшая случайность могла теперь — на той натянутой точке колебания, на которой стояло сражение, — погубить его и его войска.

[¶27] When he ran his mind over the whole of this strange Russian campaign in which not one battle had been won, and in which not a flag, or cannon, or army corps had been captured in two months, when he looked at the concealed depression on the faces around him and heard reports of the Russians still holding their ground—a terrible feeling like a nightmare took possession of him, and all the unlucky accidents that might destroy him occurred to his mind. The Russians might fall on his left wing, might break through his center, he himself might be killed by a stray cannon ball. All this was possible. In former battles he had only considered the possibilities of success, but now innumerable unlucky chances presented themselves, and he expected them all. Yes, it was like a dream in which a man fancies that a ruffian is coming to attack him, and raises his arm to strike that ruffian a terrible blow which he knows should annihilate him, but then feels that his arm drops powerless and limp like a rag, and the horror of unavoidable destruction seizes him in his helplessness.

> Russian: Когда он перебирал в воображении всю эту странную русскую кампанию, в которой не было выиграно ни одного сраженья, в которой в два месяца не взято ни знамен, ни пушек, ни корпусов войск, когда глядел на скрытнопечальные лица окружающих и слушал донесения о том, что русские всё стоят — страшное чувство, подобное чувству, испытываемому в сновидениях, охватывало его, и ему приходили в голову все несчастные случайности, могущие погубить его. Русские могли напасть на его левое крыло, могли разорвать его середину, шальное ядро могло убить его самого. Всё это было возможно. В прежних сражениях своих, он обдумывал только случайности успеха, теперь же бесчисленное количество несчастных случайностей представлялось ему, и он ожидал их всех. Да, это было как во сне, когда человеку представляется наступающий на него злодей, и человек во сне размахнулся и ударил своего злодея с тем страшным усилием, которое, он знает, должно уничтожить его, и чувствует, что рука его, бессильная и мягкая, падает как тряпка, и ужас неотразимой погибели охватывает беспомощного человека.

[¶28] The news that the Russians were attacking the left flank of the French army aroused that horror in Napoleon. He sat silently on a campstool below the knoll, with head bowed and elbows on his knees. Berthier approached and suggested that they should ride along the line to ascertain the position of affairs.

> Russian: Известие о том, что русские атакуют левый фланг французской армии, возбудило в Наполеоне этот ужас. Он молча сидел под курганом на складном стуле, опустив голову и положив локти на колена. Бертье подошел к нему и предложил проехаться по линии, чтоб убедиться, в каком положении находилось дело.

[¶29] “What? What do you say?” asked Napoleon. “Yes, tell them to bring me my horse.”

> Russian: — Чтó? Чтó вы говорите? — сказал Наполеон. — Да, велите подать мне лошадь.

[¶30] He mounted and rode toward Semënovsk.

> Russian: Он сел верхом и поехал к Семеновскому.

[¶31] Amid the powder smoke, slowly dispersing over the whole space through which Napoleon rode, horses and men were lying in pools of blood, singly or in heaps. Neither Napoleon nor any of his generals had ever before seen such horrors or so many slain in such a small area. The roar of guns, that had not ceased for ten hours, wearied the ear and gave a peculiar significance to the spectacle, as music does to tableaux vivants. Napoleon rode up the high ground at Semënovsk, and through the smoke saw ranks of men in uniforms of a color unfamiliar to him. They were Russians.

> Russian: В медленно-расходившемся пороховом дыме по всему тому пространству, по которому ехал Наполеон, — в лужах крови лежали лошади и люди по одиночке и кучами. Подобного ужаса, такого количества убитых на таком малом пространстве, никогда не видали еще и Наполеон, и никто из его генералов. Гул орудий, не перестававший десять часов сряду и измучивший ухо, придавал особенную значительность зрелищу (как музыка при живых картинах). Наполеон выехал на высоту Семеновского и сквозь дым увидал ряды людей в мундирах цветов, непривычных для его глаза. Это были русские.

[¶32] The Russians stood in serried ranks behind Semënovsk village and its knoll, and their guns boomed incessantly along their line and sent forth clouds of smoke. It was no longer a battle: it was a continuous slaughter which could be of no avail either to the French or the Russians. Napoleon stopped his horse and again fell into the reverie from which Berthier had aroused him. He could not stop what was going on before him and around him and was supposed to be directed by him and to depend on him, and from its lack of success this affair, for the first time, seemed to him unnecessary and horrible.

> Russian: Русские плотными рядами стояли позади Семеновского и кургана, и их орудия не переставая гудели и дымили по их линии. Сражения уже не было. Было продолжавшееся убийство, которое ни к чему не могло повести ни русских, ни французов. Наполеон остановил лошадь и впал опять в ту задумчивость, из которой вывел его Бертье; он не мог остановить того дела, которое делалось пред ним и вокруг него, и которое считалось руководимым им и зависящим от него, и дело это ему в первый раз, вследствие неуспеха, представлялось ненужным и ужасным.

[¶33] One of the generals rode up to Napoleon and ventured to offer to lead the Old Guard into action. Ney and Berthier, standing near Napoleon, exchanged looks and smiled contemptuously at this general’s senseless offer.

> Russian: Один из генералов, подъехавших к Наполеону, позволил себе предложить ему ввести в дело старую гвардию. Ней и Бертье, стоявшие подле Наполеона, переглянулись между собой и презрительно улыбнулись на бессмысленное предложение «того генерала.

[¶34] Napoleon bowed his head and remained silent a long time.

> Russian: Наполеон опустил голову и долго молчал.

[¶35] “At eight hundred leagues from France, I will not have my Guard destroyed!” he said, and turning his horse rode back to Shevárdino.

> Russian: — A huit cent lieux de France je ne ferai pas démolir ma garde, — сказал он и, повернув лошадь, поехал назад к Шевардину.

## 220. Book Ten · Chapter XXXV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/220/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/220/#p-N

[¶0] On the rug-covered bench where Pierre had seen him in the morning sat Kutúzov, his gray head hanging, his heavy body relaxed. He gave no orders, but only assented to or dissented from what others suggested.

> Russian: Кутузов сидел, понурив седую голову и опустившись тяжелым телом на покрытой ковром лавке, на том самом месте, на котором утром его видел Пьер. Он не делал никаких распоряжений, а только соглашался или не соглашался на то, что предлагали ему.

[¶1] “Yes, yes, do that,” he replied to various proposals. “Yes, yes: go, dear boy, and have a look,” he would say to one or another of those about him; or, “No, don’t, we’d better wait!” He listened to the reports that were brought him and gave directions when his subordinates demanded that of him; but when listening to the reports it seemed as if he were not interested in the import of the words spoken, but rather in something else—in the expression of face and tone of voice of those who were reporting. By long years of military experience he knew, and with the wisdom of age understood, that it is impossible for one man to direct hundreds of thousands of others struggling with death, and he knew that the result of a battle is decided not by the orders of a commander in chief, nor the place where the troops are stationed, nor by the number of cannon or of slaughtered men, but by that intangible force called the spirit of the army, and he watched this force and guided it in as far as that was in his power.

> Russian: «Да, да, сделайте это», отвечал он на различные предложения. «Да, да, съезди, голубчик, посмотри», обращался он то к тому, то к другому из приближенных; или: «Нет, не надо, лучше подождем», говорил он. Он выслушивал привозимые ему донесения, отдавал приказания, когда это требовалось подчиненными; но, выслушивая донесения, он, казалось, не интересовался смыслом слов того, чтò ему говорили, а что-то другое в выражении лиц, в тоне речи доносивших, интересовало его. Долголетним военным опытом он знал и старческим умом понимал, что руководить сотнями тысяч человек, борющихся с смертью, нельзя одному человеку, и знал, что решают участь сраженья не распоряжения главнокомандующего, не место, на котором стоят войска, не количество пушек и убитых людей, а та неуловимая сила, называемая духом войска, и он следил за этою силой и руководил ею, насколько это было в его власти.

[¶2] Kutúzov’s general expression was one of concentrated quiet attention, and his face wore a strained look as if he found it difficult to master the fatigue of his old and feeble body.

> Russian: Общее выражение лица Кутузова было сосредоточенное, спокойное внимание и напряжение, едва превозмогавшее усталость слабого и старого тела.

[¶3] At eleven o’clock they brought him news that the flèches captured by the French had been retaken, but that Prince Bagratión was wounded. Kutúzov groaned and swayed his head.

> Russian: В 11 часов утра ему привезли известие о том, что занятые французами флеши были опять отбиты, но что князь Багратион ранен. Кутузов ахнул и покачал головой.

[¶4] “Ride over to Prince Peter Ivánovich and find out about it exactly,” he said to one of his adjutants, and then turned to the Duke of Württemberg who was standing behind him.

> Russian: — Поезжай к князю Петру Ивановичу и подробно узнай, что и как, — сказал он одному из адъютантов, и вслед за тем обратился к принцу Виртембергскому, стоявшему позади его.

[¶5] “Will Your Highness please take command of the first army?”

> Russian: — Не угодно ли будет вашему высочеству принять командованье 1-ю армией.

[¶6] Soon after the duke’s departure—before he could possibly have reached Semënovsk—his adjutant came back from him and told Kutúzov that the duke asked for more troops.

> Russian: Вскоре после отъезда принца, так скоро, что он еще не мог доехать до Семеновского, адъютант принца вернулся от него и доложил светлейшему, что принц просит войск.

[¶7] Kutúzov made a grimace and sent an order to Dokhtúrov to take over the command of the first army, and a request to the duke—whom he said he could not spare at such an important moment—to return to him. When they brought him news that Murat had been taken prisoner, and the staff officers congratulated him, Kutúzov smiled.

> Russian: Кутузов поморщился и послал Дохтурову приказание принять командование 1-ою армией, а принца, без которого, как он сказал, он не может обойтись в эти важные минуты, просил вернуться к себе. Когда привезено было известие о взятии в плен Мюрата и штабные поздравляли Кутузова, он улыбнулся.

[¶8] “Wait a little, gentlemen,” said he. “The battle is won, and there is nothing extraordinary in the capture of Murat. Still, it is better to wait before we rejoice.” But he sent an adjutant to take the news round the army.

> Russian: — Подождите, господа, — сказал он. — Сраженье выиграно, и в пленении Мюрата нет ничего необыкновенного. Но лучше подождать радоваться. — Однако он послал адъютанта проехать по войскам с этим известием.

[¶9] When Scherbínin came galloping from the left flank with news that the French had captured the flèches and the village of Semënovsk, Kutúzov, guessing by the sounds of the battle and by Scherbínin’s looks that the news was bad, rose as if to stretch his legs and, taking Scherbínin’s arm, led him aside.

> Russian: Когда с левого фланга прискакал Щербинин с донесением о занятии французами флешей и Семеновского, Кутузов, по звукам поля сражения и по лицу Щербинина угадав, что известия были не хорошие, встал, как бы разминая ноги и, взяв под руку Щербинина, отвел его в сторону.

[¶10] “Go, my dear fellow,” he said to Ermólov, “and see whether something can’t be done.”

> Russian: — Съезди, голубчик, — сказал он Ермолову, — посмотри, нельзя ли чтó сделать.

[¶11] Kutúzov was in Górki, near the center of the Russian position. The attack directed by Napoleon against our left flank had been several times repulsed. In the center the French had not got beyond Borodinó, and on their left flank Uvárov’s cavalry had put the French to flight.

> Russian: Кутузов был в Горках, в центре позиции русского войска. Направленная Наполеоном атака на наш левый фланг была несколько раз отбиваема. В центре французы не подвинулись далее Бородина. С левого фланга кавалерия Уварова заставила бежать французов.

[¶12] Toward three o’clock the French attacks ceased. On the faces of all who came from the field of battle, and of those who stood around him, Kutúzov noticed an expression of extreme tension. He was satisfied with the day’s success—a success exceeding his expectations, but the old man’s strength was failing him. Several times his head dropped low as if it were falling and he dozed off. Dinner was brought him.

> Russian: В третьем часу атаки французов прекратились. На всех лицах, приезжавших с поля сражения, и на тех, которые стояли вокруг него, Кутузов читал выражение напряженности, дошедшей до высшей степени. Кутузов был доволен успехом дня сверх ожидания. Но физические силы оставляли старика. Несколько раз голова его низко опускалась, как бы падая, и он задремывал. Ему подали обедать.

[¶13] Adjutant General Wolzogen, the man who when riding past Prince Andrew had said, “the war should be extended widely,” and whom Bagratión so detested, rode up while Kutúzov was at dinner. Wolzogen had come from Barclay de Tolly to report on the progress of affairs on the left flank. The sagacious Barclay de Tolly, seeing crowds of wounded men running back and the disordered rear of the army, weighed all the circumstances, concluded that the battle was lost, and sent his favorite officer to the commander in chief with that news.

> Russian: Флигель-адъютант Вольцоген, тот самый, который, проезжая мимо князя Андрея, говорил, что войну надо im Raum verlegen, и которого так ненавидел Багратион, во время обеда подъехал к Кутузову. Вольцоген приехал от Барклая, с донесением о ходе дел на левом фланге. Благоразумный Барклай-де-Толли, видя толпы отбегающих раненых и расстроенные зады армии, взвесив все обстоятельства дела, решил, что сражение проиграно, и с этим известием прислал к главнокомандующему своего любимца.

[¶14] Kutúzov was chewing a piece of roast chicken with difficulty and glanced at Wolzogen with eyes that brightened under their puckering lids.

> Russian: Кутузов с трудом жевал жареную курицу и сузившимися, повеселевшими глазами взглянул на Вольцогена.

[¶15] Wolzogen, nonchalantly stretching his legs, approached Kutúzov with a half-contemptuous smile on his lips, scarcely touching the peak of his cap.

> Russian: Вольцоген, небрежно разминая ноги, с полупрезрительною улыбкой на губах, подошел к Кутузову, слегка дотронувшись до козырька рукою.

[¶16] He treated his Serene Highness with a somewhat affected nonchalance intended to show that, as a highly trained military man, he left it to Russians to make an idol of this useless old man, but that he knew whom he was dealing with. “Der alte Herr” (as in their own set the Germans called Kutúzov) “is making himself very comfortable,” thought Wolzogen, and looking severely at the dishes in front of Kutúzov he began to report to “the old gentleman” the position of affairs on the left flank as Barclay had ordered him to and as he himself had seen and understood it.

> Russian: Вольцоген обращался с светлейшим с некоторою афектированною небрежностью, имеющею целью показать, что он, как высоко образованный военный, предоставляет русским делать кумира из этого старого, бесполезного человека, а сам знает с кем он имеет дело. «Der alte Herr (как называли Кутузова в своем кругу немцы), macht sich ganz bequem», подумал Вольцоген, и, строго взглянув на тарелки, стоявшие пред Кутузовым, начал докладывать старому господину положение дел на левом фланге так, как приказал ему Барклай и как он сам его видел и понял.

[¶17] “All the points of our position are in the enemy’s hands and we cannot dislodge them for lack of troops, the men are running away and it is impossible to stop them,” he reported.

> Russian: — Все пункты нашей позиции в руках неприятеля и отбить нечем, потому что войск нет; они бегут, и нет возможности остановить их, — докладывал он.

[¶18] Kutúzov ceased chewing and fixed an astonished gaze on Wolzogen, as if not understanding what was said to him. Wolzogen, noticing “the old gentleman’s” agitation, said with a smile:

> Russian: Кутузов, остановившись жевать, удивленно, как будто не понимая того, что ему говорили, уставился на Вольцогена. Вольцоген, заметив волнение des alten Herrn, с улыбкой сказал:

[¶19] “I have not considered it right to conceal from your Serene Highness what I have seen. The troops are in complete disorder....”

> Russian: — Я не считал себя вправе скрыть от вашей светлости того, что я видел... Войска в полном расстройстве...

[¶20] “You have seen? You have seen?...” Kutúzov shouted. Frowning and rising quickly, he went up to Wolzogen. “How... how dare you!...” he shouted, choking and making a threatening gesture with his trembling arms: “How dare you, sir, say that to me? You know nothing about it. Tell General Barclay from me that his information is incorrect and that the real course of the battle is better known to me, the commander in chief, than to him.”

> Russian: — Вы видели? Вы видели?... — нахмурившись закричал Кутузов, быстро вставая и наступая на Вольцогена. — Как вы... как вы смеете!... — делая угрожающие жесты трясущимися руками и захлебываясь, закричал он. — Как смеете вы, милостивый государь, говорить это мне. Вы ничего не знаете. Передайте от меня генералу Барклаю, что его сведения несправедливы, и что настоящий ход сражения известен мне, главнокомандующему, лучше, чем ему.

[¶21] Wolzogen was about to make a rejoinder, but Kutúzov interrupted him.

> Russian: Вольцоген хотел возразить что-то, но Кутузов перебил его.

[¶22] “The enemy has been repulsed on the left and defeated on the right flank. If you have seen amiss, sir, do not allow yourself to say what you don’t know! Be so good as to ride to General Barclay and inform him of my firm intention to attack the enemy tomorrow,” said Kutúzov sternly. All were silent, and the only sound audible was the heavy breathing of the panting old general. “They are repulsed everywhere, for which I thank God and our brave army! The enemy is beaten, and tomorrow we shall drive him from the sacred soil of Russia,” said Kutúzov crossing himself, and he suddenly sobbed as his eyes filled with tears. Wolzogen, shrugging his shoulders and curling his lips, stepped silently aside, marveling at “the old gentleman’s” conceited stupidity.

> Russian: — Неприятель отбит на левом и поражен на правом фланге. Ежели вы плохо видели, милостивый государь, то не позволяйте себе говорить того, чего вы не знаете. Извольте ехать к генералу Барклаю и передать ему назавтра мое непременное намерение атаковать неприятеля, — строго сказал Кутузов. Все молчали, и слышно было одно тяжелое дыхание запыхавшегося старого генерала. — Отбиты везде, за чтó я благодарю Бога и наше храброе войско. Неприятель побежден и завтра погоним его из священной земли русской, — сказал Кутузов, крестясь; и вдруг всхлипнул от наступивших слез. Вольцоген, пожав плечами и скривив губы, молча отошел к стороне, удивляясь über diese Eingenommenheit des alten Herrn.

[¶23] “Ah, here he is, my hero!” said Kutúzov to a portly, handsome, dark-haired general who was just ascending the knoll. This was Raévski, who had spent the whole day at the most important part of the field of Borodinó.

> Russian: — Да, вот он мой герой, — сказал Кутузов к полному, красивому, черноволосому генералу, который в это время входил на курган. Это был Раевский, проведший весь день на главном пункте Бородинского поля.

[¶24] Raévski reported that the troops were firmly holding their ground and that the French no longer ventured to attack.

> Russian: Раевский доносил, что войска твердо стоят на своих местах, и что французы не смеют атаковать более.

[¶25] After hearing him, Kutúzov said in French:

> Russian: Выслушав его, Кутузов по-французски сказал:

[¶26] “Then you do not think, like some others, that we must retreat?”

> Russian: — Vous ne pensez donc pas comme les autres que nous sommes obligés de nous retirer?

[¶27] “On the contrary, your Highness, in indecisive actions it is always the most stubborn who remain victors,” replied Raévski, “and in my opinion...”

> Russian: — Au contraire, votre altesse, dans les affaires indécises c’est toujours le plus opiniâtre qui reste victorieux, — отвечал Раевский, — et mon opinion...

[¶28] “Kaysárov!” Kutúzov called to his adjutant. “Sit down and write out the order of the day for tomorrow. And you,” he continued, addressing another, “ride along the line and announce that tomorrow we attack.”

> Russian: — Кайсаров! —кликнул Кутузов своего адъютанта. — Садись, пиши приказ на завтрашний день. А ты, — обратился он к другому, — поезжай по линии и объяви, что завтра мы атакуем.

[¶29] While Kutúzov was talking to Raévski and dictating the order of the day, Wolzogen returned from Barclay and said that General Barclay wished to have written confirmation of the order the field marshal had given.

> Russian: Пока шел разговор с Раевским и диктовался приказ, Вольцоген вернулся от Барклая и доложил, что генерал Барклай-де-Толли желал бы иметь письменное подтверждение того приказа, который отдавал фельдмаршал.

[¶30] Kutúzov, without looking at Wolzogen, gave directions for the order to be written out which the former commander in chief, to avoid personal responsibility, very judiciously wished to receive.

> Russian: Кутузов, не глядя на Вольцогена, приказал написать этот приказ, который, весьма основательно, для избежания личной ответственности, желал иметь бывший главнокомандующий.

[¶31] And by means of that mysterious indefinable bond which maintains throughout an army one and the same temper, known as “the spirit of the army,” and which constitutes the sinew of war, Kutúzov’s words, his order for a battle next day, immediately became known from one end of the army to the other.

> Russian: И по неопределимой, таинственной связи, поддерживающей во всей армии одно и то же настроение, называемое духом армии, и составляющее главный нерв войны, слова Кутузова, его приказ к сражению на завтрашний день, передались одновременно во все концы войска.

[¶32] It was far from being the same words or the same order that reached the farthest links of that chain. The tales passing from mouth to mouth at different ends of the army did not even resemble what Kutúzov had said, but the sense of his words spread everywhere because what he said was not the outcome of cunning calculations, but of a feeling that lay in the commander in chief’s soul as in that of every Russian.

> Russian: Далеко не самые слова, не самый приказ передавались в последней цепи этой связи. Даже ничего не было похожего в тех рассказах, которые передавали друг другу на разных концах армии, на то, чтó сказал Кутузов; но смысл его слов сообщился повсюду, потому что то, чтó сказал Кутузов, вытекало не из хитрых соображений, а из чувства, которое лежало в душе главнокомандующего, так же, как и в душе каждого русского человека.

[¶33] And on learning that tomorrow they were to attack the enemy, and hearing from the highest quarters a confirmation of what they wanted to believe, the exhausted, wavering men felt comforted and inspirited.

> Russian: И узнав то, что назавтра мы атакуем неприятеля, из высших сфер армии услыхав подтверждение того, чему они хотели верить, измученные, колеблющиеся люди утешались и ободрялись.

## 221. Book Ten · Chapter XXXVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/221/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/221/#p-N

[¶0] Prince Andrew’s regiment was among the reserves which till after one o’clock were stationed inactive behind Semënovsk, under heavy artillery fire. Toward two o’clock the regiment, having already lost more than two hundred men, was moved forward into a trampled oatfield in the gap between Semënovsk and the Knoll Battery, where thousands of men perished that day and on which an intense, concentrated fire from several hundred enemy guns was directed between one and two o’clock.

> Russian: Полк князя Андрея был в резервах, которые до 2-го часа стояли позади Семеновского в бездействии, под сильным огнем артиллерии. Во втором часу полк, потерявший уже более 200 человек, был двинут вперед на стоптанное овсяное поле, на тот промежуток между Семеновским и курганною батареей, на котором в этот день были побиты тысячи людей, и на который во втором часу дня был направлен усиленно-сосредоточенный огонь из нескольких сот неприятельских орудий.

[¶1] Without moving from that spot or firing a single shot the regiment here lost another third of its men. From in front and especially from the right, in the unlifting smoke the guns boomed, and out of the mysterious domain of smoke that overlay the whole space in front, quick hissing cannon balls and slow whistling shells flew unceasingly. At times, as if to allow them a respite, a quarter of an hour passed during which the cannon balls and shells all flew overhead, but sometimes several men were torn from the regiment in a minute and the slain were continually being dragged away and the wounded carried off.

> Russian: Не сходя с этого места и не выпустив ни одного заряда, полк потерял здесь еще третью часть своих людей. Спереди и в особенности с правой стороны, в нерасходившемся дыму бубухали пушки, и из таинственной области дыма, застплавшей всю местность впереди, не переставая с шипящим быстрым свистом, вылетали ядра и медлительно-свистевшие гранаты. Иногда, как бы давая отдых, проходило четверть часа, во время которых все ядра и гранаты перелетали, но иногда в продолжение минуты несколько человек вырывало из полка, и беспрестанно оттаскивали убитых и уносили раненых.

[¶2] With each fresh blow less and less chance of life remained for those not yet killed. The regiment stood in columns of battalion, three hundred paces apart, but nevertheless the men were always in one and the same mood. All alike were taciturn and morose. Talk was rarely heard in the ranks, and it ceased altogether every time the thud of a successful shot and the cry of “stretchers!” was heard. Most of the time, by their officers’ order, the men sat on the ground. One, having taken off his shako, carefully loosened the gathers of its lining and drew them tight again; another, rubbing some dry clay between his palms, polished his bayonet; another fingered the strap and pulled the buckle of his bandolier, while another smoothed and refolded his leg bands and put his boots on again. Some built little houses of the tufts in the plowed ground, or plaited baskets from the straw in the cornfield. All seemed fully absorbed in these pursuits. When men were killed or wounded, when rows of stretchers went past, when some troops retreated, and when great masses of the enemy came into view through the smoke, no one paid any attention to these things. But when our artillery or cavalry advanced or some of our infantry were seen to move forward, words of approval were heard on all sides. But the liveliest attention was attracted by occurrences quite apart from, and unconnected with, the battle. It was as if the minds of these morally exhausted men found relief in everyday, commonplace occurrences. A battery of artillery was passing in front of the regiment. The horse of an ammunition cart put its leg over a trace. “Hey, look at the trace horse!... Get her leg out! She’ll fall.... Ah, they don’t see it!” came identical shouts from the ranks all along the regiment. Another time, general attention was attracted by a small brown dog, coming heaven knows whence, which trotted in a preoccupied manner in front of the ranks with tail stiffly erect till suddenly a shell fell close by, when it yelped, tucked its tail between its legs, and darted aside. Yells and shrieks of laughter rose from the whole regiment. But such distractions lasted only a moment, and for eight hours the men had been inactive, without food, in constant fear of death, and their pale and gloomy faces grew ever paler and gloomier.

> Russian: С каждым новым ударом всё меньше и меньше случайностей жизни оставалось для тех, которые еще не были убиты. Полк стоял в батальонных колоннах на расстоянии трехсот шагов, но несмотря на то, все люди полка находились под влиянием одного и того же настроения. Все люди полка одинаково были молчаливы и мрачны. Редко слышался между рядами говор, но говор этот замолкал всякий раз, как слышался попавший удар и крик: носилки! Большую часть времени люди полка по приказанию начальства сидели на земле. Кто, сняв кивер, старательно распускал и опять собирал сборки; кто сухою глиной, распорошив ее в ладонях, начищал штык; кто разминал ремень и перетягивал пряжку перевязи; кто старательно расправлял и перегибал по новому подвертки и переобувался. Некоторые строили домики из калмыжек пашни или плели плетеночки из соломы жнивья. Все казались вполне погружены в эти занятия. Когда ранило и убивало людей, когда тянулись носилки, когда наши возвращались назад, когда виднелись сквозь дым большие массы неприятелей, никто не обращал никакого внимания на эти обстоятельства. Когда же вперед проезжала артиллерия, кавалерия, виднелись движения нашей пехоты, одобрительные замечания слышались со всех сторон. Но самое большое внимание заслуживали события совершенно посторонние, не имевшие никакого отношения к сражению. Как будто внимание этих нравственно-измученных людей отдыхало на этих обычных, житейских событиях. Батарея артиллерии прошла пред фронтом полка. В одном из артиллерийских ящиков пристяжная заступила постромку. — «Эй, пристяжную-то!... Выправь! Упадет... Эх, не видят!»... по всему полку одинаково кричали из рядов. В другой раз общее внимание обратила небольшая коричневая собаченка с твердо-поднятым хвостом, которая, Бог знает откуда взявшись, озабоченною рысцой выбежала пред ряды и вдруг, от близко ударившего ядра взвизгнула и, поджав хвост, бросилась в сторону. По всему полку раздалось гоготанье и взвизги. Но развлечения такого рода продолжались минуты, а люди уже более восьми часов стояли без еды и без дела под не проходящим ужасом смерти, и бледные и нахмуренные лица всё более бледнели и хмурились.

[¶3] Prince Andrew, pale and gloomy like everyone in the regiment, paced up and down from the border of one patch to another, at the edge of the meadow beside an oatfield, with head bowed and arms behind his back. There was nothing for him to do and no orders to be given. Everything went on of itself. The killed were dragged from the front, the wounded carried away, and the ranks closed up. If any soldiers ran to the rear they returned immediately and hastily. At first Prince Andrew, considering it his duty to rouse the courage of the men and to set them an example, walked about among the ranks, but he soon became convinced that this was unnecessary and that there was nothing he could teach them. All the powers of his soul, as of every soldier there, were unconsciously bent on avoiding the contemplation of the horrors of their situation. He walked along the meadow, dragging his feet, rustling the grass, and gazing at the dust that covered his boots; now he took big strides trying to keep to the footprints left on the meadow by the mowers, then he counted his steps, calculating how often he must walk from one strip to another to walk a mile, then he stripped the flowers from the wormwood that grew along a boundary rut, rubbed them in his palms, and smelled their pungent, sweetly bitter scent. Nothing remained of the previous day’s thoughts. He thought of nothing. He listened with weary ears to the ever-recurring sounds, distinguishing the whistle of flying projectiles from the booming of the reports, glanced at the tiresomely familiar faces of the men of the first battalion, and waited. “Here it comes... this one is coming our way again!” he thought, listening to an approaching whistle in the hidden region of smoke. “One, another! Again! It has hit....” He stopped and looked at the ranks. “No, it has gone over. But this one has hit!” And again he started trying to reach the boundary strip in sixteen paces. A whizz and a thud! Five paces from him, a cannon ball tore up the dry earth and disappeared. A chill ran down his back. Again he glanced at the ranks. Probably many had been hit—a large crowd had gathered near the second battalion.

> Russian: Князь Андрей точно так же, как и все люди полка, нахмуренный и бледный, ходил взад и вперед по лугу подле овсяного поля от одной межи до другой, заложив назад руки и опустив голову. Делать и приказывать ему нечего было. Всё делалось само собою. Убитых оттаскивали за фронт, раненых относили, ряды смыкались. Ежели отбегали солдаты, то они тотчас же поспешно возвращались. Сначала князь Андрей, считая своею обязанностью возбуждать мужество солдат и показывать им пример, прохаживался по рядам; но потом он убедился, что ему нечему и нечем учить их. Все силы его души точно так же, как и каждого солдата, были бессознательно направлены на то, чтоб удержаться только от созерцания ужаса того положения, в котором они были. Он ходил по лугу, волоча ноги, шаршавя траву и наблюдая пыль, которая покрывала его сапоги; то он шагал большими шагами, стараясь попадать в следы, оставленные косцами по лугу, то он, считая свои шаги, делал расчеты, сколько раз он должен пройти от межи до межи, чтобы сделать версту, то ошмурыгивал цветки полыни, растущие на меже, и растирал эти цветки в ладонях и принюхивался к душисто-горькому, крепкому запаху. Изо всей вчерашней работы мысли не оставалось ничего. Он ни о чем не думал. Он прислушивался усталым слухом всё к тем же звукам, различая свистенье полетов от гула выстрелов, посматривал на приглядевшиеся лица людей 1-го батальона и ждал. «Вот она... эта опять к нам!» думал он, прислушиваясь к приближавшемуся свисту чего-то из закрытой области дыма. «Одна, другая! Еще! Попало...» Он остановился и поглядел на ряды. «Нет, перенесло. А вот это попало». — И он опять принимался ходить, стараясь делать большие шаги, чтобы в шестнадцать шагов дойти до межи. Свист и удар! В пяти шагах от него взрыло сухую землю, и скрылось ядро. Невольный холод пробежал по его спине. Он опять поглядел на ряды. Вероятно вырвало многих; большая толпа собралась у 2-го батальона.

[¶4] “Adjutant!” he shouted. “Order them not to crowd together.” The adjutant, having obeyed this instruction, approached Prince Andrew. From the other side a battalion commander rode up.

> Russian: — Г-н адъютант, — прокричал он, — прикажите, чтобы не толпились. — Адъютант, исполнив приказание, подходил к князю Андрею. С другой стороны подъехал верхом командир батальона.

[¶5] “Look out!” came a frightened cry from a soldier and, like a bird whirring in rapid flight and alighting on the ground, a shell dropped with little noise within two steps of Prince Andrew and close to the battalion commander’s horse. The horse first, regardless of whether it was right or wrong to show fear, snorted, reared almost throwing the major, and galloped aside. The horse’s terror infected the men.

> Russian: — Берегись! — послышался испуганный крик солдата, и как свистящая на быстром полете, приседающая на землю птичка, в двух шагах от князя Андрея, подле лошади батальонного командира, негромко шлепнулась граната. Лошадь первая, не спрашивая того, хорошо или дурно было выказывать страх, фыркнула, взвилась, чуть не сронив майора, и отскакала в сторону. Ужас лошади сообщился людям.

[¶6] “Lie down!” cried the adjutant, throwing himself flat on the ground. Prince Andrew hesitated. The smoking shell spun like a top between him and the prostrate adjutant, near a wormwood plant between the field and the meadow.

> Russian: — Ложись! — крикнул голос адъютанта, прилегшего к земле. Князь Андрей стоял в нерешительности. Граната, как волчок, дымясь вертелась между ним и лежащим адъютантом, на краю пашни и луга, подле куста полыни.

[¶7] “Can this be death?” thought Prince Andrew, looking with a quite new, envious glance at the grass, the wormwood, and the streamlet of smoke that curled up from the rotating black ball. “I cannot, I do not wish to die. I love life—I love this grass, this earth, this air....” He thought this, and at the same time remembered that people were looking at him.

> Russian: «Неужели это смерть?», думал князь Андрей, совершенно новым, завистливым взглядом глядя на траву, на полынь и на струйку дыма, вьющуюся от вертящегося черного мячика. «Я не могу, я не хочу умереть, я люблю жизнь, люблю эту траву, землю, воздух...» Он думал это и вместе с тем помнил о том, что на него смотрят.

[¶8] “It’s shameful, sir!” he said to the adjutant. “What...” He did not finish speaking. At one and the same moment came the sound of an explosion, a whistle of splinters as from a breaking window frame, a suffocating smell of powder, and Prince Andrew started to one side, raising his arm, and fell on his chest. Several officers ran up to him. From the right side of his abdomen, blood was welling out making a large stain on the grass.

> Russian: — Стыдно, господин офицер! — сказал он адъютанту, — какой... — Он не договорил. В одно и то же время послышался взрыв, свист осколков как бы разбитой рамы, душный запах пороха, и князь Андрей рванулся в сторону и, подняв кверху руку, упал на грудь. Несколько офицеров подбежало к нему. С правой стороны живота расходилось по траве большое пятно крови.

[¶9] The militiamen with stretchers who were called up stood behind the officers. Prince Andrew lay on his chest with his face in the grass, breathing heavily and noisily.

> Russian: Вызванные ополченцы с носилками остановились позади офицеров. Князь Андрей лежал на груди, опустившись лицом до травы, и тяжело всхрапывая, дышал.

[¶10] “What are you waiting for? Come along!”

> Russian: — Ну чтò стали, подходи!

[¶11] The peasants went up and took him by his shoulders and legs, but he moaned piteously and, exchanging looks, they set him down again.

> Russian: Мужики подошли и взяли его за плечи и ноги, но он жалобно застонал, и мужики, переглянувшись, опять опустили его.

[¶12] “Pick him up, lift him, it’s all the same!” cried someone. They again took him by the shoulders and laid him on the stretcher.

> Russian: — Берись, клади, всё одно! — крикнул чей-то голос. Его другой раз взяли за плечи и положили на носилки.

[¶13] “Ah, God! My God! What is it? The stomach? That means death! My God!”—voices among the officers were heard saying. “It flew a hair’s breadth past my ear,” said the adjutant. The peasants, adjusting the stretcher to their shoulders, started hurriedly along the path they had trodden down, to the dressing station.

> Russian: — Ах Боже мой! Боже мой! Что ж это?... Живот! Это конец! Ах Боже мой! — слышались голоса между офицерами. — На волосок мимо уха прожужжала, — говорил адъютант. Мужики, приладивши носилки на плечах, поспешно тронулись по протоптанной ими дорожке к перевязочному пункту.

[¶14] “Keep in step! Ah... those peasants!” shouted an officer, seizing by their shoulders and checking the peasants, who were walking unevenly and jolting the stretcher.

> Russian: — В ногу идите... Э!.. мужичье! — крикнул офицер, за плечи останавливая неровно шедших и трясущих носилки мужиков.

[¶15] “Get into step, Fëdor... I say, Fëdor!” said the foremost peasant.

> Russian: — Подлаживай что ль, Хведор, а Хведор, — говорил передний мужик.

[¶16] “Now that’s right!” said the one behind joyfully, when he had got into step.

> Russian: — Вот так, важно, — радостно сказал задний, попав в ногу.

[¶17] “Your excellency! Eh, Prince!” said the trembling voice of Timókhin, who had run up and was looking down on the stretcher.

> Russian: — Ваше сиятельство? А? Князь? — дрожащим голосом сказал подбежавший Тимохин, заглядывая в носилки.

[¶18] Prince Andrew opened his eyes and looked up at the speaker from the stretcher into which his head had sunk deep and again his eyelids drooped.

> Russian: Князь Андрей открыл глаза и посмотрел из-за носилок, в которые глубоко ушла его голова, на того, кто говорил, и опять опустил веки.

[¶19] The militiamen carried Prince Andrew to the dressing station by the wood, where wagons were stationed. The dressing station consisted of three tents with flaps turned back, pitched at the edge of a birch wood. In the wood, wagons and horses were standing. The horses were eating oats from their movable troughs and sparrows flew down and pecked the grains that fell. Some crows, scenting blood, flew among the birch trees cawing impatiently. Around the tents, over more than five acres, bloodstained men in various garbs stood, sat, or lay. Around the wounded stood crowds of soldier stretcher-bearers with dismal and attentive faces, whom the officers keeping order tried in vain to drive from the spot. Disregarding the officers’ orders, the soldiers stood leaning against their stretchers and gazing intently, as if trying to comprehend the difficult problem of what was taking place before them. From the tents came now loud angry cries and now plaintive groans. Occasionally dressers ran out to fetch water, or to point out those who were to be brought in next. The wounded men awaiting their turn outside the tents groaned, sighed, wept, screamed, swore, or asked for vodka. Some were delirious. Prince Andrew’s bearers, stepping over the wounded who had not yet been bandaged, took him, as a regimental commander, close up to one of the tents and there stopped, awaiting instructions. Prince Andrew opened his eyes and for a long time could not make out what was going on around him. He remembered the meadow, the wormwood, the field, the whirling black ball, and his sudden rush of passionate love of life. Two steps from him, leaning against a branch and talking loudly and attracting general attention, stood a tall, handsome, black-haired noncommissioned officer with a bandaged head. He had been wounded in the head and leg by bullets. Around him, eagerly listening to his talk, a crowd of wounded and stretcher-bearers was gathered.

> Russian: Ополченцы принесли князя Андрея к лесу, где стояли фуры и где был перевязочный пункт. Перевязочный пункт состоял из трех раскинутых, с завороченными полами, палаток на краю березника. В березнике стояли фуры и лошади. Лошади в хребтугах ели овес, и воробьи слетали к ним и подбирали просыпанные зерна. Воронья, чуя кровь, нетерпеливо каркая, перелетали на березах. Вокруг палаток, больше чем на две десятины места, лежали, сидели, стояли окровавленные люди в различных одеждах. Вокруг раненых, с унылыми и внимательными лицами, стояли толпы солдат-носильщиков, которых тщетно отгоняли от этого места распоряжавшиеся офицеры. Не слушая офицеров, солдаты стояли, опираясь на носилки, и пристально, как будто пытаясь понять трудное значение зрелища, смотрели на то, чтò делалось пред ними. Из палаток слышались то громкие, злые вопли, то жалобные стенания. Изредка выбегали оттуда фельдшера за водой и указывали на тех, которых надо было вносить. Раненые, ожидая у палатки своей очереди, хрипели, стонали, плакали, кричали, ругались, просили водки. Некоторые бредили. Князя Андрея, как полкового командира, шагая через неперевязанных раненых, пронесли ближе к одной из палаток и остановились, ожидая приказания. Князь Андрей открыл глаза и долго не мог понять того, чтò делалось вокруг него. Луг, полынь, пашня, черный крутящийся мячик и его страстный порыв любви к жизни вспомнились ему. В двух шагах от него, громко говоря и обращая на себя общее внимание, стоял, опершись на сук и с обвязанною головой, высокий, красивый, черноволосый унтер-офицер. Он был ранен в голову и ногу пулями. Вокруг него, жадно слушая его речь, собралась толпа раненых и носильщиков.

[¶20] “We kicked him out from there so that he chucked everything, we grabbed the King himself!” cried he, looking around him with eyes that glittered with fever. “If only reserves had come up just then, lads, there wouldn’t have been nothing left of him! I tell you surely....”

> Russian: — Мы его оттеда как долбанули, так всё побросал, самого короля забрали, — блестя черными разгоряченными глазами и оглядываясь вокруг себя, кричал солдат. — Подойди только в тот самый раз лезервы, его б, братец ты мой, звания не осталось, потому верно тебе говорю...

[¶21] Like all the others near the speaker, Prince Andrew looked at him with shining eyes and experienced a sense of comfort. “But isn’t it all the same now?” thought he. “And what will be there, and what has there been here? Why was I so reluctant to part with life? There was something in this life I did not and do not understand.”

> Russian: Князь Андрей, так же как и все окружавшие рассказчика, блестящим взглядом смотрел на него и испытывал утешительное чувство. «Но разве не всё равно теперь», подумал он. «А чтò будет там и чтò такое было здесь? Отчего мне жалко было расставаться с жизнью? Что-то было в этой жизни, чего я не понимал и не понимаю».

## 222. Book Ten · Chapter XXXVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/222/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/222/#p-N

[¶0] One of the doctors came out of the tent in a bloodstained apron, holding a cigar between the thumb and little finger of one of his small bloodstained hands, so as not to smear it. He raised his head and looked about him, but above the level of the wounded men. He evidently wanted a little respite. After turning his head from right to left for some time, he sighed and looked down.

> Russian: Один из докторов в окровавленном фартуке и с окровавленными, небольшими руками, в одной из которых он между мизинцем и большим пальцем (чтобы не запачкать ее), держал сигару, вышел из палатки. Доктор этот поднял голову и стал смотреть по сторонам, но выше раненых. Он очевидно хотел отдохнуть немного. Поводив несколько времени головой вправо и влево, он вздохнул и опустил глаза.

[¶1] “All right, immediately,” he replied to a dresser who pointed Prince Andrew out to him, and he told them to carry him into the tent.

> Russian: — Ну сейчас, — сказал он на слова фельдшера, указывавшего ему на князя Андрея, и велел нести его в палатку.

[¶2] Murmurs arose among the wounded who were waiting.

> Russian: В толпе ожидавших раненых поднялся ропот.

[¶3] “It seems that even in the next world only the gentry are to have a chance!” remarked one.

> Russian: — Видно и на том свете господам одним жить, — проговорил один.

[¶4] Prince Andrew was carried in and laid on a table that had only just been cleared and which a dresser was washing down. Prince Andrew could not make out distinctly what was in that tent. The pitiful groans from all sides and the torturing pain in his thigh, stomach, and back distracted him. All he saw about him merged into a general impression of naked, bleeding human bodies that seemed to fill the whole of the low tent, as a few weeks previously, on that hot August day, such bodies had filled the dirty pond beside the Smolénsk road. Yes, it was the same flesh, the same chair à canon, the sight of which had even then filled him with horror, as by a presentiment.

> Russian: Князя Андрея внесли и положили на только что очистившийся стол, с которого фельдшер споласкивал что-то. Князь Андрей не мог разобрать в отдельности того, чтò было в палатке. Жалобные стоны с разных сторон, мучительная боль бедра, живота и спины развлекали его. Всё, чтò он видел вокруг себя, слилось для него в одно общее впечатление обнаженного, окровавленного человеческого тела, которое, казалось, наполняло всю низкую палатку, как несколько недель тому назад в этот жаркий, августовский день, это же тело наполняло грязный пруд по Смоленской дороге. Да, это было то самое тело, та самая chair à canon, вид которой еще тогда, как бы предсказывая теперешнее, возбудил в нем ужас.

[¶5] There were three operating tables in the tent. Two were occupied, and on the third they placed Prince Andrew. For a little while he was left alone and involuntarily witnessed what was taking place on the other two tables. On the nearest one sat a Tartar, probably a Cossack, judging by the uniform thrown down beside him. Four soldiers were holding him, and a spectacled doctor was cutting into his muscular brown back.

> Russian: В палатке было три стола. Два были заняты, на третий положили князя Андрея. Несколько времени его оставили одного, и он невольно увидал то, чтò делалось на других двух столах. На ближнем столе сидел татарин, вероятно казак, судя по мундиру, брошенному подле. Четверо солдат держали его. Доктор в очках что-то резал в его коричневой, мускулистой спине.

[¶6] “Ooh, ooh, ooh!” grunted the Tartar, and suddenly lifting up his swarthy snub-nosed face with its high cheekbones, and baring his white teeth, he began to wriggle and twitch his body and utter piercing, ringing, and prolonged yells. On the other table, round which many people were crowding, a tall well-fed man lay on his back with his head thrown back. His curly hair, its color, and the shape of his head seemed strangely familiar to Prince Andrew. Several dressers were pressing on his chest to hold him down. One large, white, plump leg twitched rapidly all the time with a feverish tremor. The man was sobbing and choking convulsively. Two doctors—one of whom was pale and trembling—were silently doing something to this man’s other, gory leg. When he had finished with the Tartar, whom they covered with an overcoat, the spectacled doctor came up to Prince Andrew, wiping his hands.

> Russian: — Ух, ух, ух!... — как будто хрюкал татарин, и вдруг, подняв кверху свое скуластое, черное, курносое лицо, оскалив белые зубы, начинал рваться, дергаться и визжать, пронзительно-звенящим, протяжным визгом. На другом столе, около которого толпилось много народа, на спине лежал большой, полный человек с закинутою назад головой (вьющиеся волосы, их цвет и форма головы показались странно-знакомы князю Андрею). Несколько человек фельдшеров навалились на грудь этому человеку и держали его. Белая, большая, полная нога быстро и часто, не переставая, дергалась лихорадочными трепетаниями. Человек этот судорожно рыдал и захлебывался. Два доктора молча — один был бледен и дрожал — что-то делали над другою, красною ногой этого человека. Управившись с татарином, на которого накинули шинель, доктор, в очках, обтирая руки, подошел к князю Андрею.

[¶7] He glanced at Prince Andrew’s face and quickly turned away.

> Russian: Он взглянул в лицо князя Андрея и поспешно отвернулся.

[¶8] “Undress him! What are you waiting for?” he cried angrily to the dressers.

> Russian: — Раздеть! Чтò стоите? — крикнул он сердито на фельдшеров.

[¶9] His very first, remotest recollections of childhood came back to Prince Andrew’s mind when the dresser with sleeves rolled up began hastily to undo the buttons of his clothes and undressed him. The doctor bent down over the wound, felt it, and sighed deeply. Then he made a sign to someone, and the torturing pain in his abdomen caused Prince Andrew to lose consciousness. When he came to himself the splintered portions of his thighbone had been extracted, the torn flesh cut away, and the wound bandaged. Water was being sprinkled on his face. As soon as Prince Andrew opened his eyes, the doctor bent over, kissed him silently on the lips, and hurried away.

> Russian: Самое первое далекое детство вспомнилось князю Андрею, когда фельдшер торопившимися засученными руками расстегивал ему пуговицы и снимал с него платье. Доктор низко нагнулся над раной, ощупал ее и тяжело вздохнул. Потом он сделал знак кому-то. И мучительная боль внутри живота заставила князя Андрея потерять сознание. Когда он очнулся, разбитые кости бедра были вынуты, клоки мяса отрезаны, и рана перевязана. Ему прыскали в лицо водою. Как только князь Андрей открыл глаза, доктор нагнулся над ним, молча поцеловал его в губы и поспешно отошел.

[¶10] After the sufferings he had been enduring, Prince Andrew enjoyed a blissful feeling such as he had not experienced for a long time. All the best and happiest moments of his life—especially his earliest childhood, when he used to be undressed and put to bed, and when leaning over him his nurse sang him to sleep and he, burying his head in the pillow, felt happy in the mere consciousness of life—returned to his memory, not merely as something past but as something present.

> Russian: После перенесенного страдания, князь Андрей чувствовал блаженство, давно не испытанное им. Все лучшие, счастливейшие минуты в его жизни, в особенности самое дальнее детство, когда его раздевали и клали в кроватку, когда няня убаюкивая пела над ним, когда, зарывшись головой в подушки, он чувствовал себя счастливым одним сознанием жизни, — представлялись его воображению, даже не как прошедшее, а как действительность.

[¶11] The doctors were busily engaged with the wounded man the shape of whose head seemed familiar to Prince Andrew: they were lifting him up and trying to quiet him.

> Russian: Около того раненого, очертания головы которого казались знакомыми князю Андрею, суетились доктора; его поднимали, успокоивали.

[¶12] “Show it to me.... Oh, ooh... Oh! Oh, ooh!” his frightened moans could be heard, subdued by suffering and broken by sobs. Hearing those moans Prince Andrew wanted to weep. Whether because he was dying without glory, or because he was sorry to part with life, or because of those memories of a childhood that could not return, or because he was suffering and others were suffering and that man near him was groaning so piteously—he felt like weeping childlike, kindly, and almost happy tears.

> Russian: — Покажите мне... Ооооо! о! ооооо! — слышался его прерываемый рыданиями, испуганный и покорившийся страданию стон. Слушая эти стоны, князь Андрей хотел плакать. Оттого ли, что он без славы умирал, оттого ли, что жалко ему было расставаться с жизнью, от этих ли невозвратимых детских воспоминаний, оттого ли, что он страдал, что другие страдали и так жалостно перед ним стонал этот человек, но ему хотелось плакать детскими, добрыми, почти радостными слезами.

[¶13] The wounded man was shown his amputated leg stained with clotted blood and with the boot still on.

> Russian: Раненому показали в сапоге с запекшеюся кровью отрезанную ногу.

[¶14] “Oh! Oh, ooh!” he sobbed, like a woman. The doctor who had been standing beside him, preventing Prince Andrew from seeing his face, moved away.

> Russian: — О! Ооооо! — зарыдал он как женщина. Доктор, стоявший перед раненым, загораживая его лицо, отошел.

[¶15] “My God! What is this? Why is he here?” said Prince Andrew to himself.

> Russian: — Боже мой! Чтò это? Зачем он здесь? — сказал себе князь Андрей.

[¶16] In the miserable, sobbing, enfeebled man whose leg had just been amputated, he recognized Anatole Kurágin. Men were supporting him in their arms and offering him a glass of water, but his trembling, swollen lips could not grasp its rim. Anatole was sobbing painfully. “Yes, it is he! Yes, that man is somehow closely and painfully connected with me,” thought Prince Andrew, not yet clearly grasping what he saw before him. “What is the connection of that man with my childhood and life?” he asked himself without finding an answer. And suddenly a new unexpected memory from that realm of pure and loving childhood presented itself to him. He remembered Natásha as he had seen her for the first time at the ball in 1810, with her slender neck and arms and with a frightened happy face ready for rapture, and love and tenderness for her, stronger and more vivid than ever, awoke in his soul. He now remembered the connection that existed between himself and this man who was dimly gazing at him through tears that filled his swollen eyes. He remembered everything, and ecstatic pity and love for that man overflowed his happy heart.

> Russian: В несчастном, рыдающем, обессилевшем человеке, которому только что отняли ногу, он узнал Анатоля Курагина. Анатоля держали на руках и предлагали ему воду в стакане, края которого он не мог поймать дрожащими, распухшими губами. Анатоль тяжело всхлипывал. «Да, это он; да, этот человек чем-то близко и тяжело связан со мною», думал князь Андрей, не понимая еще ясно того, чтò было перед ним. «В чем состоит связь этого человека с моим детством, с моею жизнью?» спрашивал он себя, не находя ответа. И вдруг новое, неожиданное воспоминание из мира детского, чистого и любовного, представилось князю Андрею. Он вспомнил Наташу такою, какою он видел ее в первый раз на бале 1810 года, с тонкою шеей и тонкими руками, с готовым на восторг, испуганным, счастливым лицом, и любовь и нежность к ней еще живее и сильнее чем когда-либо проснулись в его душе. Он вспомнил теперь ту связь, которая существовала между им и этим человеком, сквозь слезы, наполнявшие распухшие глаза, мутно смотревшим на него. Князь Андрей вспомнил всё, и восторженная жалость и любовь к этому человеку наполнили его счастливое сердце.

[¶17] Prince Andrew could no longer restrain himself and wept tender loving tears for his fellow men, for himself, and for his own and their errors.

> Russian: Князь Андрей не мог удерживаться более и заплакал нежными, любовными слезами над людьми, над собой и над их и своими заблуждениями.

[¶18] “Compassion, love of our brothers, for those who love us and for those who hate us, love of our enemies; yes, that love which God preached on earth and which Princess Mary taught me and I did not understand—that is what made me sorry to part with life, that is what remained for me had I lived. But now it is too late. I know it!”

> Russian: «Сострадание, любовь к братьям, к любящим, любовь к ненавидящим нас, любовь к врагам, да, та любовь, которую проповедывал Бог на земле, которой меня учила княжна Марья и которой я не понимал; вот отчего мне жалко было жизни, вот оно то, чтò еще оставалось мне, ежели бы я был жив. Но теперь уже поздно. Я знаю это!»

## 223. Book Ten · Chapter XXXVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/223/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/223/#p-N

[¶0] The terrible spectacle of the battlefield covered with dead and wounded, together with the heaviness of his head and the news that some twenty generals he knew personally had been killed or wounded, and the consciousness of the impotence of his once mighty arm, produced an unexpected impression on Napoleon who usually liked to look at the killed and wounded, thereby, he considered, testing his strength of mind. This day the horrible appearance of the battlefield overcame that strength of mind which he thought constituted his merit and his greatness. He rode hurriedly from the battlefield and returned to the Shevárdino knoll, where he sat on his campstool, his sallow face swollen and heavy, his eyes dim, his nose red, and his voice hoarse, involuntarily listening, with downcast eyes, to the sounds of firing. With painful dejection he awaited the end of this action, in which he regarded himself as a participant and which he was unable to arrest. A personal, human feeling for a brief moment got the better of the artificial phantasm of life he had served so long. He felt in his own person the sufferings and death he had witnessed on the battlefield. The heaviness of his head and chest reminded him of the possibility of suffering and death for himself. At that moment he did not desire Moscow, or victory, or glory (what need had he for any more glory?). The one thing he wished for was rest, tranquillity, and freedom. But when he had been on the Semënovsk heights the artillery commander had proposed to him to bring several batteries of artillery up to those heights to strengthen the fire on the Russian troops crowded in front of Knyazkóvo. Napoleon had assented and had given orders that news should be brought to him of the effect those batteries produced.

> Russian: Страшный вид поля сражения, покрытого трупами и ранеными в соединении с тяжестью головы и с известиями об убитых и раненых двадцати знакомых генералах и с сознанием бессильности своей прежде сильной руки, произвели неожиданное впечатление на Наполеона, который обыкновенно любил рассматривать убитых и раненых, испытывая тем свою душевную силу (как он думал). В этот день ужасный вид поля сражения победил ту душевную силу, в которой он полагал свою заслугу и величие. Он поспешно уехал с поля сражения и возвратился к Шевардинскому кургану. Желтый, опухлый, тяжелый, с мутными глазами, красным носом и охриплым голосом, он сидел на складном стуле, невольно прислушиваясь к звукам пальбы и не поднимая глаз. Он с болезненною тоской ожидал конца того дела, которому он считал себя причастным, но которого он не мог остановить. Личное человеческое чувство на короткое мгновение взяло верх над тем искусственным призраком жизни, которому он служил так долго. Он на себя переносил те страдания и ту смерть, которые он видел на поле сражения. Тяжесть головы и груди напоминала ему о возможности и для него страданий и смерти. Он в эту минуту не хотел для себя ни Москвы, ни победы, ни славы. (Какой нужно было ему еще славы? ). Одно, чего он желал теперь, — отдыха, спокойствия и свободы. Но когда он был на Семеновской высоте, начальник артиллерии предложил ему выставить несколько батарей на эти высоты, для того чтоб усилить огонь по столпившимся перед Князьковым русским войскам. Наполеон согласился и приказал привезти ему известие о том какое действие произведут эти батареи.

[¶1] An adjutant came now to inform him that the fire of two hundred guns had been concentrated on the Russians, as he had ordered, but that they still held their ground.

> Russian: Адъютант приехал сказать, что по приказанию императора 200 орудий направлены на русских, но что русские всё так же стоят.

[¶2] “Our fire is mowing them down by rows, but still they hold on,” said the adjutant.

> Russian: — Наш огонь рядами вырывает их, а они стоят, — сказал адъютант.

[¶3] “They want more!...” said Napoleon in a hoarse voice.

> Russian: — Ils en veulent encore!... — сказал Наполеон охриплым голосом.

[¶4] “Sire?” asked the adjutant who had not heard the remark.

> Russian: — Sire? — повторил нерасслушавший адъютант.

[¶5] “They want more!” croaked Napoleon frowning. “Let them have it!”

> Russian: — Ils en veulent encore, — нахмурившись прохрипел Наполеон осиплым голосом, — donnez leur-en.

[¶6] Even before he gave that order the thing he did not desire, and for which he gave the order only because he thought it was expected of him, was being done. And he fell back into that artificial realm of imaginary greatness, and again—as a horse walking a treadmill thinks it is doing something for itself—he submissively fulfilled the cruel, sad, gloomy, and inhuman role predestined for him.

> Russian: И без его приказания делалось то, чего он хотел, и он распорядился только потому, что думал, что от него ждали приказания. И он опять перенесся в свой прежний искусственный мир призраков какого-то величия, и опять (как та лошадь, ходящая на покатом колесе привода, воображает себе, что она что-то делает для себя), он покорно стал исполнять ту жестокую, печальную и тяжелую, не человеческую роль, которая ему была предназначена.

[¶7] And not for that day and hour alone were the mind and conscience darkened of this man on whom the responsibility for what was happening lay more than on all the others who took part in it. Never to the end of his life could he understand goodness, beauty, or truth, or the significance of his actions which were too contrary to goodness and truth, too remote from everything human, for him ever to be able to grasp their meaning. He could not disavow his actions, belauded as they were by half the world, and so he had to repudiate truth, goodness, and all humanity.

> Russian: И не на один только этот час и день были помрачены ум. и совесть этого человека, тяжеле всех других участников этого дела носившего на себе всю тяжесть совершавшегося; но и никогда, до конца жизни своей, не мог понимать он ни добра, ни красоты, ни истины, ни значения своих поступков, которые были слишком противуположны добру и правде, слишком далеки от всего человеческого, для того чтобы он мог понимать их значение. Он не мог отречься от своих поступков, восхваляемых половиной света, и потому должен был отречься от правды и добра и всего человеческого.

[¶8] Not only on that day, as he rode over the battlefield strewn with men killed and maimed (by his will as he believed), did he reckon as he looked at them how many Russians there were for each Frenchman and, deceiving himself, find reason for rejoicing in the calculation that there were five Russians for every Frenchman. Not on that day alone did he write in a letter to Paris that “the battle field was superb,” because fifty thousand corpses lay there, but even on the island of St. Helena in the peaceful solitude where he said he intended to devote his leisure to an account of the great deeds he had done, he wrote:

> Russian: Не в один только этот день, объезжая поле сражения, уложенное мертвыми и изувеченными людьми (как он думал, по его воле), он, глядя на этих людей, считал, сколько приходится русских на одного француза и, обманывая себя, находил причины радоваться, что на одного француза, приходилось пять русских. Не в один только этот день он писал в письме в Париж, что le champ de bataille a été superbe, потому что на нем было 50 тысяч трупов; но и на острове Св. Елены, в тиши уединения, где он говорил, что он намерен был посвятить свои досуги изложению великих дел, которые он сделал, он писал:

[¶9] The Russian war should have been the most popular war of modern times: it was a war of good sense, for real interests, for the tranquillity and security of all; it was purely pacific and conservative.

> Russian: «La guerre de Russie a dû être la plus populaire des temps modernes: c’était celle du bon sens et des vrais intérêts, celle du repos et de la securité de tous; elle était purement pacifique et conservatrice».

[¶10] It was a war for a great cause, the end of uncertainties and the beginning of security. A new horizon and new labors were opening out, full of well-being and prosperity for all. The European system was already founded; all that remained was to organize it.

> Russian: «C’était pour la grande cause, la fin des hasards et le commencement de la securité. Un nouvel horizon, de nouveaux travaux allaient se dérouler, tout plein du bien-être et de la prospérité de tous. Le système européen se trouvait fondé; il n’était plus question que de l’organiser».

[¶11] Satisfied on these great points and with tranquility everywhere, I too should have had my Congress and my Holy Alliance. Those ideas were stolen from me. In that reunion of great sovereigns we should have discussed our interests like one family, and have rendered account to the peoples as clerk to master.

> Russian: «Satisfait sur ces grands points et tranquille partout, j’aurais eu aussi mon congrès et ma sainte-alliance. Ce sont des idées qu’on m’a volées. Dans cette réunion de grands souverains, nous eussions traités de nos intérêts en famille et compté de clerc à maître avec les peuples».

[¶12] Europe would in this way soon have been, in fact, but one people, and anyone who traveled anywhere would have found himself always in the common fatherland. I should have demanded the freedom of all navigable rivers for everybody, that the seas should be common to all, and that the great standing armies should be reduced henceforth to mere guards for the sovereigns.

> Russian: «L’Europe n’eût bientôt fait de la sorte véritablement qu’un même peuple, et chacun, en voyageant partout, se fût trouvé toujours dans la patrie commune. J’eus demandé toutes les rivières navigables pour tous, la communauté des męrs, et que les grandes armées permanentes fussent réduites désormais à la seule garde des souverains.

[¶13] On returning to France, to the bosom of the great, strong, magnificent, peaceful, and glorious fatherland, I should have proclaimed her frontiers immutable; all future wars purely defensive, all aggrandizement antinational. I should have associated my son in the Empire; my dictatorship would have been finished, and his constitutional reign would have begun.

> Russian: «De retour en France, au sein de la patrie, grande, forte, magnifique, tranquille, glorieuse, j’eusse proclamé ses limites immuables, toute guerre future, purement défensive; tout agrandissement nouveau antinational. J’eusse associé mon fils à l’empire; ma dictature eût fini, et son règne constitutionnel eût commencé»...

[¶14] Paris would have been the capital of the world, and the French the envy of the nations!

> Russian: «Paris eût été la capitale du monde, et les Français l’envie des nations»!...

[¶15] My leisure then, and my old age, would have been devoted, in company with the Empress and during the royal apprenticeship of my son, to leisurely visiting, with our own horses and like a true country couple, every corner of the Empire, receiving complaints, redressing wrongs, and scattering public buildings and benefactions on all sides and everywhere.

> Russian: «Mes loisirs ensuite et mes vieux jours eussent été consacrés, en compagnie de l’impératrice et durant l’apprentissage royal de mon fils, à visiter lentement et en vrai couple campagnard, avec nos propres chevaux, tous les recoins de l’Empire, recevant les plaintęs, redressant les torts, semant de toutes parts et partout les monuments et les bienfaits».

[¶16] Napoleon, predestined by Providence for the gloomy role of executioner of the peoples, assured himself that the aim of his actions had been the peoples’ welfare and that he could control the fate of millions and by the employment of power confer benefactions.

> Russian: Он, предназначенный Провидением на печальную, несвободную роль палача народов, уверял себя, что цель его поступков была благо народов и что он мог руководить судьбами миллионов и путем власти делать благодеяния!

[¶17] “Of four hundred thousand who crossed the Vistula,” he wrote further of the Russian war, “half were Austrians, Prussians, Saxons, Poles, Bavarians, Württembergers, Mecklenburgers, Spaniards, Italians, and Neapolitans. The Imperial army, strictly speaking, was one third composed of Dutch, Belgians, men from the borders of the Rhine, Piedmontese, Swiss, Genevese, Tuscans, Romans, inhabitants of the Thirty-second Military Division, of Bremen, of Hamburg, and so on: it included scarcely a hundred and forty thousand who spoke French. The Russian expedition actually cost France less than fifty thousand men; the Russian army in its retreat from Vílna to Moscow lost in the various battles four times more men than the French army; the burning of Moscow cost the lives of a hundred thousand Russians who died of cold and want in the woods; finally, in its march from Moscow to the Oder the Russian army also suffered from the severity of the season; so that by the time it reached Vílna it numbered only fifty thousand, and at Kálisch less than eighteen thousand.”

> Russian: «Des 400 000 hommes qui passèrent la Vistule, писал он дальше о русской войне, la moitié était Autrichiens, Prussiens, Saxons, Polonais, Bavarois, Wurtembergeois, Mecklembourgeois, Espagnols, Italiens, Napolitains. L’armée impériale, proprement dite, était pour un tiers composée de Hollandais, Belges, habitants des bords du Rhin, Piémontais, Suisses, Génevois, Toscans, Romains, habitants de la 32-e division militaire, Brême, Hambourg, etc.; elle comptait à peine 140 000 hommes parlant français. L’expédition de Russie coûta moins de 50 000 hommes à la France actuelle; l’armée russe dans la retraite de Wilna à Moscou, dans les différentes batailles, a perdu quatre fois plus que l’armée française; l’incendie de Moscou a coûté la vie à 100 000 Russes, morts de froid et de misère dans les bois; enfin, dans sa marche de Moscou à l’Oder, l’armée russe fut aussi atteinte par l’intempérie de la saison; elle ne comptait à son arrivée à Wilna que 50 000 hommes, et à Kalisch moins de 18 000».

[¶18] He imagined that the war with Russia came about by his will, and the horrors that occurred did not stagger his soul. He boldly took the whole responsibility for what happened, and his darkened mind found justification in the belief that among the hundreds of thousands who perished there were fewer Frenchmen than Hessians and Bavarians.

> Russian: Он воображал себе, что по его воле произошла война с Россией, и ужас совершившегося не поражал его душу. Он смело принимал на себя всю ответственность события, и его помраченный ум видел оправдание в том, что в числе сотен тысяч погибших людей было меньше французов, чем гессенцев и баварцев.

## 224. Book Ten · Chapter XXXIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/224/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/224/#p-N

[¶0] Several tens of thousands of the slain lay in diverse postures and various uniforms on the fields and meadows belonging to the Davýdov family and to the crown serfs—those fields and meadows where for hundreds of years the peasants of Borodinó, Górki, Shevárdino, and Semënovsk had reaped their harvests and pastured their cattle. At the dressing stations the grass and earth were soaked with blood for a space of some three acres around. Crowds of men of various arms, wounded and unwounded, with frightened faces, dragged themselves back to Mozháysk from the one army and back to Valúevo from the other. Other crowds, exhausted and hungry, went forward led by their officers. Others held their ground and continued to fire.

> Russian: Несколько десятков тысяч человек лежало мертвыми в разных положениях и мундирах на полях и лугах, принадлежавших господам Давыдовым и казенным крестьянам, на тех полях и лугах, на которых сотни лет одновременно сбирали урожаи и пасли скот крестьяне деревень Бородина, Горок, Шевардина и Семеновского. На перевязочных пунктах, на десятину места, трава и земля были пропитаны кровью. Толпы раненых и нераненых разных команд людей, с испуганными лицами, с одной стороны брели назад к Можайску, с другой стороны назад к Валуеву. Другие толпы, измученные и голодные, ведомые начальниками, шли вперед. Третьи стояли на местах и продолжали стрелять.

[¶1] Over the whole field, previously so gaily beautiful with the glitter of bayonets and cloudlets of smoke in the morning sun, there now spread a mist of damp and smoke and a strange acid smell of saltpeter and blood. Clouds gathered and drops of rain began to fall on the dead and wounded, on the frightened, exhausted, and hesitating men, as if to say: “Enough, men! Enough! Cease... bethink yourselves! What are you doing?”

> Russian: Над всем полем, прежде столь весело-красивым, с его блестками штыков и дымами в утреннем солнце, стояла теперь мгла сырости и дыма, и пахло странною кислотой селитры и крови. Собрались тучки, и стал накрапывать дождик на убитых, на раненых, на испуганных и на изнуренных, и на сомневающихся людей. Как будто он говорил: «Довольно, довольно, люди. Перестаньте... Опомнитесь. Чтò вы делаете?»

[¶2] To the men of both sides alike, worn out by want of food and rest, it began equally to appear doubtful whether they should continue to slaughter one another; all the faces expressed hesitation, and the question arose in every soul: “For what, for whom, must I kill and be killed?... You may go and kill whom you please, but I don’t want to do so any more!” By evening this thought had ripened in every soul. At any moment these men might have been seized with horror at what they were doing and might have thrown up everything and run away anywhere.

> Russian: Измученным, без пищи и без отдыха, людям той и другой стороны начинало одинаково приходить сомнение о том, следует ли им еще истреблять друг друга, и на всех лицах было заметно колебанье, и в каждой душе одинаково поднимался вопрос: «Зачем, для кого мне убивать и быть убитому? Убивайте, кого хотите, делайте, чтò хотите, а я не хочу больше!» Мысль эта к вечеру одинаково созрела в душе каждого. Всякую минуту могли все эти люди ужаснуться того, чтò они делали, бросить всё и побежать куда попало.

[¶3] But though toward the end of the battle the men felt all the horror of what they were doing, though they would have been glad to leave off, some incomprehensible, mysterious power continued to control them, and they still brought up the charges, loaded, aimed, and applied the match, though only one artilleryman survived out of every three, and though they stumbled and panted with fatigue, perspiring and stained with blood and powder. The cannon balls flew just as swiftly and cruelly from both sides, crushing human bodies, and that terrible work which was not done by the will of a man but at the will of Him who governs men and worlds continued.

> Russian: Но хотя уже к концу сражения люди чувствовали весь ужас своего поступка, хотя они и рады бы были перестать, какая-то непонятная, таинственная сила еще продолжала руководить ими, и запотелые, в порохе и крови, оставшиеся по одному на три, артиллеристы, хотя и спотыкаясь и задыхаясь от усталости, приносили заряды, заряжали, наводили, прикладывали фитили; и ядра также быстро и жестоко перелетали с обеих сторон и расплюскивали человеческое тело, и продолжало совершаться то страшное дело, которое совершается не по воле людей, а по воле Того, Кто руководит людьми и мирами.

[¶4] Anyone looking at the disorganized rear of the Russian army would have said that, if only the French made one more slight effort, it would disappear; and anyone looking at the rear of the French army would have said that the Russians need only make one more slight effort and the French would be destroyed. But neither the French nor the Russians made that effort, and the flame of battle burned slowly out.

> Russian: Тот, кто посмотрел бы на расстроенные зады русской армии, сказал бы, что французам стòит сделать еще одно маленькое усилие, и русская армия исчезнет; и тот, кто посмотрел бы на зады французов, сказал бы, что русским стòит сделать еще одно маленькое усилие, и французы погибли. Но ни французы, ни русские не делали этого усилия, и пламя сражения медленно догорало.

[¶5] The Russians did not make that effort because they were not attacking the French. At the beginning of the battle they stood blocking the way to Moscow and they still did so at the end of the battle as at the beginning. But even had the aim of the Russians been to drive the French from their positions, they could not have made this last effort, for all the Russian troops had been broken up, there was no part of the Russian army that had not suffered in the battle, and though still holding their positions they had lost ONE HALF of their army.

> Russian: Русские не делали этого усилия, потому что не они атаковали французов. В начале сражения, они только стояли по дороге в Москву, загораживая ее, и точно так же они продолжали стоять при конце сражения, как они стояли при начале его. Но ежели бы даже цель русских состояла в том, чтобы сбить французов, они не могли сделать это последнее усилие, потому что все войска русских были разбиты, не было ни одной части войска, не пострадавшей в сражении, и русские, оставаясь на своих местах, потеряли ПОЛОВИНУ своего войска.

[¶6] The French, with the memory of all their former victories during fifteen years, with the assurance of Napoleon’s invincibility, with the consciousness that they had captured part of the battlefield and had lost only a quarter of their men and still had their Guards intact, twenty thousand strong, might easily have made that effort. The French who had attacked the Russian army in order to drive it from its position ought to have made that effort, for as long as the Russians continued to block the road to Moscow as before, the aim of the French had not been attained and all their efforts and losses were in vain. But the French did not make that effort. Some historians say that Napoleon need only have used his Old Guards, who were intact, and the battle would have been won. To speak of what would have happened had Napoleon sent his Guards is like talking of what would happen if autumn became spring. It could not be. Napoleon did not give his Guards, not because he did not want to, but because it could not be done. All the generals, officers, and soldiers of the French army knew it could not be done, because the flagging spirit of the troops would not permit it.

> Russian: Французам, с воспоминанием всех прежних пятнадцатилетних побед, с уверенностью в непобедимости Наполеона, с сознанием того, что они завладели частью поля сраженья, что они потеряли только одну четверть людей, и что у них еще есть двадцатитысячная, нетронутая гвардия, легко было сделать это усилие. Французам, атаковавшим русскую армию с целью сбить ее с позиции, должно было сделать это усилие, потому что до тех пор, пока русские, точно так же как и до сражения, загораживали дорогу в Москву, цель французов не была достигнута, и все их усилия и потери пропали даром. Но французы не сделали этого усилия. Некоторые историки говорят, что Наполеону стòило дать свою нетронутую старую гвардию, для того, чтобы сражение было выиграно. Говорить о том, чтò бы было, если бы Наполеон дал свою гвардию, всё равно, что говорить о том, чтò бы было, если б осенью сделалась весна. Этого не могло быть. Не Наполеон не дал своей гвардии, потому что он не захотел этого, но этого нельзя было сделать. Все генералы, офицеры, солдаты французской армии знали, что этого нельзя было сделать, потому что упадший дух войска не позволял этого.

[¶7] It was not Napoleon alone who had experienced that nightmare feeling of the mighty arm being stricken powerless, but all the generals and soldiers of his army whether they had taken part in the battle or not, after all their experience of previous battles—when after one tenth of such efforts the enemy had fled—experienced a similar feeling of terror before an enemy who, after losing HALF his men, stood as threateningly at the end as at the beginning of the battle. The moral force of the attacking French army was exhausted. Not that sort of victory which is defined by the capture of pieces of material fastened to sticks, called standards, and of the ground on which the troops had stood and were standing, but a moral victory that convinces the enemy of the moral superiority of his opponent and of his own impotence was gained by the Russians at Borodinó. The French invaders, like an infuriated animal that has in its onslaught received a mortal wound, felt that they were perishing, but could not stop, any more than the Russian army, weaker by one half, could help swerving. By impetus gained, the French army was still able to roll forward to Moscow, but there, without further effort on the part of the Russians, it had to perish, bleeding from the mortal wound it had received at Borodinó. The direct consequence of the battle of Borodinó was Napoleon’s senseless flight from Moscow, his retreat along the old Smolénsk road, the destruction of the invading army of five hundred thousand men, and the downfall of Napoleonic France, on which at Borodinó for the first time the hand of an opponent of stronger spirit had been laid.

> Russian: Не один Наполеон испытывал то похожее на сновиденье чувство, что страшный размах руки падает бессильно, но все генералы, все участвовавшие и не участвовавшие солдаты французской армии, после всех опытов прежних сражений (где после вдесятеро-меньших усилий, неприятель бежал) испытывали одинаковое чувство ужаса перед тем врагом, который, потеряв ПОЛОВИНУ войска, стоял так же грозно в конце, как и в начале сражения. Нравственная сила французской, атакующей армии была истощена. Не та победа, которая определяется подхваченными кусками материи на палках, называемых знаменами, и тем пространством, на котором стояли и стоят войска, а победа нравственная, та, которая убеждает противника в нравственном превосходстве своего врага и в своем бессилии, была одержана русскими под Бородиным. Французское нашествие, как разъяренный зверь, получивший в своем разбеге смертельную рану, чувствовало свою погибель; но оно не могло остановиться, так же как и не могло не отклониться вдвое слабейшее русское войско. После данного толчка, французское войско еще могло докатиться до Москвы; но там, без новых усилий со стороны русского войска, оно должно было погибнуть, истекая кровью от смертельной, нанесенной при Бородине, раны. Прямым следствием Бородинского сражения было беспричинное бегство Наполеона из Москвы, возвращение по старой, Смоленской дороге, погибель пятисоттысячного нашествия, и погибель Наполеоновской Франции, на которую в первый раз под Бородиным была наложена рука сильнейшего духом противника.

## 225. Book Eleven · Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/225/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/225/#p-N

### Book Eleven: 1812 · Том третий, часть третья

[¶1] Absolute continuity of motion is not comprehensible to the human mind. Laws of motion of any kind become comprehensible to man only when he examines arbitrarily selected elements of that motion; but at the same time, a large proportion of human error comes from the arbitrary division of continuous motion into discontinuous elements. There is a well-known, so-called sophism of the ancients consisting in this, that Achilles could never catch up with a tortoise he was following, in spite of the fact that he traveled ten times as fast as the tortoise. By the time Achilles has covered the distance that separated him from the tortoise, the tortoise has covered one tenth of that distance ahead of him: when Achilles has covered that tenth, the tortoise has covered another one hundredth, and so on forever. This problem seemed to the ancients insoluble. The absurd answer (that Achilles could never overtake the tortoise) resulted from this: that motion was arbitrarily divided into discontinuous elements, whereas the motion both of Achilles and of the tortoise was continuous.

> Russian: Для человеческого ума непонятна абсолютная непрерывность движения. Человеку становятся понятны законы какого бы то ни было движения только тогда, когда он рассматривает произвольно-взятые единицы этого движения. Но вместе с тем из этого-то произвольного деления непрерывного движения на прерывные единицы, проистекает большая часть человеческих заблуждений. Известен так называемый софизм древних, состоящий в том, что Ахиллес никогда не догонит впереди идущую черепаху, несмотря на то, что Ахиллес идет в десять раз скорее черепахи: как только Ахиллес пройдет пространство, отделяющее его от черепахи, черепаха пройдет впереди его одну десятую этого пространства; Ахиллес пройдет эту десятую, черепаха пройдет одну сотую и т. д. до бесконечности. Задача эта представлялась древним неразрешимою. Бессмысленность решения (что Ахиллес никогда не догонит черепаху) вытекала из того только, что произвольно были допущены прерывные единицы движения, тогда как движение и Ахиллеса и черепахи совершалось непрерывно.

[¶2] By adopting smaller and smaller elements of motion we only approach a solution of the problem, but never reach it. Only when we have admitted the conception of the infinitely small, and the resulting geometrical progression with a common ratio of one tenth, and have found the sum of this progression to infinity, do we reach a solution of the problem. A modern branch of mathematics having achieved the art of dealing with the infinitely small can now yield solutions in other more complex problems of motion which used to appear insoluble.

> Russian: Принимая всё более и более мелкие единицы движения, мы только приближаемся к решению вопроса, но никогда не достигаем его. Только допустив бесконечно-малую величину и восходящую от нее прогрессию до одной десятой, и взяв сумму этой геометрической прогрессии, мы достигаем решения вопроса. Новая отрасль математики, достигнув искусства обращаться с бесконечно-малыми величинами, и в других более сложных вопросах движения дает теперь ответы на вопросы, казавшиеся неразрешимыми.

[¶3] This modern branch of mathematics, unknown to the ancients, when dealing with problems of motion admits the conception of the infinitely small, and so conforms to the chief condition of motion (absolute continuity) and thereby corrects the inevitable error which the human mind cannot avoid when it deals with separate elements of motion instead of examining continuous motion.

> Russian: Эта новая, неизвестная древним, отрасль математики, при рассмотрении вопросов движения, допуская бесконечно-малые величины, т. е. такие, при которых восстановляется главное условие движения (абсолютная непрерывность) тем самым исправляет ту неизбежную ошибку, которую ум человеческий не может не делать, рассматривая вместо непрерывного движения отдельные единицы движения.

[¶4] In seeking the laws of historical movement just the same thing happens. The movement of humanity, arising as it does from innumerable arbitrary human wills, is continuous.

> Russian: В отыскании законов исторического движения происходит совершенно то же. Движение человечества, вытекая из бесчисленного количества людских произволов, совершается непрерывно.

[¶5] To understand the laws of this continuous movement is the aim of history. But to arrive at these laws, resulting from the sum of all those human wills, man’s mind postulates arbitrary and disconnected units. The first method of history is to take an arbitrarily selected series of continuous events and examine it apart from others, though there is and can be no beginning to any event, for one event always flows uninterruptedly from another. The second method is to consider the actions of some one man—a king or a commander—as equivalent to the sum of many individual wills; whereas the sum of individual wills is never expressed by the activity of a single historic personage.

> Russian: Постижение законов этого движения есть цель истории. Но для того, чтобы постигнуть законы непрерывного движения суммы всех произволов людей, ум человеческий допускает произвольные, прерывные единицы. Первый прием истории сострит в том, чтобы, взяв произвольный ряд непрерывных событий, рассматривать его отдельно от других, тогда как нет и не может быть начала никакого события, а всегда одно событие непрерывно вытекает из другого. Второй прием состоит в том, чтобы рассматривать действия одного человека, царя, полководца, как сумму произволов людей, тогда как сумма произволов людских никогда не выражается в деятельности одного исторического лица.

[¶6] Historical science in its endeavor to draw nearer to truth continually takes smaller and smaller units for examination. But however small the units it takes, we feel that to take any unit disconnected from others, or to assume a beginning of any phenomenon, or to say that the will of many men is expressed by the actions of any one historic personage, is in itself false.

> Russian: Историческая наука в движении своем постоянно принимает всё меньшие и меньшие единицы для рассмотрения и этим путем стремится приблизиться к истине. Но как ни мелки единицы, которые принимает история, мы чувствуем, что допущение единицы, отделенной от другой, допущение начала какого-нибудь явления и допущение того, что произволы всех людей выражаются в действиях одного исторического лица, ложны сами в себе.

[¶7] It needs no critical exertion to reduce utterly to dust any deductions drawn from history. It is merely necessary to select some larger or smaller unit as the subject of observation—as criticism has every right to do, seeing that whatever unit history observes must always be arbitrarily selected.

> Russian: Всякий вывод истории, без малейшего усилия со стороны критики, распадается как прах, ничего не оставляя за собой, только вследствие того, что критика избирает за предмет наблюдения бòльшую или меньшую прерывную единицу; на что она всегда имеет право, так как взятая историческая единица всегда произвольна.

[¶8] Only by taking infinitesimally small units for observation (the differential of history, that is, the individual tendencies of men) and attaining to the art of integrating them (that is, finding the sum of these infinitesimals) can we hope to arrive at the laws of history.

> Russian: Только допустив бесконечно-малую единицу для наблюдения — дифференциал истории, т. е. однородные влечения людей и достигнув искусства интегрировать (брать суммы этих бесконечно-малых), мы можем надеяться на постигновение законов истории. —————

[¶9] The first fifteen years of the nineteenth century in Europe present an extraordinary movement of millions of people. Men leave their customary pursuits, hasten from one side of Europe to the other, plunder and slaughter one another, triumph and are plunged in despair, and for some years the whole course of life is altered and presents an intensive movement which first increases and then slackens. What was the cause of this movement, by what laws was it governed? asks the mind of man.

> Russian: Первые 15 лет XIX столетия в Европе представляют необыкновенное движение миллионов людей. Люди оставляют свои обычные занятия, стремятся с одной стороны Европы в другую, грабят, убивают один другого, торжествуют и отчаиваются, и весь ход жизни на несколько лет изменяется и представляет усиленное движение, которое сначала идет возрастая, потом ослабевая. — Какая причина этого движения, или по каким законам происходило оно? спрашивает ум человеческий.

[¶10] The historians, replying to this question, lay before us the sayings and doings of a few dozen men in a building in the city of Paris, calling these sayings and doings “the Revolution”; then they give a detailed biography of Napoleon and of certain people favorable or hostile to him; tell of the influence some of these people had on others, and say: that is why this movement took place and those are its laws.

> Russian: Историки, отвечая на этот вопрос, излагают нам деяния и речи нескольких десятков людей, в одном из зданий города Парижа, называя эти деяния и речи словом революция; потом дают подробную биографию Наполеона и некоторых сочувственных и враждебных ему лиц, рассказывают о влиянии одних из этих лиц на другие и говорят: вот отчего произошло это движение, и вот законы его.

[¶11] But the mind of man not only refuses to believe this explanation, but plainly says that this method of explanation is fallacious, because in it a weaker phenomenon is taken as the cause of a stronger. The sum of human wills produced the Revolution and Napoleon, and only the sum of those wills first tolerated and then destroyed them.

> Russian: Но ум человеческий не только отказывается верить в это объяснение; но прямо говорит, что прием объяснения не верен, потому что при этом объяснении слабейшее явление принимается за причину сильнейшего. Сумма людских произволов сделала и революцию и Наполеона, и только сумма этих произволов терпела их и уничтожила.

[¶12] “But every time there have been conquests there have been conquerors; every time there has been a revolution in any state there have been great men,” says history. And, indeed, human reason replies: every time conquerors appear there have been wars, but this does not prove that the conquerors caused the wars and that it is possible to find the laws of a war in the personal activity of a single man. Whenever I look at my watch and its hands point to ten, I hear the bells of the neighboring church; but because the bells begin to ring when the hands of the clock reach ten, I have no right to assume that the movement of the bells is caused by the position of the hands of the watch.

> Russian: «Но всякий раз, когда были завоевания, были завоеватели; всякий раз, когда делались перевороты в государстве, были великие люди», говорит история. Действительно, всякий раз, когда являлись завоеватели, были и войны, отвечает ум человеческий, но это не доказывает, чтобы завоеватели были причинами войн, и чтобы возможно было найти законы войны в личной деятельности одного человека. Всякий раз, когда я, глядя на свои часы, вижу, что стрелка подошла к 10, я слышу, что в соседней церкви начинается благовест, но из того, что всякий раз, чтò стрелка приходит на 10 часов тогда, как начинается благовест, я не имею права заключить, что положение стрелки есть причина движения колоколов.

[¶13] Whenever I see the movement of a locomotive I hear the whistle and see the valves opening and wheels turning; but I have no right to conclude that the whistling and the turning of wheels are the cause of the movement of the engine.

> Russian: Всякий раз, как я вижу движение паровоза, я слышу звук свиста, вижу открытие клапана и движение колес; но из этого я не имею права заключить, что свист и движение колес суть причины движения паровоза.

[¶14] The peasants say that a cold wind blows in late spring because the oaks are budding, and really every spring cold winds do blow when the oak is budding. But though I do not know what causes the cold winds to blow when the oak buds unfold, I cannot agree with the peasants that the unfolding of the oak buds is the cause of the cold wind, for the force of the wind is beyond the influence of the buds. I see only a coincidence of occurrences such as happens with all the phenomena of life, and I see that however much and however carefully I observe the hands of the watch, and the valves and wheels of the engine, and the oak, I shall not discover the cause of the bells ringing, the engine moving, or of the winds of spring. To that I must entirely change my point of view and study the laws of the movement of steam, of the bells, and of the wind. History must do the same. And attempts in this direction have already been made.

> Russian: Крестьяне говорят, что поздней весной дует холодный ветер, потому что почка дуба развертывается, и действительно всякую весну дует холодный ветер, когда развертывается дуб. Но хотя причина дующего при развертываньи дуба холодного ветра мне неизвестна, я не могу согласиться с крестьянами в том, что причина холодного ветра есть развертыванье почки дуба потому только, что сила ветра находится вне влияний почки. Я вижу только совпадение тех условий, которые бывают во всяком жизненном явлении и вижу, что, сколько бы и как бы подробно я ни наблюдал стрелку часов, клапан и колеса паровоза и почку дуба, я не узнаю причину благовеста, движения паровоза и весеннего ветра. Для этого я должен изменить совершенно свою точку наблюдения и изучать законы движения пара, колокола и ветра. То же должна сделать история. И попытки этого уже были сделаны.

[¶15] To study the laws of history we must completely change the subject of our observation, must leave aside kings, ministers, and generals, and study the common, infinitesimally small elements by which the masses are moved. No one can say in how far it is possible for man to advance in this way toward an understanding of the laws of history; but it is evident that only along that path does the possibility of discovering the laws of history lie, and that as yet not a millionth part as much mental effort has been applied in this direction by historians as has been devoted to describing the actions of various kings, commanders, and ministers and propounding the historians’ own reflections concerning these actions.

> Russian: Для изучения законов истории, мы должны изменить совершенно предмет наблюдения, оставить в покое царей, министров и генералов, а изучать однородные, бесконечно малые элементы, которые руководят массами. Никто не может сказать, на сколько дано человеку достигнуть этим путем понимания законов истории; но очевидно, что на этом пути только лежит возможность уловления исторических законов; и что на этом пути не положено еще умом человеческим одной миллионной доли тех усилий, которые положены историками на описание деяний различных царей, полководцев и министров, и на изложение своих соображений по случаю этих деяний.

## 226. Book Eleven · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/226/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/226/#p-N

[¶0] The forces of a dozen European nations burst into Russia. The Russian army and people avoided a collision till Smolénsk was reached, and again from Smolénsk to Borodinó. The French army pushed on to Moscow, its goal, its impetus ever increasing as it neared its aim, just as the velocity of a falling body increases as it approaches the earth. Behind it were seven hundred miles of hunger-stricken, hostile country; ahead were a few dozen miles separating it from its goal. Every soldier in Napoleon’s army felt this and the invasion moved on by its own momentum.

> Russian: Силы двунадесяти языков Европы ворвались в Россию. Русское войско и население отступают, избегая столкновения до Смоленска и от Смоленска до Бородина. Французское войско с постоянно-увеличивающеюся силой стремительности несется к Москве, к цели своего движения. Сила стремительности его, с приближением к цели, увеличивается подобно увеличению быстроты падающего тела, по мере приближения его к земле. Назади тысячи верст голодной, враждебной страны; впереди десятки верст, отделяющие от цели. Это чувствует всякий солдат Наполеоновской армии, и нашествие надвигается само собой, по одной силе стремительности.

[¶1] The more the Russian army retreated the more fiercely a spirit of hatred of the enemy flared up, and while it retreated the army increased and consolidated. At Borodinó a collision took place. Neither army was broken up, but the Russian army retreated immediately after the collision as inevitably as a ball recoils after colliding with another having a greater momentum, and with equal inevitability the ball of invasion that had advanced with such momentum rolled on for some distance, though the collision had deprived it of all its force.

> Russian: В русском войске, по мере отступления, всё более и более разгорается дух озлобления против врага: отступая назад, он сосредоточивается и наростает. Под Бородиным происходит столкновение. Ни то ни другое войско не распадаются, но русское войско непосредственно после столкновения отступает так же необходимо, как необходимо откатывается шар, столкнувшись с другим, с бòльшею стремительностью несущимся на него шаром; и также необходимо (хотя и потерявший всю свою силу в столкновении) стремительно разбежавшийся шар нашествия прокатывается еще некоторое пространство.

[¶2] The Russians retreated eighty miles—to beyond Moscow—and the French reached Moscow and there came to a standstill. For five weeks after that there was not a single battle. The French did not move. As a bleeding, mortally wounded animal licks its wounds, they remained inert in Moscow for five weeks, and then suddenly, with no fresh reason, fled back: they made a dash for the Kalúga road, and (after a victory—for at Málo-Yaroslávets the field of conflict again remained theirs) without undertaking a single serious battle, they fled still more rapidly back to Smolénsk, beyond Smolénsk, beyond the Berëzina, beyond Vílna, and farther still.

> Russian: Русские отступают на 120 верст — за Москву, французы доходят до Москвы и там останавливаются. В продолжение пяти недель после этого нет ни одного сражения. Французы не двигаются. Подобно смертельно-раненому зверю, который, истекая кровью, зализывает свои раны, они пять недель остаются в Москве, ничего не предпринимая, и вдруг без всякой новой причины бегут назад: бросаются на Калужскую дорогу и (после победы, так как опять поле сражения осталось за ними под Мало-Ярославцем), не вступая ни в одно серьезное сражение, бегут еще быстрее назад в Смоленск, за Смоленск, за Вильну, за Березину, и далее.

[¶3] On the evening of the twenty-sixth of August, Kutúzov and the whole Russian army were convinced that the battle of Borodinó was a victory. Kutúzov reported so to the Emperor. He gave orders to prepare for a fresh conflict to finish the enemy and did this not to deceive anyone, but because he knew that the enemy was beaten, as everyone who had taken part in the battle knew it.

> Russian: В вечер 26-го августа, и Кутузов и вся русская армия были уверены, что Бородинское сражение выиграно. Кутузов так и писал государю. Кутузов приказал готовиться на новый бой, чтобы добить неприятеля не потому, чтоб он хотел кого-нибудь обманывать, но потому, что он знал, что враг побежден, так же как знал это каждый из участников сражения.

[¶4] But all that evening and next day reports came in one after another of unheard-of losses, of the loss of half the army, and a fresh battle proved physically impossible.

> Russian: Но в тот же вечер и на другой день стали, одно за другим, приходить известия о потерях неслыханных, о потере половины армии, и новое сражение оказалось физически-невозможным.

[¶5] It was impossible to give battle before information had been collected, the wounded gathered in, the supplies of ammunition replenished, the slain reckoned up, new officers appointed to replace those who had been killed, and before the men had had food and sleep. And meanwhile, the very next morning after the battle, the French army advanced of itself upon the Russians, carried forward by the force of its own momentum now seemingly increased in inverse proportion to the square of the distance from its aim. Kutúzov’s wish was to attack next day, and the whole army desired to do so. But to make an attack the wish to do so is not sufficient, there must also be a possibility of doing it, and that possibility did not exist. It was impossible not to retreat a day’s march, and then in the same way it was impossible not to retreat another and a third day’s march, and at last, on the first of September when the army drew near Moscow—despite the strength of the feeling that had arisen in all ranks—the force of circumstances compelled it to retire beyond Moscow. And the troops retired one more, last, day’s march, and abandoned Moscow to the enemy.

> Russian: Нельзя было давать сражения, когда еще не собраны были сведения, не убраны раненые, не пополнены снаряды, не сочтены убитые, не назначены новые начальники на места убитых, не наелись и не выспались люди. А вместе с тем сейчас же после сражения, на другое утро; французское войско (по той стремительной силе движения, увеличенного теперь как бы в обратном отношении квадратов расстояний) уже надвигалось само собой на русское войско. Кутузов хотел атаковать на другой день, и вся армия хотела этого. Но для того чтобы атаковать, не достаточно желания сделать это; нужно, чтоб была возможность это сделать, а возможности этой не было. Нельзя было не отступить на один переход, потом точно так же нельзя было не отступить на другой и на третий переход, и наконец 1-го сентября, когда армия подошла к Москве — несмотря на всю силу поднявшегося чувства в рядах войска, сила вещей требовала того, чтобы войска эти шли за Москву. И войска отступили еще на один, на последний переход и отдали Москву неприятелю.

[¶6] For people accustomed to think that plans of campaign and battles are made by generals—as anyone of us sitting over a map in his study may imagine how he would have arranged things in this or that battle—the questions present themselves: Why did Kutúzov during the retreat not do this or that? Why did he not take up a position before reaching Filí? Why did he not retire at once by the Kalúga road, abandoning Moscow? and so on. People accustomed to think in that way forget, or do not know, the inevitable conditions which always limit the activities of any commander in chief. The activity of a commander in chief does not at all resemble the activity we imagine to ourselves when we sit at ease in our studies examining some campaign on the map, with a certain number of troops on this and that side in a certain known locality, and begin our plans from some given moment. A commander in chief is never dealing with the beginning of any event—the position from which we always contemplate it. The commander in chief is always in the midst of a series of shifting events and so he never can at any moment consider the whole import of an event that is occurring. Moment by moment the event is imperceptibly shaping itself, and at every moment of this continuous, uninterrupted shaping of events the commander in chief is in the midst of a most complex play of intrigues, worries, contingencies, authorities, projects, counsels, threats, and deceptions and is continually obliged to reply to innumerable questions addressed to him, which constantly conflict with one another.

> Russian: Для тех людей, которые привыкли думать, что планы войн и сражений составляются полководцами таким же образом, как каждый из нас, сидя в своем кабинете над картой, делает соображения о том, как и как бы он распорядился в таком-то и таком-то сражении, представляются вопросы, почему Кутузов при отступлении не поступил так-то и так-то, почему он не занял позиции прежде Филей, почему он не отступил сразу на Калужскую дорогу, оставив Москву и т. д. Люди, привыкшие так думать, забывают или не знают тех неизбежных условий, в которых всегда происходит деятельность всякого главнокомандующего. Деятельность полководца не имеет ни малейшего подобия с тою деятельностью, которую мы воображаем себе, сидя свободно в кабинете, разбирая какую-нибудь кампанию на карте с известным количеством войска, с той и с другой стороны, и в известной местности и начиная наши соображения с какого-нибудь известного момента. Главнокомандующий никогда не бывает в тех условиях начала какого-нибудь события, в которых мы всегда рассматриваем событие. Главнокомандующий всегда находится в средине движущегося ряда событий и так, что никогда, ни в какую минуту, он не бывает в состоянии обдумать всё значение совершающегося события. Событие незаметно, мгновение за мгновением, вырезается в свое значение, и в каждый момент этого последовательного, непрерывного вырезывания события, главнокомандующий находится в центре сложнейшей игры, интриг, забот, зависимости, власти, проектов, советов, угроз, обманов, находится постоянно в необходимости отвечать на бесчисленное количество предлагаемых ему, часто противоречащих один другому, вопросов.

[¶7] Learned military authorities quite seriously tell us that Kutúzov should have moved his army to the Kalúga road long before reaching Filí, and that somebody actually submitted such a proposal to him. But a commander in chief, especially at a difficult moment, has always before him not one proposal but dozens simultaneously. And all these proposals, based on strategics and tactics, contradict each other. A commander in chief’s business, it would seem, is simply to choose one of these projects. But even that he cannot do. Events and time do not wait. For instance, on the twenty-eighth it is suggested to him to cross to the Kalúga road, but just then an adjutant gallops up from Milorádovich asking whether he is to engage the French or retire. An order must be given him at once, that instant. And the order to retreat carries us past the turn to the Kalúga road. And after the adjutant comes the commissary general asking where the stores are to be taken, and the chief of the hospitals asks where the wounded are to go, and a courier from Petersburg brings a letter from the sovereign which does not admit of the possibility of abandoning Moscow, and the commander in chief’s rival, the man who is undermining him (and there are always not merely one but several such), presents a new project diametrically opposed to that of turning to the Kalúga road, and the commander in chief himself needs sleep and refreshment to maintain his energy and a respectable general who has been overlooked in the distribution of rewards comes to complain, and the inhabitants of the district pray to be defended, and an officer sent to inspect the locality comes in and gives a report quite contrary to what was said by the officer previously sent; and a spy, a prisoner, and a general who has been on reconnaissance, all describe the position of the enemy’s army differently. People accustomed to misunderstand or to forget these inevitable conditions of a commander in chief’s actions describe to us, for instance, the position of the army at Filí and assume that the commander in chief could, on the first of September, quite freely decide whether to abandon Moscow or defend it; whereas, with the Russian army less than four miles from Moscow, no such question existed. When had that question been settled? At Drissa and at Smolénsk and most palpably of all on the twenty-fourth of August at Shevárdino and on the twenty-sixth at Borodinó, and each day and hour and minute of the retreat from Borodinó to Filí.

> Russian: Нам пресерьезно говорят ученые военные, что Кутузов еще гораздо прежде Филей должен был двинуть войска на Калужскую дорогу, что даже кто-то предлагал такой проект. Но перед главнокомандующим, особенно в трудную минуту, бывает не один проект, а всегда десятки одновременно. И каждый из этих проектов, основанных на стратегии и тактике, противоречит один другому. Дело главнокомандующего, казалось бы, состоит только в том, чтобы выбрать один из этих проектов. Но и этого он не может сделать. События и время не ждут. Ему предлагают, положим, 28-го числа перейти на Калужскую дорогу, но в это время прискакивает адъютант от Милорадовича и спрашивает, завязывать ли сейчас дело с французами или отступить. Ему надо сейчас, сию минуту, отдать приказанье. А приказанье отступить сбивает нас с поворота на Калужскую дорогу. И вслед за адъютантом интендант спрашивает, куда везти провиант, а начальник гошпиталей, — куда везти раненых; а курьер из Петербурга привозит письмо, государя, не допускающее возможности оставить Москву, а соперник главнокомандующего, тот, кто подкапывается под него (такие всегда есть и не один, а несколько) предлагает новый проект, диаметрально-противуположный плану выхода на Калужскую дорогу; а силы самого главнокомандующего требуют сна и подкрепления; а обойденный наградой почтенный генерал приходит жаловаться, а жители умоляют о защите; посланный офицер для осмотра местности приезжает и доносит совершенно противуположное тому, чтò говорил перед ним посланный офицер; а лазутчик, пленный и делавший рекогносцировку генерал, все описывают различно положение неприятельской армии. Люди, привыкшие не понимать или забывать эти необходимые условия деятельности всякого главнокомандующего, представляют нам, например, положение войск в Филях и при этом предполагают, что главнокомандующий мог 1-го сентября совершенно свободно разрешать вопрос об оставлении или защите Москвы, тогда как при положении русской армии в 5-ти верстах от Москвы, вопроса этого не могло быть. Когда же решился этот вопрос? И под Дриссой, и под Смоленском, и ощутительнее всего 24-го под Шевардиным, и 26-го под Бородиным, и в каждый день и час и минуту отступления от Бородина до Филей.

## 227. Book Eleven · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/227/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/227/#p-N

[¶0] When Ermólov, having been sent by Kutúzov to inspect the position, told the field marshal that it was impossible to fight there before Moscow and that they must retreat, Kutúzov looked at him in silence. “Give me your hand,” said he and, turning it over so as to feel the pulse, added: “You are not well, my dear fellow. Think what you are saying!”

> Russian: Русские войска, отступив от Бородина, стояли у Филей. Ермолов, ездивший для осмотра позиции, подъехал к фельдмаршалу. — Драться на этой позиции нет возможности, — сказал он. Кутузов удивленно посмотрел на него и заставил его повторить сказанные слова. Когда он проговорил, Кутузов протянул ему руку. — Дай-ка руку, — сказал он, и, повернув ее так, чтоб ощупать его пульс, он сказал: — Ты нездоров, голубчик. Подумай, чтò ты говоришь.

[¶1] Kutúzov could not yet admit the possibility of retreating beyond Moscow without a battle. On the Poklónny Hill, four miles from the Dorogomílov gate of Moscow, Kutúzov got out of his carriage and sat down on a bench by the roadside. A great crowd of generals gathered round him, and Count Rostopchín, who had come out from Moscow, joined them. This brilliant company separated into several groups who all discussed the advantages and disadvantages of the position, the state of the army, the plans suggested, the situation of Moscow, and military questions generally. Though they had not been summoned for the purpose, and though it was not so called, they all felt that this was really a council of war. The conversations all dealt with public questions. If anyone gave or asked for personal news, it was done in a whisper and they immediately reverted to general matters. No jokes, or laughter, or smiles even, were seen among all these men. They evidently all made an effort to hold themselves at the height the situation demanded. And all these groups, while talking among themselves, tried to keep near the commander in chief (whose bench formed the center of the gathering) and to speak so that he might overhear them. The commander in chief listened to what was being said and sometimes asked them to repeat their remarks, but did not himself take part in the conversations or express any opinion. After hearing what was being said by one or other of these groups he generally turned away with an air of disappointment, as though they were not speaking of anything he wished to hear. Some discussed the position that had been chosen, criticizing not the position itself so much as the mental capacity of those who had chosen it. Others argued that a mistake had been made earlier and that a battle should have been fought two days before. Others again spoke of the battle of Salamanca, which was described by Crosart, a newly arrived Frenchman in a Spanish uniform. (This Frenchman and one of the German princes serving with the Russian army were discussing the siege of Saragossa and considering the possibility of defending Moscow in a similar manner.) Count Rostopchín was telling a fourth group that he was prepared to die with the city train bands under the walls of the capital, but that he still could not help regretting having been left in ignorance of what was happening, and that had he known it sooner things would have been different.... A fifth group, displaying the profundity of their strategic perceptions, discussed the direction the troops would now have to take. A sixth group was talking absolute nonsense. Kutúzov’s expression grew more and more preoccupied and gloomy. From all this talk he saw only one thing: that to defend Moscow was a physical impossibility in the full meaning of those words, that is to say, so utterly impossible that if any senseless commander were to give orders to fight, confusion would result but the battle would still not take place. It would not take place because the commanders not merely all recognized the position to be impossible, but in their conversations were only discussing what would happen after its inevitable abandonment. How could the commanders lead their troops to a field of battle they considered impossible to hold? The lower-grade officers and even the soldiers (who too reason) also considered the position impossible and therefore could not go to fight, fully convinced as they were of defeat. If Bennigsen insisted on the position being defended and others still discussed it, the question was no longer important in itself but only as a pretext for disputes and intrigue. This Kutúzov knew well.

> Russian: Кутузов на Поклонной горе, в шести верстах от Дорогомиловской заставы, вышел из экипажа и сел на лавку на краю дороги. Огромная толпа генералов собралась вокруг него. Граф Растопчин, приехав из Москвы, присоединился к ним. Всё это блестящее общество, разбившись на несколько кружков, говорило между собой о выгодах и невыгодах позиции, о положении войск, о предполагаемых планах, о состоянии Москвы, вообще о вопросах военных. Все чувствовали, что хотя и не были призваны на то, что хотя это не было так названо, но что это был военный совет. Разговоры все держались в области общих вопросов. Ежели кто и сообщал или узнавал личные новости, то про это говорилось шопотом, и тотчас переходили опять к общим вопросам: ни шуток, ни смеха, ни улыбок даже, не было заметно между всеми этими людьми. Все, очевидно с усилием, старались держаться на высоте положения. И все группы, разговаривая между собой, старались держаться в близости главнокомандующего (лавка которого составляла центр в этих кружках) и говорили так, чтоб он мог их слышать. Главнокомандующий слушал и иногда переспрашивал то, чтò говорили вокруг него, но сам не вступал в разговор и не выражал никакого мнения. Большею частью, послушав разговор какого-нибудь кружка, он с видом разочарования — как будто совсем не о том они говорили, чтò он желал знать, — отворачивался. Одни говорили о выбранной позиции, критикуя не столько самую позицию, сколько умственные способности тех, которые ее выбрали; другие доказывали, что ошибка была сделана прежде, что надо было принять сраженье еще третьего дня; третьи говорили о битве при Саламанке, про которую рассказывал только что приехавший француз Кросар, в испанском мундире. (Француз этот вместе с одним из немецких принцев, служивших в русской армии, разбирал осаду Сарагоссы, предвидя так же защищать Москву.) В четвертом кружке граф Растопчин говорил о том, что он с Московскою дружиной готов погибнуть под стенами столицы, но что всё-таки он не может не сожалеть о той неизвестности, в которой он был оставлен, и что, ежели бы он это знал прежде, было бы другое... Пятые, выказывая глубину своих стратегических соображений, говорили о том направлении, которое должны будут принять войска. Шестые говорили совершенную бессмыслицу. Лицо Кутузова становилось всё озабоченнее и печальнее. Из всех разговоров этих Кутузов видел одно: защищать Москву не было никакой физической возможности в полном значении этих слов, т. е. до такой степени не было возможности, что, ежели бы какой-нибудь безумный главнокомандующий отдал приказ о даче сражения, то произошла бы путаница, и сражения всё-таки бы не было; не было бы потому, что все высшие начальники не только признавали эту позицию невозможною, но в разговорах своих обсуждали только то, чтò произойдет после несомненного оставления этой позиции. Как же могли начальники вести свои войска на поле сражения, которое они считали невозможным? Низшие начальники, даже солдаты (которые тоже рассуждают) также признавали позицию невозможною и потому не могли итти драться с уверенностью поражения. Ежели Бенигсен настаивал на защите этой позиции и другие еще обсуждали ее, то вопрос этот уже не имел значения сам по себе, а имел значение только как предлог для спора и интриги. Это понимал Кутузов.

[¶2] Bennigsen, who had chosen the position, warmly displayed his Russian patriotism (Kutúzov could not listen to this without wincing) by insisting that Moscow must be defended. His aim was as clear as daylight to Kutúzov: if the defense failed, to throw the blame on Kutúzov who had brought the army as far as the Sparrow Hills without giving battle; if it succeeded, to claim the success as his own; or if battle were not given, to clear himself of the crime of abandoning Moscow. But this intrigue did not now occupy the old man’s mind. One terrible question absorbed him and to that question he heard no reply from anyone. The question for him now was: “Have I really allowed Napoleon to reach Moscow, and when did I do so? When was it decided? Can it have been yesterday when I ordered Plátov to retreat, or was it the evening before, when I had a nap and told Bennigsen to issue orders? Or was it earlier still?... When, when was this terrible affair decided? Moscow must be abandoned. The army must retreat and the order to do so must be given.” To give that terrible order seemed to him equivalent to resigning the command of the army. And not only did he love power to which he was accustomed (the honours awarded to Prince Prozoróvski, under whom he had served in Turkey, galled him), but he was convinced that he was destined to save Russia and that that was why, against the Emperor’s wish and by the will of the people, he had been chosen commander in chief. He was convinced that he alone could maintain command of the army in these difficult circumstances, and that in all the world he alone could encounter the invincible Napoleon without fear, and he was horrified at the thought of the order he had to issue. But something had to be decided, and these conversations around him which were assuming too free a character must be stopped.

> Russian: Бенигсен, выбрав позицию, горячо выставляя свой русский патриотизм (которого не мог не морщась выслушивать Кутузов), настаивал на защите Москвы. Кутузов ясно как день видел цель Бенигсена: в случае неудачи защиты — свалить вину на Кутузова, доведшего войска без сражения до Воробьевых гор, а в случае успеха — себе приписать его; в случае же отказа — очистить себя в преступлении оставления Москвы. Но этот вопрос интриги не занимал теперь старого человека. Один страшный вопрос занимал его. И на вопрос этот он ни от кого не слышал ответа. Вопрос состоял для него теперь только в том: «неужели это я допустил до Москвы Наполеона, и когда же я это сделал? Когда это решилось? Неужели вчера, когда я послал к Платову приказ отступить, или третьего дня вечером, когда я задремал и приказал Бенигсену распорядиться? Или еще прежде?.. но когда, когда же решилось это страшное дело? Москва должна быть оставлена. Войска должны отступить, и надо отдать это приказание». Отдать это страшное приказание казалось ему одно и то же, чтò отказаться от командования армией. А мало того, что он любил власть, привык к ней (почет, отдаваемый князю Прозоровскому, при котором он состоял в Турции, дразнил его), он был убежден, что ему было предназначено спасение России, и потому только, против воли государя и по воле народа, он был избран главнокомандующим. Он был убежден, что он один в этих трудных условиях мог держаться во главе армии, что он один во всем мире был в состоянии без ужаса знать своим противником непобедимого Наполеона; и он ужасался мысли о том приказании, которое он должен был отдать. Но надо было решить что-нибудь, надо было прекратить эти разговоры вокруг него, которые начинали принимать слишком свободный характер.

[¶3] He called the most important generals to him.

> Russian: Он подозвал к себе старших генералов.

[¶4] “My head, be it good or bad, must depend on itself,” said he, rising from the bench, and he rode to Filí where his carriages were waiting.

> Russian: — Ma tête, fut-elle bonne ou mauvaise, n’a qu’à s’aider d’elle même, — сказал он, вставая с лавки, и поехал в Фили, где стояли его экипажи.

## 228. Book Eleven · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/228/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/228/#p-N

[¶0] The Council of War began to assemble at two in the afternoon in the better and roomier part of Andrew Savostyánov’s hut. The men, women, and children of the large peasant family crowded into the back room across the passage. Only Malásha, Andrew’s six-year-old granddaughter whom his Serene Highness had petted and to whom he had given a lump of sugar while drinking his tea, remained on the top of the brick oven in the larger room. Malásha looked down from the oven with shy delight at the faces, uniforms, and decorations of the generals, who one after another came into the room and sat down on the broad benches in the corner under the icons. “Granddad” himself, as Malásha in her own mind called Kutúzov, sat apart in a dark corner behind the oven. He sat, sunk deep in a folding armchair, and continually cleared his throat and pulled at the collar of his coat which, though it was unbuttoned, still seemed to pinch his neck. Those who entered went up one by one to the field marshal; he pressed the hands of some and nodded to others. His adjutant Kaysárov was about to draw back the curtain of the window facing Kutúzov, but the latter moved his hand angrily and Kaysárov understood that his Serene Highness did not wish his face to be seen.

> Russian: В просторной, лучшей избе мужика Андрея Савостьянова, в два часа собрался совет. Мужики, бабы и дети мужицкой большой семьи теснились в черной избе через сени. Одна только внучка Андрея, Малаша, шестилетняя девочка, которой светлейший, приласкав ее, дал за чаем кусок сахара, оставалась на печи в большой избе. Малаша робко и радостно смотрела с печи на лица, мундиры и кресты генералов, одного за другим входивших в избу и рассаживавшихся в красном углу, на широких лавках под образами. Сам дедушка, как внутренно называла Малаша Кутузова, сидел от них особо, в темном углу за печкой. Он сидел, глубоко опустившись в складное кресло и беспрестанно покряхтывал и расправлял воротник сюртука, который, хотя и расстегнутый, всё как будто жал его шею. Входившие один за другим подходили к фельдмаршалу; некоторым он пожимал руку, некоторым кивал головой. Адъютант Кайсаров хотел было отдернуть занавеску в окне против Кутузова, но Кутузов сердито замахал ему рукой, и Кайсаров понял, что светлейший не хочет, чтобы видели его лицо.

[¶1] Round the peasant’s deal table, on which lay maps, plans, pencils, and papers, so many people gathered that the orderlies brought in another bench and put it beside the table. Ermólov, Kaysárov, and Toll, who had just arrived, sat down on this bench. In the foremost place, immediately under the icons, sat Barclay de Tolly, his high forehead merging into his bald crown. He had a St. George’s Cross round his neck and looked pale and ill. He had been feverish for two days and was now shivering and in pain. Beside him sat Uvárov, who with rapid gesticulations was giving him some information, speaking in low tones as they all did. Chubby little Dokhtúrov was listening attentively with eyebrows raised and arms folded on his stomach. On the other side sat Count Ostermann-Tolstóy, seemingly absorbed in his own thoughts. His broad head with its bold features and glittering eyes was resting on his hand. Raévski, twitching forward the black hair on his temples as was his habit, glanced now at Kutúzov and now at the door with a look of impatience. Konovnítsyn’s firm, handsome, and kindly face was lit up by a tender, sly smile. His glance met Malásha’s, and the expression of his eyes caused the little girl to smile.

> Russian: Вокруг мужицкого елового стола, на котором лежали карты, планы, карандаши, бумаги, собралось так много народа, что денщики принесли еще лавку и поставили у стола. На лавку эту сели пришедшие: Ермолов, Кайсаров и Толь. Под самыми образами на первом месте сидел с Георгием на шее, с бледным, болезненным лицом и с своим высоким лбом, сливающимся с голой головою, Барклай-де-Толли. Второй уже день он мучился лихорадкой, и в это самое время его знобило и ломало. Рядом с ним сидел Уваров и негромким голосом (как и все говорили) что-то, быстро делая жесты, сообщал Барклаю. Маленький, кругленький Дохтуров, приподняв брови и сложив руки на животе, внимательно прислушивался. С другой стороны сидел, облокотивши на руку свою широкую с смелыми чертами и блестящими глазами голову, граф Остерман-Толстой и казался погруженным в свои мысли. Раевский с выражением нетерпения, привычным жестом наперед курчавя свои черные волосы на висках, поглядывал то на Кутузова, то на входную дверь. Твердое, красивое и доброе лицо Коновницына светилось нежною и хитрою улыбкой. Он встретил взгляд Малаши и глазами делал ей знаки, которые заставляли девочку улыбаться.

[¶2] They were all waiting for Bennigsen, who on the pretext of inspecting the position was finishing his savory dinner. They waited for him from four till six o’clock and did not begin their deliberations all that time but talked in low tones of other matters.

> Russian: Все ждали Бенигсена, который доканчивал свой вкусный обед под предлогом нового осмотра позиции. Его ждали от четырех до шести часов, и во всё это время не приступали к совещанию и тихими голосами вели посторонние разговоры.

[¶3] Only when Bennigsen had entered the hut did Kutúzov leave his corner and draw toward the table, but not near enough for the candles that had been placed there to light up his face.

> Russian: Только когда в избу вошел Бенигсен, Кутузов выдвинулся из своего угла и подвинулся к столу, но настолько, что лицо его не было освещено поданными на стол свечами.

[¶4] Bennigsen opened the council with the question: “Are we to abandon Russia’s ancient and sacred capital without a struggle, or are we to defend it?” A prolonged and general silence followed. There was a frown on every face and only Kutúzov’s angry grunts and occasional cough broke the silence. All eyes were gazing at him. Malásha too looked at “Granddad.” She was nearest to him and saw how his face puckered; he seemed about to cry, but this did not last long.

> Russian: Бенигсен открыл совет вопросом: «оставить ли без боя священную и древнюю столицу России или защищать ее?» Последовало долгое и общее молчание. Все лица нахмурились, и в тишине слышалось сердитое кряхтенье и покашливанье Кутузова. Все глаза смотрели на него. Малаша тоже смотрела на дедушку. Она ближе всех была к нему и видела, как лицо его сморщилось: он точно собрался плакать. Но это продолжалось недолго.

[¶5] “Russia’s ancient and sacred capital!” he suddenly said, repeating Bennigsen’s words in an angry voice and thereby drawing attention to the false note in them. “Allow me to tell you, your excellency, that that question has no meaning for a Russian.” (He lurched his heavy body forward.) “Such a question cannot be put; it is senseless! The question I have asked these gentlemen to meet to discuss is a military one. The question is that of saving Russia. Is it better to give up Moscow without a battle, or by accepting battle to risk losing the army as well as Moscow? That is the question on which I want your opinion,” and he sank back in his chair.

> Russian: — Священную древнюю столицу России! — вдруг заговорил он, сердитым голоcом повторяя слова Бенигсена, и этим указывая на фальшивую ноту этих слов. — Позвольте вам сказать, ваше сиятельство, что вопрос этот не имеет смысла для русского человека. (Он перевалился вперед своим тяжелым телом.) Такой вопрос нельзя ставить, и такой вопрос не имеет смысла. Вопрос, для которого я просил собраться этих господ, это вопрос военный. Вопрос следующий: «Спасенье России в армии. Выгоднее ли рисковать потерею армии и Москвы, приняв сраженье, или отдать Москву без сражения? Вот на какой вопрос я желаю знать ваше мнение». (Он откачнулся назад на спинку кресла.)

[¶6] The discussion began. Bennigsen did not yet consider his game lost. Admitting the view of Barclay and others that a defensive battle at Filí was impossible, but imbued with Russian patriotism and the love of Moscow, he proposed to move troops from the right to the left flank during the night and attack the French right flank the following day. Opinions were divided, and arguments were advanced for and against that project. Ermólov, Dokhtúrov, and Raévski agreed with Bennigsen. Whether feeling it necessary to make a sacrifice before abandoning the capital or guided by other, personal considerations, these generals seemed not to understand that this council could not alter the inevitable course of events and that Moscow was in effect already abandoned. The other generals, however, understood it and, leaving aside the question of Moscow, spoke of the direction the army should take in its retreat. Malásha, who kept her eyes fixed on what was going on before her, understood the meaning of the council differently. It seemed to her that it was only a personal struggle between “Granddad” and “Long-coat” as she termed Bennigsen. She saw that they grew spiteful when they spoke to one another, and in her heart she sided with “Granddad.” In the midst of the conversation she noticed “Granddad” give Bennigsen a quick, subtle glance, and then to her joys she saw that “Granddad” said something to “Long-coat” which settled him. Bennigsen suddenly reddened and paced angrily up and down the room. What so affected him was Kutúzov’s calm and quiet comment on the advantage or disadvantage of Bennigsen’s proposal to move troops by night from the right to the left flank to attack the French right wing.

> Russian: Начались прения. Бенигсен не считал еще игры проигранною. Допуская мнение Барклая и других о невозможности принять оборонительное сражение под Филями, он, проникнувшись русским патриотизмом и любовью к Москве, предлагал перевести войска в ночи с правого на левый фланг и ударить на другой день на правое крыло французов. Мнения разделились, были споры в пользу и против этого мнения. Ермолов, Дохтуров и Раевский согласились с мнением Бенигсена. Руководимые ли чувством потребности жертвы пред оставлением столицы или другими личными соображениями, но эти генералы как бы не понимали того, что настоящий совет не мог изменить неизбежного хода дел и что Москва уже теперь оставлена. Остальные генералы понимали это и, оставляя в стороне вопрос о Москве, говорили о том направлении, которое в своем отступлении должно было принять войско. Малаша, которая, не спуская глаз смотрела на то, что делалось перед ней, иначе понимала значение этого совета. Ей казалось, что дело было только в личной борьбе между «дедушкой» и «длиннополым», как она называла Бенигсена. Она видела, что они злились, когда говорили друг с другом, и в душе своей она держала сторону дедушки. В средине разговора она заметила быстрый лукавый взгляд, брошенный дедушкой на Бенигсена, и вслед затем к радости своей заметила, что дедушка, сказав что-то длиннополому, осадил его: Бенигсен вдруг покраснел и сердито прошелся по избе. Слова, так подействовавшие на Бенигсена, были спокойным и тихим голосом выраженное Кутузовым мнение о выгоде и невыгоде предложения Бенигсена: о переводе в ночи войск с правого на левый фланг для атаки правого крыла французов.

[¶7] “Gentlemen,” said Kutúzov, “I cannot approve of the count’s plan. Moving troops in close proximity to an enemy is always dangerous, and military history supports that view. For instance...” Kutúzov seemed to reflect, searching for an example, then with a clear, naïve look at Bennigsen he added: “Oh yes; take the battle of Friedland, which I think the count well remembers, and which was... not fully successful, only because our troops were rearranged too near the enemy....” There followed a momentary pause, which seemed very long to them all.

> Russian: — Я, господа, — сказал Кутузов, — не могу одобрить плана графа. Передвижения войск в близком расстоянии от неприятеля всегда бывают опасны, и военная история подтверждает это соображение. Так, например... (Кутузов как будто задумался, приискивая пример и светлым, наивным взглядом глядя на Бенигсена). Да вот хоть бы Фридландское сражение, которое, как я думаю, граф хорошо помнит, было... не вполне удачно только оттого, что войска наши перестраивались в слишком близком расстоянии от неприятеля... — Последовало, показавшееся всем очень продолжительным, минутное молчание.

[¶8] The discussion recommenced, but pauses frequently occurred and they all felt that there was no more to be said.

> Russian: Прения опять возобновились, но часто наступали перерывы, и чувствовалось, что говорить больше не о чем.

[¶9] During one of these pauses Kutúzov heaved a deep sigh as if preparing to speak. They all looked at him.

> Russian: Во время одного из таких перерывов, Кутузов тяжело вздохнул, как бы сбираясь говорить. Все оглянулись на него.

[¶10] “Well, gentlemen, I see that it is I who will have to pay for the broken crockery,” said he, and rising slowly he moved to the table. “Gentlemen, I have heard your views. Some of you will not agree with me. But I,” he paused, “by the authority entrusted to me by my Sovereign and country, order a retreat.”

> Russian: — Eh bien, messieurs! Je vois que c’est moi qui payerai les pots cassés, — сказал он. И, медленно приподнявшись, он подошел к столу. — Господа, я слышал ваши мнения. Некоторые будут несогласны со мной. Но я (он остановился) властью, врученною мне моим государем и отечеством, я — приказываю отступление.

[¶11] After that the generals began to disperse with the solemnity and circumspect silence of people who are leaving, after a funeral.

> Russian: Вслед за этим генералы стали расходиться с тою же торжественною и молчаливою осторожностью, с которою расходятся после похорон.

[¶12] Some of the generals, in low tones and in a strain very different from the way they had spoken during the council, communicated something to their commander in chief.

> Russian: Некоторые из генералов негромким голосом, совсем в другом диапазоне, чем когда они говорили на совете, передали кое-что главнокомандующему.

[¶13] Malásha, who had long been expected for supper, climbed carefully backwards down from the oven, her bare little feet catching at its projections, and slipping between the legs of the generals she darted out of the room.

> Russian: Малаша, которую уже давно ждали ужинать, осторожно спустилась задом с палатей, цепляясь босыми ножонками за уступы печки и, замешавшись между ног генералов, шмыгнула в дверь.

[¶14] When he had dismissed the generals Kutúzov sat a long time with his elbows on the table, thinking always of the same terrible question: “When, when did the abandonment of Moscow become inevitable? When was that done which settled the matter? And who was to blame for it?”

> Russian: Отпустив генералов, Кутузов долго сидел облокотившись на стол и думал всё о том же страшном вопросе: «Когда же, когда же наконец решилось то, что оставлена Москва? Когда было сделано то, чтò решило вопрос и кто виноват в этом?»

[¶15] “I did not expect this,” said he to his adjutant Schneider when the latter came in late that night. “I did not expect this! I did not think this would happen.”

> Russian: — Этого, этого я не ждал, — сказал он вошедшему к нему, уже поздно ночью, адъютанту Шнейдеру; — этого я не ждал! Этого я не думал!

[¶16] “You should take some rest, your Serene Highness,” replied Schneider.

> Russian: — Вам надо отдохнуть, ваша светлость, — сказал Шнейдер.

[¶17] “But no! They shall eat horseflesh yet, like the Turks!” exclaimed Kutúzov without replying, striking the table with his podgy fist. “They shall too, if only...”

> Russian: — Да нет же! Будут же они лошадиное мясо жрать как турки, — не отвечая прокричал Кутузов, ударяя пухлым кулаком по столу, — будут и они, только бы...

## 229. Book Eleven · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/229/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/229/#p-N

[¶0] At that very time, in circumstances even more important than retreating without a battle, namely the evacuation and burning of Moscow, Rostopchín, who is usually represented as being the instigator of that event, acted in an altogether different manner from Kutúzov.

> Russian: В противуположность Кутузову, в то же время, в событии еще более важнейшем, чем отступление армии без боя, в оставлении Москвы и сожжении ее, Растопчин, представляющийся нам руководителем этого события, действовал совершенно иначе.

[¶1] After the battle of Borodinó the abandonment and burning of Moscow was as inevitable as the retreat of the army beyond Moscow without fighting.

> Russian: Событие это — оставление Москвы и сожжение ее — было так же неизбежно, как и отступление войск без боя за Москву после Бородинского сражения.

[¶2] Every Russian might have predicted it, not by reasoning but by the feeling implanted in each of us and in our fathers.

> Russian: Каждый русский человек, не на основании умозаключений, а на основании того чувства, которое лежит в нас и лежало в наших отцах, мог бы предсказать то, чтó совершилось.

[¶3] The same thing that took place in Moscow had happened in all the towns and villages on Russian soil beginning with Smolénsk, without the participation of Count Rostopchín and his broadsheets. The people awaited the enemy unconcernedly, did not riot or become excited or tear anyone to pieces, but faced its fate, feeling within it the strength to find what it should do at that most difficult moment. And as soon as the enemy drew near the wealthy classes went away abandoning their property, while the poorer remained and burned and destroyed what was left.

> Russian: Начиная от Смоленска, во всех городах и деревнях русской земли, без участия графа Растопчина и его афиш, происходило то же самое, чтò произошло в Москве. Народ с беспечностью ждал неприятеля, не бунтовал, не волновался, никого не раздирал на куски, а спокойно ждал своей судьбы, чувствуя в себе силы в самую трудную минуту найти то, чтò должно было сделать. И как только неприятель подходил, богатейшие элементы населения уходили, оставляя свое имущество; беднейшие оставались и зажигали и истребляли то, чтò оставалось.

[¶4] The consciousness that this would be so and would always be so was and is present in the heart of every Russian. And a consciousness of this, and a foreboding that Moscow would be taken, was present in Russian Moscow society in 1812. Those who had quitted Moscow already in July and at the beginning of August showed that they expected this. Those who went away, taking what they could and abandoning their houses and half their belongings, did so from the latent patriotism which expresses itself not by phrases or by giving one’s children to save the fatherland and similar unnatural exploits, but unobtrusively, simply, organically, and therefore in the way that always produces the most powerful results.

> Russian: Сознание того, что это так будет и всегда так будет, лежало и лежит в душе русского человека. И сознание это, и более того, предчувствие того, что Москва будет взята, лежало в русском, московском обществе 12-го года. Те, которые стали выезжать из Москвы еще в июле и начале августа, показали, что они ждали этого. Те, которые выезжали с тем, чтò они могли захватить, оставляя домà и половину имущества, действовали так вследствие того скрытого (latent) патриотизма, который выражается не фразами, не убийством детей для спасения отечества и т. п. неестественными действиями, а который выражается незаметно, просто, органически и потому производит всегда самые сильные результаты.

[¶5] “It is disgraceful to run away from danger; only cowards are running away from Moscow,” they were told. In his broadsheets Rostopchín impressed on them that to leave Moscow was shameful. They were ashamed to be called cowards, ashamed to leave, but still they left, knowing it had to be done. Why did they go? It is impossible to suppose that Rostopchín had scared them by his accounts of horrors Napoleon had committed in conquered countries. The first people to go away were the rich educated people who knew quite well that Vienna and Berlin had remained intact and that during Napoleon’s occupation the inhabitants had spent their time pleasantly in the company of the charming Frenchmen whom the Russians, and especially the Russian ladies, then liked so much.

> Russian: «Стыдно бежать от опасности; только трусы бегут из Москвы», говорили им. Растопчин в своих афишках внушал им, что уезжать из Москвы было позорно. Им совестно было получать наименование трусов, совестно было ехать, но они всё-таки ехали, зная, что так надо было. Зачем они ехали? Нельзя предположить, чтобы Растопчин напугал их ужасами, которые производил Наполеон в покоренных землях. Уезжали, и первые уехали богатые, образованные люди, знавшие очень хорошо, что Вена и Берлин остались целы, и что там, во время занятия их Наполеоном, жители весело проводили время с обворожительными французами, которых так любили тогда русские мужчины и в особенности дамы.

[¶6] They went away because for Russians there could be no question as to whether things would go well or ill under French rule in Moscow. It was out of the question to be under French rule, it would be the worst thing that could happen. They went away even before the battle of Borodinó and still more rapidly after it, despite Rostopchín’s calls to defend Moscow or the announcement of his intention to take the wonder-working icon of the Iberian Mother of God and go to fight, or of the balloons that were to destroy the French, and despite all the nonsense Rostopchín wrote in his broadsheets. They knew that it was for the army to fight, and that if it could not succeed it would not do to take young ladies and house serfs to the Three Hills quarter of Moscow to fight Napoleon, and that they must go away, sorry as they were to abandon their property to destruction. They went away without thinking of the tremendous significance of that immense and wealthy city being given over to destruction, for a great city with wooden buildings was certain when abandoned by its inhabitants to be burned. They went away each on his own account, and yet it was only in consequence of their going away that the momentous event was accomplished that will always remain the greatest glory of the Russian people. The lady who, afraid of being stopped by Count Rostopchín’s orders, had already in June moved with her Negroes and her women jesters from Moscow to her Sarátov estate, with a vague consciousness that she was not Bonaparte’s servant, was really, simply, and truly carrying out the great work which saved Russia. But Count Rostopchín, who now taunted those who left Moscow and now had the government offices removed; now distributed quite useless weapons to the drunken rabble; now had processions displaying the icons, and now forbade Father Augustin to remove icons or the relics of saints; now seized all the private carts in Moscow and on one hundred and thirty-six of them removed the balloon that was being constructed by Leppich; now hinted that he would burn Moscow and related how he had set fire to his own house; now wrote a proclamation to the French solemnly upbraiding them for having destroyed his Orphanage; now claimed the glory of having hinted that he would burn Moscow and now repudiated the deed; now ordered the people to catch all spies and bring them to him, and now reproached them for doing so; now expelled all the French residents from Moscow, and now allowed Madame Aubert-Chalmé (the center of the whole French colony in Moscow) to remain, but ordered the venerable old postmaster Klyucharëv to be arrested and exiled for no particular offense; now assembled the people at the Three Hills to fight the French and now, to get rid of them, handed over to them a man to be killed and himself drove away by a back gate; now declared that he would not survive the fall of Moscow, and now wrote French verses in albums concerning his share in the affair—this man did not understand the meaning of what was happening but merely wanted to do something himself that would astonish people, to perform some patriotically heroic feat; and like a child he made sport of the momentous, and unavoidable event—the abandonment and burning of Moscow—and tried with his puny hand now to speed and now to stay the enormous, popular tide that bore him along with it.

> Russian: Они ехали потому, что для русских людей не могло быть вопроса: хорошо ли или дурно будет под управлением французов в Москве. Под управлением французов нельзя было быть: это было хуже всего. Они уезжали и до Бородинского сражения, и еще быстрее после Бородинского сражения, не взирая на воззвания к защите, несмотря на заявления главнокомандующего Москвы о намерении его поднять Иверскую и итти драться, и на воздушные шары, которые должны были погубить французов, и несмотря на весь тот вздор, о котором писал Растопчин в своих афишах. Они знали, что войско должно драться, и что ежели оно не может, то с барышнями и дворовыми людьми нельзя итти на Три Горы воевать с Наполеоном, и что надо уезжать, как ни жалко оставлять на погибель свое имущество. Они уезжали и не думали о величественном значении этой громадной, богатой столицы, оставленной жителями и отданной на жертву огню (большой покинутый деревянный город необходимо должен был сгореть); они уезжали каждый для себя, а вместе с тем, только вследствие того, что они уехали, и совершилось то величественное событие, которое навсегда останется лучшею славой русского народа. Та барыня, которая еще в июне месяце, с своими арапами и шутихами, поднималась из Москвы в саратовскую деревню, с смутным сознанием того, что она Бонапарту не слуга, и со страхом, чтоб ее не остановили по приказанию графа Растопчина, делала просто и истинно то великое дело, которое спасло Россию. Граф же Растопчин, который то стыдил тех, которые уезжали, то вывозил присутственные места, то выдавал никуда негодное оружие пьяному сброду, то поднимал образà, то запрещал Августину вывозить мощи и иконы, то захватывал все частные подводы, бывшие в Москве, то на 136 подводах увозил делаемый Леппихом воздушный шар, то намекал на то, что он сожжет Москву, то рассказывал, как он сжег свой дом и написал прокламацию французам, где торжественно упрекал их, что они разорили его детский приют; то принимал славу сожжения Москвы, то отрекался от нее, то приказывал народу ловить всех шпионов и приводить к нему, то упрекал за это народ, то высылал всех французов из Москвы, то оставлял в городе г-жу Обер-Шальме, составлявшую центр всего французского московского населения, а без особой вины приказывал схватить и увезти в ссылку старого почтенного почт-директора Ключарева; то сбирал народ на Три Горы, чтобы драться с французами, то, чтоб отделаться от этого народа, отдавал ему на убийство человека, и сам уезжал в задние ворота; то говорил, что он не переживет несчастия Москвы, то писал в альбомы по-французски стихи о своем участии в этом деле, — этот человек не понимал значения совершающегося события, а хотел только что-то сделать сам, удивить кого-то, что-то совершить патриотически-геройское, и как мальчик резвился над величавым и неизбежным событием оставления и сожжения Москвы, и старался своею маленькою рукой то поощрить, то задерживать течение громадного, уносившего его вместе с собой, народного потока.

## 230. Book Eleven · Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/230/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/230/#p-N

[¶0] Hélène, having returned with the court from Vílna to Petersburg, found herself in a difficult position.

> Russian: Элен, возвратившись вместе с Двором из Вильны в Петербург, находилась в затруднительном положении.

[¶1] In Petersburg she had enjoyed the special protection of a grandee who occupied one of the highest posts in the Empire. In Vílna she had formed an intimacy with a young foreign prince. When she returned to Petersburg both the magnate and the prince were there, and both claimed their rights. Hélène was faced by a new problem—how to preserve her intimacy with both without offending either.

> Russian: В Петербурге Элен пользовалась особым покровительством вельможи, занимавшего одну из высших должностей в государстве. В Вильне же она сблизилась с молодым иностранным принцем. Когда она возвратилась в Петербург, принц и вельможа были оба в Петербурге, оба заявляли свои права, и для Элен представилась новая еще в ее карьере задача: сохранить свою близость отношений с обоими, не оскорбив ни одного.

[¶2] What would have seemed difficult or even impossible to another woman did not cause the least embarrassment to Countess Bezúkhova, who evidently deserved her reputation of being a very clever woman. Had she attempted concealment, or tried to extricate herself from her awkward position by cunning, she would have spoiled her case by acknowledging herself guilty. But Hélène, like a really great man who can do whatever he pleases, at once assumed her own position to be correct, as she sincerely believed it to be, and that everyone else was to blame.

> Russian: То, чтò показалось бы трудным и даже невозможным для другой женщины, ни разу не заставило задуматься графиню Безухову, не даром видно пользовавшуюся репутацией умнейшей женщины. Ежели бы она стала скрывать свои поступки, выпутываться хитростью из неловкого положения, она бы этим самым испортила свое дело, сознав себя виноватою; но Элен, напротив, сразу, как истинно великий человек, который может всё то, чтò хочет, поставила себя в положение правоты, в которую она искренно верила, а всех других в положение виноватости.

[¶3] The first time the young foreigner allowed himself to reproach her, she lifted her beautiful head and, half turning to him, said firmly: “That’s just like a man—selfish and cruel! I expected nothing else. A woman sacrifices herself for you, she suffers, and this is her reward! What right have you, monseigneur, to demand an account of my attachments and friendships? He is a man who has been more than a father to me!” The prince was about to say something, but Hélène interrupted him. “Well, yes,” said she, “it may be that he has other sentiments for me than those of a father, but that is not a reason for me to shut my door on him. I am not a man, that I should repay kindness with ingratitude! Know, monseigneur, that in all that relates to my intimate feelings I render account only to God and to my conscience,” she concluded, laying her hand on her beautiful, fully expanded bosom and looking up to heaven.

> Russian: В первый раз как молодое, иностранное лицо позволило себе делать ей упреки, она, гордо подняв свою красивую голову и в полуоборот повернувшись к нему, твердо сказала: — Voilà l’égoisme et la cruauté des hommes! Je ne m’attendais pas à autre chose. La femme se sacrifie pour vous, elle souffre, et voilà sa récompense. Quel droit avez vous, Monseigneur, de me demander compte de mes amitiés, de mes affections? d’est un homme qui a été plus qu’un père pour moi. Лицо хотело что-то сказать. Элен перебила его. — Eh bien, oui, — сказала она, — peut être qu’il a pour moi d’autres sentiments que ceux d’un père, mais ce n’est pas une raison pour que je lui ferme ma porte. Je ne suis pas un homme pour être ingrate. Sachez, Monseigneur, pour tout ce qui a rapport à mes sentiments intimes, je ne rends compte qu’à Dieu et à ma conscience, — кончила она, дотрогиваясь рукой до высоко поднявшейся красивой груди и взглядывая на небо.

[¶4] “But for heaven’s sake listen to me!”

> Russian: — Mais écoutez moi, au nom de Dieu.

[¶5] “Marry me, and I will be your slave!”

> Russian: — Epousez moi, et je serai votre esclave.

[¶6] “But that’s impossible.”

> Russian: — Mais c’est impossible.

[¶7] “You won’t deign to demean yourself by marrying me, you...” said Hélène, beginning to cry.

> Russian: — Vous ne daignez pas descendre jusqu’à moi, vous... — заплакав сказала Элен.

[¶8] The prince tried to comfort her, but Hélène, as if quite distraught, said through her tears that there was nothing to prevent her marrying, that there were precedents (there were up to that time very few, but she mentioned Napoleon and some other exalted personages), that she had never been her husband’s wife, and that she had been sacrificed.

> Russian: Лицо стало утешать ее; Элен же сквозь слезы говорила (как бы забывшись), что ничто не может мешать ей выйти замуж, что есть примеры (тогда еще мало было примеров, но она назвала Наполеона и других высоких особ), что она никогда не была женою своего мужа, что она была принесена в жертву.

[¶9] “But the law, religion...” said the prince, already yielding.

> Russian: — Но законы, религия... — уже сдаваясь, говорило лицо.

[¶10] “The law, religion... What have they been invented for if they can’t arrange that?” said Hélène.

> Russian: — Законы, религия... На чтò бы они были выдуманы, ежели бы они не могли сделать этого! — сказала Элен.

[¶11] The prince was surprised that so simple an idea had not occurred to him, and he applied for advice to the holy brethren of the Society of Jesus, with whom he was on intimate terms.

> Russian: Важное лицо было удивлено тем, что такое простое рассуждение могло не приходить ему в голову, и обратилось за советом к святым братьям Общества Иисусова, с которыми оно находилось в близких отношениях.

[¶12] A few days later at one of those enchanting fetes which Hélène gave at her country house on the Stone Island, the charming Monsieur de Jobert, a man no longer young, with snow white hair and brilliant black eyes, a Jesuit à robe courte * was presented to her, and in the garden by the light of the illuminations and to the sound of music talked to her for a long time of the love of God, of Christ, of the Sacred Heart, and of the consolations the one true Catholic religion affords in this world and the next. Hélène was touched, and more than once tears rose to her eyes and to those of Monsieur de Jobert and their voices trembled. A dance, for which her partner came to seek her, put an end to her discourse with her future directeur de conscience, but the next evening Monsieur de Jobert came to see Hélène when she was alone, and after that often came again. * Lay member of the Society of Jesus.

> Russian: Через несколько дней после этого, на одном из обворожительных праздников, который давала Элен, на своей даче на Каменном Острову, ей был представлен немолодой, с белыми как снег волосами и черными, блестящими глазами, обворожительный m-r de Jobert, un Jésuite à robe courte, который долго в саду, при свете иллюминации и при звуках музыки, беседовал с Элен о любви к Богу, к Христу, к сердцу Божьей Матери и об утешениях, доставляемых в этой и в будущей жизни единою истинною, католическою религией. Элен была тронута, и несколько раз у нее и у m-r Jobert в глазах стояли слезы и дрожал голос. Танец, на который кавалер пришел звать Элен, расстроил ее беседу с ее будущим directeur de conscience; но на другой день m-r de Jobert пришел один вечером к Элен, и с того времени часто стал бывать у нее.

[¶13] One day he took the countess to a Roman Catholic church, where she knelt down before the altar to which she was led. The enchanting, middle-aged Frenchman laid his hands on her head and, as she herself afterward described it, she felt something like a fresh breeze wafted into her soul. It was explained to her that this was la grâce.

> Russian: В один день он сводил графиню в католический храм, где она стала на колени перед алтарем, к которому была подведена. Немолодой, обворожительный француз положил ей на голову руки и, как она сама потом рассказывала, она почувствовала что-то в роде дуновения свежего ветра, которое сошло ей в душу. Ей объяснили, что это была la grâce.

[¶14] After that a long-frocked abbé was brought to her. She confessed to him, and he absolved her from her sins. Next day she received a box containing the Sacred Host, which was left at her house for her to partake of. A few days later Hélène learned with pleasure that she had now been admitted to the true Catholic Church and that in a few days the Pope himself would hear of her and would send her a certain document.

> Russian: Потом ей привели аббата à robe longue, он исповедывал ее и отпустил ей грехи ее. На другой день ей принесли ящик, в котором было причастие, и оставили ей на дому для употребления. После нескольких дней Элен, к удовольствию своему, узнала, что она теперь вступила в истинную, католическую церковь, и что на-днях сам папа узнает о ней и пришлет ей какую-то бумагу.

[¶15] All that was done around her and to her at this time, all the attention devoted to her by so many clever men and expressed in such pleasant, refined ways, and the state of dove-like purity she was now in (she wore only white dresses and white ribbons all that time) gave her pleasure, but her pleasure did not cause her for a moment to forget her aim. And as it always happens in contests of cunning that a stupid person gets the better of cleverer ones, Hélène—having realized that the main object of all these words and all this trouble was, after converting her to Catholicism, to obtain money from her for Jesuit institutions (as to which she received indications)—before parting with her money insisted that the various operations necessary to free her from her husband should be performed. In her view the aim of every religion was merely to preserve certain proprieties while affording satisfaction to human desires. And with this aim, in one of her talks with her Father Confessor, she insisted on an answer to the question, in how far was she bound by her marriage?

> Russian: Всё, чтò делалось за это время вокруг нее и с нею, всё это внимание, обращенное на нее столькими умными людьми и выражающееся в таких приятных, утонченных формах, и голубиная чистота, в которой она теперь находилась (она носила всё это время белые платья с белыми лентами), всё это доставляло ей удовольствие; но из-за этого удовольствия она ни на минуту не упускала своей цели. И как всегда бывает, что в деле хитрости глупый человек проводит более умных, она, поняв, что цель всех этих слов и хлопот состояла преимущественно в том, чтобы, обратив ее в католичество, взять с нее денег в пользу иезуитских учреждений (о чем ей делали намеки), Элен, прежде чем давать деньги, настаивала на том, чтобы над нею произвели те различные операции, которые бы освободили ее от мужа. В ее понятиях значение всякой религии состояло только в том, чтобы при удовлетворении человеческих желаний соблюдать известные приличия. И с этою целью она, в одной из своих бесед с духовником настоятельно потребовала от него ответа на вопрос о том, в какой мере ее брак связывает ее.

[¶16] They were sitting in the twilight by a window in the drawing room. The scent of flowers came in at the window. Hélène was wearing a white dress, transparent over her shoulders and bosom. The abbé, a well-fed man with a plump, clean-shaven chin, a pleasant firm mouth, and white hands meekly folded on his knees, sat close to Hélène and, with a subtle smile on his lips and a peaceful look of delight at her beauty, occasionally glanced at her face as he explained his opinion on the subject. Hélène with an uneasy smile looked at his curly hair and his plump, clean-shaven, blackish cheeks and every moment expected the conversation to take a fresh turn. But the abbé, though he evidently enjoyed the beauty of his companion, was absorbed in his mastery of the matter.

> Russian: Они сидели в гостиной у окна. Были сумерки. Из окна пахло цветами. Элен была в белом платье, просвечивающем на груди и плечах. Аббат, хорошо откормленный, с пухлою, гладко-бритою бородой, приятным, крепким ртом и белыми руками, сложенными кротко на коленях, сидел близко к Элен, и с тонкою улыбкой на губах, мирно-восхищенным ее красотою взглядом, смотрел изредка на ее лицо, и излагал свой взгляд на занимавший их вопрос. Элен, беспокойно улыбаясь, глядела на его вьющиеся волоса, гладко выбритые, чернеющие, полные щеки и всякую минуту ждала нового оборота разговора. Но аббат хотя очевидно и наслаждаясь красотой своей собеседницы, был увлечен мастерством своего дела.

[¶17] The course of the Father Confessor’s arguments ran as follows: “Ignorant of the import of what you were undertaking, you made a vow of conjugal fidelity to a man who on his part, by entering the married state without faith in the religious significance of marriage, committed an act of sacrilege. That marriage lacked the dual significance it should have had. Yet in spite of this your vow was binding. You swerved from it. What did you commit by so acting? A venial, or a mortal, sin? A venial sin, for you acted without evil intention. If now you married again with the object of bearing children, your sin might be forgiven. But the question is again a twofold one: firstly...”

> Russian: Ход рассуждения руководителя совести был следующий. В неведении значения того, чтò вы предпринимали, вы дали обет брачной верности человеку, который с своей стороны, вступив в брак и не веря в религиозное значение брака, совершил кощунство. Брак этот не имел двоякого значения которое должен он иметь. Но несмотря на то, обет ваш связывал вас. Вы отступили от него. Что вы совершили этим? Péché veniel или péché mortel? Péché veniel, потому что вы без дурного умысла совершили поступок. Ежели вы теперь, с целью иметь детей, вступили бы в новый брак, то грех ваш мог бы быть прощен. Но вопрос опять распадается на двое: Первое...

[¶18] But suddenly Hélène, who was getting bored, said with one of her bewitching smiles: “But I think that having espoused the true religion I cannot be bound by what a false religion laid upon me.”

> Russian: — Но я думаю, — сказала вдруг соскучившаяся Элен, с своею обворожительною улыбкой, — что я, вступив в истинную религию, не могу быть связана тем, чтò наложила на меня ложная религия.

[¶19] The director of her conscience was astounded at having the case presented to him thus with the simplicity of Columbus’ egg. He was delighted at the unexpected rapidity of his pupil’s progress, but could not abandon the edifice of argument he had laboriously constructed.

> Russian: Directeur de conscience был изумлен этим постановлением перед ним с такою простотою Колумбова яйца. Он восхищен был неожиданною быстротой успехов своей ученицы, но не мог отказаться от своего умственного, трудами построенного, здания аргументов.

[¶20] “Let us understand one another, Countess,” said he with a smile, and began refuting his spiritual daughter’s arguments.

> Russian: — Entendons nous, comtesse, — сказал он с улыбкой и стал опровергать рассуждения своей духовной дочери.

## 231. Book Eleven · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/231/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/231/#p-N

[¶0] Hélène understood that the question was very simple and easy from the ecclesiastical point of view, and that her directors were making difficulties only because they were apprehensive as to how the matter would be regarded by the secular authorities.

> Russian: Элен понимала, что дело было очень просто и легко с духовной точки зрения, но что ее руководители делали затруднения только потому, что они опасались, каким образом светская власть посмотрит на это дело.

[¶1] So she decided that it was necessary to prepare the opinion of society. She provoked the jealousy of the elderly magnate and told him what she had told her other suitor; that is, she put the matter so that the only way for him to obtain a right over her was to marry her. The elderly magnate was at first as much taken aback by this suggestion of marriage with a woman whose husband was alive, as the younger man had been, but Hélène’s imperturbable conviction that it was as simple and natural as marrying a maiden had its effect on him too. Had Hélène herself shown the least sign of hesitation, shame, or secrecy, her cause would certainly have been lost; but not only did she show no signs of secrecy or shame, on the contrary, with good-natured naïveté she told her intimate friends (and these were all Petersburg) that both the prince and the magnate had proposed to her and that she loved both and was afraid of grieving either.

> Russian: И вследствие этого Элен решила, что надо было в обществе подготовить это дело. Она вызвала ревность старика-вельможи и сказала ему то же, чтò первому искателю, т. е. поставила вопрос так, что единственное средство получить права на нее состояло в том, чтобы жениться на ней. Старое важное лицо, первую минуту, было так же поражено этим предложением выйти замуж от живого мужа, как и первое молодое лицо; но непоколебимая уверенность Элен в том, что это так же просто и естественно, как и выход девушки замуж, подействовала и на него. Ежели бы заметны были хоть малейшие признаки колебания, стыда иди скрытности в самой Элен, то дело бы ее несомненно было проиграно; но не только не было этих признаков скрытности и стыда, но, напротив, она с простотою и добродушною наивностью рассказывала своим близким друзьям (а это был весь Петербург), что ей сделали предложения и принц и вельможа, и что она любит обоих и боится огорчить того и другого.

[¶2] A rumor immediately spread in Petersburg, not that Hélène wanted to be divorced from her husband (had such a report spread many would have opposed so illegal an intention) but simply that the unfortunate and interesting Hélène was in doubt which of the two men she should marry. The question was no longer whether this was possible, but only which was the better match and how the matter would be regarded at court. There were, it is true, some rigid individuals unable to rise to the height of such a question, who saw in the project a desecration of the sacrament of marriage, but there were not many such and they remained silent, while the majority were interested in Hélène’s good fortune and in the question which match would be the more advantageous. Whether it was right or wrong to remarry while one had a husband living they did not discuss, for that question had evidently been settled by people “wiser than you or me,” as they said, and to doubt the correctness of that decision would be to risk exposing one’s stupidity and incapacity to live in society.

> Russian: По Петербургу мгновенно распространился слух не о том, что Элен хочет развестись с своим мужем (ежели бы распространился этот слух, очень многие восстали бы против такого незаконного намерения), но прямо распространился слух о том, что несчастная, интересная Элен находится в недоуменьи о том, за кого из двух ей выйти замуж. Вопрос уже не состоял в том, в какой степени это возможно, а только в том, какая партия выгоднее, и как Двор посмотрит на это. Были действительно некоторые закоснелые люди, не умевшие подняться на высоту вопроса и видевшие в этом замысле поругание таинства брака; но таких было мало, и они молчали, большинство же интересовалось вопросами о счастии, которое постигло Элен, и какой выбор лучше. О том же, хорошо ли или дурно выходить от живого мужа замуж, не говорили, потому что вопрос этот очевидно был уже решенный для людей поумнее нас с вами (как говорили) и усумниться в правильности решения вопроса значило рисковать выказать свою глупость и неумение жить в свете.

[¶3] Only Márya Dmítrievna Akhrosímova, who had come to Petersburg that summer to see one of her sons, allowed herself plainly to express an opinion contrary to the general one. Meeting Hélène at a ball she stopped her in the middle of the room and, amid general silence, said in her gruff voice: “So wives of living men have started marrying again! Perhaps you think you have invented a novelty? You have been forestalled, my dear! It was thought of long ago. It is done in all the brothels,” and with these words Márya Dmítrievna, turning up her wide sleeves with her usual threatening gesture and glancing sternly round, moved across the room.

> Russian: Одна только Марья Дмитриевна Ахросимова, приезжавшая в это лето в Петербург для свидания с одним из своих сыновей, позволила cебe прямо выразить свое, противное общественному, мнение. Встретив Элен на бале, Марья Дмитриевна остановила ее по середине залы, и при общем молчании своим грубым голосом сказала ей: — У вас тут от живого мужа замуж выходить стали. Ты, может, думаешь, что ты это новенькое выдумала? — Упредили, матушка. Уж давно выдумано. Во всех........ так-то делают. — И с этими словами Марья Дмитриевна с привычным грозным жестом, засучивая свои широкие рукава и строго оглядываясь, прошла через комнату.

[¶4] Though people were afraid of Márya Dmítrievna she was regarded in Petersburg as a buffoon, and so of what she had said they only noticed, and repeated in a whisper, the one coarse word she had used, supposing the whole sting of her remark to lie in that word.

> Russian: На Марью Дмитриевну, хотя и боялись ее, смотрели в Петербурге как на шутиху и потому из слов, сказанных ею, заметили только грубое слово и шопотом повторяли его друг другу, предполагая, что в этом слове заключалась вся соль сказанного.

[¶5] Prince Vasíli, who of late very often forgot what he had said and repeated one and the same thing a hundred times, remarked to his daughter whenever he chanced to see her:

> Russian: Князь Василий, последнее время особенно часто забывавший то, чтò он говорил и повторявший по сотне раз одно и то же, говорил всякий раз, когда ему случалось видеть свою дочь:

[¶6] “Hélène, I have a word to say to you,” and he would lead her aside, drawing her hand downward. “I have heard of certain projects concerning... you know. Well my dear child, you know how your father’s heart rejoices to know that you... You have suffered so much.... But, my dear child, consult only your own heart. That is all I have to say,” and concealing his unvarying emotion he would press his cheek against his daughter’s and move away.

> Russian: — Hélène, j’ai un mot à vous dire, — говорил он ей, отводя ее в сторону и дергая вниз за руку. — J’ai eu vent de certains projets relatifs à... Vous savez. Eh bien, ma chère enfant, vous savez que mon coeur de père se réjouit de vous savoir... Vous avez tant souffert... Mais, chère enfant... ne consultez que votre coeur. C’est tout ce que je vous dis. — И, скрывая всегда одинаковое волнение, он прижимал свою щеку к щеке дочери и отходил.

[¶7] Bilíbin, who had not lost his reputation of an exceedingly clever man, and who was one of the disinterested friends so brilliant a woman as Hélène always has—men friends who can never change into lovers—once gave her his view of the matter at a small and intimate gathering.

> Russian: Билибин, не утративший репутации умнейшего человека и бывший бескорыстным другом Элен, одним из тех друзей, которые бывают всегда у блестящих женщин, друзей-мужчин, никогда не могущих перейти в роль влюбленных, Билибин однажды в petit comité высказал своему другу Элен взгляд свой на всё это дело.

[¶8] “Listen, Bilíbin,” said Hélène (she always called friends of that sort by their surnames), and she touched his coat sleeve with her white, beringed fingers. “Tell me, as you would a sister, what I ought to do. Which of the two?”

> Russian: — Ecoutez, Bilibine — (Элен таких друзей, как Билибин, всегда называла по фамилии) и она дотронулась своею белою в кольцах рукой до рукава его фрака. — Dites moi comme vous diriez à une soeur, que dois-je faire? Lequel des deux?

[¶9] Bilíbin wrinkled up the skin over his eyebrows and pondered, with a smile on his lips.

> Russian: Билибин собрал кожу над бровями и с улыбкой на губах задумался.

[¶10] “You are not taking me unawares, you know,” said he. “As a true friend, I have thought and thought again about your affair. You see, if you marry the prince”—he meant the younger man—and he crooked one finger, “you forever lose the chance of marrying the other, and you will displease the court besides. (You know there is some kind of connection.) But if you marry the old count you will make his last days happy, and as widow of the Grand... the prince would no longer be making a mésalliance by marrying you,” and Bilíbin smoothed out his forehead.

> Russian: — Vous ne me prenez pas en расплох, vous savez, — сказал он. — Comme véritable ami j’ai pensé et repensé à votre affaire. Voyez vous. Si vous épousez le prince (это был молодой человек), — он загнул палец, — vous perdez pour toujours la chance d’épouser l’autre, et puis vous mécontentez la Cour. (Comme vous savez, il y a une espèce de parenté.) Mais si vous épousez le vieux comte, vous faites le bonheur de ses derniers jours, et puis comme veuve du grand... le prince ne fait plus de mésaillance en vous épousant, — и Билибин распустил кожу.

[¶11] “That’s a true friend!” said Hélène beaming, and again touching Bilíbin’s sleeve. “But I love them, you know, and don’t want to distress either of them. I would give my life for the happiness of them both.”

> Russian: — Voilà un véritable ami! — сказала просиявшая Элен, еще раз дотрогиваясь рукой до рукава Билибина. — Mais c’est que j’aime l’un et l’autre, je ne voudrais pas leur faire de chagrin. Je donnerais ma vie pour leur bonheur à tous deux, — сказала она.

[¶12] Bilíbin shrugged his shoulders, as much as to say that not even he could help in that difficulty.

> Russian: Билибин пожал плечами, выражая, что такому горю даже и он пособить уже не может.

[¶13] “Une maîtresse-femme! * That’s what is called putting things squarely. She would like to be married to all three at the same time,” thought he.

> Russian: «Une maîtresse-femme! Voilà ce qui s’appelle poser carrément la question. Elle voudrait épouser tous les trois à la fois», — подумал Билибин.

[¶14] * A masterly woman. “But tell me, how will your husband look at the matter?” Bilíbin asked, his reputation being so well established that he did not fear to ask so naïve a question. “Will he agree?”

> Russian: — Но скажите, как муж ваш посмотрит на это дело? — сказал он, вследствие твердости своей репутации не боясь уронить себя таким наивным вопросом. — Согласится ли он?

[¶15] “Oh, he loves me so!” said Hélène, who for some reason imagined that Pierre too loved her. “He will do anything for me.”

> Russian: — Ah! Il m’aime tant! — сказала Элен, которой почему-то казалось, что Пьер тоже ее любил. — Il fera tout pour moi.

[¶16] Bilíbin puckered his skin in preparation for something witty.

> Russian: Билибин подобрал кожу, чтоб обозначить готовящийся mot.

[¶17] “Even divorce you?” said he. Hélène laughed.

> Russian: — Même le divorce, — сказал он. — Элен засмеялась.

[¶18] Among those who ventured to doubt the justifiability of the proposed marriage was Hélène’s mother, Princess Kurágina. She was continually tormented by jealousy of her daughter, and now that jealousy concerned a subject near to her own heart, she could not reconcile herself to the idea. She consulted a Russian priest as to the possibility of divorce and remarriage during a husband’s lifetime, and the priest told her that it was impossible, and to her delight showed her a text in the Gospel which (as it seemed to him) plainly forbids remarriage while the husband is alive.

> Russian: В числе людей, которые позволяли себе сомневаться в законности предпринимаемого брака, была мать Элен, княгиня Курагина. Она постоянно мучилась завистью к своей дочери, и теперь, когда предмет зависти был самый близкий сердцу княгини, она не могла примириться с этою мыслью. Она советовалась с русским священником о том, в какой мере возможен развод и вступление в брак при живом муже, и священник сказал ей, что это невозможно и, к радости ее, указал ей на Евангельский текст, в котором (священнику казалось) прямо отвергается возможность вступления в брак от живого мужа.

[¶19] Armed with these arguments, which appeared to her unanswerable, she drove to her daughter’s early one morning so as to find her alone.

> Russian: Вооруженная этими аргументами, казавшимися ей неопровержимыми, княгиня рано утром, чтобы застать ее одну, поехала к своей дочери.

[¶20] Having listened to her mother’s objections, Hélène smiled blandly and ironically.

> Russian: Выслушав возражения своей матери, Элен кротко и насмешливо улыбнулась.

[¶21] “But it says plainly: ‘Whosoever shall marry her that is divorced...’” said the old princess.

> Russian: — Да ведь прямо сказано: кто женится на разводной жене... — сказала старая княгиня.

[¶22] “Ah, Maman, ne dites pas de bêtises. Vous ne comprenez rien. Dans ma position j’ai des devoirs,” * said Hélène changing from Russian, in which language she always felt that her case did not sound quite clear, into French which suited it better. * “Oh, Mamma, don’t talk nonsense! You don’t understand anything. In my position I have obligations.”

> Russian: — Ah, maman, ne dites pas de bêtises. Vous ne comprenez rien. Dans ma position j’ai des devoirs, — заговорила Элен, переводя разговор на французский с русского языка, на котором ей всегда казалась какая-то неясность в ее деле.

[¶23] “But, my dear....”

> Russian: — Но, мой друг...

[¶24] “Oh, Mamma, how is it you don’t understand that the Holy Father, who has the right to grant dispensations...”

> Russian: — Ah, maman, comment est-ce que vous ne comprenez pas que le Saint Père, qui a le droit de donner des dispenses...

[¶25] Just then the lady companion who lived with Hélène came in to announce that His Highness was in the ballroom and wished to see her.

> Russian: В это время дама-компаньонка, жившая у Элен, вошла к ней доложить, что его высочество в зале и желает ее видеть.

[¶26] “Non, dites-lui que je ne veux pas le voir, que je suis furieuse contre lui, parce qu’il m’a manqué parole.” * * “No, tell him I don’t wish to see him, I am furious with him for not keeping his word to me.”

> Russian: — Non, dites lui que je ne veux pas le voir, que je suis furieuse contre lui, parce qu’il m’a manqué parole.

[¶27] “Comtesse, à tout péché miséricorde,” * said a fair-haired young man with a long face and nose, as he entered the room. * “Countess, there is mercy for every sin.”

> Russian: — Comtesse, à tout péché miséricorde, — сказал входя молодой, белокурый человек с длинным лицом и носом.

[¶28] The old princess rose respectfully and curtsied. The young man who had entered took no notice of her. The princess nodded to her daughter and sidled out of the room.

> Russian: Старая княгиня почтительно встала и присела. Вошедший молодой человек не обратил на нее внимания. Княгиня кивнула головой дочери и поплыла к двери.

[¶29] “Yes, she is right,” thought the old princess, all her convictions dissipated by the appearance of His Highness. “She is right, but how is it that we in our irrecoverable youth did not know it? Yet it is so simple,” she thought as she got into her carriage.

> Russian: «Нет, она права», думала старая княгиня, все убеждения которой разрушились пред появлением его высочества. «Она правà; но как это мы в нашу невозвратную молодость не знали этого? А это так было просто», думала, садясь в карету, старая княгиня.

[¶30] By the beginning of August Hélène’s affairs were clearly defined and she wrote a letter to her husband—who, as she imagined, loved her very much—informing him of her intention to marry N.N. and of her having embraced the one true faith, and asking him to carry out all the formalities necessary for a divorce, which would be explained to him by the bearer of the letter.

> Russian: В начале августа дело Элен совершенно определилось, и она написала своему мужу (который ее очень любил, как она думала) письмо, в котором извещала его о своем намерении выйти замуж за NN, и о том, что она вступила в единую истинную религию, и что она просит его исполнить все те необходимые для развода формальности, о которых передаст ему податель сего письма.

[¶31] And so I pray God to have you, my friend, in His holy and powerful keeping—Your friend Hélène.

> Russian: «Sur ce je prie Dieu, mon ami, de vous avoir sous Sa sainte et puissante garde. Votre amie Hélène».

[¶32] This letter was brought to Pierre’s house when he was on the field of Borodinó.

> Russian: Это письмо было привезено в дом Пьера, в то время как он находился на Бородинском поле.

## 232. Book Eleven · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/232/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/232/#p-N

[¶0] Toward the end of the battle of Borodinó, Pierre, having run down from Raévski’s battery a second time, made his way through a gully to Knyazkóvo with a crowd of soldiers, reached the dressing station, and seeing blood and hearing cries and groans hurried on, still entangled in the crowds of soldiers.

> Russian: Во второй раз, уже в конце Бородинского сражения, сбежав с батареи Раевского, Пьер с толпами солдат направился по оврагу к Князькову, дошел до перевязочного пункта и, увидав кровь и услыхав крики и стоны, поспешно пошел дальше, замешавшись в толпы солдат.

[¶1] The one thing he now desired with his whole soul was to get away quickly from the terrible sensations amid which he had lived that day and return to ordinary conditions of life and sleep quietly in a room in his own bed. He felt that only in the ordinary conditions of life would he be able to understand himself and all he had seen and felt. But such ordinary conditions of life were nowhere to be found.

> Russian: Одно, чего желал теперь Пьер всеми силами своей души, было то, чтобы выйти поскорее из тех страшных впечатлений, в которых он жил этот день, вернуться к обычным условиям жизни и заснуть спокойно в комнате на своей постели. Только в обычных условиях жизни он чувствовал, что будет в состоянии понять самого себя и всё то, чтò он видел и испытал. Но этих обычных условий жизни нигде не было.

[¶2] Though shells and bullets did not whistle over the road along which he was going, still on all sides there was what there had been on the field of battle. There were still the same suffering, exhausted, and sometimes strangely indifferent faces, the same blood, the same soldiers’ overcoats, the same sounds of firing which, though distant now, still aroused terror, and besides this there were the foul air and the dust.

> Russian: Хотя ядра и пули не свистали здесь по дороге, по которой он шел, но со всех сторон было то же, что было там на поле сражения. Те же были страдающие, измученные и иногда странно-равнодушные лица, та же кровь, те же солдатские шинели, те же звуки стрельбы, хотя и отдаленной, но всё еще наводящей ужас; кроме того была духота и пыль.

[¶3] Having gone a couple of miles along the Mozháysk road, Pierre sat down by the roadside.

> Russian: Пройдя версты три по большой Можайской дороге, Пьер сел на краю ее.

[¶4] Dusk had fallen, and the roar of guns died away. Pierre lay leaning on his elbow for a long time, gazing at the shadows that moved past him in the darkness. He was continually imagining that a cannon ball was flying toward him with a terrific whizz, and then he shuddered and sat up. He had no idea how long he had been there. In the middle of the night three soldiers, having brought some firewood, settled down near him and began lighting a fire.

> Russian: Сумерки спустились на землю, и гул орудий затих. Пьер, облокотившись на руку, лег и лежал так долго, глядя на продвигавшиеся мимо него в темноте тени. Беспрестанно ему казалось, что с страшным свистом налетало на него ядро; он вздрагивал и приподнимался. Он не помнил, сколько времени он пробыл тут. В середине ночи трое солдат, притащив сучьев, поместились подле него и стали разводить огонь.

[¶5] The soldiers, who threw sidelong glances at Pierre, got the fire to burn and placed an iron pot on it into which they broke some dried bread and put a little dripping. The pleasant odor of greasy viands mingled with the smell of smoke. Pierre sat up and sighed. The three soldiers were eating and talking among themselves, taking no notice of him.

> Russian: Солдаты, покосившись на Пьера, развели огонь, поставили на него котелок, накрошили в него сухарей и положили сала. Приятный запах съестного и жирного яства слился с запахом дыма. Пьер приподнялся и вздохнул. Солдаты (их было трое) ели, не обращая внимания на Пьера, и разговаривали между собой.

[¶6] “And who may you be?” one of them suddenly asked Pierre, evidently meaning what Pierre himself had in mind, namely: “If you want to eat we’ll give you some food, only let us know whether you are an honest man.”

> Russian: — Да ты из каких будешь? — вдруг обратился к Пьеру один из солдат, очевидно под этим вопросом подразумевая то, чтò и думал Пьер, именно: ежели ты есть хочешь, мы дадим, только скажи, честный ли ты человек?

[¶7] “I, I...” said Pierre, feeling it necessary to minimize his social position as much as possible so as to be nearer to the soldiers and better understood by them. “By rights I am a militia officer, but my men are not here. I came to the battle and have lost them.”

> Russian: — Я? я?... — сказал Пьер, чувствуя необходимость умалить как можно свое общественное положение, чтобы быть ближе и понятнее для солдат. — Я по настоящему ополченный офицер, только моей дружины тут нет; я приезжал на сраженье, и потерял своих.

[¶8] “There now!” said one of the soldiers.

> Russian: — Вишь ты! — сказал один из солдат.

[¶9] Another shook his head.

> Russian: Другой солдат покачал головой.

[¶10] “Would you like a little mash?” the first soldier asked, and handed Pierre a wooden spoon after licking it clean.

> Russian: — Чтò ж, поешь, коли хочешь, кавардачку! — сказал первый и подал Пьеру, облизав ее, деревянную ложку.

[¶11] Pierre sat down by the fire and began eating the mash, as they called the food in the cauldron, and he thought it more delicious than any food he had ever tasted. As he sat bending greedily over it, helping himself to large spoonfuls and chewing one after another, his face was lit up by the fire and the soldiers looked at him in silence.

> Russian: Пьер подсел к огню и стал есть кавардачок, то кушанье, которое было в котелке и которое ему казалось самым вкусным из всех кушаний, которые он когда-либо ел. В то время как он жадно, нагнувшись над котелком, забирая большие ложки, пережевывал одну за другою и лицо его было видно в свете огня, солдаты молча смотрели на него.

[¶12] “Where have you to go to? Tell us!” said one of them.

> Russian: — Тебе куды надо-то? Ты скажи! — спросил опять один из них.

[¶13] “To Mozháysk.”

> Russian: — Мне в Можайск.

[¶14] “You’re a gentleman, aren’t you?”

> Russian: — Ты, стало, барин?

[¶15] “Yes.”

> Russian: — Да.

[¶16] “And what’s your name?”

> Russian: — А как звать?

[¶17] “Peter Kirílych.”

> Russian: — Петр Кирилович.

[¶18] “Well then, Peter Kirílych, come along with us, we’ll take you there.”

> Russian: — Ну, Петр Кирилович, пойдем, мы тебя отведем.

[¶19] In the total darkness the soldiers walked with Pierre to Mozháysk.

> Russian: В совершенной темноте солдаты вместе с Пьером пошли к Можайску.

[¶20] By the time they got near Mozháysk and began ascending the steep hill into the town, the cocks were already crowing. Pierre went on with the soldiers, quite forgetting that his inn was at the bottom of the hill and that he had already passed it. He would not soon have remembered this, such was his state of forgetfulness, had he not halfway up the hill stumbled upon his groom, who had been to look for him in the town and was returning to the inn. The groom recognized Pierre in the darkness by his white hat.

> Russian: Уже петухи пели, когда они дошли до Можайска, и стали подниматься на крутую городскую гору. Пьер шел вместе с солдатами, совершенно забыв, что его постоялый двор был внизу под горою и что он уже прошел его. Он бы не вспомнил этого (в таком он находился состоянии потерянности), ежели бы с ним не столкнулся на половине горы его берейтор, ходивший его отыскивать по городу и возвращавшийся назад к своему постоялому двору. Берейтор узнал Пьера по его шляпе, белевшей в темноте.

[¶21] “Your excellency!” he said. “Why, we were beginning to despair! How is it you are on foot? And where are you going, please?”

> Russian: — Ваше сиятельство, — проговорил он, — а уж мы отчаялись. Чтò ж вы пешком? Куда же вы, пожалуйте!

[¶22] “Oh, yes!” said Pierre.

> Russian: — Ах да, — сказал Пьер.

[¶23] The soldiers stopped.

> Russian: Солдаты приостановились.

[¶24] “So you’ve found your folk?” said one of them. “Well, good-by, Peter Kirílych—isn’t it?” “Good-by, Peter Kirílych!” Pierre heard the other voices repeat.

> Russian: — Ну чтò, нашел своих? — сказал один из них. — Ну, прощавай! Петр Кирилович, кажись? — Прощавай, Петр Кирилович! — сказали другие голоса.

[¶25] “Good-by!” he said and turned with his groom toward the inn.

> Russian: — Прощайте, — сказал Пьер и направился с своим берейтором к постоялому двору.

[¶26] “I ought to give them something!” he thought, and felt in his pocket. “No, better not!” said another, inner voice.

> Russian: «Надо дать им!» подумал Пьер, взявшись за карман. — «Нет, не надо», сказал ему какой-то голос.

[¶27] There was not a room to be had at the inn, they were all occupied. Pierre went out into the yard and, covering himself up head and all, lay down in his carriage.

> Russian: В горницах постоялого двора не было места: все были заняты. Пьер прошел на двор и, укрывшись с головой, лег в свою коляску.

## 233. Book Eleven · Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/233/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/233/#p-N

[¶0] Scarcely had Pierre laid his head on the pillow before he felt himself falling asleep, but suddenly, almost with the distinctness of reality, he heard the boom, boom, boom of firing, the thud of projectiles, groans and cries, and smelled blood and powder, and a feeling of horror and dread of death seized him. Filled with fright he opened his eyes and lifted his head from under his cloak. All was tranquil in the yard. Only someone’s orderly passed through the gateway, splashing through the mud, and talked to the innkeeper. Above Pierre’s head some pigeons, disturbed by the movement he had made in sitting up, fluttered under the dark roof of the penthouse. The whole courtyard was permeated by a strong peaceful smell of stable yards, delightful to Pierre at that moment. He could see the clear starry sky between the dark roofs of two penthouses.

> Russian: Едва Пьер прилег головой на подушку, как он почувствовал, что засыпает; но вдруг с ясностью почти действительности послышались бум-бум-бум выстрелов, послышались стоны, крики, шлепанье снарядов, запахло кровью и порохом, и чувство ужаса, страха смерти охватило его. Он испуганно открыл глаза и поднял голову из-под шинели. Всё было тихо на дворе. Только в воротах, разговаривая с дворником и шлепая по грязи, шел какой-то денщик. Над головой Пьера, под темною изнанкою тесового навеса, встрепенулись голубки от движения, которое он сделал приподнимаясь. По всему двору был разлит мирный, радостный для Пьера в эту минуту, крепкий запах постоялого двора, запах сена, навоза и дегтя. Между двумя черными навесами виднелось чистое, звездное небо.

[¶1] “Thank God, there is no more of that!” he thought, covering up his head again. “Oh, what a terrible thing is fear, and how shamefully I yielded to it! But they... they were steady and calm all the time, to the end...” thought he. They, in Pierre’s mind, were the soldiers, those who had been at the battery, those who had given him food, and those who had prayed before the icon. They, those strange men he had not previously known, stood out clearly and sharply from everyone else.

> Russian: «Слава Богу, что этого нет больше», подумал Пьер, опять закрываясь с головой. «О, как ужасен страх и как позорно я отдался ему! А они... они всё время до конца были тверды, спокойны»... подумал он. Они в понятии Пьера были солдаты, те, которые были на батарее, и те, которые кормили его, и те, которые молились на икону. Они — эти странные, неведомые ему доселе люди, они ясно и резко отделялись в его мысли от всех других людей.

[¶2] “To be a soldier, just a soldier!” thought Pierre as he fell asleep, “to enter communal life completely, to be imbued by what makes them what they are. But how to cast off all the superfluous, devilish burden of my outer man? There was a time when I could have done it. I could have run away from my father, as I wanted to. Or I might have been sent to serve as a soldier after the duel with Dólokhov.” And the memory of the dinner at the English Club when he had challenged Dólokhov flashed through Pierre’s mind, and then he remembered his benefactor at Torzhók. And now a picture of a solemn meeting of the lodge presented itself to his mind. It was taking place at the English Club and someone near and dear to him sat at the end of the table. “Yes, that is he! It is my benefactor. But he died!” thought Pierre. “Yes, he died, and I did not know he was alive. How sorry I am that he died, and how glad I am that he is alive again!” On one side of the table sat Anatole, Dólokhov, Nesvítski, Denísov, and others like them (in his dream the category to which these men belonged was as clearly defined in his mind as the category of those he termed they), and he heard those people, Anatole and Dólokhov, shouting and singing loudly; yet through their shouting the voice of his benefactor was heard speaking all the time and the sound of his words was as weighty and uninterrupted as the booming on the battlefield, but pleasant and comforting. Pierre did not understand what his benefactor was saying, but he knew (the categories of thoughts were also quite distinct in his dream) that he was talking of goodness and the possibility of being what they were. And they with their simple, kind, firm faces surrounded his benefactor on all sides. But though they were kindly they did not look at Pierre and did not know him. Wishing to speak and to attract their attention, he got up, but at that moment his legs grew cold and bare.

> Russian: «Солдатом быть, просто солдатом!» думал Пьер, засыпая. «Войти в эту общую жизнь всем существом, проникнуться тем, что делает их такими. Но как скинуть с себя всё это лишнее, дьявольское, всё бремя этого внешнего человека? Одно время я мог быть этим. Я мог бежать от отца, как я хотел. Я мог еще после дуэли с Долоховым быть послан солдатом». — И в воображении Пьера мелькнул обед в клубе, на котором он вызвал Долохова, и благодетель в Торжке. И вот Пьеру представляется торжественная столовая ложа. Ложа эта происходит в Английском клубе. И кто-то знакомый, близкий, дорогой, сидит в конце стола. Да это он! Это благодетель. «Да, ведь он умер?» подумал Пьер. «Да, умер; но я не знал, что он жив. И как мне жаль, что он умер, и как я рад, что он жив опять!» С одной стороны стола сидели Анатоль, Долохов, Несвицкой, Денисов и другие такие же (категория этих людей так же ясно была во сне определена в душе Пьера, как и категория тех людей, которых он называл они), и эти люди, Анатоль, Долохов, громко кричали, пели; но из-за их крика слышен был голос благодетеля, неумолкаемо говоривший, и звук его слов был так же значителен и непрерывен, как гул поля сраженья, но он был приятен и утешителен. Пьер не понимал того, чтò говорил благодетель, но он знал (категория мыслей так же ясна была во сне), что благодетель говорил о добре, о возможности быть тем, чем были они. И они со всех сторон, с своими простыми, добрыми, твердыми лицами, окружали благодетеля. Но они хотя и были добры, они не смотрели на Пьера, не знали его. Пьер захотел обратить на себя их внимание и сказать. Он привстал, но в то же мгновенье ноги его похолодели и обнажились.

[¶3] He felt ashamed, and with one arm covered his legs from which his cloak had in fact slipped. For a moment as he was rearranging his cloak Pierre opened his eyes and saw the same penthouse roofs, posts, and yard, but now they were all bluish, lit up, and glittering with frost or dew.

> Russian: Ему стало стыдно, и он рукой закрыл свои ноги, с которых действительно свалилась шинель. На мгновение Пьер, поправляя шинель, открыл глаза и увидал те же навесы, столбы, двор, но всё это было теперь синевато, светло и подернуто блестками росы или мороза.

[¶4] “It is dawn,” thought Pierre. “But that’s not what I want. I want to hear and understand my benefactor’s words.” Again he covered himself up with his cloak, but now neither the lodge nor his benefactor was there. There were only thoughts clearly expressed in words, thoughts that someone was uttering or that he himself was formulating.

> Russian: «Рассветает», подумал Пьер. «Но это не то. Мне надо дослушать и понять слова благодетеля». Он опять укрылся шинелью, но ни столовой ложи, ни благодетеля уже не было. Были только мысли, ясно выражаемые словами, мысли, которые кто-то говорил или сам передумывал Пьер.

[¶5] Afterwards when he recalled those thoughts Pierre was convinced that someone outside himself had spoken them, though the impressions of that day had evoked them. He had never, it seemed to him, been able to think and express his thoughts like that when awake.

> Russian: Пьер, вспоминая потом эти мысли, несмотря на то что они были вызваны впечатлениями этого дня, был убежден, что кто то вне его говорил их ему. Никогда, как ему казалось, он на яву не был в состоянии так думать и выражать свои мысли.

[¶6] “To endure war is the most difficult subordination of man’s freedom to the law of God,” the voice had said. “Simplicity is submission to the will of God; you cannot escape from Him. And they are simple. They do not talk, but act. The spoken word is silver but the unspoken is golden. Man can be master of nothing while he fears death, but he who does not fear it possesses all. If there were no suffering, man would not know his limitations, would not know himself. The hardest thing (Pierre went on thinking, or hearing, in his dream) is to be able in your soul to unite the meaning of all. To unite all?” he asked himself. “No, not to unite. Thoughts cannot be united, but to harness all these thoughts together is what we need! Yes, one must harness them, must harness them!” he repeated to himself with inward rapture, feeling that these words and they alone expressed what he wanted to say and solved the question that tormented him.

> Russian: «Война есть наитруднейшее подчинение свободы человека законам Бога», говорил голос. «Простота есть покорность Богу; от Него не уйдешь. И они просты. Они не говорят, но делают. Сказанное слово серебряное, а не сказанное — золотое. Ничем не может владеть человек, пока он боится смерти. А кто не боится ее, тому принадлежит всё. Ежели бы не было страдания, человек не знал бы границ себе, не знал бы себя самого. Самое трудное (продолжал во сне думать или слышать Пьер), состоит в том, чтоб уметь соединять в душе своей значение всего. Всё соединить?» сказал себе Пьер. — «Нет, не соединить. Нельзя соединять мысли, а сопрягать все эти мысли, вот что нужно! Да, сопрягать надо, сопрягать надо!» с внутренним восторгом повторил себе Пьер, чувствуя, что этими именно, и только этими словами выражается то, чтò он хочет выразить, и разрешается весь мучащий его вопрос.

[¶7] “Yes, one must harness, it is time to harness.”

> Russian: — Да, сопрягать надо, пора сопрягать.

[¶8] “Time to harness, time to harness, your excellency! Your excellency!” some voice was repeating. “We must harness, it is time to harness....”

> Russian: — Запрягать надо, пора запрягать, ваше сиятельство! Ваше сиятельство, — повторил какой-то голос, — запрягать надо, пора запрягать...

[¶9] It was the voice of the groom, trying to wake him. The sun shone straight into Pierre’s face. He glanced at the dirty innyard in the middle of which soldiers were watering their lean horses at the pump while carts were passing out of the gate. Pierre turned away with repugnance, and closing his eyes quickly fell back on the carriage seat. “No, I don’t want that, I don’t want to see and understand that. I want to understand what was revealing itself to me in my dream. One second more and I should have understood it all! But what am I to do? Harness, but how can I harness everything?” and Pierre felt with horror that the meaning of all he had seen and thought in the dream had been destroyed.

> Russian: Это был голос берейтора, будившего Пьера. Солнце било прямо в лицо Пьера. Он взглянул на грязный постоялый двор, в середине которого у колодца солдаты поили худых лошадей, и с которого в ворота выезжали подводы. Пьер с отвращением отвернулся и, закрыв глаза, поспешно повалился опять на сиденье коляски. «Нет, я не хочу этого, не хочу этого видеть и понимать, я хочу понять то, чтò открывалось мне во время сна. Еще одна секунда, и я всё понял бы. Да чтò же мне делать? Сопрягать, но как сопрягать всё?» И Пьер с ужасом почувствовал, что всё значение того, чтò он видел и думал во сне, было разрушено.

[¶10] The groom, the coachman, and the innkeeper told Pierre that an officer had come with news that the French were already near Mozháysk and that our men were leaving it.

> Russian: Берейтор, кучер и дворник рассказывали Пьеру, что приезжал офицер с известием, что французы подвинулись под Можайск, и что наши уходят.

[¶11] Pierre got up and, having told them to harness and overtake him, went on foot through the town.

> Russian: Пьер встал и, велев закладывать и догонять себя, пошел пешком через город.

[¶12] The troops were moving on, leaving about ten thousand wounded behind them. There were wounded in the yards, at the windows of the houses, and the streets were crowded with them. In the streets, around carts that were to take some of the wounded away, shouts, curses, and blows could be heard. Pierre offered the use of his carriage, which had overtaken him, to a wounded general he knew, and drove with him to Moscow. On the way Pierre was told of the death of his brother-in-law Anatole and of that of Prince Andrew.

> Russian: Войска выходили и оставляли около десяти тысяч раненых. Раненые эти виднелись в дворах и в окнах домов и толпились на улицах. На улицах около телег, которые должны были увозить раненых, слышны были крики, ругательства и удары. Пьер отдал догнавшую его коляску знакомому, раненому генералу и с ним вместе поехал до Москвы. Дорогой Пьер узнал про смерть своего шурина и про смерть князя Андрея.

## 234. Book Eleven · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/234/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/234/#p-N

[¶0] On the thirtieth of August Pierre reached Moscow. Close to the gates of the city he was met by Count Rostopchín’s adjutant.

> Russian: 30-го числа Пьер вернулся в Москву. Почти у заставы ему встретился адъютант графа Растопчина.

[¶1] “We have been looking for you everywhere,” said the adjutant. “The count wants to see you particularly. He asks you to come to him at once on a very important matter.” Without going home, Pierre took a cab and drove to see the Moscow commander in chief.

> Russian: — А мы вас везде ищем, — сказал адъютант. — Графу вас непременно нужно видеть. Он просит вас сейчас же приехать к нему по очень важному делу. — Пьер, не заезжая домой, взял извозчика и поехал к главнокомандующему.

[¶2] Count Rostopchín had only that morning returned to town from his summer villa at Sokólniki. The anteroom and reception room of his house were full of officials who had been summoned or had come for orders. Vasílchikov and Plátov had already seen the count and explained to him that it was impossible to defend Moscow and that it would have to be surrendered. Though this news was being concealed from the inhabitants, the officials—the heads of the various government departments—knew that Moscow would soon be in the enemy’s hands, just as Count Rostopchín himself knew it, and to escape personal responsibility they had all come to the governor to ask how they were to deal with their various departments.

> Russian: Граф Растопчин только в это утро приехал в город с своей загородной дачи в Сокольниках. Прихожая и приемная в доме графа были полны чиновников, явившихся по требованию его или за приказаниями. Васильчиков и Платов уже виделись с графом, и объяснили ему, что защищать Москву невозможно и что она будет сдана. Известия эти хотя и скрывались от жителей, но чиновники, начальники различных управлении знали, что Москва будет в руках неприятеля, так же как знал это и граф Растопчин; и все они, чтобы сложить с себя ответственность, пришли к главнокомандующему с вопросами, как им поступать с вверенными им частями.

[¶3] As Pierre was entering the reception room a courier from the army came out of Rostopchín’s private room.

> Russian: В то время как Пьер входил в приемную, курьер, приезжавший из армии, выходил от графа.

[¶4] In answer to questions with which he was greeted, the courier made a despairing gesture with his hand and passed through the room.

> Russian: Курьер безнадежно махнул рукой на вопросы, с которыми обратились к нему, и прошел через залу.

[¶5] While waiting in the reception room Pierre with weary eyes watched the various officials, old and young, military and civilian, who were there. They all seemed dissatisfied and uneasy. Pierre went up to a group of men, one of whom he knew. After greeting Pierre they continued their conversation.

> Russian: Дожидаясь в приемной, Пьер усталыми глазами оглядывал различных, старых и молодых, военных и статских, важных и неважных чиновников, бывших в комнате. Все казались недовольными и беспокойными. Пьер подошел к одной группе чиновников, в которой один был его знакомый. Поздоровавшись с Пьером, они продолжали свой разговор.

[¶6] “If they’re sent out and brought back again later on it will do no harm, but as things are now one can’t answer for anything.”

> Russian: — Как выслать да опять вернуть, беды не будет; а в таком положении ни за чтò нельзя отвечать.

[¶7] “But you see what he writes...” said another, pointing to a printed sheet he held in his hand.

> Russian: — Да ведь вот, он пишет, — говорил другой, указывая на печатную бумагу, которую держал в руке.

[¶8] “That’s another matter. That’s necessary for the people,” said the first.

> Russian: — Это другое дело. Для народа это нужно, — сказал первый.

[¶9] “What is it?” asked Pierre.

> Russian: — Чтó это? — спросил Пьер.

[¶10] “Oh, it’s a fresh broadsheet.” Pierre took it and began reading.

> Russian: — А вот новая афиша. — Пьер взял ее в руки и стал читать:

[¶11] His Serene Highness has passed through Mozháysk in order to join up with the troops moving toward him and has taken up a strong position where the enemy will not soon attack him. Forty-eight guns with ammunition have been sent him from here, and his Serene Highness says he will defend Moscow to the last drop of blood and is even ready to fight in the streets. Do not be upset, brothers, that the law courts are closed; things have to be put in order, and we will deal with villains in our own way! When the time comes I shall want both town and peasant lads and will raise the cry a day or two beforehand, but they are not wanted yet so I hold my peace. An ax will be useful, a hunting spear not bad, but a three-pronged fork will be best of all: a Frenchman is no heavier than a sheaf of rye. Tomorrow after dinner I shall take the Iberian icon of the Mother of God to the wounded in the Catherine Hospital where we will have some water blessed. That will help them to get well quicker. I, too, am well now: one of my eyes was sore but now I am on the lookout with both.

> Russian: «Светлейший князь, чтобы скорей соединиться с войсками, которые идут к нему, перешел Можайск и стал на крепком месте, где неприятель, не вдруг на него пойдет. К нему отправлено отсюда 48 пушек с снарядами, и светлейший говорит, что Москву до последней капли крови защищать будет и готов хоть в улицах драться. Вы, братцы, не смотрите на то, что присутственные места закрыли: дела прибрать надобно, а мы своим судом с злодеем разберемся! Когда до чего дойдет, мне надобно молодцов и городских и деревенских. Я клич кликну дня за два, а теперь не надо, я и молчу. Хорошо с топором, не дурно с рогатиной, а всего лучше вилы-тройчатки: француз не тяжеле снопа ржаного. Завтра, после обеда, я поднимаю Иверскую в Екатерининскую гошпиталь, к раненым. Там воду освятим: они скорее выздоровеют; и я теперь здоров: у меня болел глаз, а теперь смотрю в оба».

[¶12] “But military men have told me that it is impossible to fight in the town,” said Pierre, “and that the position...”

> Russian: — А мне говорили военные люди, — сказал Пьер, — что в городе никак нельзя сражаться и что позиция...

[¶13] “Well, of course! That’s what we were saying,” replied the first speaker.

> Russian: — Ну да, про то-то мы и говорим, — сказал первый чиновник.

[¶14] “And what does he mean by ‘One of my eyes was sore but now I am on the lookout with both’?” asked Pierre.

> Russian: — А что этó значит: у меня болел глаз, а теперь смотрю в оба? — сказал Пьер.

[¶15] “The count had a sty,” replied the adjutant smiling, “and was very much upset when I told him people had come to ask what was the matter with him. By the by, Count,” he added suddenly, addressing Pierre with a smile, “we heard that you have family troubles and that the countess, your wife...”

> Russian: — У графа был ячмень, — сказал адъютант улыбаясь, — и он очень беспокоился, когда я ему сказал, что приходил народ спрашивать, чтó с ним. А чтò, граф? — сказал вдруг адъютант, с улыбкой обращаясь к Пьеру: — мы слышали, что у вас семейные тревоги, что будто графиня, ваша супруга...

[¶16] “I have heard nothing,” Pierre replied unconcernedly. “But what have you heard?”

> Russian: — Я ничего не слыхал, — равнодушно сказал Пьер. — А чтó вы слышали?

[¶17] “Oh, well, you know people often invent things. I only say what I heard.”

> Russian: — Нет, знаете, ведь, часто выдумывают. Я говорю, чтò слышал.

[¶18] “But what did you hear?”

> Russian: — Чтó же вы слышали?

[¶19] “Well, they say,” continued the adjutant with the same smile, “that the countess, your wife, is preparing to go abroad. I expect it’s nonsense....”

> Russian: — Да говорят, — опять с тою же улыбкой сказал адъютант, — что графиня, ваша жена, собирается за границу. Вероятно, вздор...

[¶20] “Possibly,” remarked Pierre, looking about him absent-mindedly. “And who is that?” he asked, indicating a short old man in a clean blue peasant overcoat, with a big snow-white beard and eyebrows and a ruddy face.

> Russian: — Может быть, — сказал Пьер, рассеянно оглядываясь вокруг себя. — А это кто? — спросил он, указывая на невысокого старого человека в чистой, синей чуйке, с белою как снег большою бородой, такими же бровями и румяным лицом.

[¶21] “He? That’s a tradesman, that is to say, he’s the restaurant keeper, Vereshchágin. Perhaps you have heard of that affair with the proclamation.”

> Russian: — Это? Это купец один, т. е. он трактирщик, Верещагин. — Вы слышали, может быть, эту историю о прокламации.

[¶22] “Oh, so that is Vereshchágin!” said Pierre, looking at the firm, calm face of the old man and seeking any indication of his being a traitor.

> Russian: — Ах, так это Верещагин! — сказал Пьер, вглядываясь в твердое и спокойное лицо старого купца и отыскивая в нем выражение изменничества.

[¶23] “That’s not he himself, that’s the father of the fellow who wrote the proclamation,” said the adjutant. “The young man is in prison and I expect it will go hard with him.”

> Russian: — Это не он самый. Это отец того, который написал прокламацию, — сказал адъютант. — Тот молодой сидит в яме, и ему кажется плохо будет.

[¶24] An old gentleman wearing a star and another official, a German wearing a cross round his neck, approached the speaker.

> Russian: Один старичок в звезде и другой чиновник-немец, с крестом на шее, подошли к разговаривающим.

[¶25] “It’s a complicated story, you know,” said the adjutant. “That proclamation appeared about two months ago. The count was informed of it. He gave orders to investigate the matter. Gabriel Ivánovich here made the inquiries. The proclamation had passed through exactly sixty-three hands. He asked one, ‘From whom did you get it?’ ‘From so-and-so.’ He went to the next one. ‘From whom did you get it?’ and so on till he reached Vereshchágin, a half educated tradesman, you know, ‘a pet of a trader,’” said the adjutant smiling. “They asked him, ‘Who gave it you?’ And the point is that we knew whom he had it from. He could only have had it from the Postmaster. But evidently they had come to some understanding. He replied: ‘From no one; I made it up myself.’ They threatened and questioned him, but he stuck to that: ‘I made it up myself.’ And so it was reported to the count, who sent for the man. ‘From whom did you get the proclamation?’ ‘I wrote it myself.’ Well, you know the count,” said the adjutant cheerfully, with a smile of pride, “he flared up dreadfully—and just think of the fellow’s audacity, lying, and obstinacy!” “And the count wanted him to say it was from Klyucharëv? I understand!” said Pierre.

> Russian: — Видите ли, — рассказывал адъютант, — это запутанная история. Явилась тогда, месяца два тому назад, эта прокламация. Графу донесли. Он приказал расследовать. Вот Гаврило Иваныч разыскивал, прокламация эта побывала ровно в 63 руках. Приедет к одному: вы от кого имеете? — От того-то. Он едет к тому: вы от кого? и т. д. добрались до Верещагина... недоученый купчик, знаете, купчик-голубчик, — улыбаясь сказал адъютант. — Спрашивают у него: ты от кого имеешь? И главное, что мы знаем, от кого он имеет. Ему больше не от кого иметь, как от почт-директора. Но уж видно там между ними стачка была. Говорит: ни от кого, я сам сочинил. И грозили и просили, стал на этом: сам сочинил. Так и доложили графу. Граф велел призвать его. «От кого у тебя прокламация?» — «Сам сочинил». — Ну, вы знаете графа! — с гордою и веселою улыбкой сказал адъютант. — Он ужасно вспылил, да и подумайте: этакая наглость, ложь и упорство!.. — А! Графу нужно было, чтоб он указал на Ключарева, понимаю! — сказал Пьер.

[¶26] “Not at all,” rejoined the adjutant in dismay. “Klyucharëv had his own sins to answer for without that and that is why he has been banished. But the point is that the count was much annoyed. ‘How could you have written it yourself?’ said he, and he took up the Hamburg Gazette that was lying on the table. ‘Here it is! You did not write it yourself but translated it, and translated it abominably, because you don’t even know French, you fool.’ And what do you think? ‘No,’ said he, ‘I have not read any papers, I made it up myself.’ ‘If that’s so, you’re a traitor and I’ll have you tried, and you’ll be hanged! Say from whom you had it.’ ‘I have seen no papers, I made it up myself.’ And that was the end of it. The count had the father fetched, but the fellow stuck to it. He was sent for trial and condemned to hard labor, I believe. Now the father has come to intercede for him. But he’s a good-for-nothing lad! You know that sort of tradesman’s son, a dandy and lady-killer. He attended some lectures somewhere and imagines that the devil is no match for him. That’s the sort of fellow he is. His father keeps a cookshop here by the Stone Bridge, and you know there was a large icon of God Almighty painted with a scepter in one hand and an orb in the other. Well, he took that icon home with him for a few days and what did he do? He found some scoundrel of a painter...”

> Russian: — Совсем не нужно, — испуганно сказал адъютант. — За Ключаревым и без этого были грешки, за чтó он и сослан. Но дело в том, что граф очень был возмущен. — «Как же ты мог сочинить?» говорит граф. Взял со стола Гамбургскую газету. «Вот она. Ты не сочинил, а перевел и перевел-то скверно, потому что ты и по-французски, дурак, не знаешь». — Чтó же вы думаете? «Нет, говорит, я никаких газет не читал, я сочинил». — «А коли так, то ты изменник, и я тебя предам суду, и тебя повесят. Говори, от кого получил?» — «Я никаких газет не видал, а сочинил». Так и осталось. Граф и отца призывал: стоит на своем. И отдали под суд, и приговорили, кажется, к каторжной работе. Теперь отец пришел просить за него. Но дрянной мальчишка! Знаете, эдакой купеческий сынишка, франтик, соблазнитель, слушал где-то лекции и уж думает, что ему чорт не брат. Вот это какой молодчик! У отца его трактир тут у Каменного моста, так в трактире, знаете, большой образ Бога Вседержителя, и представлен в одной руке скипетр, в другой держава; так он взял этот образ домой на несколько дней и чтό же сделал! Нашел мерзавца-живописца...

## 235. Book Eleven · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/235/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/235/#p-N

[¶0] In the middle of this fresh tale Pierre was summoned to the commander in chief.

> Russian: В середине этого нового рассказа Пьера позвали к главнокомандующему.

[¶1] When he entered the private room Count Rostopchín, puckering his face, was rubbing his forehead and eyes with his hand. A short man was saying something, but when Pierre entered he stopped speaking and went out.

> Russian: Пьер вошел в кабинет графа Растопчина. Растопчин, сморщившись, потирал лоб и глаза рукой, в то время как вошел Пьер. Невысокий человек говорил что-то и, как только вошел Пьер, замолчал и вышел.

[¶2] “Ah, how do you do, great warrior?” said Rostopchín as soon as the short man had left the room. “We have heard of your prowess. But that’s not the point. Between ourselves, mon cher, do you belong to the Masons?” he went on severely, as though there were something wrong about it which he nevertheless intended to pardon. Pierre remained silent. “I am well informed, my friend, but I am aware that there are Masons and I hope that you are not one of those who on pretense of saving mankind wish to ruin Russia.”

> Russian: — А! здравствуйте воин великий, — сказал Растопчин, как только вышел этот человек. — Слышали про ваши prouesses! Но не в том дело. Mon cher, entre nous, вы масон? — сказал граф Растопчин строгим тоном, как будто было что-то дурное в этом, но что он намерен был простить. Пьер молчал. — Mon cher, je suis bien informé, но я знаю, что есть масоны и масоны, и надеюсь, что вы не принадлежите к тем, которые под видом спасенья рода человеческого хотят погубить Россию.

[¶3] “Yes, I am a Mason,” Pierre replied.

> Russian: — Да, я масон, — отвечал Пьер.

[¶4] “There, you see, mon cher! I expect you know that Messrs. Speránski and Magnítski have been deported to their proper place. Mr. Klyucharëv has been treated in the same way, and so have others who on the plea of building up the temple of Solomon have tried to destroy the temple of their fatherland. You can understand that there are reasons for this and that I could not have exiled the Postmaster had he not been a harmful person. It has now come to my knowledge that you lent him your carriage for his removal from town, and that you have even accepted papers from him for safe custody. I like you and don’t wish you any harm and—as you are only half my age—I advise you, as a father would, to cease all communication with men of that stamp and to leave here as soon as possible.”

> Russian: — Ну вот видите ли, мой милый. Вам, я думаю, не безызвестно, что господа Сперанский и Магницкий отправлены куда следует; то же сделано с господином Ключаревым, то же и с другими, которые под видом сооружения храма Соломона старались разрушить храм своего отечества. Вы можете понимать, что на это есть причины и что я не мог бы сослать здешнего почт-директора, ежели бы он не был вредный человек. Теперь мне известно, что вы послали ему свой экипаж для подъема из города и даже, что вы приняли от него бумаги для хранения. Я вас люблю и не желаю вам зла, и как вы вдвое моложе меня, то я, как отец, советую вам прекратить всякое сношение с такого рода людьми и самому уезжать отсюда как можно скорее.

[¶5] “But what did Klyucharëv do wrong, Count?” asked Pierre.

> Russian: — Но в чем же, граф, вина Ключарева? — спросил Пьер.

[¶6] “That is for me to know, but not for you to ask,” shouted Rostopchín.

> Russian: — Это мое дело знать и не ваше меня спрашивать, — вскрикнул Растопчин.

[¶7] “If he is accused of circulating Napoleon’s proclamation it is not proved that he did so,” said Pierre without looking at Rostopchín, “and Vereshchágin...”

> Russian: — Ежели его обвиняют в том, что он распространял прокламации Наполеона, то ведь это не доказано, — сказал Пьер, (не глядя на Растопчина), и Верещагина...

[¶8] “There we are!” Rostopchín shouted at Pierre louder than before, frowning suddenly. “Vereshchágin is a renegade and a traitor who will be punished as he deserves,” said he with the vindictive heat with which people speak when recalling an insult. “But I did not summon you to discuss my actions, but to give you advice—or an order if you prefer it. I beg you to leave the town and break off all communication with such men as Klyucharëv. And I will knock the nonsense out of anybody”—but probably realizing that he was shouting at Bezúkhov who so far was not guilty of anything, he added, taking Pierre’s hand in a friendly manner, “We are on the eve of a public disaster and I haven’t time to be polite to everybody who has business with me. My head is sometimes in a whirl. Well, mon cher, what are you doing personally?”

> Russian: — Nous у voilà, — вдруг нахмурившись, перебивая Пьера, еще громче прежнего вскрикнул Растопчин. — Верещагин изменник и предатель, который получит заслуженную казнь, — сказал Растопчин с тем жаром злобы, с которым говорят люди при воспоминании об оскорблении. — Но я не призвал вас для того, чтоб обсуждать мои дела, а для того, чтобы дать вам совет или приказанье, ежели вы этого хотите. Прошу вас прекратить сношения с такими господами как Ключарев и ехать отсюда. А я дурь выбью, в ком бы она ни была. — И вероятно, спохватившись, что он как будто кричал на Безухова, который еще ни в чем не был виноват, он прибавил, дружески взяв за руку Пьера: — Nous sommes à la veille d'un désastre publique, et je n'ai pas le temps de dire des gentillesses à tous ceux qui ont affaire à moi. Голова иногда кругом идет! — Eh bien, mon cher, qu’est ce que vous faites, vous personnellement?

[¶9] “Why, nothing,” answered Pierre without raising his eyes or changing the thoughtful expression of his face.

> Russian: — Mais rien, — отвечал Пьер, все не поднимая глаз и не изменяя выражения задумчивого лица.

[¶10] The count frowned.

> Russian: Граф нахмурился.

[¶11] “A word of friendly advice, mon cher. Be off as soon as you can, that’s all I have to tell you. Happy he who has ears to hear. Good-by, my dear fellow. Oh, by the by!” he shouted through the doorway after Pierre, “is it true that the countess has fallen into the clutches of the holy fathers of the Society of Jesus?”

> Russian: — Un conseil d’ami, mon cher. Décampez et au plutôt, c’est tout ce que je vous dis. A bon entendeur salut! Прощайте, мой милый. Ах, да, — прокричал он ему из двери, — правда ли, что графиня попалась в лапки des saints pères de la Société de Jésus?

[¶12] Pierre did not answer and left Rostopchín’s room more sullen and angry than he had ever before shown himself.

> Russian: Пьер ничего не ответил и, нахмуренный и сердитый, каким его никогда не видали, вышел от Растопчина. —————

[¶13] When he reached home it was already getting dark. Some eight people had come to see him that evening: the secretary of a committee, the colonel of his battalion, his steward, his major-domo, and various petitioners. They all had business with Pierre and wanted decisions from him. Pierre did not understand and was not interested in any of these questions and only answered them in order to get rid of these people. When left alone at last he opened and read his wife’s letter.

> Russian: Когда он приехал домой, уже смеркалось. Человек восемь разных людей побывало у него в этот вечер. Секретарь комитета, полковник его батальона, управляющий, дворецкий и разные просители. У всех были дела до Пьера, которые он должен был разрешить. Пьер ничего не понимал, не интересовался этими делами и давал на все вопросы только такие ответы, которые бы освободили его от этих людей. Наконец, оставшись один, он распечатал и прочел письмо жены.

[¶14] “They, the soldiers at the battery, Prince Andrew killed... that old man... Simplicity is submission to God. Suffering is necessary... the meaning of all... one must harness... my wife is getting married... One must forget and understand...” And going to his bed he threw himself on it without undressing and immediately fell asleep.

> Russian: «Они — солдаты на батарее, князь Андрей убит... старик... Простота есть покорность Богу. Страдать надо... значение всего... сопрягать надо... жена идет замуж... Забыть и понять надо...» И он, подойдя к постели, не раздеваясь, повалился на нее и тотчас же заснул.

[¶15] When he awoke next morning the major-domo came to inform him that a special messenger, a police officer, had come from Count Rostopchín to know whether Count Bezúkhov had left or was leaving the town.

> Russian: Когда он проснулся на другой день утром, дворецкий пришел доложить, что от графа Растопчина пришел нарочно посланный полицейский чиновник — узнать, уехал ли или уезжает ли граф Безухов.

[¶16] A dozen persons who had business with Pierre were awaiting him in the drawing room. Pierre dressed hurriedly and, instead of going to see them, went to the back porch and out through the gate.

> Russian: Человек десять разных людей, имеющих дело до Пьера, ждали его в гостиной. Пьер поспешно оделся и, вместо того чтоб итти к тем, которые ожидали его, он пошел на заднее крыльцо и оттуда вышел в ворота.

[¶17] From that time till the end of the destruction of Moscow no one of Bezúkhov’s household, despite all the search they made, saw Pierre again or knew where he was.

> Russian: С тех пор и до конца московского разорения, никто из домашних Безуховых, несмотря на все поиски, не видал больше Пьера и не знал, где он находился.

## 236. Book Eleven · Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/236/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/236/#p-N

[¶0] The Rostóvs remained in Moscow till the first of September, that is, till the eve of the enemy’s entry into the city.

> Russian: Ростовы до 1-го сентября, т. е. до кануна вступления неприятеля в Москву, оставались в городе.

[¶1] After Pétya had joined Obolénski’s regiment of Cossacks and left for Bélaya Tsérkov where that regiment was forming, the countess was seized with terror. The thought that both her sons were at the war, had both gone from under her wing, that today or tomorrow either or both of them might be killed like the three sons of one of her acquaintances, struck her that summer for the first time with cruel clearness. She tried to get Nicholas back and wished to go herself to join Pétya, or to get him an appointment somewhere in Petersburg, but neither of these proved possible. Pétya could not return unless his regiment did so or unless he was transferred to another regiment on active service. Nicholas was somewhere with the army and had not sent a word since his last letter, in which he had given a detailed account of his meeting with Princess Mary. The countess did not sleep at night, or when she did fall asleep dreamed that she saw her sons lying dead. After many consultations and conversations, the count at last devised means to tranquillize her. He got Pétya transferred from Obolénski’s regiment to Bezúkhov’s, which was in training near Moscow. Though Pétya would remain in the service, this transfer would give the countess the consolation of seeing at least one of her sons under her wing, and she hoped to arrange matters for her Pétya so as not to let him go again, but always get him appointed to places where he could not possibly take part in a battle. As long as Nicholas alone was in danger the countess imagined that she loved her first-born more than all her other children and even reproached herself for it; but when her youngest: the scapegrace who had been bad at lessons, was always breaking things in the house and making himself a nuisance to everybody, that snub-nosed Pétya with his merry black eyes and fresh rosy cheeks where soft down was just beginning to show—when he was thrown amid those big, dreadful, cruel men who were fighting somewhere about something and apparently finding pleasure in it—then his mother thought she loved him more, much more, than all her other children. The nearer the time came for Pétya to return, the more uneasy grew the countess. She began to think she would never live to see such happiness. The presence of Sónya, of her beloved Natásha, or even of her husband irritated her. “What do I want with them? I want no one but Pétya,” she thought.

> Russian: После поступления Пети в полк казаков Оболенского и отъезда его в Белую Церковь, где формировался этот полк, на графиню нашел страх. Мысль о том, что оба ее сына находятся на войне, что оба они ушли из-под ее крыла, что нынче или завтра каждый из них, а может быть и оба вместе, как три сына одной ее знакомой, могут быть убиты, в первый раз теперь в это лето с жестокою ясностью пришла ей в голову. Она пыталась вытребовать к себе Николая, хотела сама ехать к Пете, определить его куда-нибудь в Петербурге, но и то и другое оказывалось невозможным. Петя не мог быть возвращен иначе, как вместе с полком или посредством перевода в другой действующий полк. Николай находился где-то в армии и после своего последнего письма, в котором подробно описывал свою встречу с княжной Марьей, не давал о себе слуха. Графиня не спала ночей и, когда засыпала, видела во сне убитых сыновей. После многих советов и переговоров, граф придумал наконец средство для успокоения графини. Он перевел Петю из полка Оболенского в полк Безухова, который формировался под Москвою. Хотя Петя и оставался в военной службе, но при этом переводе графиня имела утешенье видеть хотя одного сына у себя под крылышком и надеялась устроить своего Петю так, чтобы больше не выпускать его и записывать всегда в такие места службы, где бы он никак не мог попасть в сражение. Пока один Nicolas был в опасности, графине казалось (и она даже каялась в этом), что она любит старшего больше всех остальных детей; но когда меньшой, шалун, дурно учившийся, всё ломавший в доме и всем надоевший Петя, этот курносый Петя, с своими веселыми черными глазами, свежим румянцем и чуть пробивающимся пушком на щеках, попал туда, к этим большим, страшным, жестоким мужчинам, которые там что-то сражаются и что-то в этом находят радостного, — тогда матери показалось, что его-то она любила больше, гораздо больше всех своих детей. Чем ближе подходило то время, когда должен был вернуться в Москву ожидаемый Петя, тем более увеличивалось беспокойство графини. Она думала уже, что никогда не дождется этого счастия. Присутствие не только Сони, но и любимой Наташи, даже мужа, раздражало графиню. «Чтó мне за дело до них, мне никого не нужно, кроме Пети!» думала она.

[¶2] At the end of August the Rostóvs received another letter from Nicholas. He wrote from the province of Vorónezh where he had been sent to procure remounts, but that letter did not set the countess at ease. Knowing that one son was out of danger she became the more anxious about Pétya.

> Russian: В последних числах августа Ростовы получили второе письмо от Николая. Он писал из Воронежской губернии, куда он был послан за лошадьми. Письмо это не успокоило графиню. Зная одного сына вне опасности, она еще сильнее стала тревожиться за Петю.

[¶3] Though by the twentieth of August nearly all the Rostóvs’ acquaintances had left Moscow, and though everybody tried to persuade the countess to get away as quickly as possible, she would not hear of leaving before her treasure, her adored Pétya, returned. On the twenty-eighth of August he arrived. The passionate tenderness with which his mother received him did not please the sixteen-year-old officer. Though she concealed from him her intention of keeping him under her wing, Pétya guessed her designs, and instinctively fearing that he might give way to emotion when with her—might “become womanish” as he termed it to himself—he treated her coldly, avoided her, and during his stay in Moscow attached himself exclusively to Natásha for whom he had always had a particularly brotherly tenderness, almost lover-like.

> Russian: Несмотря на то что уже с 20-го числа августа почти все знакомые Ростовых повыехали из Москвы, несмотря на то, что все уговаривали графиню уезжать как можно скорее, она ничего не хотела слышать об отъезде до тех пор, пока не вернется ее сокровище, обожаемый Петя. 28-го августа приехал Петя. Болезненно-страстная нежность, с которою мать встретила его, не понравилась шестнадцатилетнему офицеру. Несмотря на то, что мать скрыла от него свое намеренье не выпускать его теперь из-под своего крылышка, Петя понял ее замыслы, и инстинктивно боясь того, чтобы с матерью не разнежничаться, не обабиться (так он думал сам с собой), он холодно обошелся с нею, избегал ее, и во время своего пребывания в Москве исключительно держался общества Наташи, с которою всегда имел особенную, почти влюбленную, братскую неясность.

[¶4] Owing to the count’s customary carelessness nothing was ready for their departure by the twenty-eighth of August and the carts that were to come from their Ryazán and Moscow estates to remove their household belongings did not arrive till the thirtieth.

> Russian: По обычной беспечности графа, 28-го августа ничто еще не было готово для отъезда, и ожидаемые из Рязанской и Московской деревень подводы для подъема из дома всего имущества пришли только 30-го.

[¶5] From the twenty-eighth till the thirty-first all Moscow was in a bustle and commotion. Every day thousands of men wounded at Borodinó were brought in by the Dorogomílov gate and taken to various parts of Moscow, and thousands of carts conveyed the inhabitants and their possessions out by the other gates. In spite of Rostopchín’s broadsheets, or because of them or independently of them, the strangest and most contradictory rumors were current in the town. Some said that no one was to be allowed to leave the city, others on the contrary said that all the icons had been taken out of the churches and everybody was to be ordered to leave. Some said there had been another battle after Borodinó at which the French had been routed, while others on the contrary reported that the Russian army had been destroyed. Some talked about the Moscow militia which, preceded by the clergy, would go to the Three Hills; others whispered that Augustin had been forbidden to leave, that traitors had been seized, that the peasants were rioting and robbing people on their way from Moscow, and so on. But all this was only talk; in reality (though the Council of Filí, at which it was decided to abandon Moscow, had not yet been held) both those who went away and those who remained behind felt, though they did not show it, that Moscow would certainly be abandoned, and that they ought to get away as quickly as possible and save their belongings. It was felt that everything would suddenly break up and change, but up to the first of September nothing had done so. As a criminal who is being led to execution knows that he must die immediately, but yet looks about him and straightens the cap that is awry on his head, so Moscow involuntarily continued its wonted life, though it knew that the time of its destruction was near when the conditions of life to which its people were accustomed to submit would be completely upset.

> Russian: С 28-го по 31-е августа, вся Москва была в хлопотах и движении. Каждый день в Дорогомиловскую заставу ввозили и развозили по Москве тысячи раненых в Бородинском сражении, и тысячи подвод, с жителями и имуществом, выезжали в другие заставы. Несмотря на афишки Растопчина, или независимо от них или вследствие их, самые противуречащие и странные новости передавались по городу. Кто говорил о том, что не велено никому выезжать; кто, напротив, рассказывал, что подняли все иконы из церквей и что всех высылают насильно; кто говорил, что было еще сраженье после Бородинского, в котором разбиты французы; кто говорил напротив, что всё русское войско уничтожено; кто говорил о Московском ополчении, которое пойдет, с духовенством впереди, на Три Горы; кто потихоньку рассказывал, что Августину не велено выезжать, что пойманы изменники, что мужики бунтуют и грабят тех, кто выезжает, и т. п. и т. п. Но это только говорили, а в сущности и те, которые ехали и те, которые оставались (несмотря на то, что еще не было совета в Филях, на котором решено было оставить Москву) — все чувствовали, хотя и не выказывали этого, что Москва непременно будет сдана и что надо как можно скорее убираться самим и спасать свое имущество. Чувствовалось, что всё вдруг должно разорваться и измениться, но до 1-го числа ничто еще не изменялось. Как преступник, которого ведут на казнь, знает, что вот-вот он должен погибнуть, но всё еще приглядывается вокруг себя и поправляет дурно надетую шапку; так и Москва невольно продолжала свою обычную жизнь, хотя знала, что близко то время погибели, когда разорвутся все те условные отношения жизни, которым привыкли покоряться.

[¶6] During the three days preceding the occupation of Moscow the whole Rostóv family was absorbed in various activities. The head of the family, Count Ilyá Rostóv, continually drove about the city collecting the current rumors from all sides and gave superficial and hasty orders at home about the preparations for their departure.

> Russian: В продолжение этих трех дней, предшествовавших пленению Москвы, всё семейство Ростовых находилось в различных житейских хлопотах. Глава семейства, граф Илья Андреич беспрестанно ездил по городу, собирая со всех сторон ходившие слухи и дòма делал общие поверхностные и торопливые распоряжения о приготовлениях к отъезду.

[¶7] The countess watched the things being packed, was dissatisfied with everything, was constantly in pursuit of Pétya who was always running away from her, and was jealous of Natásha with whom he spent all his time. Sónya alone directed the practical side of matters by getting things packed. But of late Sónya had been particularly sad and silent. Nicholas’ letter in which he mentioned Princess Mary had elicited, in her presence, joyous comments from the countess, who saw an intervention of Providence in this meeting of the princess and Nicholas.

> Russian: Графиня следила за уборкой вещей, всем была недовольна и ходила за беспрестанно убегавшим от нее Петей, ревнуя его к Наташе, с которою он проводил всё время. Соня одна распоряжалась практическою стороной дела: укладываньем вещей. Но Соня была особенно грустна и молчалива всё это последнее время. Письмо Nicolas, в котором он упоминал о княжне Марье, вызвало в ее присутствии радостные рассуждения графини о том, как во встрече княжны Марьи с Nicolas она видела Промысл Божий.

[¶8] “I was never pleased at Bolkónski’s engagement to Natásha,” said the countess, “but I always wanted Nicholas to marry the princess, and had a presentiment that it would happen. What a good thing it would be!”

> Russian: — Я никогда не радовалась тогда, — сказала графиня, — когда Болконский был женихом Наташи, а я всегда желала, и у меня есть предчувствие, что Николинька женится на княжне. И как бы это хорошо было!

[¶9] Sónya felt that this was true: that the only possibility of retrieving the Rostóvs’ affairs was by Nicholas marrying a rich woman, and that the princess was a good match. It was very bitter for her. But despite her grief, or perhaps just because of it, she took on herself all the difficult work of directing the storing and packing of their things and was busy for whole days. The count and countess turned to her when they had any orders to give. Pétya and Natásha on the contrary, far from helping their parents, were generally a nuisance and a hindrance to everyone. Almost all day long the house resounded with their running feet, their cries, and their spontaneous laughter. They laughed and were gay not because there was any reason to laugh, but because gaiety and mirth were in their hearts and so everything that happened was a cause for gaiety and laughter to them. Pétya was in high spirits because having left home a boy he had returned (as everybody told him) a fine young man, because he was at home, because he had left Bélaya Tsérkov where there was no hope of soon taking part in a battle and had come to Moscow where there was to be fighting in a few days, and chiefly because Natásha, whose lead he always followed, was in high spirits. Natásha was gay because she had been sad too long and now nothing reminded her of the cause of her sadness, and because she was feeling well. She was also happy because she had someone to adore her: the adoration of others was a lubricant the wheels of her machine needed to make them run freely—and Pétya adored her. Above all, they were gay because there was a war near Moscow, there would be fighting at the town gates, arms were being given out, everybody was escaping—going away somewhere, and in general something extraordinary was happening, and that is always exciting, especially to the young.

> Russian: Соня чувствовала, что это было правда, что единственная возможность поправления дел Ростовых была женитьба на богатой, и что княжна была хорошая партия. Но ей было это очень горько. Несмотря на свое горе, или может быть именно вследствие своего горя, она на себя взяла все трудные заботы распоряжений об уборке и укладке вещей, и целые дни была занята. Граф и графиня обращались к ней, когда им что-нибудь нужно было приказывать. Петя и Наташа, напротив, не только не помогали родителям, но большею частью всем в доме надоедали и мешали. И целый день почти слышны были в доме их беготня, крики и беспричинный хохот. Они смеялись и радовались вовсе не оттого, что была причина их смеху; но им на душе было радостно и весело, и потому всё, чтó ни случалось, было для них причиной радости и смеха. Пете было весело от того, что, уехав из дома мальчиком, он вернулся (как ему говорили все) молодцом-мужчиной; весело было оттого, что он дома, оттого, что он из Белой Церкви, где не скоро была надежда попасть в сраженье, попал в Москву, где на-днях будут драться; и главное, весело оттого, что Наташа, настроению духа которой он всегда покорялся, была весела. Наташа же была весела потому, что она слишком долго была грустна, и теперь ничто не напоминало ей причину ее грусти, и она была здорова. Еще она была весела потому, что был человек, который ею восхищался (восхищение других была та мазь колес, которая была необходима для того, чтоб ее машина совершенно свободно двигалась), и Петя восхищался ею. Главное же, веселы они были потому, что война была под Москвой, что будут сражаться у заставы, что раздают оружие, что все бегут, уезжают куда-то, что вообще происходит что-то необычайное, что всегда радостно для человека, в особенности для молодого.

## 237. Book Eleven · Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/237/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/237/#p-N

[¶0] On Saturday, the thirty-first of August, everything in the Rostóvs’ house seemed topsy-turvy. All the doors were open, all the furniture was being carried out or moved about, and the mirrors and pictures had been taken down. There were trunks in the rooms, and hay, wrapping paper, and ropes were scattered about. The peasants and house serfs carrying out the things were treading heavily on the parquet floors. The yard was crowded with peasant carts, some loaded high and already corded up, others still empty.

> Russian: 31-го августа в субботу, в доме Ростовых всё казалось перевернутым вверх дном. Все двери были растворены, вся мебель вынесена или переставлена, зеркала, картины сняты. В комнатах стояли сундуки, валялось сено, оберточная бумага и веревки. Мужики и дворовые, выносившие вещи, тяжелыми шагами ходили по паркету. На дворе теснились мужицкие телеги, некоторые уже уложенные вèрхом и увязанные, некоторые еще пустые.

[¶1] The voices and footsteps of the many servants and of the peasants who had come with the carts resounded as they shouted to one another in the yard and in the house. The count had been out since morning. The countess had a headache brought on by all the noise and turmoil and was lying down in the new sitting room with a vinegar compress on her head. Pétya was not at home, he had gone to visit a friend with whom he meant to obtain a transfer from the militia to the active army. Sónya was in the ballroom looking after the packing of the glass and china. Natásha was sitting on the floor of her dismantled room with dresses, ribbons, and scarves strewn all about her, gazing fixedly at the floor and holding in her hands the old ball dress (already out of fashion) which she had worn at her first Petersburg ball.

> Russian: Голоса и шаги огромной дворни и приехавших с подводами мужиков звучали, перекликиваясь на дворе и в доме. Граф с утра выехал куда-то. Графиня, у которой разболелась голова от суеты и шума, лежала в новой диванной с уксусными повязками на голове. Пети не было дома (он пошел к товарищу, с которым намеревался из ополченцев перейти в действующую армию). Соня присутствовала в зале при укладке хрусталя и фарфора. Наташа сидела в своей разоренной комнате на полу между разбросанными платьями, лентами, шарфами и, неподвижно глядя на пол, держала в руках старое бальное платье, то самое (уже старое по моде) платье, в котором она в первый раз была на петербургском бале.

[¶2] Natásha was ashamed of doing nothing when everyone else was so busy, and several times that morning had tried to set to work, but her heart was not in it, and she could not and did not know how to do anything except with all her heart and all her might. For a while she had stood beside Sónya while the china was being packed and tried to help, but soon gave it up and went to her room to pack her own things. At first she found it amusing to give away dresses and ribbons to the maids, but when that was done and what was left had still to be packed, she found it dull.

> Russian: Наташе совестно было ничего не делать в доме, тогда как все были так заняты, и она несколько раз с утра еще пробовала приняться за дело; но душа ее не лежала к этому делу; а она не могла и не умела делать что-нибудь не от всей души, не изо всех своих сил. Она постояла над Соней при укладке фарфора, хотела помочь, но тотчас же бросила и пошла к себе укладывать свои вещи. Сначала ее веселило то, что она раздавала свои платья и ленты горничным, но потом, когда остальное всё-таки надо было укладывать, ей это показалось скучным.

[¶3] “Dunyásha, you pack! You will, won’t you, dear?” And when Dunyásha willingly promised to do it all for her, Natásha sat down on the floor, took her old ball dress, and fell into a reverie quite unrelated to what ought to have occupied her thoughts now. She was roused from her reverie by the talk of the maids in the next room (which was theirs) and by the sound of their hurried footsteps going to the back porch. Natásha got up and looked out of the window. An enormously long row of carts full of wounded men had stopped in the street.

> Russian: — Дуняша, ты уложишь, голубушка? Да? Да? И когда Дуняша охотно обещалась ей всё сделать, Наташа села на пол, взяла в руки старое бальное платье и задумалась совсем не о том, чтó бы должно было занимать ее теперь. Из задумчивости, в которой находилась Наташа, вывел ее говор девушек в соседней девичьей и звуки их поспешных шагов из девичьей на заднее крыльцо. Наташа встала и посмотрела в окно. На улице остановился огромный поезд раненых.

[¶4] The housekeeper, the old nurse, the cooks, coachmen, maids, footmen, postilions, and scullions stood at the gate, staring at the wounded.

> Russian: Девушки, лакеи, ключница, няня, повара, кучера, форейторы, поваренки стояли у ворот, глядя на раненых.

[¶5] Natásha, throwing a clean pocket handkerchief over her hair and holding an end of it in each hand, went out into the street.

> Russian: Наташа, накинув белый носовой платок на волосы и придерживая его обеими руками за кончики, вышла на улицу.

[¶6] The former housekeeper, old Mávra Kuzmínichna, had stepped out of the crowd by the gate, gone up to a cart with a hood constructed of bast mats, and was speaking to a pale young officer who lay inside. Natásha moved a few steps forward and stopped shyly, still holding her handkerchief, and listened to what the housekeeper was saying.

> Russian: Бывшая ключница, старушка Мавра Кузьминишна, отделилась от толпы, стоявшей у ворот и, подойдя к телеге, на которой была рогожная кибиточка, разговаривала с лежавшим в этой телеге молодым, бледным офицером. Наташа подвинулась на несколько шагов, и робко остановилась, продолжая придерживать свой платок и слушая то, чтò говорила ключница.

[¶7] “Then you have nobody in Moscow?” she was saying. “You would be more comfortable somewhere in a house... in ours, for instance... the family are leaving.”

> Russian: — Чтó ж, у вас значит никого и нет в Москве? — говорила Мавра Кузьминишна. — Вам бы покойнее где на квартире... Вот бы хоть к нам. Господа уезжают.

[¶8] “I don’t know if it would be allowed,” replied the officer in a weak voice. “Here is our commanding officer... ask him,” and he pointed to a stout major who was walking back along the street past the row of carts.

> Russian: — Не знаю, позволят ли, — слабым голосом сказал офицер. — Вот начальник... спросите, — и он указал на толстого майора, который возвращался назад по улице по ряду телег.

[¶9] Natásha glanced with frightened eyes at the face of the wounded officer and at once went to meet the major.

> Russian: Наташа испуганными глазами заглянула в лицо раненого офицера и тотчас же пошла навстречу майору.

[¶10] “May the wounded men stay in our house?” she asked.

> Russian: — Можно раненым у нас в доме остановиться? — спросила она.

[¶11] The major raised his hand to his cap with a smile.

> Russian: Майор с улыбкой приложил руку к козырьку.

[¶12] “Which one do you want, Ma’am’selle?” said he, screwing up his eyes and smiling.

> Russian: — Кого вам угодно, мамзель? — сказал он, суживая глаза и улыбаясь.

[¶13] Natásha quietly repeated her question, and her face and whole manner were so serious, though she was still holding the ends of her handkerchief, that the major ceased smiling and after some reflection—as if considering in how far the thing was possible—replied in the affirmative.

> Russian: Наташа спокойно повторила свой вопрос, и лицо и вся манера ее, несмотря на то, что она продолжала держать свой платок за кончики, были так серьезны, что майор перестал улыбаться и, сначала задумавшись, как бы спрашивая себя, в какой степени это можно, ответил ей утвердительно.

[¶14] “Oh yes, why not? They may,” he said.

> Russian: — О, да, отчего ж, можно, — сказал он.

[¶15] With a slight inclination of her head, Natásha stepped back quickly to Mávra Kuzmínichna, who stood talking compassionately to the officer.

> Russian: Наташа слегка наклонила голову и быстрыми шагами вернулась к Мавре Кузьминишне, стоявшей над офицером и с жалобным участием разговаривавшей с ним.

[¶16] “They may. He says they may!” whispered Natásha.

> Russian: — Можно, он сказал, можно! — шопотом сказала Наташа.

[¶17] The cart in which the officer lay was turned into the Rostóvs’ yard, and dozens of carts with wounded men began at the invitation of the townsfolk to turn into the yards and to draw up at the entrances of the houses in Povarskáya Street. Natásha was evidently pleased to be dealing with new people outside the ordinary routine of her life. She and Mávra Kuzmínichna tried to get as many of the wounded as possible into their yard.

> Russian: Офицер в кибиточке завернул во двор Ростовых, и десятки телег с ранеными стали, по приглашениям городских жителей, заворачивать в дворы и подъезжать к подъездам домов Поварской улицы. Наташе, видимо, понравились эти, вне обычных условий жизни, отношения с новыми людьми. Она вместе с Маврой Кузьминишной старалась заворотить на свой двор как можно больше раненых.

[¶18] “Your Papa must be told, though,” said Mávra Kuzmínichna.

> Russian: — Надо всё-таки папаше доложить, — сказала Мавра Кузьминишна.

[¶19] “Never mind, never mind, what does it matter? For one day we can move into the drawing room. They can have all our half of the house.”

> Russian: — Ничего, ничего, разве не всё равно! На один день мы в гостиную перейдем. Можно всю нашу половину им отдать.

[¶20] “There now, young lady, you do take things into your head! Even if we put them into the wing, the men’s room, or the nurse’s room, we must ask permission.”

> Russian: — Ну, уж вы, барышня, придумаете! Да хоть и в флигеля, в холостую, к нянюшке, и то спросить надо.

[¶21] “Well, I’ll ask.”

> Russian: — Ну, я спрошу.

[¶22] Natásha ran into the house and went on tiptoe through the half-open door into the sitting room, where there was a smell of vinegar and Hoffman’s drops.

> Russian: Наташа побежала в дом и на цыпочках вошла в полуотворенную дверь диванной, из которой пахло уксусом и гофманскими каплями.

[¶23] “Are you asleep, Mamma?”

> Russian: — Вы спите, мама?

[¶24] “Oh, what sleep—?” said the countess, waking up just as she was dropping into a doze.

> Russian: — Ах, какой сон! — сказала, пробуждаясь, только что задремавшая графиня.

[¶25] “Mamma darling!” said Natásha, kneeling by her mother and bringing her face close to her mother’s, “I am sorry, forgive me, I’ll never do it again; I woke you up! Mávra Kuzmínichna has sent me: they have brought some wounded here—officers. Will you let them come? They have nowhere to go. I knew you’d let them come!” she said quickly all in one breath.

> Russian: — Мама, голубчик, — сказала Наташа, становясь на колени перед матерью и близко приставляя свое лицо к ее лицу. — Виновата, простите, никогда не буду, я вас разбудила. Меня Мавра Кузьминишна послала, тут раненых привезли, офицеров, позволите? А им некуда деваться; я знаю, что вы позволите... — говорила она быстро, не переводя духа.

[¶26] “What officers? Whom have they brought? I don’t understand anything about it,” said the countess.

> Russian: — Какие офицеры? Кого привезли? ничего не понимаю, — сказала графиня.

[¶27] Natásha laughed, and the countess too smiled slightly.

> Russian: Наташа засмеялась, графиня тоже слабо улыбалась.

[¶28] “I knew you’d give permission... so I’ll tell them,” and, having kissed her mother, Natásha got up and went to the door.

> Russian: — Я знала, что вы позволите... так, я так и скажу. — И Наташа, поцеловав мать, встала и пошла к двери.

[¶29] In the hall she met her father, who had returned with bad news.

> Russian: В зале она встретила отца, с дурными известиями возвратившегося домой.

[¶30] “We’ve stayed too long!” said the count with involuntary vexation. “The Club is closed and the police are leaving.”

> Russian: — Досиделись мы! — с невольною досадой сказал граф: — и клуб закрыт, и полиция выходит.

[¶31] “Papa, is it all right—I’ve invited some of the wounded into the house?” said Natásha.

> Russian: — Папа, ничего, что я раненых пригласила в дом? — сказала ему Наташа.

[¶32] “Of course it is,” he answered absently. “That’s not the point. I beg you not to indulge in trifles now, but to help to pack, and tomorrow we must go, go, go!...” And the count gave a similar order to the major-domo and the servants. At dinner Pétya having returned home told them the news he had heard. He said the people had been getting arms in the Krémlin, and that though Rostopchín’s broadsheet had said that he would sound a call two or three days in advance, the order had certainly already been given for everyone to go armed to the Three Hills tomorrow, and that there would be a big battle there.

> Russian: — Разумеется ничего, — рассеянно сказал граф. — Не в том дело, а теперь прошу, чтобы пустяками не заниматься, а помогать укладывать и ехать, ехать завтра... — И граф передал дворецкому и людям то же приказание. За обедом вернувшийся Петя рассказывал свои новости. Он говорил, что нынче народ разбирал оружие в Кремле, что в афише Растопчина хотя и сказано, что он клич кликнет дня за два, но что уж сделано распоряжение наверное о том, чтобы завтра весь народ шел на Три Горы с оружием, и что там будет большое сражение.

[¶33] The countess looked with timid horror at her son’s eager, excited face as he said this. She realized that if she said a word about his not going to the battle (she knew he enjoyed the thought of the impending engagement) he would say something about men, honor, and the fatherland—something senseless, masculine, and obstinate which there would be no contradicting, and her plans would be spoiled; and so, hoping to arrange to leave before then and take Pétya with her as their protector and defender, she did not answer him, but after dinner called the count aside and implored him with tears to take her away quickly, that very night if possible. With a woman’s involuntary loving cunning she, who till then had not shown any alarm, said that she would die of fright if they did not leave that very night. Without any pretense she was now afraid of everything.

> Russian: Графиня с робким ужасом посматривала на веселое, разгоряченное лицо своего сына в то время, как он говорил это. Она знала, что ежели она скажет слово о том, что она просит Петю не ходить на это сражение (она знала, что он радуется этому предстоящему сражению), то он скажет что-нибудь о мужчинах, о чести, об отечестве, — что-нибудь такое бессмысленное, мужское, упрямое, против чего нельзя возражать, и дело будет испорчено, и поэтому, надеясь устроить так, чтоб уехать до этого и взять с собой Петю, как защитника и покровителя, она ничего не сказала Пете, а после обеда призвала графа и со слезами умоляла его увезти ее скорее, в эту же ночь, если возможно. С женскою, невольною хитростью любви, она, до сих пор выказывавшая совершенное бесстрашие, говорила, что она умрет от страха, ежели не уедут нынче ночью. Она, не притворяясь, боялась теперь всего.

## 238. Book Eleven · Chapter XIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/238/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/238/#p-N

[¶0] Madame Schoss, who had been out to visit her daughter, increased the countess’ fears still more by telling what she had seen at a spirit dealer’s in Myasnítski Street. When returning by that street she had been unable to pass because of a drunken crowd rioting in front of the shop. She had taken a cab and driven home by a side street and the cabman had told her that the people were breaking open the barrels at the drink store, having received orders to do so.

> Russian: М-me Schoss, ходившая к своей дочери, еще более увеличила страх графини рассказами о том, что она видела на Мясницкой улице в питейной конторе. Возвращаясь по улице, она не могла пройти домой от пьяной толпы народа, бушевавшей у конторы. Она взяла извозчика и объехала переулком домой; и извозчик рассказывал ей, что народ разбивал бочки в питейной конторе, что так велено.

[¶1] After dinner the whole Rostóv household set to work with enthusiastic haste packing their belongings and preparing for their departure. The old count, suddenly setting to work, kept passing from the yard to the house and back again, shouting confused instructions to the hurrying people, and flurrying them still more. Pétya directed things in the yard. Sónya, owing to the count’s contradictory orders, lost her head and did not know what to do. The servants ran noisily about the house and yard, shouting and disputing. Natásha, with the ardor characteristic of all she did suddenly set to work too. At first her intervention in the business of packing was received skeptically. Everybody expected some prank from her and did not wish to obey her; but she resolutely and passionately demanded obedience, grew angry and nearly cried because they did not heed her, and at last succeeded in making them believe her. Her first exploit, which cost her immense effort and established her authority, was the packing of the carpets. The count had valuable Gobelin tapestries and Persian carpets in the house. When Natásha set to work two cases were standing open in the ballroom, one almost full up with crockery, the other with carpets. There was also much china standing on the tables, and still more was being brought in from the storeroom. A third case was needed and servants had gone to fetch it.

> Russian: После обеда все домашние Ростовых с восторженною поспешностью принялись за дело укладки вещей и приготовлений к отъезду. Старый граф, вдруг принявшись за дело, всё после обеда не переставая ходил со двора в дом и обратно, бестолково крича на торопящихся людей и еще более торопя их. Петя распоряжался на дворе. Соня не знала, что делать под влиянием противуречивых приказаний графа и совсем терялась. Люди, крича, споря и шумя, бегали по комнатам и двору. Наташа, с свойственною ей во всем страстностью, вдруг тоже принялась за дело. Сначала вмешательство ее в дело укладывания было встречено с недоверием. От нее всё ждали шутки и не хотели слушаться ее; но она с упорством и страстностью требовала себе покорности, сердилась, чуть не плакала, что ее не слушают и, наконец, добилась того, что в нее поверили. Первый подвиг ее, стоивший ей огромных усилий и давший ей власть, была укладка ковров. У графа в доме были дорогие gobelins и персидские ковры. Когда Наташа взялась за дело, в зале стояли два ящика открытые: один почти дò-верху уложенный фарфором, другой с коврами. Фарфора было еще много наставлено на столах, и еще всё несли из кладовой. Надо было начинать новый, третий ящик, и за ним пошли люди.

[¶2] “Sónya, wait a bit—we’ll pack everything into these,” said Natásha.

> Russian: — Соня, постой, да мы всё так уложим, — сказала Наташа.

[¶3] “You can’t, Miss, we have tried to,” said the butler’s assistant.

> Russian: — Нельзя, барышня, уж пробовали, — сказал буфетчик.

[¶4] “No, wait a minute, please.” And Natásha began rapidly taking out of the case dishes and plates wrapped in paper.

> Russian: — Нет, постой, пожалуста. — И Наташа начала доставать из ящика завернутые в бумаги блюда и тарелки.

[¶5] “The dishes must go in here among the carpets,” said she.

> Russian: — Блюда надо сюда в ковры, — сказала она.

[¶6] “Why, it’s a mercy if we can get the carpets alone into three cases,” said the butler’s assistant.

> Russian: — Да еще и ковры-то дай Бог на три ящика разложить, — сказал буфетчик.

[¶7] “Oh, wait, please!” And Natásha began rapidly and deftly sorting out the things. “These aren’t needed,” said she, putting aside some plates of Kiev ware. “These—yes, these must go among the carpets,” she said, referring to the Saxony china dishes.

> Russian: — Да постой, пожалуста. — И Наташа быстро, ловко начала разбирать. — Это не надо, — говорила она про киевские тарелки; — это да, это в ковры, — говорила она про саксонские блюда.

[¶8] “Don’t, Natásha! Leave it alone! We’ll get it all packed,” urged Sónya reproachfully.

> Russian: — Да оставь, Наташа; ну полно, мы уложим, — с упреком говорила Соня.

[¶9] “What a young lady she is!” remarked the major-domo. But Natásha would not give in. She turned everything out and began quickly repacking, deciding that the inferior Russian carpets and unnecessary crockery should not be taken at all. When everything had been taken out of the cases, they recommenced packing, and it turned out that when the cheaper things not worth taking had nearly all been rejected, the valuable ones really did all go into the two cases. Only the lid of the case containing the carpets would not shut down. A few more things might have been taken out, but Natásha insisted on having her own way. She packed, repacked, pressed, made the butler’s assistant and Pétya—whom she had drawn into the business of packing—press on the lid, and made desperate efforts herself.

> Russian: — Эх, барышня! — говорил дворецкий. Но Наташа не сдалась, выкинула все вещи и быстро начала опять укладывать, решая, что плохие домашние ковры и лишнюю посуду не надо совсем брать. Когда всё было вынуто, начали опять укладывать. И действительно, выкинув почти всё дешевое, то, чтò не стоило брать с собой, всё ценное уложили в два ящика. Не закрывалась только крышка коверного ящика. Можно было вынуть немного вещей, но Наташа хотела настоять на своем. Она укладывала, перекладывала, нажимала, заставляла буфетчика и Петю, которого она увлекла за собой в дело укладыванья, нажимать крышку и сама делала отчаянные усилия.

[¶10] “That’s enough, Natásha,” said Sónya. “I see you were right, but just take out the top one.”

> Russian: — Да полно, Наташа, — говорила ей Соня. — Я вижу, ты права, да вынь один верхний.

[¶11] “I won’t!” cried Natásha, with one hand holding back the hair that hung over her perspiring face, while with the other she pressed down the carpets. “Now press, Pétya! Press, Vasílich, press hard!” she cried. The carpets yielded and the lid closed; Natásha, clapping her hands, screamed with delight and tears fell from her eyes. But this only lasted a moment. She at once set to work afresh and they now trusted her completely. The count was not angry even when they told him that Natásha had countermanded an order of his, and the servants now came to her to ask whether a cart was sufficiently loaded, and whether it might be corded up. Thanks to Natásha’s directions the work now went on expeditiously, unnecessary things were left, and the most valuable packed as compactly as possible.

> Russian: — Не хочу, — кричала Наташа одною рукой придерживая распустившиеся волосы по потному лицу, другою надавливая ковры. — Да жми же, Петька, жми! Васильич, нажимай! — кричала она. Ковры нажались, и крышка закрылась. Наташа, хлопая в ладоши, завизжала от радости, и слезы брызнули у ней из глаз. Но это продолжалось секунду. Тотчас же она принялась за другое дело, и уже ей вполне верили, и граф не сердился, когда ему говорили, что Наталья Ильинишна отменила его приказанье, и дворовые приходили к Наташе спрашивать: увязывать или нет подводу, и довольно ли она наложена? Дело спорилось, благодаря распоряжениям Наташи: оставлялись ненужные вещи, и укладывались самым тесным образом самые дорогие.

[¶12] But hard as they all worked till quite late that night, they could not get everything packed. The countess had fallen asleep and the count, having put off their departure till next morning, went to bed.

> Russian: Но как ни хлопотали все люди, к поздней ночи еще не всё могло быть уложено. Графиня заснула, и граф, отложив отъезд до утра, пошел спать.

[¶13] Sónya and Natásha slept in the sitting room without undressing.

> Russian: Соня, Наташа спали, не раздеваясь, в диванной.

[¶14] That night another wounded man was driven down the Povarskáya, and Mávra Kuzmínichna, who was standing at the gate, had him brought into the Rostóvs’ yard. Mávra Kuzmínichna concluded that he was a very important man. He was being conveyed in a calèche with a raised hood, and was quite covered by an apron. On the box beside the driver sat a venerable old attendant. A doctor and two soldiers followed the carriage in a cart.

> Russian: В эту ночь еще нового раненого провозили через Поварскую, и Мавра Кузьминишна, стоявшая у ворот, заворотила его к Ростовым. Раненый этот, по соображениям Мавры Кузьминишны, был очень значительный человек. Его везли в коляске, совершенно закрытой фартуком и с спущенным вéрхом. На козлах вместе с извозчиком сидел старик, почтенный камердинер. Сзади в повозке ехали доктор и два солдата.

[¶15] “Please come in here. The masters are going away and the whole house will be empty,” said the old woman to the old attendant.

> Russian: — Пожалуйте к нам, пожалуйте. Господа уезжают, весь дом пустой, — сказала старушка, обращаясь к старому слуге.

[¶16] “Well, perhaps,” said he with a sigh. “We don’t expect to get him home alive! We have a house of our own in Moscow, but it’s a long way from here, and there’s nobody living in it.”

> Russian: — Да чтò, — отвечал камердинер, вздыхая, — и довезти не чаем! У нас и свой дом в Москве, да далеко, да и не живет никто.

[¶17] “Do us the honor to come in, there’s plenty of everything in the master’s house. Come in,” said Mávra Kuzmínichna. “Is he very ill?” she asked.

> Russian: — К нам милости просим, у наших господ всего много, пожалуйте, — говорила Мавра Кузьминишна. — А чтò, очень нездоровы? — прибавила она.

[¶18] The attendant made a hopeless gesture.

> Russian: Камердинер махнул рукой.

[¶19] “We don’t expect to get him home! We must ask the doctor.” And the old servant got down from the box and went up to the cart.

> Russian: — Не чаем довезти! У доктора спросить надо. — И камердинер сошел с козел и подошел к повозке.

[¶20] “All right!” said the doctor.

> Russian: — Хорошо, — сказал доктор.

[¶21] The old servant returned to the calèche, looked into it, shook his head disconsolately, told the driver to turn into the yard, and stopped beside Mávra Kuzmínichna.

> Russian: Камердинер подошел опять к коляске, заглянул в нее, покачал головой, велел кучеру заворачивать на двор и остановился подле Мавры Кузьминишны.

[¶22] “O, Lord Jesus Christ!” she murmured.

> Russian: — Господи Иисусе Христе! — проговорила она.

[¶23] She invited them to take the wounded man into the house. “The masters won’t object...” she said. But they had to avoid carrying the man upstairs, and so they took him into the wing and put him in the room that had been Madame Schoss’. This wounded man was Prince Andrew Bolkónski.

> Russian: Мавра Кузьминишна предлагала внести раненого в дом. — Господа ничего не скажут... — говорила она. Но надо было избежать подъема на лестницу, и потому раненого внесли во флигель и положили в бывшей комнате m-me Schoss. Раненый этот был князь Андрей Болконский.

## 239. Book Eleven · Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/239/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/239/#p-N

[¶0] Moscow’s last day had come. It was a clear bright autumn day, a Sunday. The church bells everywhere were ringing for service, just as usual on Sundays. Nobody seemed yet to realize what awaited the city.

> Russian: Наступил последний день Москвы. Была ясная, веселая, осенняя погода. Было воскресенье. Как и в обыкновенные воскресенья, благовестили к обедне во всех церквах. Никто, казалось, еще не мог понять того, чтò ожидает Москву.

[¶1] Only two things indicated the social condition of Moscow—the rabble, that is the poor people, and the price of commodities. An enormous crowd of factory hands, house serfs, and peasants, with whom some officials, seminarists, and gentry were mingled, had gone early that morning to the Three Hills. Having waited there for Rostopchín who did not turn up, they became convinced that Moscow would be surrendered, and then dispersed all about the town to the public houses and cookshops. Prices too that day indicated the state of affairs. The price of weapons, of gold, of carts and horses, kept rising, but the value of paper money and city articles kept falling, so that by midday there were instances of carters removing valuable goods, such as cloth, and receiving in payment a half of what they carted, while peasant horses were fetching five hundred rubles each, and furniture, mirrors, and bronzes were being given away for nothing.

> Russian: Только два указателя состояния общества выражали то положение, в котором была Москва: чернь, т. е. сословие бедных людей, и цены на предметы. Фабричные, дворовые и мужики, огромною толпой, в которую замешались чиновники, семинаристы, дворяне, в этот день рано утром вышли на Три Горы. Постояв там и не дождавшись Растопчина и убедившись в том, что Москва будет сдана, эта толпа рассыпалась по Москве, по питейным домам и трактирам. Цены в этот день тоже указывали на положение дел. Цены на оружие, на золото, на телеги и лошадей всё шли возвышаясь, а цены на бумажки и на городские вещи всё шли уменьшаясь, так что в середине дня были случаи, что дорогие товары, как сукна, извозчики вывозили из-полу, а за мужицкую лошадь платили 500 рублей; мебель же, зеркала, бронзы отдавали даром.

[¶2] In the Rostóvs’ staid old-fashioned house the dissolution of former conditions of life was but little noticeable. As to the serfs the only indication was that three out of their huge retinue disappeared during the night, but nothing was stolen; and as to the value of their possessions, the thirty peasant carts that had come in from their estates and which many people envied proved to be extremely valuable and they were offered enormous sums of money for them. Not only were huge sums offered for the horses and carts, but on the previous evening and early in the morning of the first of September, orderlies and servants sent by wounded officers came to the Rostóvs’ and wounded men dragged themselves there from the Rostóvs’ and from neighboring houses where they were accommodated, entreating the servants to try to get them a lift out of Moscow. The major-domo to whom these entreaties were addressed, though he was sorry for the wounded, resolutely refused, saying that he dare not even mention the matter to the count. Pity these wounded men as one might, it was evident that if they were given one cart there would be no reason to refuse another, or all the carts and one’s own carriages as well. Thirty carts could not save all the wounded and in the general catastrophe one could not disregard oneself and one’s own family. So thought the major-domo on his master’s behalf.

> Russian: В степенном и старом доме Ростовых, распадение прежних условий жизни выразилось очень слабо. В отношении людей было только то, что в ночь пропало три человека из огромной дворни; но ничего не было украдено, и в отношении цен вещей оказалось то, что 30 подвод, пришедшие из деревень, были огромное богатство, которому многие завидовали и за которые Ростовым предлагали огромные деньги. Мало того, что за эти подводы предлагали огромные деньги, с вечера и рано утром 1-го сентября на двор к Ростовым приходили посланные денщики и слуги от раненых офицеров и притаскивались сами раненые, помещенные у Ростовых и в соседних домах, и умоляли людей Ростовых похлопотать о том, чтоб им дали подводы для выезда из Москвы. Дворецкий, к которому обращались с такими просьбами, хотя и жалел раненых, решительно отказывал, говоря, что он даже и не посмеет доложить о том графу. Как ни жалки были остающиеся раненые, было очевидно, что отдай одну подводу, не было причины не отдать другой, отдай все — нужно отдать и свои экипажи. Тридцать подвод не могли спасти всех раненых, а в общем бедствии нельзя было не думать о себе и своей семье. Так думал дворецкий за своего барина.

[¶3] On waking up that morning Count Ilyá Rostóv left his bedroom softly, so as not to wake the countess who had fallen asleep only toward morning, and came out to the porch in his lilac silk dressing gown. In the yard stood the carts ready corded. The carriages were at the front porch. The major-domo stood at the porch talking to an elderly orderly and to a pale young officer with a bandaged arm. On seeing the count the major-domo made a significant and stern gesture to them both to go away.

> Russian: Проснувшись утром 1-го числа, граф Илья Андреич потихоньку вышел из спальни, чтобы не разбудить к утру только что заснувшую графиню, и в своем лиловом, шелковом халате вышел на крыльцо. Подводы увязанные стояли на дворе. У крыльца стояли экипажи. Дворецкий стоял у подъезда, разговаривая с стариком-денщиком и с молодым, бледным офицером с подвязанною рукой. Дворецкий, увидав графа, сделал офицеру и денщику значительный и строгий знак, чтоб они удалились.

[¶4] “Well, Vasílich, is everything ready?” asked the count, and stroking his bald head he looked good-naturedly at the officer and the orderly and nodded to them. (He liked to see new faces.)

> Russian: — Ну чтó, всё готово, Васильич? — сказал граф, потирая свою лысину и добродушно глядя на офицера и денщика и кивая им головой. (Граф любил новые лица.)

[¶5] “We can harness at once, your excellency.” “Well, that’s right. As soon as the countess wakes we’ll be off, God willing! What is it, gentlemen?” he added, turning to the officer. “Are you staying in my house?” The officer came nearer and suddenly his face flushed crimson.

> Russian: — Хоть сейчас запрягать, — ваше сиятельство. — Ну и славно, вот графиня проснется, и с Богом! — Вы чтó, господа? — обратился он к офицеру. — У меня в доме? — Офицер придвинулся ближе. Бледное лицо его вспыхнуло вдруг яркою краской.

[¶6] “Count, be so good as to allow me... for God’s sake, to get into some corner of one of your carts! I have nothing here with me.... I shall be all right on a loaded cart....” Before the officer had finished speaking the orderly made the same request on behalf of his master.

> Russian: — Граф, сделайте одолжение, позвольте мне... ради Бога... где-нибудь приютиться на ваших подводах. Здесь у меня ничего с собой нет... Мне на возу всё равно... — Еще не успел договорить офицер, как денщик с тою же просьбой для своего господина обратился к графу.

[¶7] “Oh, yes, yes, yes!” said the count hastily. “I shall be very pleased, very pleased. Vasílich, you’ll see to it. Just unload one or two carts. Well, what of it... do what’s necessary...” said the count, muttering some indefinite order. But at the same moment an expression of warm gratitude on the officer’s face had already sealed the order. The count looked around him. In the yard, at the gates, at the window of the wings, wounded officers and their orderlies were to be seen. They were all looking at the count and moving toward the porch.

> Russian: — Ах! да, да, да, — поспешно заговорил граф. — Я очень, очень рад. Васильич, ты распорядись, ну там очистить одну или две телеги, ну там... чтó же... чтó нужно... — какими-то неопределенными выражениями, что-то приказывая, сказал граф. Но в то же мгновение горячее выражение благодарности офицера уже закрепило то, чтò он приказывал. Граф оглянулся вокруг себя: на дворе, в воротах, в окне флигеля виднелись раненые и денщики. Все они смотрели на графа и подвигались к крыльцу.

[¶8] “Please step into the gallery, your excellency,” said the major-domo. “What are your orders about the pictures?” The count went into the house with him, repeating his order not to refuse the wounded who asked for a lift.

> Russian: — Пожалуйте, ваше сиятельство, в галлерею: там как прикажете на счет картин? — сказал дворецкий. И граф вместе с ним вошел в дом, повторяя свое приказание о том, чтобы не отказывать раненым, которые просятся ехать.

[¶9] “Well, never mind, some of the things can be unloaded,” he added in a soft, confidential voice, as though afraid of being overheard.

> Russian: — Ну, чтó же, можно сложить что-нибудь, — прибавил он тихим, таинственным голосом, как будто боясь, чтобы кто-нибудь его не услышал.

[¶10] At nine o’clock the countess woke up, and Matrëna Timoféevna, who had been her lady’s maid before her marriage and now performed a sort of chief gendarme’s duty for her, came to say that Madame Schoss was much offended and the young ladies’ summer dresses could not be left behind. On inquiry, the countess learned that Madame Schoss was offended because her trunk had been taken down from its cart, and all the loads were being uncorded and the luggage taken out of the carts to make room for wounded men whom the count in the simplicity of his heart had ordered that they should take with them. The countess sent for her husband.

> Russian: В 9 часов проснулась графиня, и Матрена Тимофевна, бывшая ее горничная, исполнявшая в отношении графини должность шефа жандармов, пришла доложить своей бывшей барышне, что Марья Карловна очень обижены и что барышниным летним платьям нельзя остаться здесь. На расспросы графини, почему m-me Schoss обижена, открылось, что ее сундук сняли с подводы, и все подводы развязывают, добро снимают и набирают с собой раненых, которых граф по своей простоте приказал забирать с собой. Графиня велела попросить к себе мужа.

[¶11] “What is this, my dear? I hear that the luggage is being unloaded.”

> Russian: — Чтó это, мой друг, я слышу, вещи опять снимают?

[¶12] “You know, love, I wanted to tell you... Countess dear... an officer came to me to ask for a few carts for the wounded. After all, ours are things that can be bought but think what being left behind means to them!... Really now, in our own yard—we asked them in ourselves and there are officers among them.... You know, I think, my dear... let them be taken... where’s the hurry?” The count spoke timidly, as he always did when talking of money matters. The countess was accustomed to this tone as a precursor of news of something detrimental to the children’s interests, such as the building of a new gallery or conservatory, the inauguration of a private theater or an orchestra. She was accustomed always to oppose anything announced in that timid tone and considered it her duty to do so.

> Russian: — Знаешь, ma chère, я вот чтó хотел тебе сказать... mа chère графинюшка... ко мне приходил офицер, просят, чтобы дать несколько подвод под раненых. Ведь это всё дело наживное; а каково им оставаться, подумай!... Право у нас на дворе, сами мы их зазвали, офицеры тут есть... Знаешь, думаю, право, ma chère, вот ma chère... пускай их свезут... куда же торопиться?... — Граф робко сказал это, как он всегда говорил, когда дело шло о деньгах. Графиня же привыкла уж к этому тону, всегда предшествовавшему делу, разорявшему детей, как какая-нибудь постройка галлереи, оранжереи, устройство домашнего театра или музыки, и привыкла, и долгом считала всегда противуборствовать тому, чтò выражалось этим робким тоном. Она приняла свой покорно-плачевный вид и сказала мужу:

[¶13] She assumed her dolefully submissive manner and said to her husband: “Listen to me, Count, you have managed matters so that we are getting nothing for the house, and now you wish to throw away all our—all the children’s property! You said yourself that we have a hundred thousand rubles’ worth of things in the house. I don’t consent, my dear, I don’t! Do as you please! It’s the government’s business to look after the wounded; they know that. Look at the Lopukhíns opposite, they cleared out everything two days ago. That’s what other people do. It’s only we who are such fools. If you have no pity on me, have some for the children.”

> Russian: — Послушай, граф, ты довел до того, что за дом ничего не дают, а теперь и всё наше — детское состояние погубить хочешь. Ведь ты сам говоришь, что в доме на 100 тысяч добра. Я, мой друг, не согласна и не согласна. Воля твоя! На раненых есть правительство. Они знают. Посмотри; вон напротив, у Лопухиных еще третьего дня всё до чиста вывезли. Вот как люди делают. Одни мы дураки. Пожалей хоть не меня, так детей.

[¶14] Flourishing his arms in despair the count left the room without replying.

> Russian: Граф замахал руками, и ничего не сказав, вышел из комнаты.

[¶15] “Papa, what are you doing that for?” asked Natásha, who had followed him into her mother’s room.

> Russian: — Папа! о чем вы это? — сказала ему Наташа, вслед за ним вошедшая в комнату матери.

[¶16] “Nothing! What business is it of yours?” muttered the count angrily.

> Russian: — Ни о чем! Тебе чтó за дело! — сердито проговорил граф.

[¶17] “But I heard,” said Natásha. “Why does Mamma object?”

> Russian: — Нет, я слышала, — сказала Наташа. — Отчего ж маменька не хочет?

[¶18] “What business is it of yours?” cried the count. Natásha stepped up to the window and pondered.

> Russian: — Тебе чтó за дело? — крикнул граф. Наташа отошла к окну и задумалась.

[¶19] “Papa! Here’s Berg coming to see us,” said she, looking out of the window.

> Russian: — Папенька, Берг к нам приехал, — сказала она, глядя в окно.

## 240. Book Eleven · Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/240/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/240/#p-N

[¶0] Berg, the Rostóvs’ son-in-law, was already a colonel wearing the orders of Vladímir and Anna, and he still filled the quiet and agreeable post of assistant to the head of the staff of the assistant commander of the first division of the Second Army.

> Russian: Берг, зять Ростовых, был уже полковник с Владимиром и Анной на шее и занимал всё то же покойное и приятное место помощника начальника штаба помощника первого отделения начальника штаба второго корпуса.

[¶1] On the first of September he had come to Moscow from the army.

> Russian: Он 1-го сентября приехал из армии в Москву.

[¶2] He had nothing to do in Moscow, but he had noticed that everyone in the army was asking for leave to visit Moscow and had something to do there. So he considered it necessary to ask for leave of absence for family and domestic reasons.

> Russian: Ему в Москве нечего было делать; но он заметил, что все из армии просились в Москву, и что-то там делали. Он счел тоже нужным отпроситься для домашних и семейных дел.

[¶3] Berg drove up to his father-in-law’s house in his spruce little trap with a pair of sleek roans, exactly like those of a certain prince. He looked attentively at the carts in the yard and while going up to the porch took out a clean pocket handkerchief and tied a knot in it.

> Russian: Берг, в своих аккуратных дрожечках на паре сытых саврасеньких, точно таких, какие были у одного князя, подъехал к дому своего тестя. Он внимательно посмотрел во двор на подводы, и, входя на крыльцо, вынул чистый носовой платок и завязал узел.

[¶4] From the anteroom Berg ran with smooth though impatient steps into the drawing room, where he embraced the count, kissed the hands of Natásha and Sónya, and hastened to inquire after “Mamma’s” health.

> Russian: Из передней Берг плывущим, нетерпеливым шагом вбежал в гостиную и обнял графа, поцеловал ручки у Наташи и Сони и поспешно спросил о здоровьи мамаши.

[¶5] “Health, at a time like this?” said the count. “Come, tell us the news! Is the army retreating or will there be another battle?”

> Russian: — Какое теперь здоровье? Ну, рассказывай же, — сказал граф, — чтó войска? Отступают, или будет еще сраженье?

[¶6] “God Almighty alone can decide the fate of our fatherland, Papa,” said Berg. “The army is burning with a spirit of heroism and the leaders, so to say, have now assembled in council. No one knows what is coming. But in general I can tell you, Papa, that such a heroic spirit, the truly antique valor of the Russian army, which they—which it” (he corrected himself) “has shown or displayed in the battle of the twenty-sixth—there are no words worthy to do it justice! I tell you, Papa” (he smote himself on the breast as a general he had heard speaking had done, but Berg did it a trifle late for he should have struck his breast at the words “Russian army”), “I tell you frankly that we, the commanders, far from having to urge the men on or anything of that kind, could hardly restrain those... those... yes, those exploits of antique valor,” he went on rapidly. “General Barclay de Tolly risked his life everywhere at the head of the troops, I can assure you. Our corps was stationed on a hillside. You can imagine!” And Berg related all that he remembered of the various tales he had heard those days. Natásha watched him with an intent gaze that confused him, as if she were trying to find in his face the answer to some question.

> Russian: — Один предвечный Бог, папаша, — сказал Берг, — может решить судьбы отечества. Армия горит духом геройства, и теперь вожди, так сказать, собрались на совещание. Чтò будет, неизвестно. Но я вам скажу вообще, папаша, такого геройского духа, истинно-древнего мужества российских войск, которое они — оно, — поправился он, — показали или выказали в этой битве 26-го числа, нет никаких слов достойных, чтоб их описать... Я вам скажу, папаша (он ударил себя в грудь так же, как ударял себя один рассказывавший при нем генерал, хотя несколько поздно, потому что ударить себя в грудь надо было при слове: «российское войско»), — я вам скажу откровенно, что мы, начальники, не только не должны были подгонять солдат или что-нибудь такое, но мы насилу могли удерживать эти, эти... да, мужественные и древние подвиги, — сказал он скороговоркой. — Генерал Барклай-де Толли жертвовал жизнью своею везде впереди войска, я вам скажу. Наш же корпус был поставлен на скате горы. Можете себе представить! — И тут Берг рассказал всё, чтò он запомнил из разных слышанных за это время рассказов. Наташа, не спуская взгляда, который смущал Берга, как будто отыскивая на его лице решения какого-то вопроса, смотрела на него.

[¶7] “Altogether such heroism as was displayed by the Russian warriors cannot be imagined or adequately praised!” said Berg, glancing round at Natásha, and as if anxious to conciliate her, replying to her intent look with a smile. “‘Russia is not in Moscow, she lives in the hearts of her sons!’ Isn’t it so, Papa?” said he.

> Russian: — Такое геройство вообще, каковое выказали российские воины, нельзя представить и достойно восхвалить! — сказал Берг, оглядываясь на Наташу и как бы желая ее задобрить, улыбаясь ей в ответ на ее упорный взгляд... — «Россия не в Москве, она в сердцах ее сынов»! Так папаша? — сказал Берг.

[¶8] Just then the countess came in from the sitting room with a weary and dissatisfied expression. Berg hurriedly jumped up, kissed her hand, asked about her health, and, swaying his head from side to side to express sympathy, remained standing beside her.

> Russian: В это время из диванной, с усталым и недовольным видом, вышла графиня. Берг поспешно вскочил, поцеловал ручку графини, осведомился о ее здоровьи и, выражая сочувствие покачиваньем головы, остановился подле нее.

[¶9] “Yes, Mamma, I tell you sincerely that these are hard and sad times for every Russian. But why are you so anxious? You have still time to get away....”

> Russian: — Да, мамаша, я вам истинно скажу, тяжелые и грустные времена для всякого русского. Но зачем же так беспокоиться? Вы еще успеете уехать...

[¶10] “I can’t think what the servants are about,” said the countess, turning to her husband. “I have just been told that nothing is ready yet. Somebody after all must see to things. One misses Mítenka at such times. There won’t be any end to it.”

> Russian: — Я не понимаю, чтò делают люди, — сказала графиня, обращаясь к мужу: — мне сейчас сказали, что еще ничего не готово. Ведь надо же кому-нибудь распорядиться. Вот и пожалеешь о Митиньке. Это конца не будет!

[¶11] The count was about to say something, but evidently restrained himself. He got up from his chair and went to the door.

> Russian: Граф хотел что-то сказать, но, видимо, воздержался. Он встал с своего стула и пошел к двери.

[¶12] At that moment Berg drew out his handkerchief as if to blow his nose and, seeing the knot in it, pondered, shaking his head sadly and significantly.

> Russian: Берг, в это время, как бы для того, чтобы высморкаться, достал платок и, глядя на узелок, задумался, грустно и значительно покачивая головой.

[¶13] “And I have a great favor to ask of you, Papa,” said he.

> Russian: — A y меня к вам, папаша, большая просьба, — сказал он.

[¶14] “Hm...” said the count, and stopped.

> Russian: — Гм?.. — сказал граф останавливаясь.

[¶15] “I was driving past Yusúpov’s house just now,” said Berg with a laugh, “when the steward, a man I know, ran out and asked me whether I wouldn’t buy something. I went in out of curiosity, you know, and there is a small chiffonier and a dressing table. You know how dear Véra wanted a chiffonier like that and how we had a dispute about it.” (At the mention of the chiffonier and dressing table Berg involuntarily changed his tone to one of pleasure at his admirable domestic arrangements.) “And it’s such a beauty! It pulls out and has a secret English drawer, you know! And dear Véra has long wanted one. I wish to give her a surprise, you see. I saw so many of those peasant carts in your yard. Please let me have one, I will pay the man well, and...”

> Russian: — Еду я сейчас мимо Юсупова дома, — смеясь сказал Берг. — Управляющий мне знакомый, выбежал и просит, не купите ли что-нибудь. Я зашел, знаете, из любопытства, и там одна шифоньерочка и туалет. Вы знаете, как Верушка этого желала и как мы спорили об этом. (Берг невольно перешел в тон радости о своей благоустроенности, когда он начал говорить про шифоньерку и туалет.) — И такая прелесть! — выдвигается, и с аглицким секретом, знаете? А Верочке давно хотелось. Так мне хочется ей сюрприз сделать. Я видел у вас так много этих мужиков на дворе. Дайте мне одного, пожалуста, я ему хорошенько заплачу и...

[¶16] The count frowned and coughed.

> Russian: Граф сморщился и заперхал.

[¶17] “Ask the countess, I don’t give orders.”

> Russian: — У графини просите, а я не распоряжаюсь.

[¶18] “If it’s inconvenient, please don’t,” said Berg. “Only I so wanted it, for dear Véra’s sake.”

> Russian: — Ежели затруднительно, пожалуста, не надо, — сказал Берг. — Мне для Верушки только очень бы хотелось.

[¶19] “Oh, go to the devil, all of you! To the devil, the devil, the devil...” cried the old count. “My head’s in a whirl!” And he left the room. The countess began to cry.

> Russian: — Ах, убирайтесь вы все к чорту, к чорту, к чорту и к к чорту!.. — закричал старый граф. — Голова кругом идет. — И он вышел из комнаты. Графиня заплакала.

[¶20] “Yes, Mamma! Yes, these are very hard times!” said Berg.

> Russian: — Да, да, маменька, очень тяжелые времена! — сказал Берг.

[¶21] Natásha left the room with her father and, as if finding it difficult to reach some decision, first followed him and then ran downstairs.

> Russian: Наташа вышла вместе с отцом, и как будто с трудом соображая что-то, сначала пошла за ним, а потом побежала вниз.

[¶22] Pétya was in the porch, engaged in giving out weapons to the servants who were to leave Moscow. The loaded carts were still standing in the yard. Two of them had been uncorded and a wounded officer was climbing into one of them helped by an orderly.

> Russian: На крыльце стоял Петя, занимавшийся вооружением людей, которые ехали из Москвы. На дворе всё также стояли заложенные подводы. Две из них были развязаны, и на одну из них влезал офицер, поддерживаемый денщиком.

[¶23] “Do you know what it’s about?” Pétya asked Natásha. She understood that he meant what were their parents quarreling about. She did not answer.

> Russian: — Ты знаешь за чтó? — спросил Петя Наташу (Наташа поняла, что Петя разумел, за что поссорились отец с матерью). Она не отвечала.

[¶24] “It’s because Papa wanted to give up all the carts to the wounded,” said Pétya. “Vasílich told me. I consider...”

> Russian: — За то, что папенька хотел отдать все подводы под раненых, — сказал Петя. — Мне Васильич сказал. По моему...

[¶25] “I consider,” Natásha suddenly almost shouted, turning her angry face to Pétya, “I consider it so horrid, so abominable, so... I don’t know what. Are we despicable Germans?” Her throat quivered with convulsive sobs and, afraid of weakening and letting the force of her anger run to waste, she turned and rushed headlong up the stairs.

> Russian: — По моему, — вдруг закричала почти Наташа, обращая свое озлобленное лицо к Пете, — по моему, это такая гадость, такая мерзость, такая... я не знаю. Разве мы немцы какие-нибудь?.. — Горло ее задрожало от судорожных рыданий, и она, боясь слабеть и выпустить даром заряд своей злобы, повернулась и стремительно бросилась по лестнице.

[¶26] Berg was sitting beside the countess consoling her with the respectful attention of a relative. The count, pipe in hand, was pacing up and down the room, when Natásha, her face distorted by anger, burst in like a tempest and approached her mother with rapid steps.

> Russian: Берг сидел подле графини и родственно-почтительно утешал ее. Граф с трубкой в руках ходил по комнате, когда Наташа, с изуродованным злобой лицом, как буря, ворвалась в комнату и быстрыми шагами подошла к матери.

[¶27] “It’s horrid! It’s abominable!” she screamed. “You can’t possibly have ordered it!”

> Russian: — Это гадость! Это мерзость! — закричала она. — Это не может быть, чтобы вы приказали.

[¶28] Berg and the countess looked at her, perplexed and frightened. The count stood still at the window and listened.

> Russian: Берг и графиня недоумевающе и испуганно смотрели на нее. Граф остановился у окна, прислушиваясь.

[¶29] “Mamma, it’s impossible: see what is going on in the yard!” she cried. “They will be left!...”

> Russian: — Маменька, это нельзя, посмотрите, чтò на дворе! — закричала она, — они остаются!...

[¶30] “What’s the matter with you? Who are ‘they’? What do you want?”

> Russian: — Чтò с тобой? Кто они? Чтò тебе надо?

[¶31] “Why, the wounded! It’s impossible, Mamma. It’s monstrous!... No, Mamma darling, it’s not the thing. Please forgive me, darling.... Mamma, what does it matter what we take away? Only look what is going on in the yard... Mamma!... It’s impossible!”

> Russian: — Раненые, вот кто! Это нельзя, маменька; это ни на чтò не похоже... Нет, маменька, голубушка, это не то, простите пожалуста, голубушка... Маменька, ну чтò нам то, чтò мы увезем, вы посмотрите только, чтò на дворе... Маменька!.. Это не может быть!..

[¶32] The count stood by the window and listened without turning round. Suddenly he sniffed and put his face closer to the window.

> Russian: Граф стоял у окна и, не поворачивая лица, слушал слова Наташи. Вдруг он засопел носом и приблизил свое лицо к окну.

[¶33] The countess glanced at her daughter, saw her face full of shame for her mother, saw her agitation, and understood why her husband did not turn to look at her now, and she glanced round quite disconcerted.

> Russian: Графиня взглянула на дочь, увидала ее пристыженное за мать лицо, увидала ее волнение, поняла, отчего муж теперь не оглядывался на нее, и с растерянным видом оглянулась вокруг себя.

[¶34] “Oh, do as you like! Am I hindering anyone?” she said, not surrendering at once.

> Russian: — Ах, да делайте, как хотите! Разве я мешаю кому-нибудь! — сказала она, еще не вдруг сдаваясь.

[¶35] “Mamma, darling, forgive me!”

> Russian: — Маменька, голубушка, простите меня.

[¶36] But the countess pushed her daughter away and went up to her husband.

> Russian: Но графиня оттолкнула дочь и подошла к графу.

[¶37] “My dear, you order what is right.... You know I don’t understand about it,” said she, dropping her eyes shamefacedly.

> Russian: — Mon cher, ты распорядись как надо... Я ведь не знаю этого, — сказала она, виновато опуская глаза.

[¶38] “The eggs... the eggs are teaching the hen,” muttered the count through tears of joy, and he embraced his wife who was glad to hide her look of shame on his breast.

> Russian: — Яйца... яйца курицу учат... — сквозь счастливые слезы проговорил граф и обнял жену, которая рада была скрыть на его груди свое пристыженное лицо.

[¶39] “Papa! Mamma! May I see to it? May I?...” asked Natásha. “We will still take all the most necessary things.”

> Russian: — Папенька, маменька! Можно распорядиться? Можно?.. — спрашивала Наташа. — Мы всё-таки возьмем всё самое нужное... — говорила Наташа.

[¶40] The count nodded affirmatively, and Natásha, at the rapid pace at which she used to run when playing at tag, ran through the ballroom to the anteroom and downstairs into the yard.

> Russian: Граф утвердительно кивнул ей головой, и Наташа тем быстрым бегом, которым она бегивала в горелки, побежала по зале в переднюю и по лестнице на двор.

[¶41] The servants gathered round Natásha, but could not believe the strange order she brought them until the count himself, in his wife’s name, confirmed the order to give up all the carts to the wounded and take the trunks to the storerooms. When they understood that order the servants set to work at this new task with pleasure and zeal. It no longer seemed strange to them but on the contrary it seemed the only thing that could be done, just as a quarter of an hour before it had not seemed strange to anyone that the wounded should be left behind and the goods carted away but that had seemed the only thing to do.

> Russian: Люди собрались около Наташи и до тех пор не могли поверить тому странному приказанию, которое она передавала, пока сам граф именем своей жены не подтвердил приказания о том, чтоб отдавать все подводы под раненых, а сундуки сносить в кладовые. Поняв приказание, люди с радостью и хлопотливостью принялись за новое дело. Прислуге теперь это не только не казалось странным, но напротив казалось, что это не могло быть иначе; точно так же, как за четверть часа перед этим никому не только не казалось странным, что оставляют раненых, а берут вещи, но казалось, что не могло быть иначе.

[¶42] The whole household, as if to atone for not having done it sooner, set eagerly to work at the new task of placing the wounded in the carts. The wounded dragged themselves out of their rooms and stood with pale but happy faces round the carts. The news that carts were to be had spread to the neighboring houses, from which wounded men began to come into the Rostóvs’ yard. Many of the wounded asked them not to unload the carts but only to let them sit on the top of the things. But the work of unloading, once started, could not be arrested. It seemed not to matter whether all or only half the things were left behind. Cases full of china, bronzes, pictures, and mirrors that had been so carefully packed the night before now lay about the yard, and still they went on searching for and finding possibilities of unloading this or that and letting the wounded have another and yet another cart.

> Russian: Все домашние, как бы выплачивая за то, что они раньте не взялись за это, принялись с хлопотливостью за новое дело размещения раненых. Раненые повыползли из своих комнат и с радостными, бледными лицами окружили подводы. В соседних домах тоже разнесся слух, что есть подводы, и на двор к Ростовым стали приходить раненые из других домов. Многие из раненых просили не снимать вещей и только посадить их сверху. Но раз начавшееся дело свалки вещей уже не могло остановиться. Было всё равно, оставлять всё или половину. На дворе лежали неубранные сундуки с посудой, с бронзой, с картинами, зеркалами, которые так старательно укладывали в прошлую ночь, и всё искали и находили возможность сложить то и то, и отдать еще и еще подводы.

[¶43] “We can take four more men,” said the steward. “They can have my trap, or else what is to become of them?”

> Russian: — Четверых еще можно взять, — говорил управляющий, — я свою повозку отдаю, а то куда же их?

[¶44] “Let them have my wardrobe cart,” said the countess. “Dunyásha can go with me in the carriage.”

> Russian: — Да отдайте мою гардеробную, — говорила графиня. — Дуняша со мной сядет в карету.

[¶45] They unloaded the wardrobe cart and sent it to take wounded men from a house two doors off. The whole household, servants included, was bright and animated. Natásha was in a state of rapturous excitement such as she had not known for a long time.

> Russian: Отдали еще и гардеробную повозку и отправили ее за ранеными через два дома. Все домашние и прислуга были весело оживлены. Наташа находилась в восторженно-счастливом оживлении, которого она давно не испытывала.

[¶46] “What could we fasten this onto?” asked the servants, trying to fix a trunk on the narrow footboard behind a carriage. “We must keep at least one cart.”

> Russian: — Куда же его привязать? — говорили люди, прилаживая сундук к узкой запятке кареты, — надо хоть одну подводу оставить.

[¶47] “What’s in it?” asked Natásha.

> Russian: — Да с чем он? — спрашивала Наташа.

[¶48] “The count’s books.”

> Russian: — С книгами графскими.

[¶49] “Leave it, Vasílich will put it away. It’s not wanted.”

> Russian: — Оставьте. Васильич уберет. Это не нужно.

[¶50] The phaeton was full of people and there was a doubt as to where Count Peter could sit.

> Russian: В бричке всё было полно людей; сомневались о том, куда сядет Петр Ильич.

[¶51] “On the box. You’ll sit on the box, won’t you, Pétya?” cried Natásha.

> Russian: — Он на козлы. Ведь ты на козлы, Петя? — кричала Наташа.

[¶52] Sónya too was busy all this time, but the aim of her efforts was quite different from Natásha’s. She was putting away the things that had to be left behind and making a list of them as the countess wished, and she tried to get as much taken away with them as possible.

> Russian: Соня, не переставая, хлопотала тоже; но цель хлопот ее была противоположна цели Наташи. Она убирала те вещи, которые должны были остаться, записывала их по желанию графини и старалась захватить с собой как можно больше.

## 241. Book Eleven · Chapter XVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/241/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/241/#p-N

[¶0] Before two o’clock in the afternoon the Rostóvs’ four carriages, packed full and with the horses harnessed, stood at the front door. One by one the carts with the wounded had moved out of the yard.

> Russian: Во 2-м часу заложенные и уложенные четыре экипажа Ростовых стояли у подъезда. Подводы с ранеными, одна за другою, съезжали со двора.

[¶1] The calèche in which Prince Andrew was being taken attracted Sónya’s attention as it passed the front porch. With the help of a maid she was arranging a seat for the countess in the huge high coach that stood at the entrance.

> Russian: Коляска, в которой везли князя Андрея, проезжая мимо крыльца, обратила на себя внимание Сони, устраивавшей вместе с девушкой сиденье для графини в ее огромной высокой карете, стоявшей у подъезда.

[¶2] “Whose calèche is that?” she inquired, leaning out of the carriage window.

> Russian: — Это чья же коляска? — спросила Соня, высунувшись в окно кареты.

[¶3] “Why, didn’t you know, Miss?” replied the maid. “The wounded prince: he spent the night in our house and is going with us.”

> Russian: — А вы разве не знали, барышня? — отвечала горничная. — Князь раненый: он у нас ночевал и тоже с нами едут.

[¶4] “But who is it? What’s his name?” “It’s our intended that was—Prince Bolkónski himself! They say he is dying,” replied the maid with a sigh.

> Russian: — Да кто это? как фамилия? — Самый наш жених бывший. Князь Болконский! — вздыхая отвечала горничная. — Говорят при смерти.

[¶5] Sónya jumped out of the coach and ran to the countess. The countess, tired out and already dressed in shawl and bonnet for her journey, was pacing up and down the drawing room, waiting for the household to assemble for the usual silent prayer with closed doors before starting. Natásha was not in the room.

> Russian: Соня выскочила из кареты и побежала к графине. Графиня уже одетая по дорожному, в шали и шляпе, усталая, ходила но гостиной, ожидая домашних с тем, чтобы посидеть с закрытыми дверями и помолиться перед отъездом. Наташи не было в комнате.

[¶6] “Mamma,” said Sónya, “Prince Andrew is here, mortally wounded. He is going with us.”

> Russian: — Maman, — сказала Соня, — князь Андрей здесь, раненый при смерти. Он едет с нами.

[¶7] The countess opened her eyes in dismay and, seizing Sónya’s arm, glanced around.

> Russian: Графиня испуганно открыла глаза и, схватив за руку Соню, оглянулась.

[¶8] “Natásha?” she murmured.

> Russian: — Наташа? — проговорила она.

[¶9] At that moment this news had only one significance for both of them. They knew their Natásha, and alarm as to what would happen if she heard this news stifled all sympathy for the man they both liked.

> Russian: И для Сони и для графини известие это имело в первую минуту только одно значение. Они знали свою Наташу, и ужас о том, чтò будет с нею при этом известии, заглушал для них всякое сочувствие к человеку, которого они обе любили.

[¶10] “Natásha does not know yet, but he is going with us,” said Sónya.

> Russian: — Наташа не знает еще; но он едет с нами, — сказала Соня.

[¶11] “You say he is dying?”

> Russian: — Ты говоришь, при смерти?

[¶12] Sónya nodded.

> Russian: Соня кивнула головой.

[¶13] The countess put her arms around Sónya and began to cry.

> Russian: Графиня обняла Соню и заплакала.

[¶14] “The ways of God are past finding out!” she thought, feeling that the Almighty Hand, hitherto unseen, was becoming manifest in all that was now taking place.

> Russian: «Пути Господни неисповедимы!» думала она, чувствуя, чтò во всем, чтò делалось теперь, начинала выступать скрывавшаяся прежде от взгляда людей Всемогущая Рука. Размер подлинника.

[¶15] “Well, Mamma? Everything is ready. What’s the matter?” asked Natásha, as with animated face she ran into the room.

> Russian: Размер подлинника — Ну, мама, все готово. О чем вы?.. — спросила с оживленным лицом Наташа, вбегая в комнату.

[¶16] “Nothing,” answered the countess. “If everything is ready let us start.” And the countess bent over her reticule to hide her agitated face. Sónya embraced Natásha and kissed her.

> Russian: — Ни о чем, — сказала графиня. — Готово, так поедем. — И графиня нагнулась к своему ридикюлю, чтобы скрыть расстроенное лицо. Соня обняла Наташу и поцеловала ее.

[¶17] Natásha looked at her inquiringly.

> Russian: Наташа вопросительно взглянула на нее.

[¶18] “What is it? What has happened?”

> Russian: — Чтò ты? Чтò такое случилось?

[¶19] “Nothing... No...” “Is it something very bad for me? What is it?” persisted Natásha with her quick intuition.

> Russian: — Ничего... нет... — Очень дурное для меня?.. Чтò такое? — спрашивала чуткая Наташа.

[¶20] Sónya sighed and made no reply. The count, Pétya, Madame Schoss, Mávra Kuzmínichna, and Vasílich came into the drawing room and, having closed the doors, they all sat down and remained for some moments silently seated without looking at one another.

> Russian: Соня вздохнула и ничего не отвечала. Граф, Петя, m-me Schoss, Мавра Кузьминишна, Васильич вошли в гостиную и, затворив двери, все сели и, молча, не глядя друг на друга, посидели несколько секунд.

[¶21] The count was the first to rise, and with a loud sigh crossed himself before the icon. All the others did the same. Then the count embraced Mávra Kuzmínichna and Vasílich, who were to remain in Moscow, and while they caught at his hand and kissed his shoulder he patted their backs lightly with some vaguely affectionate and comforting words. The countess went into the oratory and there Sónya found her on her knees before the icons that had been left here and there hanging on the wall. (The most precious ones, with which some family tradition was connected, were being taken with them.)

> Russian: Граф первый встал и, громко вздохнув, стал креститься на образ. Все сделали то же. Потом граф стал обнимать Мавру Кузьминишну и Васильича, которые оставались в Москве, и, в то время как они ловили его руку и целовали его в плечо, слегка трепал их по спине, приговаривая что-то неясное, ласково-успокоительное. Графиня ушла в образную, и Соня нашла ее там на коленях перед разрозненно по стене остававшимися образами. (Самые дорогие по семейным преданиям образа везлись с собою.)

[¶22] In the porch and in the yard the men whom Pétya had armed with swords and daggers, with trousers tucked inside their high boots and with belts and girdles tightened, were taking leave of those remaining behind.

> Russian: На крыльце и на дворе уезжавшие люди с кинжалами и саблями, которыми их вооружил Петя, с заправленными панталонами в сапоги и туго перепоясанные ремнями и кушаками, прощались с теми, которые оставались.

[¶23] As is always the case at a departure, much had been forgotten or put in the wrong place, and for a long time two menservants stood one on each side of the open door and the carriage steps waiting to help the countess in, while maids rushed with cushions and bundles from the house to the carriages, the calèche, the phaeton, and back again.

> Russian: Как и всегда при отъездах, многое было забыто и не так уложено, и довольно долго два гайдука стояли с обеих сторон отворенной дверцы и ступенек кареты, готовясь подсадить графиню, в то время как бегали девушки с подушками и узелками из дому в кареты и коляску, и бричку, и обратно.

[¶24] “They always will forget everything!” said the countess. “Don’t you know I can’t sit like that?” And Dunyásha, with clenched teeth, without replying but with an aggrieved look on her face, hastily got into the coach to rearrange the seat.

> Russian: — Век свой всё перезабудут! — говорила графиня. — Ведь ты знаешь, что я не могу так сидеть. — И Дуняша, стиснув зубы и не отвечая, с выражением упрека на лице, бросилась в карету переделывать сиденье.

[¶25] “Oh, those servants!” said the count, swaying his head.

> Russian: — Ах народ этот! — говорил граф, покачивая головой.

[¶26] Efím, the old coachman, who was the only one the countess trusted to drive her, sat perched up high on the box and did not so much as glance round at what was going on behind him. From thirty years’ experience he knew it would be some time yet before the order, “Be off, in God’s name!” would be given him: and he knew that even when it was said he would be stopped once or twice more while they sent back to fetch something that had been forgotten, and even after that he would again be stopped and the countess herself would lean out of the window and beg him for the love of heaven to drive carefully down the hill. He knew all this and therefore waited calmly for what would happen, with more patience than the horses, especially the near one, the chestnut Falcon, who was pawing the ground and champing his bit. At last all were seated, the carriage steps were folded and pulled up, the door was shut, somebody was sent for a traveling case, and the countess leaned out and said what she had to say. Then Efím deliberately doffed his hat and began crossing himself. The postilion and all the other servants did the same. “Off, in God’s name!” said Efím, putting on his hat. “Start!” The postilion started the horses, the off pole horse tugged at his collar, the high springs creaked, and the body of the coach swayed. The footman sprang onto the box of the moving coach which jolted as it passed out of the yard onto the uneven roadway; the other vehicles jolted in their turn, and the procession of carriages moved up the street. In the carriages, the calèche, and the phaeton, all crossed themselves as they passed the church opposite the house. Those who were to remain in Moscow walked on either side of the vehicles seeing the travelers off.

> Russian: Старый кучер Ефим, с которым одним только решалась ездить графиня, сидя высоко на своих козлах, даже не оглядывался на то, чтò делалось позади его. Он тридцатилетним опытом знал, что не скоро еще ему скажут: «с Богом»! и что когда скажут, то еще два раза остановят его и пошлют за забытыми вещами, и уже после этого еще раз остановят, и графиня сама высунется к нему в окно и попросит его Христом Богом ехать осторожнее на спусках. Он знал это и потому терпеливее своих лошадей (в особенности левого рыжего — Сокола, который бил ногой и, пережевывая, перебирал удила) ожидал того, чтò будет. Наконец все уселись; ступеньки собрались и закинулись в карету, дверка захлопнулась, послали за шкатулкой, графиня высунулась и сказала, чтò должно. Тогда Ефим медленно снял шляпу с своей головы и стал креститься. Форейтор и все люди сделали то же. — С Богом! — сказал Ефим, надев шляпу, — вытягивай! — Форейтор тронул. Правый дышловой влег в хомут, хрустнули высокие рессоры, и качнулся кузов. Лакей на ходу вскочил на козлы. Встряхнуло карету при выезде со двора на тряскую мостовую, так же встряхнуло другие экипажи, и поезд тронулся вверх по улице. В каретах, коляске и бричке все крестились на церковь, которая была напротив. Остававшиеся в Москве люди шли по обоим бокам экипажей, провожая их.

[¶27] Rarely had Natásha experienced so joyful a feeling as now, sitting in the carriage beside the countess and gazing at the slowly receding walls of forsaken, agitated Moscow. Occasionally she leaned out of the carriage window and looked back and then forward at the long train of wounded in front of them. Almost at the head of the line she could see the raised hood of Prince Andrew’s calèche. She did not know who was in it, but each time she looked at the procession her eyes sought that calèche. She knew it was right in front.

> Russian: Наташа редко испытывала столь радостное чувство, как то, которое она испытывала теперь, сидя в карете подле графини и глядя на медленно-подвигавшиеся мимо нее стены оставляемой, встревоженной Москвы. Она изредка высовывалась в окно кареты и глядела назад и вперед на длинный поезд раненых, предшествующий им. Почти впереди всех виднелся ей закрытый верх коляски князя Андрея. Она не знала, кто был в ней, и всякий раз, соображая область своего обоза, отыскивала глазами эту коляску. Она знала, что она была впереди всех.

[¶28] In Kúdrino, from the Nikítski, Présnya, and Podnovínsk Streets came several other trains of vehicles similar to the Rostóvs’, and as they passed along the Sadóvaya Street the carriages and carts formed two rows abreast.

> Russian: В Кудрине, из Никитской, от Пресни, от Подновинского съехалось несколько таких же поездов, как был поезд Ростовых, и по Садовой уже в два ряда ехали экипажи и подводы.

[¶29] As they were going round the Súkharev water tower Natásha, who was inquisitively and alertly scrutinizing the people driving or walking past, suddenly cried out in joyful surprise:

> Russian: Объезжая Сухареву башню, Наташа, любопытно и быстро осматривавшая народ едущий и идущий, вдруг радостно и удивленно вскрикнула:

[¶30] “Dear me! Mamma, Sónya, look, it’s he!”

> Russian: — Батюшки! Мама, Соня, посмотрите, это он!

[¶31] “Who? Who?”

> Russian: — Кто? Кто?

[¶32] “Look! Yes, on my word, it’s Bezúkhov!” said Natásha, putting her head out of the carriage and staring at a tall, stout man in a coachman’s long coat, who from his manner of walking and moving was evidently a gentleman in disguise, and who was passing under the arch of the Súkharev tower accompanied by a small, sallow-faced, beardless old man in a frieze coat.

> Russian: — Смотрите, ей Богу, Безухов! — говорила Наташа, высовываясь в окно кареты и глядя на высокого, толстого человека в кучерском кафтане, очевидно, наряженного барина по походке и осанке, который рядом с желтым, безбородым старичком в фризовой шинели подошел под арку Сухаревой башни.

[¶33] “Yes, it really is Bezúkhov in a coachman’s coat, with a queer-looking old boy. Really,” said Natásha, “look, look!”

> Russian: — Ей Богу, Безухов, в кафтане, с каким-то старым мальчиком. Ей Богу, — говорила Наташа, — смотрите, смотрите!

[¶34] “No, it’s not he. How can you talk such nonsense?”

> Russian: — Да нет, это не он. Можно ли, такие глупости!

[¶35] “Mamma,” screamed Natásha, “I’ll stake my head it’s he! I assure you! Stop, stop!” she cried to the coachman. But the coachman could not stop, for from the Meshchánski Street came more carts and carriages, and the Rostóvs were being shouted at to move on and not block the way.

> Russian: — Мама, — кричала Наташа, — я вам голову дам на отсечение, что это он. Я вас уверяю. Постой, постой, — кричала она кучеру; но кучер не мог остановиться, потому что из Мещанской выехали еще подводы и экипажи, и на Ростовых кричали, чтоб они трогались и не задерживали других.

[¶36] In fact, however, though now much farther off than before, the Rostóvs all saw Pierre—or someone extraordinarily like him—in a coachman’s coat, going down the street with head bent and a serious face beside a small, beardless old man who looked like a footman. That old man noticed a face thrust out of the carriage window gazing at them, and respectfully touching Pierre’s elbow said something to him and pointed to the carriage. Pierre, evidently engrossed in thought, could not at first understand him. At length when he had understood and looked in the direction the old man indicated, he recognized Natásha, and following his first impulse stepped instantly and rapidly toward the coach. But having taken a dozen steps he seemed to remember something and stopped.

> Russian: Действительно, хотя уже гораздо дальше чем прежде, все Ростовы увидали Пьера или человека необыкновенно похожего на Пьера, в кучерском кафтане, шедшего по улице с нагнутою головой и серьезным лицом, подле маленького безбородого старичка, имевшего вид лакея. Старичок этот заметил высунувшееся на него лицо из кареты и, почтительно дотронувшись до локтя Пьера, что-то сказал ему, указывая на карету. Пьер долго не мог понять того, чтò он говорил; так он видимо погружен был в свои мысли. Наконец, когда он понял его, посмотрел по указанию и, узнав Наташу, в ту же секунду, отдаваясь первому впечатлению, быстро направился к карете. Но, пройдя шагов десять, он, видимо, вспомнив что-то, остановился.

[¶37] Natásha’s face, leaning out of the window, beamed with quizzical kindliness.

> Russian: Высунувшееся из кареты лицо Наташи сияло насмешливою ласкою.

[¶38] “Peter Kirílovich, come here! We have recognized you! This is wonderful!” she cried, holding out her hand to him. “What are you doing? Why are you like this?”

> Russian: — Петр Кирилыч, идите же! Ведь мы узнали! Это удивительно! — кричала она, протягивая ему руку. — Как это вы? Зачем вы так?

[¶39] Pierre took her outstretched hand and kissed it awkwardly as he walked along beside her while the coach still moved on.

> Russian: Пьер взял протянутую руку и на ходу (так как карета продолжала двигаться) неловко поцеловал ее.

[¶40] “What is the matter, Count?” asked the countess in a surprised and commiserating tone.

> Russian: — Чтò с вами, граф? — спросила удивленным и соболезнующим голосом графиня.

[¶41] “What? What? Why? Don’t ask me,” said Pierre, and looked round at Natásha whose radiant, happy expression—of which he was conscious without looking at her—filled him with enchantment.

> Russian: — Чтò? Чтò? Зачем? Не спрашивайте у меня, — сказал Пьер и оглянулся на Наташу, сияющий радостный взгляд которой (он чувствовал это, не глядя на нее) обдавал его своею прелестью.

[¶42] “Are you remaining in Moscow, then?” Pierre hesitated.

> Russian: — Чтò же вы, или в Москве остаетесь? Пьер помолчал.

[¶43] “In Moscow?” he said in a questioning tone. “Yes, in Moscow. Good-by!”

> Russian: — В Москве? — сказал он вопросительно. — Да, в Москве. Прощайте.

[¶44] “Ah, if only I were a man! I’d certainly stay with you. How splendid!” said Natásha. “Mamma, if you’ll let me, I’ll stay!” Pierre glanced absently at Natásha and was about to say something, but the countess interrupted him.

> Russian: — Ах, желала бы я быть мужчиной, я бы непременно осталась с вами. Ах, как это хорошо! — сказала Наташа. — Мама, позвольте, я останусь. — Пьер рассеянно посмотрел на Наташу и чтò-то хотел сказать, но графиня перебила его.

[¶45] “You were at the battle, we heard.”

> Russian: — Вы были на сраженьи, мы слышали?

[¶46] “Yes, I was,” Pierre answered. “There will be another battle tomorrow...” he began, but Natásha interrupted him.

> Russian: — Да, я был, — отвечал Пьер. — Завтра будет опять сражение... — начал было он, но Наташа перебила его:

[¶47] “But what is the matter with you, Count? You are not like yourself....”

> Russian: — Да чтò же с вами, граф? Вы на себя не похожи...

[¶48] “Oh, don’t ask me, don’t ask me! I don’t know myself. Tomorrow... But no! Good-by, good-by!” he muttered. “It’s an awful time!” and dropping behind the carriage he stepped onto the pavement.

> Russian: — Ах, не спрашивайте, не спрашивайте меня, я ничего сам не знаю. Завтра... Да нет! Прощайте, прощайте, — проговорил он, — ужасное время! — И, отстав от кареты, он отошел на тротуар.

[¶49] Natásha continued to lean out of the window for a long time, beaming at him with her kindly, slightly quizzical, happy smile.

> Russian: Наташа долго еще высовывалась из окна, сияя на него ласковою и немного насмешливою, радостною улыбкой.

## 242. Book Eleven · Chapter XVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/242/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/242/#p-N

[¶0] For the last two days, ever since leaving home, Pierre had been living in the empty house of his deceased benefactor, Bazdéev. This is how it happened.

> Russian: Пьер, со времени исчезновения своего из дома, уже второй день жил на пустой квартире покойного Баздеева. Вот как это случилось.

[¶1] When he woke up on the morning after his return to Moscow and his interview with Count Rostopchín, he could not for some time make out where he was and what was expected of him. When he was informed that among others awaiting him in his reception room there was a Frenchman who had brought a letter from his wife, the Countess Hélène, he felt suddenly overcome by that sense of confusion and hopelessness to which he was apt to succumb. He felt that everything was now at an end, all was in confusion and crumbling to pieces, that nobody was right or wrong, the future held nothing, and there was no escape from this position. Smiling unnaturally and muttering to himself, he first sat down on the sofa in an attitude of despair, then rose, went to the door of the reception room and peeped through the crack, returned flourishing his arms, and took up a book. His major-domo came in a second time to say that the Frenchman who had brought the letter from the countess was very anxious to see him if only for a minute, and that someone from Bazdéev’s widow had called to ask Pierre to take charge of her husband’s books, as she herself was leaving for the country.

> Russian: Проснувшись на другой день после своего возвращения в Москву и свидания с графом Растопчиным, Пьер долго не мог понять того, где он находился и чего от него хотели. Когда ему, между именами прочих лиц, дожидавшихся его в приемной, доложили, что его дожидается еще француз, привезший письмо от графини Елены Васильевны, на него нашло вдруг то чувство спутанности и безнадежности, которому он способен был поддаваться. Ему вдруг представилось, что всё теперь кончено, всё смешалось, всё разрушилось, что нет ни правого, ни виноватого, что впереди ничего не будет, и что выхода из этого положения нет никакого. Он, неестественно улыбаясь и что-то бормоча, то садился на диван в беспомощной позе, то вставал, подходил к двери и заглядывал в щелку в приемную, то, махая руками, возвращался назад и брался за книгу. Дворецкий в другой раз пришел доложить Пьеру, что француз, привезший от графини письмо, очень желает видеть его хоть на минутку, и что приходили от вдовы И. А. Баздеева просить принять книги, так как сама г-жа Баздеева уехала в деревню.

[¶2] “Oh, yes, in a minute; wait... or no! No, of course... go and say I will come directly,” Pierre replied to the major-domo.

> Russian: — Ах, да, сейчас, подожди... Или нет, да нет, поди скажи, что сейчас приду, — сказал Пьер дворецкому.

[¶3] But as soon as the man had left the room Pierre took up his hat which was lying on the table and went out of his study by the other door. There was no one in the passage. He went along the whole length of this passage to the stairs and, frowning and rubbing his forehead with both hands, went down as far as the first landing. The hall porter was standing at the front door. From the landing where Pierre stood there was a second staircase leading to the back entrance. He went down that staircase and out into the yard. No one had seen him. But there were some carriages waiting, and as soon as Pierre stepped out of the gate the coachmen and the yard porter noticed him and raised their caps to him. When he felt he was being looked at he behaved like an ostrich which hides its head in a bush in order not to be seen: he hung his head and quickening his pace went down the street.

> Russian: Но как только вышел дворецкий, Пьер взял шляпу, лежавшую на столе, и вышел в заднюю дверь из кабинета. В коридоре никого не было. Пьер прошел во всю длину коридора до лестницы и, морщась и растирая лоб обеими руками, спустился до первой площадки. Швейцар стоял у парадной двери. С площадки, на которую спустился Пьер, другая лестница вела к заднему ходу. Пьер пошел по ней и вышел на двор. Никто не видал его. Но на улице, как только он вышел в ворота, кучера, стоявшие с экипажами, и дворник увидали барина и сняли перед ним шапки. Почувствовав на себе устремленные взгляды, Пьер поступил как страус, который прячет голову в куст, с тем, чтоб его не видали; он опустил голову и, прибавив шагу, пошел по улице.

[¶4] Of all the affairs awaiting Pierre that day the sorting of Joseph Bazdéev’s books and papers appeared to him the most necessary.

> Russian: Из всех дел, предстоявших Пьеру в это утро, дело разборки книг и бумаг Иосифа Алексеевича показалось ему самым нужным.

[¶5] He hired the first cab he met and told the driver to go to the Patriarch’s Ponds, where the widow Bazdéev’s house was.

> Russian: Он взял первого попавшегося ему извозчика и велел ему ехать на Патриаршие пруды, где был дом вдовы Баздеева.

[¶6] Continually turning round to look at the rows of loaded carts that were making their way from all sides out of Moscow, and balancing his bulky body so as not to slip out of the ramshackle old vehicle, Pierre, experiencing the joyful feeling of a boy escaping from school, began to talk to his driver.

> Russian: Беспрестанно оглядываясь на двигавшиеся со всех сторон обозы выезжавших из Москвы и оправляясь своим тучным телом, чтобы не соскользнуть с дребезжащих, старых дрожек, Пьер, испытывая радостное чувство, подобное тому, которое испытывает мальчик, убежавший из школы, разговорился с извозчиком.

[¶7] The man told him that arms were being distributed today at the Krémlin and that tomorrow everyone would be sent out beyond the Three Hills gates and a great battle would be fought there.

> Russian: Извозчик рассказал ему, что нынешний день разбирают в Кремле оружие, и что на завтрашний народ выгоняют весь за Трехгорную заставу, и что там будет большое сражение.

[¶8] Having reached the Patriarch’s Ponds Pierre found the Bazdéevs’ house, where he had not been for a long time past. He went up to the gate. Gerásim, that sallow beardless old man Pierre had seen at Torzhók five years before with Joseph Bazdéev, came out in answer to his knock.

> Russian: Приехав на Патриаршие пруды, Пьер отыскал дом Баздеева, в котором он давно не бывал. Он подошел к калитке. Герасим, тот самый желтый безбородый старичок, которого Пьер видел пять лет тому назад в Торжке с Иосифом Алексеевичем, вышел на его стук.

[¶9] “At home?” asked Pierre.

> Russian: — Дома? — спросил Пьер.

[¶10] “Owing to the present state of things Sophia Danílovna has gone to the Torzhók estate with the children, your excellency.”

> Russian: — По обстоятельствам нынешним, Софья Даниловна с детьми уехали в Торжковскую деревню, ваше сиятельство.

[¶11] “I will come in all the same, I have to look through the books,” said Pierre.

> Russian: — Я всё-таки войду, мне надо книги разобрать, — сказал Пьер.

[¶12] “Be so good as to step in. Makár Alexéevich, the brother of my late master—may the kingdom of heaven be his—has remained here, but he is in a weak state as you know,” said the old servant.

> Russian: — Пожалуйте, милости просим, братец покойника, — царство небесное, — Макар Алексеевич, остались, да как изволите знать, они в слабости, — сказал старый слуга.

[¶13] Pierre knew that Makár Alexéevich was Joseph Bazdéev’s half-insane brother and a hard drinker.

> Russian: Макар Алексеевич был, как знал Пьер, полусумасшедший, пивший запоем брат Иосифа Алексеевича.

[¶14] “Yes, yes, I know. Let us go in...” said Pierre and entered the house. A tall, bald-headed old man with a red nose, wearing a dressing gown and with galoshes on his bare feet, stood in the anteroom. On seeing Pierre he muttered something angrily and went away along the passage.

> Russian: — Да, да, знаю. Пойдем, пойдем... — сказал Пьер и вошел в дом. Высокий, плешивый старый человек в халате, с красным носом, в калошах на босу ногу, стоял в передней: увидав Пьера, он сердито пробормотал что-то и ушел в коридор.

[¶15] “He was a very clever man but has now grown quite feeble, as your honor sees,” said Gerásim. “Will you step into the study?” Pierre nodded. “As it was sealed up so it has remained, but Sophia Danílovna gave orders that if anyone should come from you they were to have the books.”

> Russian: — Большого ума были, а теперь, как изволите видеть, ослабели, — сказал Герасим. — В кабинет угодно? — Пьер кивнул головой. — Кабинет как был запечатан, так и остался. Софья Даниловна приказывали, ежели от вас придут, то отпустить книги.

[¶16] Pierre went into that gloomy study which he had entered with such trepidation in his benefactor’s lifetime. The room, dusty and untouched since the death of Joseph Bazdéev was now even gloomier.

> Russian: Пьер вошел в тот самый мрачный кабинет, в который он еще при жизни благодетеля входил с таким трепетом. Кабинет этот, теперь запыленный и нетронутый со времени кончины Иосифа Алексеевича, был еще мрачнее.

[¶17] Gerásim opened one of the shutters and left the room on tiptoe. Pierre went round the study, approached the cupboard in which the manuscripts were kept, and took out what had once been one of the most important, the holy of holies of the order. This was the authentic Scotch Acts with Bazdéev’s notes and explanations. He sat down at the dusty writing table, and, having laid the manuscripts before him, opened them out, closed them, finally pushed them away, and resting his head on his hand sank into meditation.

> Russian: Герасим открыл один ставень и на цыпочках вышел из комнаты. Пьер обошел кабинет, подошел к шкафу, в котором лежали рукописи, и достал одну из важнейших когда-то святынь ордена. Это были подлинные шотландские акты с примечаниями и объяснениями благодетеля. Он сел за письменный запыленный стол и положил перед собой рукописи, раскрывал, закрывал их и наконец, отодвинув их от себя, облокотившись головой на руки, задумался.

[¶18] Gerásim looked cautiously into the study several times and saw Pierre always sitting in the same attitude. More than two hours passed and Gerásim took the liberty of making a slight noise at the door to attract his attention, but Pierre did not hear him.

> Russian: Несколько раз Герасим осторожно заглядывал в кабинет и видел, что Пьер сидел в том же положении. Прошло более двух часов. Герасим позволил себе пошуметь в дверях, чтоб обратить на себя внимание Пьера. Пьер не слышал его.

[¶19] “Is the cabman to be discharged, your honor?”

> Russian: — Извозчика отпустить прикажете?

[¶20] “Oh yes!” said Pierre, rousing himself and rising hurriedly. “Look here,” he added, taking Gerásim by a button of his coat and looking down at the old man with moist, shining, and ecstatic eyes, “I say, do you know that there is going to be a battle tomorrow?”

> Russian: — Ах, да, — очнувшись сказал Пьер, поспешно вставая. — Послушай, — сказал он, взяв Герасима за пуговицу сюртука и сверху вниз блестящими, влажными, восторженными глазами глядя на старичка. — Послушай, ты знаешь, что завтра будет сражение?..

[¶21] “We heard so,” replied the man.

> Russian: — Сказывали, — отвечал Герасим...

[¶22] “I beg you not to tell anyone who I am, and to do what I ask you.”

> Russian: — Я прошу тебя никому не говорить, кто я. И сделай, чтò я скажу...

[¶23] “Yes, your excellency,” replied Gerásim. “Will you have something to eat?”

> Russian: — Слушаю-с, — сказал Герасим. — Кушать прикажете?

[¶24] “No, but I want something else. I want peasant clothes and a pistol,” said Pierre, unexpectedly blushing.

> Russian: — Нет, но мне другое нужно. Мне нужно крестьянское платье и пистолет, — сказал Пьер, неожиданно покраснев.

[¶25] “Yes, your excellency,” said Gerásim after thinking for a moment.

> Russian: — Слушаю-с, — подумав сказал Герасим.

[¶26] All the rest of that day Pierre spent alone in his benefactor’s study, and Gerásim heard him pacing restlessly from one corner to another and talking to himself. And he spent the night on a bed made up for him there.

> Russian: Весь остаток этого дня Пьер провел один в кабинете благодетеля, беспокойно шагая из одного угла в другой, как слышал Герасим, и что-то сам с собой разговаривая, и ночевал на приготовленной ему тут же постеле.

[¶27] Gerásim, being a servant who in his time had seen many strange things, accepted Pierre’s taking up his residence in the house without surprise, and seemed pleased to have someone to wait on. That same evening—without even asking himself what they were wanted for—he procured a coachman’s coat and cap for Pierre, and promised to get him the pistol next day. Makár Alexéevich came twice that evening shuffling along in his galoshes as far as the door and stopped and looked ingratiatingly at Pierre. But as soon as Pierre turned toward him he wrapped his dressing gown around him with a shamefaced and angry look and hurried away. It was when Pierre (wearing the coachman’s coat which Gerásim had procured for him and had disinfected by steam) was on his way with the old man to buy the pistol at the Súkharev market that he met the Rostóvs.

> Russian: Герасим с привычкой слуги, видавшего много странных вещей на своем веку, принял переселение Пьера без удивления и, казалось, был доволен тем, что ему было кому услуживать. Он в тот же вечер, не спрашивая даже и самого себя, для чего это было нужно, достал Пьеру кафтан и шапку и обещал на другой день приобрести требуемый пистолет. Макар Алексеевич в этот вечер два раза, шлепая своими калошами, подходил к двери и останавливался, заискивающе глядя на Пьера. Но как только Пьер оборачивался к нему, он стыдливо и сердито запахивал свой халат и поспешно удалялся. В то время как Пьер в кучерском кафтане, приобретенном и выпаренном для него Герасимом, ходил с ним покупать пистолет у Сухаревой башни, он встретил Ростовых.

## 243. Book Eleven · Chapter XIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/243/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/243/#p-N

[¶0] Kutúzov’s order to retreat through Moscow to the Ryazán road was issued at night on the first of September.

> Russian: 1-го сентября в ночь отдан приказ Кутузова об отступлении русских войск через Москву на Рязанскую дорогу.

[¶1] The first troops started at once, and during the night they marched slowly and steadily without hurry. At daybreak, however, those nearing the town at the Dorogomílov bridge saw ahead of them masses of soldiers crowding and hurrying across the bridge, ascending on the opposite side and blocking the streets and alleys, while endless masses of troops were bearing down on them from behind, and an unreasoning hurry and alarm overcame them. They all rushed forward to the bridge, onto it, and to the fords and the boats. Kutúzov himself had driven round by side streets to the other side of Moscow.

> Russian: Первые войска двинулись в ночь. Войска, шедшие ночью, не торопились и двигались медленно и степенно; но на рассвете двигавшиеся войска, подходя к Дорогомиловскому мосту, увидали впереди себя на другой стороне теснящиеся, спешащие по мосту и на той стороне поднимающиеся и запружающие улицы и переулки, и позади себя напирающие, бесконечные массы войск. И беспричинная поспешность и тревога овладели войсками. Всё бросилось вперед к мосту, на мост, в броды и в лодки. Кутузов велел обвезти себя задними улицами на ту сторону Москвы.

[¶2] By ten o’clock in the morning of the second of September, only the rear guard remained in the Dorogomílov suburb, where they had ample room. The main army was on the other side of Moscow or beyond it.

> Russian: К 10-ти часам утра 2-го сентября в Дорогомиловском предместье оставались на просторе одни войска ариергарда. Армия была уже на той стороне Москвы и за Москвою.

[¶3] At that very time, at ten in the morning of the second of September, Napoleon was standing among his troops on the Poklónny Hill looking at the panorama spread out before him. From the twenty-sixth of August to the second of September, that is from the battle of Borodinó to the entry of the French into Moscow, during the whole of that agitating, memorable week, there had been the extraordinary autumn weather that always comes as a surprise, when the sun hangs low and gives more heat than in spring, when everything shines so brightly in the rare clear atmosphere that the eyes smart, when the lungs are strengthened and refreshed by inhaling the aromatic autumn air, when even the nights are warm, and when in those dark warm nights, golden stars startle and delight us continually by falling from the sky.

> Russian: В это же время, в 10 часов утра 2-го сентября, Наполеон стоял между своими войсками на Поклонной горе и смотрел на открывшееся перед ним зрелище. Начиная с 26-го августа и по 2-е сентября, от Бородинского сражения и до вступления неприятеля в Москву, во все дни этой тревожной, этой памятной недели стояла та необычайная, всегда удивляющая людей, осенняя погода, когда низкое солнце греет жарче, чем весной, когда всё блестит в редком, чистом воздухе так, что глаза режет, когда грудь крепнет и свежеет, вдыхая осенний, пахучий воздух, когда ночи даже бывают теплые, и когда в темных, теплых ночах этих, с неба, беспрестанно пугая и радуя, сыплются золотые звезды.

[¶4] At ten in the morning of the second of September this weather still held. The brightness of the morning was magical. Moscow seen from the Poklónny Hill lay spaciously spread out with her river, her gardens, and her churches, and she seemed to be living her usual life, her cupolas glittering like stars in the sunlight.

> Russian: 2-го сентября в 10 часов утра была такая погода. Блеск утра был волшебный. Москва с Поклонной горы расстилалась просторно с своею рекой, своими садами и церквами, и, казалось, жила своею жизнью, трепеща как звездами своими куполами в лучах солнца.

[¶5] The view of the strange city with its peculiar architecture, such as he had never seen before, filled Napoleon with the rather envious and uneasy curiosity men feel when they see an alien form of life that has no knowledge of them. This city was evidently living with the full force of its own life. By the indefinite signs which, even at a distance, distinguish a living body from a dead one, Napoleon from the Poklónny Hill perceived the throb of life in the town and felt, as it were, the breathing of that great and beautiful body. Every Russian looking at Moscow feels her to be a mother; every foreigner who sees her, even if ignorant of her significance as the mother city, must feel her feminine character, and Napoleon felt it.

> Russian: При виде странного города с невиданными формами необыкновенной архитектуры, Наполеон испытывал то несколько завистливое и беспокойное любопытство, которое испытывают люди при виде форм не знающей о них, чуждой жизни. Очевидно, город этот жил всеми силами своей жизни. По тем неопределимым признакам, по которым на дальнем расстоянии безошибочно узнается живое тело от мертвого, Наполеон с Поклонной горы видел трепетание жизни в городе и чувствовал как бы дыхание этого большого и красивого тела.

[¶6] “Cette ville asiatique aux innombrables églises, Moscou la sainte. La voilà donc enfin, cette fameuse ville! Il était temps,” * said he, and dismounting he ordered a plan of Moscow to be spread out before him, and summoned Lelorgne d’Ideville, the interpreter. * “That Asiatic city of the innumerable churches, holy Moscow! Here it is then at last, that famous city. It was high time.” “A town captured by the enemy is like a maid who has lost her honor,” thought he (he had said so to Túchkov at Smolénsk). From that point of view he gazed at the Oriental beauty he had not seen before. It seemed strange to him that his long-felt wish, which had seemed unattainable, had at last been realized. In the clear morning light he gazed now at the city and now at the plan, considering its details, and the assurance of possessing it agitated and awed him.

> Russian: — Cette ville asiatique aux innombrables églises, Moscou la sainte. La voilà donc enfin, cette fameuse ville! Il était temps, — сказал Наполеон и, слезши с лошади, велел разложить перед собою план этой Moscou, и подозвал переводчика Lelorme d’Ideville. «Une ville occupée par I’ennemi ressemble à une fille qui a perdu son honneur», думал он (как он и говорил это Тучкову в Смоленске). И с этой точки зрения он смотрел на лежавшую пред ним, невиданную еще им, восточную красавицу. Ему странно было самому, что наконец свершилось его давнишнее, казавшееся ему невозможным, желание. В ясном, утреннем свете он смотрел то на город, то на план, проверяя подробности этого города, и уверенность обладания волновала и ужасала его.

[¶7] “But could it be otherwise?” he thought. “Here is this capital at my feet. Where is Alexander now, and of what is he thinking? A strange, beautiful, and majestic city; and a strange and majestic moment! In what light must I appear to them!” thought he, thinking of his troops. “Here she is, the reward for all those fainthearted men,” he reflected, glancing at those near him and at the troops who were approaching and forming up. “One word from me, one movement of my hand, and that ancient capital of the Tsars would perish. But my clemency is always ready to descend upon the vanquished. I must be magnanimous and truly great. But no, it can’t be true that I am in Moscow,” he suddenly thought. “Yet here she is lying at my feet, with her golden domes and crosses scintillating and twinkling in the sunshine. But I shall spare her. On the ancient monuments of barbarism and despotism I will inscribe great words of justice and mercy.... It is just this which Alexander will feel most painfully, I know him.” (It seemed to Napoleon that the chief import of what was taking place lay in the personal struggle between himself and Alexander.) “From the height of the Krémlin—yes, there is the Krémlin, yes—I will give them just laws; I will teach them the meaning of true civilization, I will make generations of boyars remember their conqueror with love. I will tell the deputation that I did not, and do not, desire war, that I have waged war only against the false policy of their court; that I love and respect Alexander and that in Moscow I will accept terms of peace worthy of myself and of my people. I do not wish to utilize the fortunes of war to humiliate an honored monarch. ‘Boyars,’ I will say to them, ‘I do not desire war, I desire the peace and welfare of all my subjects.’ However, I know their presence will inspire me, and I shall speak to them as I always do: clearly, impressively, and majestically. But can it be true that I am in Moscow? Yes, there she lies.”

> Russian: «Но разве могло быть иначе?» подумал он. «Вот она эта столица; она лежит у моих ног, ожидая судьбы своей. Где теперь Александр, и чтò думает он? Странный, красивый, величественный город! И странная и величественная эта минута! В каком свете представляюсь я им!» думал он о своих войсках. «Вот она награда для всех этих маловерных», думал он, оглядываясь на приближенных и на подходившие и строившиеся войска. «Одно мое слово, одно движение моей руки, и погибла эта древняя столица des Czars. Mais ma clémence est toujours prompte à descendre sur les vaincus. Я должен быть великодушен и истинно велик... Но нет, это неправда, что я в Москве», вдруг приходило ему в голову. «Однако, вот она лежит у моих ног, играя и дрожа золотыми куполами и крестами в лучах солнца. Но я пощажу ее. На древних памятниках варварства и деспотизма я напишу великие слова справедливости и милосердия... Александр больнее всего поймет именно это, я знаю его. (Наполеону казалось, что главное значение того, чтò совершалось, заключалось в личной борьбе его с Александром.) С высот Кремля, — да, это Кремль, да — я дам им законы справедливости, я покажу им значение истинной цивилизации, я заставлю поколения бояр с любовью поминать имя своего завоевателя. Я скажу депутации, что я не хотел и не хочу войны; что я вел войну только с ложною политикой их Двора, что я люблю и уважаю Александра, и что приму условия мира в Москве, достойные меня и моих народов. Я не хочу воспользоваться счастьем войны для унижения уважаемого государя. Бояре — скажу я им: я не хочу войны, а хочу мира и благоденствия всех моих подданных. Впрочем, я знаю, что присутствие их воодушевит меня, и я скажу им, как я всегда говорю: ясно, торжественно и велико. Но неужели это правда, что я в Москве? Да, вот она!»

[¶8] “Qu’on m’amène les boyars,” * said he to his suite. * “Bring the boyars to me.” A general with a brilliant suite galloped off at once to fetch the boyars.

> Russian: — Qu’on m’amène les boyards, — обратился он к свите. Генерал с блестящею свитой тотчас же поскакал за боярами.

[¶9] Two hours passed. Napoleon had lunched and was again standing in the same place on the Poklónny Hill awaiting the deputation. His speech to the boyars had already taken definite shape in his imagination. That speech was full of dignity and greatness as Napoleon understood it.

> Russian: Прошло два часа. Наполеон позавтракал и опять стоял на том же месте на Поклонной горе, ожидая депутацию. Речь его к боярам уже ясно сложилась в его воображении. Речь эта была исполнена достоинства и того величия, которое понимал Наполеон.

[¶10] He was himself carried away by the tone of magnanimity he intended to adopt toward Moscow. In his imagination he appointed days for assemblies at the palace of the Tsars, at which Russian notables and his own would mingle. He mentally appointed a governor, one who would win the hearts of the people. Having learned that there were many charitable institutions in Moscow he mentally decided that he would shower favors on them all. He thought that, as in Africa he had to put on a burnoose and sit in a mosque, so in Moscow he must be beneficent like the Tsars. And in order finally to touch the hearts of the Russians—and being like all Frenchmen unable to imagine anything sentimental without a reference to ma chère, ma tendre, ma pauvre mère * —he decided that he would place an inscription on all these establishments in large letters: “This establishment is dedicated to my dear mother.” Or no, it should be simply: Maison de ma Mère, *(2) he concluded. “But am I really in Moscow? Yes, here it lies before me, but why is the deputation from the city so long in appearing?” he wondered. * “My dear, my tender, my poor mother.”

> Russian: Тот тон великодушия, в котором намерен был действовать в Москве Наполеон, увлек его самого. Он в воображении своем назначал дни réunion dans le palais des Czars, где должны были сходиться русские вельможи с вельможами французского императора. Он назначал мысленно губернатора, такого, который бы сумел привлечь к себе население. Узнав о том, что в Москве много богоугодных заведений, он в воображении своем решал, что все эти заведения будут осыпаны его милостями. Он думал, что как в Африке надо было сидеть в бурнусе в мечети, так в Москве надо было быть милостивым, как цари. И, чтоб окончательно тронуть сердца русских, он как и каждый француз, не могущий себе вообразить ничего чувствительного без воспоминания о mа chère, mа tendre, mа pauvre mère, он решил, что на всех этих заведениях он велит написать большими буквами: Etablissement dédié à ma chère Mère. Нет, просто: Maison de ma Mère, решил он сам с собою. «Но неужели я в Москве? Да, вот она передо мной, но что же так долго не является депутация города?» думал он.

[¶11] * (2) “House of my Mother.” Meanwhile an agitated consultation was being carried on in whispers among his generals and marshals at the rear of his suite. Those sent to fetch the deputation had returned with the news that Moscow was empty, that everyone had left it. The faces of those who were not conferring together were pale and perturbed. They were not alarmed by the fact that Moscow had been abandoned by its inhabitants (grave as that fact seemed), but by the question how to tell the Emperor—without putting him in the terrible position of appearing ridiculous—that he had been awaiting the boyars so long in vain: that there were drunken mobs left in Moscow but no one else. Some said that a deputation of some sort must be scraped together, others disputed that opinion and maintained that the Emperor should first be carefully and skillfully prepared, and then told the truth.

> Russian: Между тем в задах свиты императора происходило шопотом взволнованное совещание между его генералами и маршалами. Посланные за депутацией вернулись с известием, что Москва пуста, что все уехали и ушли из нее. Лица совещавшихся были бледны и взволнованы. Не то, что Москва была оставлена жителями (как ни важно казалось это событие) пугало их, но их пугало то, каким образом объявить о том императору, каким образом, не ставя его величество в то страшное, называемое французами ridicule, положение, объявить ему, что он напрасно ждал бояр так долго, что есть толпы пьяных, но никого больше. Одни говорили, что надо было, во чтò бы то ни стало, собрать хоть какую-нибудь депутацию, другие оспаривали это мнение и утверждали, что надо, осторожно и умно приготовив императора, объявить ему правду.

[¶12] “He will have to be told, all the same,” said some gentlemen of the suite. “But, gentlemen...” The position was the more awkward because the Emperor, meditating upon his magnanimous plans, was pacing patiently up and down before the outspread map, occasionally glancing along the road to Moscow from under his lifted hand with a bright and proud smile.

> Russian: — Il faudra le lui dire tout de même... — говорили господа свиты. — Mais messieurs... — Положение было тем тяжеле, что император, обдумывая свои планы великодушия, терпеливо ходил взад и вперед перед планом, посматривая изредка из-под руки по дороге в Москву и весело и гордо улыбаясь.

[¶13] “But it’s impossible...” declared the gentlemen of the suite, shrugging their shoulders but not venturing to utter the implied word—le ridicule....

> Russian: — Mais c’est impossible... — пожимая плечами говорили господа свиты, не решаясь выговорить подразумеваемое страшное слово: le ridicule...

[¶14] At last the Emperor, tired of futile expectation, his actor’s instinct suggesting to him that the sublime moment having been too long drawn out was beginning to lose its sublimity, gave a sign with his hand. A single report of a signaling gun followed, and the troops, who were already spread out on different sides of Moscow, moved into the city through the Tver, Kalúga, and Dorogomílov gates. Faster and faster, vying with one another, they moved at the double or at a trot, vanishing amid the clouds of dust they raised and making the air ring with a deafening roar of mingling shouts.

> Russian: Между тем император, уставши от тщетного ожидания и своим актерским чутьем чувствуя, что величественная минута, продолжаясь слишком долго, начинает терять свою величественность, подал рукою знак. Раздался одинокий выcтрел сигнальной пушки, и войска, с разных сторон обложившие Москву, двинулись в Москву в Тверскую, Калужскую и Дорогомиловскую заставы. Быстрее и быстрее, перегоняя одни других, беглым шагом и рысью, двигались войска, скрываясь в поднимаемых ими облаках пыли и оглашая воздух сливающимися гулами криков.

[¶15] Drawn on by the movement of his troops Napoleon rode with them as far as the Dorogomílov gate, but there again stopped and, dismounting from his horse, paced for a long time by the Kámmer-Kollézski rampart, awaiting the deputation.

> Russian: Увлеченный движением войск, Наполеон доехал с войсками до Дорогомиловской заставы, но там опять остановился и, слезши с лошади, долго ходил у Камер-коллежского вала, ожидая депутации.

## 244. Book Eleven · Chapter XX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/244/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/244/#p-N

[¶0] Meanwhile Moscow was empty. There were still people in it, perhaps a fiftieth part of its former inhabitants had remained, but it was empty. It was empty in the sense that a dying queenless hive is empty.

> Russian: Москва между тем была пуста. В ней были еще люди, в ней оставалась еще пятидесятая часть всех бывших прежде жителей, но она была пуста. Она была пуста, как пуст бывает домирающий, обезматочивший улей.

[¶1] In a queenless hive no life is left though to a superficial glance it seems as much alive as other hives.

> Russian: В обезматочившем улье уже нет жизни, но на поверхностный взгляд он кажется таким же живым, как и другие.

[¶2] The bees circle round a queenless hive in the hot beams of the midday sun as gaily as around the living hives; from a distance it smells of honey like the others, and bees fly in and out in the same way. But one has only to observe that hive to realize that there is no longer any life in it. The bees do not fly in the same way, the smell and the sound that meet the beekeeper are not the same. To the beekeeper’s tap on the wall of the sick hive, instead of the former instant unanimous humming of tens of thousands of bees with their abdomens threateningly compressed, and producing by the rapid vibration of their wings an aerial living sound, the only reply is a disconnected buzzing from different parts of the deserted hive. From the alighting board, instead of the former spirituous fragrant smell of honey and venom, and the warm whiffs of crowded life, comes an odor of emptiness and decay mingling with the smell of honey. There are no longer sentinels sounding the alarm with their abdomens raised, and ready to die in defense of the hive. There is no longer the measured quiet sound of throbbing activity, like the sound of boiling water, but diverse discordant sounds of disorder. In and out of the hive long black robber bees smeared with honey fly timidly and shiftily. They do not sting, but crawl away from danger. Formerly only bees laden with honey flew into the hive, and they flew out empty; now they fly out laden. The beekeeper opens the lower part of the hive and peers in. Instead of black, glossy bees—tamed by toil, clinging to one another’s legs and drawing out the wax, with a ceaseless hum of labor—that used to hang in long clusters down to the floor of the hive, drowsy shriveled bees crawl about separately in various directions on the floor and walls of the hive. Instead of a neatly glued floor, swept by the bees with the fanning of their wings, there is a floor littered with bits of wax, excrement, dying bees scarcely moving their legs, and dead ones that have not been cleared away.

> Russian: Так же весело, в жарких лучах полуденного солнца, вьются пчелы вокруг обезматочившего улья, как и вокруг других живых ульев; так же издалека пахнет от него медом, так же влетают и вылетают из него пчелы. Но стоит приглядеться к нему, чтобы понять, что в улье этом уже нет жизни. Не так как в живых ульях летают пчелы, не тот запах, не тот звук поражают пчеловода. На стук пчеловода в стенку больного улья, вместо прежнего, мгновенного, дружного ответа, шипенья десятков тысяч пчел, грозно поджимающих зад и быстрым боем крыльев производящих этот воздушный жизненный звук, ему отвечают разрозненные жужжания, гулко раздающиеся в разных местах пустого улья. Из летка не пахнет, как прежде, спиртовым, душистым запахом меда и яда, не несет оттуда теплом полноты, а с запахом меда сливается запах пустоты и гнили. У летка нет больше готовящихся на погибель для защиты, поднявших кверху зады, трубящих тревогу стражей. Нет больше того ровного и тихого звука, трепетанья труда, подобного звуку кипенья, а слышится нескладный, разрозненный шум беспорядка. В улей и из улья робко и увертливо влетают и вылетают черные, продолговатые, смазанные медом пчелы-грабительницы; они не жалят, а ускользают от опасности. Прежде только с ношами влетали, а вылетали пустые пчелы, теперь вылетают с ношами. Пчеловод открывает нижнюю колодезню и вглядывается в нижнюю часть улья. Вместо прежде висевших до уза (нижнего дна) черных, усмиренных трудом плетей сочных пчел, держащих за ноги друг друга и с непрерывным шопотом труда тянущих вощину, — сонные, ссохшиеся пчелы в разные стороны бредут рассеянно по дну и стенкам улья. Вместо чисто залепленного клеем и сметенного веерами крыльев пола, на дне лежат крошки вощин, испражнения пчел, полумертвые, чуть шевелящие ножками, и совершенно мертвые, неприбранные пчелы.

[¶3] The beekeeper opens the upper part of the hive and examines the super. Instead of serried rows of bees sealing up every gap in the combs and keeping the brood warm, he sees the skillful complex structures of the combs, but no longer in their former state of purity. All is neglected and foul. Black robber bees are swiftly and stealthily prowling about the combs, and the short home bees, shriveled and listless as if they were old, creep slowly about without trying to hinder the robbers, having lost all motive and all sense of life. Drones, bumblebees, wasps, and butterflies knock awkwardly against the walls of the hive in their flight. Here and there among the cells containing dead brood and honey an angry buzzing can sometimes be heard. Here and there a couple of bees, by force of habit and custom cleaning out the brood cells, with efforts beyond their strength laboriously drag away a dead bee or bumblebee without knowing why they do it. In another corner two old bees are languidly fighting, or cleaning themselves, or feeding one another, without themselves knowing whether they do it with friendly or hostile intent. In a third place a crowd of bees, crushing one another, attack some victim and fight and smother it, and the victim, enfeebled or killed, drops from above slowly and lightly as a feather, among the heap of corpses. The keeper opens the two center partitions to examine the brood cells. In place of the former close dark circles formed by thousands of bees sitting back to back and guarding the high mystery of generation, he sees hundreds of dull, listless, and sleepy shells of bees. They have almost all died unawares, sitting in the sanctuary they had guarded and which is now no more. They reek of decay and death. Only a few of them still move, rise, and feebly fly to settle on the enemy’s hand, lacking the spirit to die stinging him; the rest are dead and fall as lightly as fish scales. The beekeeper closes the hive, chalks a mark on it, and when he has time tears out its contents and burns it clean.

> Russian: Пчеловод открывает верхнюю колодезню и осматривает голову улья. Вместо сплошных рядов пчел, облепивших все промежутки сотов и греющих детву, он видит искусную, сложную работу сотов, но уже не в том виде девственности, в котором она бывала прежде. Всё запущено и загажено. Грабительницы — черные пчелы шныряют быстро и украдисто по работам; свои пчелы, ссохшиеся, короткие, вялые, как будто старые, медленно бродят, никому не мешая, ничего не желая и потеряв сознание жизни. Трутни, шершни, шмели, бабочки бестолково стучатся на лету о стенки улья. Кое-где между вощинами с мертвыми детьми и медом изредка слышится с разных сторон сердитое брюжжание; где-нибудь две пчелы, по старой привычке и памяти очищая гнездо улья, старательно сверх сил тащут прочь мертвую пчелу или шмеля, сами не зная, для чего они это делают. В другом углу другие две старые пчелы лениво дерутся, или чистятся, или кормят одна другую, сами не зная, враждебно или дружелюбно они это делают. В третьем месте, толпа пчел, давя друг друга, нападает на какую-нибудь жертву и бьет и душит ее. И ослабевшая или убитая пчела медленно, легко как пух, спадает с верху в кучу трупов. Пчеловод разворачивает две средние вощины, чтобы видеть гнездо. Вместо прежних сплошных, черных кругов тысяч пчел, сидящих спинка с спинкой и блюдущих высшие тайны родного дела, он видит сотни унылых, полуживых, и заснувших остовов пчел. Они почти все умерли, сами не зная этого, сидя на святыне, которую они блюли, и которой уже нет больше. От них пахнет гнилью и смертью. Только некоторые из них шевелятся, поднимаются, вяло летят и садятся на руку врагу, не в силах умереть жаля его, — остальные, мертвые, как рыбья чешуя, легко сыплются вниз. Пчеловод закрывает колодезню, отмечает мелом колодку и, выбрав время, выламывает и выжигает ее.

[¶4] So in the same way Moscow was empty when Napoleon, weary, uneasy, and morose, paced up and down in front of the Kámmer-Kollézski rampart, awaiting what to his mind was a necessary, if but formal, observance of the proprieties—a deputation.

> Russian: Так пуста была Москва, когда Наполеон, усталый, беспокойный и нахмуренный, ходил взад и вперед у Камер-коллежского вала, ожидая того хотя внешнего, но необходимого, по его понятиям, соблюдения приличий, — депутации.

[¶5] In various corners of Moscow there still remained a few people aimlessly moving about, following their old habits and hardly aware of what they were doing.

> Russian: В разных углах Москвы только бессмысленно еще шевелились люди, соблюдая старые привычки и не понимая того, чтò они делали.

[¶6] When with due circumspection Napoleon was informed that Moscow was empty, he looked angrily at his informant, turned away, and silently continued to walk to and fro.

> Russian: Когда Наполеону с должною осторожностью было объявлено, что Москва пуста, он сердито взглянул на доносившего об этом, и отвернувшись, продолжал ходить молча.

[¶7] “My carriage!” he said. He took his seat beside the aide-de-camp on duty and drove into the suburb. “Moscow deserted!” he said to himself. “What an incredible event!”

> Russian: — Подать экипаж, — сказал он. Он сел в карету рядом с дежурным адъютантом и поехал в предместье. «Moscou déserte. Quel événement invraisemblable!» — говорил он сам с собой.

[¶8] He did not drive into the town, but put up at an inn in the Dorogomílov suburb.

> Russian: Он не поехал в город, а остановился на постоялом дворе Дорогомиловского предместья.

[¶9] The coup de théâtre had not come off.

> Russian: Le coup de théâtre avait raté.

## 245. Book Eleven · Chapter XXI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/245/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/245/#p-N

[¶0] The Russian troops were passing through Moscow from two o’clock at night till two in the afternoon and bore away with them the wounded and the last of the inhabitants who were leaving.

> Russian: Русские войска проходили через Москву с двух часов ночи и до двух часов дня и увлекали за собой последних уезжавших жителей и раненых.

[¶1] The greatest crush during the movement of the troops took place at the Stone, Moskvá, and Yaúza bridges.

> Russian: Самая большая давка во время движения войск происходила на мостах Каменном, Москворецком и Яузском.

[¶2] While the troops, dividing into two parts when passing around the Krémlin, were thronging the Moskvá and the Stone bridges, a great many soldiers, taking advantage of the stoppage and congestion, turned back from the bridges and slipped stealthily and silently past the church of Vasíli the Beatified and under the Borovítski gate, back up the hill to the Red Square where some instinct told them they could easily take things not belonging to them. Crowds of the kind seen at cheap sales filled all the passages and alleys of the Bazaar. But there were no dealers with voices of ingratiating affability inviting customers to enter; there were no hawkers, nor the usual motley crowd of female purchasers—but only soldiers, in uniforms and overcoats though without muskets, entering the Bazaar empty-handed and silently making their way out through its passages with bundles. Tradesmen and their assistants (of whom there were but few) moved about among the soldiers quite bewildered. They unlocked their shops and locked them up again, and themselves carried goods away with the help of their assistants. On the square in front of the Bazaar were drummers beating the muster call. But the roll of the drums did not make the looting soldiers run in the direction of the drum as formerly, but made them, on the contrary, run farther away. Among the soldiers in the shops and passages some men were to be seen in gray coats, with closely shaven heads. Two officers, one with a scarf over his uniform and mounted on a lean, dark-gray horse, the other in an overcoat and on foot, stood at the corner of Ilyínka Street, talking. A third officer galloped up to them.

> Russian: В то время как, раздвоившись вокруг Кремля, войска сперлись на Москворецком и Каменном мостах, огромное число солдат, пользуясь остановкой и теснотой, возвращались назад от мостов и украдчиво и молчаливо прошныривали мимо Василия Блаженного и под Боровицкие ворота назад в гору к Красной площади, на которой по какому-то чутью они чувствовали, что можно брать без труда чужое. Такая же толпа людей, как на дешевых товарах, наполняла Гостиный двор во всех его ходах и переходах. Но не было ласково-приторных заманивающих голосов гостинодворцев, не было разносчиков и пестрой женской толпы покупателей — одни были мундиры и шинели солдат без ружей, молчаливо с ношами выходивших и без ноши входивших в ряды. Купцы и сидельцы (их было мало), как потерянные, ходили между солдатами, отпирали и запирали свои лавки, и сами с молодцами куда-то выносили свои товары. На площади у Гостиного двора стояли барабанщики и били сбор. Но звук барабана заставлял солдат-грабителей не сбегаться на зов, как прежде, а напротив заставлял их отбегать дальше от барабана. Между солдатами, по лавкам и проходам, виднелись люди в серых кафтанах и с бритыми головами. Два офицера, один в шарфе по мундиру на худой, темно-серой лошади, другой в шинели, пешком стояли у угла Ильинки и о чем-то говорили. Третий офицер подскакал к ним.

[¶3] “The general orders them all to be driven out at once, without fail. This is outrageous! Half the men have dispersed.”

> Russian: — Генерал приказал, во что бы то ни стало, сейчас выгнать всех. Чтò ж, это ни на чтò не похоже! Половина людей разбежалась.

[¶4] “Where are you off to?... Where?...” he shouted to three infantrymen without muskets who, holding up the skirts of their overcoats, were slipping past him into the Bazaar passage. “Stop, you rascals!”

> Russian: — Ты куда?.. Вы куда?.. — крикнул он на трех пехотных солдат, которые без ружей, подобрав полы шинелей, проскользнули мимо него в ряды. — Стой, каналья!

[¶5] “But how are you going to stop them?” replied another officer. “There is no getting them together. The army should push on before the rest bolt, that’s all!”

> Russian: — Да вот извольте их собрать, — отвечал другой офицер. — Их не соберешь; надо итти скорее, чтобы последние не ушли, вот и всё!

[¶6] “How can one push on? They are stuck there, wedged on the bridge, and don’t move. Shouldn’t we put a cordon round to prevent the rest from running away?”

> Russian: — Как же итти? — там стали, сперлися на мосту и не двигаются. Или цепь поставить, чтобы последние не разбежались?

[¶7] “Come, go in there and drive them out!” shouted the senior officer.

> Russian: — Да подите же туда! Гони ж их вон, — крикнул старший офицер.

[¶8] The officer in the scarf dismounted, called up a drummer, and went with him into the arcade. Some soldiers started running away in a group. A shopkeeper with red pimples on his cheeks near the nose, and a calm, persistent, calculating expression on his plump face, hurriedly and ostentatiously approached the officer, swinging his arms.

> Russian: Офицер в шарфе слез с лошади, кликнул барабанщика и вошел с ним вместе под арки. Несколько солдат бросилось бежать толпой. Купец с красными прыщами по щекам около носа, с спокойно-непоколебимым выражением расчета на сытом лице, поспешно и щеголевато, размахивая руками, подошел к офицеру.

[¶9] “Your honor!” said he. “Be so good as to protect us! We won’t grudge trifles, you are welcome to anything—we shall be delighted! Pray!... I’ll fetch a piece of cloth at once for such an honorable gentleman, or even two pieces with pleasure. For we feel how it is; but what’s all this—sheer robbery! If you please, could not guards be placed if only to let us close the shop....”

> Russian: — Ваше благородие, — сказал он, — сделайте милость, защитите. Нам не расчет пустяк какой ни на есть, мы с нашим удовольствием! Пожалуйте, сукна сейчас вынесу, для благородного человека хоть два куска, с нашим удовольствием! Потому мы чувствуем, а это что ж, один разбой! Пожалуйте! Караул что ли бы приставили, хоть запереть дали бы...

[¶10] Several shopkeepers crowded round the officer.

> Russian: Несколько купцов столпились около офицера.

[¶11] “Eh, what twaddle!” said one of them, a thin, stern-looking man. “When one’s head is gone one doesn’t weep for one’s hair! Take what any of you like!” And flourishing his arm energetically he turned sideways to the officer.

> Russian: — Э! по пусту брехать-то, — сказал один из них, худощавый с строгим лицом. — Снявши голову, по волосам не плачут. — Бери, чтò кому любо! — И он энергическим жестом махнул рукой и боком повернулся к офицеру.

[¶12] “It’s all very well for you, Iván Sidórych, to talk,” said the first tradesman angrily. “Please step inside, your honor!”

> Russian: — Тебе, Иван Сидорыч, хорошо говорить, — сердито заговорил первый купец. — Вы пожалуйте, ваше благородие.

[¶13] “Talk indeed!” cried the thin one. “In my three shops here I have a hundred thousand rubles’ worth of goods. Can they be saved when the army has gone? Eh, what people! ‘Against God’s might our hands can’t fight.’”

> Russian: — Чтò говорить! — крикнул худощавый, — у меня тут в трех лавках на 100 тысяч товару. Разве убережешь, когда войско ушло. Эх, народ, Божью власть не руками скласть.

[¶14] “Come inside, your honor!” repeated the tradesman, bowing. The officer stood perplexed and his face showed indecision.

> Russian: — Пожалуйте, ваше благородие, — говорил первый купец кланяясь. — Офицер стоял в недоуменьи, и на лице его видна была нерешимость.

[¶15] “It’s not my business!” he exclaimed, and strode on quickly down one of the passages. From one open shop came the sound of blows and vituperation, and just as the officer came up to it a man in a gray coat with a shaven head was flung out violently.

> Russian: — Да мне чтò за дело! — крикнул он вдруг и пошел быстрыми шагами вперед по ряду. В одной отпертой лавке слышались удары и ругательства, и в то время как офицер подходил к ней, из двери выскочил вытолкнутый человек в сером армяке и с бритою головой.

[¶16] This man, bent double, rushed past the tradesman and the officer. The officer pounced on the soldiers who were in the shops, but at that moment fearful screams reached them from the huge crowd on the Moskvá bridge and the officer ran out into the square.

> Russian: Человек этот, согнувшись, проскочил мимо купцов и офицера. Офицер напустился на солдат, бывших в лавке. Но в это время страшные крики огромной толпы послышались на Москворецком мосту, и офицер выбежал на площадь.

[¶17] “What is it? What is it?” he asked, but his comrade was already galloping off past Vasíli the Beatified in the direction from which the screams came. The officer mounted his horse and rode after him. When he reached the bridge he saw two unlimbered guns, the infantry crossing the bridge, several overturned carts, and frightened and laughing faces among the troops. Beside the cannon a cart was standing to which two horses were harnessed. Four borzois with collars were pressing close to the wheels. The cart was loaded high, and at the very top, beside a child’s chair with its legs in the air, sat a peasant woman uttering piercing and desperate shrieks. He was told by his fellow officers that the screams of the crowd and the shrieks of the woman were due to the fact that General Ermólov, coming up to the crowd and learning that soldiers were dispersing among the shops while crowds of civilians blocked the bridge, had ordered two guns to be unlimbered and made a show of firing at the bridge. The crowd, crushing one another, upsetting carts, and shouting and squeezing desperately, had cleared off the bridge and the troops were now moving forward.

> Russian: — Чтò такое? Чтò такое? — спрашивал он, но товарищ его уже скакал по направлению к крикам, мимо Василия Блаженного. Офицер сел верхом и поехал за ним. Когда он подъехал к мосту, он увидал снятые с передков две пушки, пехоту, идущую по мосту, несколько поваленных телег, несколько испуганных лиц и смеющиеся лица солдат. Подле пушек стояла одна повозка, запряженная парой. За повозкой сзади колес жались четыре борзые собаки в ошейниках. На повозке была гора вещей, и на самом верху, рядом с детским кверху ножками перевернутым стульчиком, сидела баба, пронзительно и отчаянно визжавшая. Товарищи рассказывали офицеру, что крик толпы и визги бабы произошли оттого, что наехавший на эту толпу генерал Ермолов, узнав, что солдаты разбредаются по лавкам, а толпы жителей запружают мост, приказал снять орудия с передков и сделать пример, что он будет стрелять по мосту. Толпа, валя повозки, давя друг друга, отчаянно кричала, теснясь расчистила мост, и войска двинулись вперед.

## 246. Book Eleven · Chapter XXII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/246/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/246/#p-N

[¶0] Meanwhile, the city itself was deserted. There was hardly anyone in the streets. The gates and shops were all closed, only here and there round the taverns solitary shouts or drunken songs could be heard. Nobody drove through the streets and footsteps were rarely heard. The Povarskáya was quite still and deserted. The huge courtyard of the Rostóvs’ house was littered with wisps of hay and with dung from the horses, and not a soul was to be seen there. In the great drawing room of the house, which had been left with all it contained, were two people. They were the yard porter Ignát, and the page boy Míshka, Vasílich’s grandson who had stayed in Moscow with his grandfather. Míshka had opened the clavichord and was strumming on it with one finger. The yard porter, his arms akimbo, stood smiling with satisfaction before the large mirror. “Isn’t it fine, eh, Uncle Ignát?” said the boy, suddenly beginning to strike the keyboard with both hands.

> Russian: В самом городе между тем было пусто. По улицам никого почти не было. Ворота и лавки все были заперты; кое-где около кабаков слышались одинокие крики или пьяное пенье. Никто не ездил по улицам, и редко слышались шаги пешеходов. На Поварской было совершенно тихо и пустынно. На огромном дворе дома Ростовых валялись объедки сена, помет съехавшего обоза, и не было видно ни одного человека. В оставшемся со всем своим добром доме Ростовых два человека были в большой гостиной. Это были дворник Игнат и казачок Мишка, внук Васильича, оставшийся в Москве с дедом. Мишка, открыв клавикорды, играл на них одним пальцем. Дворник, подбоченившись и радостно улыбаясь, стоял пред большим зеркалом. — Вот ловко-то! А? Дядюшка Игнат! — говорил мальчик, вдруг начиная хлопать обеими руками по клавишам.

[¶1] “Only fancy!” answered Ignát, surprised at the broadening grin on his face in the mirror.

> Russian: — Ишь ты! — отвечал Игнат, дивуясь на то, как всё более и более улыбалось его лицо в зеркале.

[¶2] “Impudence! Impudence!” they heard behind them the voice of Mávra Kuzmínichna who had entered silently. “How he’s grinning, the fat mug! Is that what you’re here for? Nothing’s cleared away down there and Vasílich is worn out. Just you wait a bit!”

> Russian: — Бессовестные! Право бессовестные! — заговорил сзади их голос тихо вошедшей Мавры Кузьминишны. — Эка толсторожий, зубы-то скалит. На это вас взять! Там всё не прибрано, Васильич с ног сбился. Дай срок!

[¶3] Ignát left off smiling, adjusted his belt, and went out of the room with meekly downcast eyes.

> Russian: Игнат, поправляя поясок, перестав улыбаться и покорно опустив глаза, пошел вон из комнаты.

[¶4] “Aunt, I did it gently,” said the boy.

> Russian: — Тетенька, я полегоньку, — сказал мальчик.

[¶5] “I’ll give you something gently, you monkey you!” cried Mávra Kuzmínichna, raising her arm threateningly. “Go and get the samovar to boil for your grandfather.”

> Russian: — Я те дам полегоньку. Постреленок! — крикнула Мавра Кузьминишна, замахиваясь на него рукой. — Иди, деду самовар ставь.

[¶6] Mávra Kuzmínichna flicked the dust off the clavichord and closed it, and with a deep sigh left the drawing room and locked its main door.

> Russian: Мавра Кузьминишна, смахнув пыль, закрыла клавикорды и, тяжело вздохнув, вышла из гостиной и заперла входную дверь.

[¶7] Going out into the yard she paused to consider where she should go next—to drink tea in the servants’ wing with Vasílich, or into the storeroom to put away what still lay about.

> Russian: Выйдя на двор, Мавра Кузьминишна задумалась о том, куда ей итти теперь: пить ли чай к Васильичу во флигель или в кладовую прибрать то, чтò еще не было прибрано.

[¶8] She heard the sound of quick footsteps in the quiet street. Someone stopped at the gate, and the latch rattled as someone tried to open it. Mávra Kuzmínichna went to the gate.

> Russian: В тихой улице послышались быстрые шаги. Шаги остановились у калитки; щеколда стала стучать под рукой, старавшеюся отпереть ее. Мавра Кузьминишна подошла к калитке.

[¶9] “Who do you want?”

> Russian: — Кого надо?

[¶10] “The count—Count Ilyá Andréevich Rostóv.”

> Russian: — Графа, графа Илью Андреича Ростова.

[¶11] “And who are you?”

> Russian: — Да вы кто?

[¶12] “An officer, I have to see him,” came the reply in a pleasant, well-bred Russian voice.

> Russian: — Я офицер. Мне бы видеть нужно, — сказал русский приятный и барский голос.

[¶13] Mávra Kuzmínichna opened the gate and an officer of eighteen, with the round face of a Rostóv, entered the yard.

> Russian: Мавра Кузьминишна отперла калитку. И на двор вошел лет восемнадцати, круглолицый офицер, типом лица похожий на Ростовых.

[¶14] “They have gone away, sir. Went away yesterday at vespertime,” said Mávra Kuzmínichna cordially.

> Russian: — Уехали, батюшка. Вчерашнего числа в вечерни изволили уехать, — ласково сказала Мавра Кузьминишна.

[¶15] The young officer standing in the gateway, as if hesitating whether to enter or not, clicked his tongue.

> Russian: Молодой офицер, стоя в калитке, как бы в нерешительности войти или не войти ему, пощелкал языком.

[¶16] “Ah, how annoying!” he muttered. “I should have come yesterday.... Ah, what a pity.”

> Russian: — Ах, какая досада! — проговорил он. — Мне бы вчера... Ах, как жалко!..

[¶17] Meanwhile, Mávra Kuzmínichna was attentively and sympathetically examining the familiar Rostóv features of the young man’s face, his tattered coat and trodden-down boots.

> Russian: Мавра Кузьминишна между тем внимательно и сочувственно разглядывала знакомые ей черты Ростовской породы в лице молодого человека, и изорванную шинель, и стоптанные сапоги, которые были на нем.

[¶18] “What did you want to see the count for?” she asked.

> Russian: — Вам зачем же графа надо было? — спросила она.

[¶19] “Oh well... it can’t be helped!” said he in a tone of vexation and placed his hand on the gate as if to leave. He again paused in indecision.

> Russian: — Да уж... чтò делать! — с досадой проговорил офицер и взялся за калитку, как бы намереваясь уйти. Он опять остановился в нерешительности.

[¶20] “You see,” he suddenly said, “I am a kinsman of the count’s and he has been very kind to me. As you see” (he glanced with an amused air and good-natured smile at his coat and boots) “my things are worn out and I have no money, so I was going to ask the count...”

> Russian: — Видите ли? — вдруг сказал он. — Я родственник графу, и он всегда очень добр был ко мне. Так вот, видите ли (он с доброю и веселою улыбкой посмотрел на свой плащ и сапоги) и обносился, и денег ничего нет; так я хотел попросить графа...

[¶21] Mávra Kuzmínichna did not let him finish.

> Russian: Мавра Кузьминишна не дала договорить ему.

[¶22] “Just wait a minute, sir. One little moment,” said she. And as soon as the officer let go of the gate handle she turned and, hurrying away on her old legs, went through the back yard to the servants’ quarters.

> Russian: — Вы минуточку бы повременили, батюшка. Одною минуточку, — сказала она. И как только офицер отпустил руку от калитки, Мавра Кузьминишна повернулась и быстрым старушечьим шагом пошла на задний двор к своему флигелю.

[¶23] While Mávra Kuzmínichna was running to her room the officer walked about the yard gazing at his worn-out boots with lowered head and a faint smile on his lips. “What a pity I’ve missed Uncle! What a nice old woman! Where has she run off to? And how am I to find the nearest way to overtake my regiment, which must by now be getting near the Rogózhski gate?” thought he. Just then Mávra Kuzmínichna appeared from behind the corner of the house with a frightened yet resolute look, carrying a rolled-up check kerchief in her hand. While still a few steps from the officer she unfolded the kerchief and took out of it a white twenty-five-ruble assignat and hastily handed it to him.

> Russian: В то время как Мавра Кузьминишна бегала к себе, офицер, опустив голову и глядя на свои прорванные сапоги, слегка улыбаясь, прохаживался по двору. «Как жалко, что я не застал дядюшку. А славная старушка! Куда она побежала? И как бы мне узнать, какими улицами мне ближе догнать полк, который теперь должен подходить к Рогожской?» думал в это время молодой офицер. Мавра Кузьминишна, с испуганным и вместе решительным лицом, неся в руках свернутый клетчатый платочек, вышла из-за угла. Не доходя несколько шагов, она, развернув платок, вынула из него белую двадцатипятирублевую ассигнацию и поспешно отдала ее офицеру.

[¶24] “If his excellency had been at home, as a kinsman he would of course... but as it is...” Mávra Kuzmínichna grew abashed and confused. The officer did not decline, but took the note quietly and thanked her. “If the count had been at home...” Mávra Kuzmínichna went on apologetically. “Christ be with you, sir! May God preserve you!” said she, bowing as she saw him out. Swaying his head and smiling as if amused at himself, the officer ran almost at a trot through the deserted streets toward the Yaúza bridge to overtake his regiment.

> Russian: — Были бы их сиятельство дома, известно бы, они бы точно по родственному, а вот может... тепереча... — Мавра Кузьминишна заробела и смешалась. Но офицер, не отказываясь и не торопясь, взял бумажку и поблагодарил Мавру Кузьминишну. — Как бы граф дома были, — извиняясь всё говорила Мавра Кузьминишна. — Христос с вами, батюшка. Спаси вас Бог, — говорила Мавра Кузьминишна, — кланяясь и провожая его. Офицер, как бы смеясь над собою, улыбаясь и покачивая головой, почти рысью побежал по пустым улицам догонять свой полк к Яузскому мосту.

[¶25] But Mávra Kuzmínichna stood at the closed gate for some time with moist eyes, pensively swaying her head and feeling an unexpected flow of motherly tenderness and pity for the unknown young officer.

> Russian: А Мавра Кузьминишна еще долго с мокрыми глазами стояла перед затворенною калиткой, задумчиво покачивая головой и чувствуя неожиданный прилив материнской, нежности и жалости к неизвестному ей офицерику.

## 247. Book Eleven · Chapter XXIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/247/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/247/#p-N

[¶0] From an unfinished house on the Varvárka, the ground floor of which was a dramshop, came drunken shouts and songs. On benches round the tables in a dirty little room sat some ten factory hands. Tipsy and perspiring, with dim eyes and wide-open mouths, they were all laboriously singing some song or other. They were singing discordantly, arduously, and with great effort, evidently not because they wished to sing, but because they wanted to show they were drunk and on a spree. One, a tall, fair-haired lad in a clean blue coat, was standing over the others. His face with its fine straight nose would have been handsome had it not been for his thin, compressed, twitching lips and dull, gloomy, fixed eyes. Evidently possessed by some idea, he stood over those who were singing, and solemnly and jerkily flourished above their heads his white arm with the sleeve turned up to the elbow, trying unnaturally to spread out his dirty fingers. The sleeve of his coat kept slipping down and he always carefully rolled it up again with his left hand, as if it were most important that the sinewy white arm he was flourishing should be bare. In the midst of the song cries were heard, and fighting and blows in the passage and porch. The tall lad waved his arm.

> Russian: В недостроенном доме на Варварке, внизу которого был питейный дом, слышались пьяные крики и песни. На лавках у столов, в небольшой, грязной комнате сидело человек десять фабричных. Все они пьяные, потные, с мутными глазами, напруживаясь и широко разевая рты, пели какую-то песню. Они пели врозь, с трудом, с усилием, очевидно не для того, что им хотелось петь, но для того только, чтобы доказать, что они пьяны и гуляют. Один из них, высокий, белокурый малый в чистой, синей чуйке стоял над ними. Лицо его с тонким прямым носом было бы красиво, ежели бы не тонкие, поджатые, беспрестанно двигающиеся губы и мутные и нахмуренные, неподвижные глаза. Он стоял над теми, которые пели, и видимо воображая себе что-то, торжественно и угловато размахивал над их головами засученною по локоть белою рукой, грязные пальцы которой он неестественно старался растопыривать. Рукав его чуйки беспрестанно спускался, и малый старательно левою рукой опять засучивал его, как будто что-то особенно было важное в том, чтоб эта белая, жилистая, махавшая рука была непременно голая. В середине песни, в сенях и на крыльце, послышались крики драки и удары. Высокий малый махнул рукой.

[¶1] “Stop it!” he exclaimed peremptorily. “There’s a fight, lads!” And, still rolling up his sleeve, he went out to the porch.

> Russian: — Шабаш! — крикнул он повелительно. — Драка, ребята! — и он, не переставая засучивать рукав, вышел на крыльцо.

[¶2] The factory hands followed him. These men, who under the leadership of the tall lad were drinking in the dramshop that morning, had brought the publican some skins from the factory and for this had had drink served them. The blacksmiths from a neighboring smithy, hearing the sounds of revelry in the tavern and supposing it to have been broken into, wished to force their way in too and a fight in the porch had resulted.

> Russian: Фабричные пошли за ним. Фабричные, пившие в кабаке в это утро под предводительством высокого малого, принесли целовальнику кожи с фабрики, и за это им было дано вино. Кузнецы из соседних кузень, услыхав гульбу в кабаке и полагая, что кабак разбит, силой хотели ворваться в него. На крыльце завязалась драка.

[¶3] The publican was fighting one of the smiths at the door, and when the workmen came out the smith, wrenching himself free from the tavern keeper, fell face downward on the pavement.

> Russian: Целовальник в дверях дрался с кузнецом, и в то время как выходили фабричные, кузнец оторвался от целовальника и упал лицом на мостовую.

[¶4] Another smith tried to enter the doorway, pressing against the publican with his chest.

> Russian: Другой кузнец рвался в дверь, грудью наваливаясь на целовальника.

[¶5] The lad with the turned-up sleeve gave the smith a blow in the face and cried wildly: “They’re fighting us, lads!”

> Russian: Малый с засученным рукавом на ходу еще ударил в лицо рвавшегося в дверь кузнеца и дико закричал: — Ребята! наших бьют!

[¶6] At that moment the first smith got up and, scratching his bruised face to make it bleed, shouted in a tearful voice: “Police! Murder!... They’ve killed a man, lads!”

> Russian: В это время первый кузнец поднялся с земли, и расцарапывая кровь на разбитом лице, закричал плачущим голосом: — Караул! Убили!... Человека убили! Братцы!...

[¶7] “Oh, gracious me, a man beaten to death—killed!...” screamed a woman coming out of a gate close by. A crowd gathered round the bloodstained smith.

> Russian: — Ой, батюшки, убили до смерти, убили человека! — завизжала баба, вышедшая из соседних ворот. Толпа народа собралась около окровавленного кузнеца.

[¶8] “Haven’t you robbed people enough—taking their last shirts?” said a voice addressing the publican. “What have you killed a man for, you thief?”

> Russian: — Мало ты народ-то грабил, рубахи снимал, — сказал чей-то голос, обращаясь к целовальнику — что ж ты человека убил? Разбойник!

[¶9] The tall lad, standing in the porch, turned his bleared eyes from the publican to the smith and back again as if considering whom he ought to fight now.

> Russian: Высокий малый, стоя на крыльце, мутными глазами водил то на целовальника, то на кузнецов, как бы соображая, с кем теперь следует драться.

[¶10] “Murderer!” he shouted suddenly to the publican. “Bind him, lads!”

> Russian: — Душегуб! — вдруг крикнул он на целовальника. — Вяжи его, ребята!

[¶11] “I daresay you would like to bind me!” shouted the publican, pushing away the men advancing on him, and snatching his cap from his head he flung it on the ground. As if this action had some mysterious and menacing significance, the workmen surrounding the publican paused in indecision.

> Russian: — Как же связал одного такого-то! — крикнул целовальник, отмахнувшись от набросившихся на него людей, и, сорвав с себя шапку, он бросил ее на землю. Как будто действие это имело какое-то таинственно-угрожающее значение, фабричные, обступившие целовальника, остановились в нерешительности.

[¶12] “I know the law very well, mates! I’ll take the matter to the captain of police. You think I won’t get to him? Robbery is not permitted to anybody nowadays!” shouted the publican, picking up his cap.

> Russian: — Порядок-то я, брат, знаю очень прекрасно. Я до частного дойду. Ты думаешь, не дойду? Разбойничать-то нонче никому не велят! — прокричал целовальник, поднимая шапку.

[¶13] “Come along then! Come along then!” the publican and the tall young fellow repeated one after the other, and they moved up the street together. The bloodstained smith went beside them. The factory hands and others followed behind, talking and shouting.

> Russian: — И пойдем, ишь ты! И пойдем... ишь ты, — повторяли друг за другом целовальник и высокий малый, и оба вместе двинулись вперед по улице. Окровавленный кузнец шел рядом с ними. Фабричные и посторонний народ с говором и криком шли за ними.

[¶14] At the corner of the Moroséyka, opposite a large house with closed shutters and bearing a bootmaker’s signboard, stood a score of thin, worn-out, gloomy-faced bootmakers, wearing overalls and long tattered coats.

> Russian: У угла Маросейки, против большого с запертыми ставнями дома, на котором была вывеска сапожного мастера, стояли с унылыми лицами человек двадцать сапожников, худых, истомленных людей в халатах и оборванных чуйках.

[¶15] “He should pay folks off properly,” a thin workingman, with frowning brows and a straggly beard, was saying. “But he’s sucked our blood and now he thinks he’s quit of us. He’s been misleading us all the week and now that he’s brought us to this pass he’s made off.”

> Russian: — Он народ разочти как следует! —говорил худой мастеровой с жидкою бородой и нахмуренными бровями. — А чтò ж он нашу кровь сосал, да и квит. Он нас водил, водил — всю неделю. А теперь довел до последнего конца, а сам уехал.

[¶16] On seeing the crowd and the bloodstained man the workman ceased speaking, and with eager curiosity all the bootmakers joined the moving crowd.

> Russian: Увидав народ и окровавленного человека, говоривший мастеровой замолчал, и все сапожники с поспешным любопытством присоединились к двигавшейся толпе.

[¶17] “Where are all the folks going?”

> Russian: — Куда идет народ-то?

[¶18] “Why, to the police, of course!”

> Russian: — Известно куда, к начальству идет.

[¶19] “I say, is it true that we have been beaten?” “And what did you think? Look what folks are saying.”

> Russian: — Чтò ж, али взаправду наша не взяла сила? — А ты думал как! Гляди-ко, чтò народ говорит.

[¶20] Questions and answers were heard. The publican, taking advantage of the increased crowd, dropped behind and returned to his tavern.

> Russian: Слышались вопросы и ответы. Целовальник, воспользовавшись увеличением толпы, отстал от народа и вернулся к своему кабаку.

[¶21] The tall youth, not noticing the disappearance of his foe, waved his bare arm and went on talking incessantly, attracting general attention to himself. It was around him that the people chiefly crowded, expecting answers from him to the questions that occupied all their minds.

> Russian: Высокий малый, не замечая исчезновения своего врага целовальника, размахивая оголенною рукой, не переставал говорить, обращая тем на себя общее внимание. На него-то преимущественно жался народ, предполагая от него получить разрешение занимавших всех вопросов.

[¶22] “He must keep order, keep the law, that’s what the government is there for. Am I not right, good Christians?” said the tall youth, with a scarcely perceptible smile. “He thinks there’s no government! How can one do without government? Or else there would be plenty who’d rob us.”

> Russian: — Он покажи порядок, закон покажи, на то начальство поставлено! Так ли я говорю, православные? — говорил высокий малый, чуть заметно улыбаясь. — Он думает и начальства нет? Разве без начальства можно? А то грабить-то мало ли их.

[¶23] “Why talk nonsense?” rejoined voices in the crowd. “Will they give up Moscow like this? They told you that for fun, and you believed it! Aren’t there plenty of troops on the march? Let him in, indeed! That’s what the government is for. You’d better listen to what people are saying,” said some of the mob pointing to the tall youth.

> Russian: — Что пустое говорить! — отзывалось в толпе. — Как же, так и бросят Москву-то! Тебе на смех сказали, а ты и поверил. Мало ли войсков наших идет. Так его и пустили! На то начальство. Вон послушай, чтò народ-то бает, — говорили, указывая на высокого малого.

[¶24] By the wall of China-Town a smaller group of people were gathered round a man in a frieze coat who held a paper in his hand.

> Russian: У стены Китай-города, другая, небольшая кучка людей окружала человека в фризовой шинели, держащего в руках бумагу.

[¶25] “An ukáse, they are reading an ukáse! Reading an ukáse!” cried voices in the crowd, and the people rushed toward the reader.

> Russian: — Указ, указ читают! Указ читают! — послышалось в толпе и народ хлынул к чтецу.

[¶26] The man in the frieze coat was reading the broadsheet of August 31. When the crowd collected round him he seemed confused, but at the demand of the tall lad who had pushed his way up to him, he began in a rather tremulous voice to read the sheet from the beginning.

> Russian: Человек в фризовой шинели читал афишку от 31-го августа. Когда толпа окружила его, он как бы смутился, но на требование высокого малого, протеснившегося до него, он с легким дрожанием в голосе начал читать афишку сначала.

[¶27] “Early tomorrow I shall go to his Serene Highness,” he read (“Sirin Highness,” said the tall fellow with a triumphant smile on his lips and a frown on his brow), “to consult with him to act, and to aid the army to exterminate these scoundrels. We too will take part...” the reader went on, and then paused (“Do you see,” shouted the youth victoriously, “he’s going to clear up the whole affair for you....”), “in destroying them, and will send these visitors to the devil. I will come back to dinner, and we’ll set to work. We will do, completely do, and undo these scoundrels.”

> Russian: «Я завтра рано еду к светлейшему князю», читал он. (Светлеющему! торжественно, улыбаясь ртом и хмуря брови, повторил высокий малый), «чтобы с ним переговорить, действовать и помогать войскам истреблять злодеев; станем и мы из них дух»... продолжал чтец и остановился (видал? победоносно прокричал малый. Он тебе всю дистанцию развяжет...) «искоренять и этих гостей к чорту отправлять; я приеду назад к обеду и примемся за дело, сделаем, доделаем и злодеев отделаем».

[¶28] The last words were read out in the midst of complete silence. The tall lad hung his head gloomily. It was evident that no one had understood the last part. In particular, the words “I will come back to dinner,” evidently displeased both reader and audience. The people’s minds were tuned to a high pitch and this was too simple and needlessly comprehensible—it was what any one of them might have said and therefore was what an ukáse emanating from the highest authority should not say.

> Russian: Последние слова были прочтены чтецом в совершенном молчании. Высокий малый грустно опустил голову. Очевидно было, что никто не понял этих последних слов. В особенности слова: «я приеду завтра к обеду» видимо даже огорчили и чтеца и слушателей. Понимание народа было настроено на высокий лад, а это было слишком просто и ненужно-понятно; это было то самое, чтò каждый из них мог бы сказать и чтò поэтому не мог говорить указ, исходящий от высшей власти.

[¶29] They all stood despondent and silent. The tall youth moved his lips and swayed from side to side.

> Russian: Все стояли в унылом молчании. Высокий малый водил губами и пошатывался.

[¶30] “We should ask him... that’s he himself?”... “Yes, ask him indeed!... Why not? He’ll explain”... voices in the rear of the crowd were suddenly heard saying, and the general attention turned to the police superintendent’s trap which drove into the square attended by two mounted dragoons.

> Russian: —У него спросить бы!... Это сам и есть?.. Как же успросил!... А то чтò ж... Он укажет... — вдруг послышалось в задних рядах толпы, и общее внимание обратилось на выезжавшие на площадь дрожки полицеймейстера, сопутствуемого двумя конными драгунами.

[¶31] The superintendent of police, who had gone that morning by Count Rostopchín’s orders to burn the barges and had in connection with that matter acquired a large sum of money which was at that moment in his pocket, on seeing a crowd bearing down upon him told his coachman to stop.

> Russian: Полицеймейстер, ездивший в это утро по приказанию графа сжигать барки и по случаю этого поручения выручивший большую сумму денег, находившуюся у него в эту минуту в кармане, увидав двинувшуюся к нему толпу людей, приказал кучеру остановиться.

[¶32] “What people are these?” he shouted to the men, who were moving singly and timidly in the direction of his trap. “What people are these?” he shouted again, receiving no answer.

> Russian: — Чтò за народ? — крикнул он на людей, разрозненно и робко приближавшихся к дрожкам. — Что за народ? Я вас спрашиваю? — повторил полицеймейстер, не получавший ответа.

[¶33] “Your honor...” replied the shopman in the frieze coat, “your honor, in accord with the proclamation of his highest excellency the count, they desire to serve, not sparing their lives, and it is not any kind of riot, but as his highest excellence said...”

> Russian: — Они, ваше благородие, — сказал приказный во фризовой шинели, — они, ваше высокородие, по объявлению сиятельнейшего графа, не щадя живота, желали послужить, а не то чтобы бунт какой, как сказано от сиятельнейшего графа...

[¶34] “The count has not left, he is here, and an order will be issued concerning you,” said the superintendent of police. “Go on!” he ordered his coachman. The crowd halted, pressing around those who had heard what the superintendent had said, and looking at the departing trap.

> Russian: — Граф не уехал, он здесь, и об вас распоряжение будет, — сказал полицеймейстер. — Пошел! — сказал он кучеру. Толпа остановилась, скучиваясь около тех, которые слышали то, чтò сказало начальство и глядя на отъезжающие дрожки.

[¶35] The superintendent of police turned round at that moment with a scared look, said something to his coachman, and his horses increased their speed.

> Russian: Полицеймейстер в это время испуганно оглянулся, что-то сказал кучеру, и лошади его поехали быстрее.

[¶36] “It’s a fraud, lads! Lead the way to him, himself!” shouted the tall youth. “Don’t let him go, lads! Let him answer us! Keep him!” shouted different people and the people dashed in pursuit of the trap.

> Russian: — Обман, ребята! Веди к самому! — крикнул голос высокого малого. — Не пущай, ребята! Пущай отчет подаст! Держи! — закричали голоса, и народ бегом бросился за дрожками.

[¶37] Following the superintendent of police and talking loudly the crowd went in the direction of the Lubyánka Street.

> Russian: Толпа за полицеймейстером с шумным говором направилась на Лубянку.

[¶38] “There now, the gentry and merchants have gone away and left us to perish. Do they think we’re dogs?” voices in the crowd were heard saying more and more frequently.

> Russian: — Чтò ж, господа да купцы повыехали, а мы за то и пропадаем. Чтò ж мы собаки что ль! — слышалось чаще в толпе.

## 248. Book Eleven · Chapter XXIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/248/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/248/#p-N

[¶0] On the evening of the first of September, after his interview with Kutúzov, Count Rostopchín had returned to Moscow mortified and offended because he had not been invited to attend the council of war, and because Kutúzov had paid no attention to his offer to take part in the defense of the city; amazed also at the novel outlook revealed to him at the camp, which treated the tranquillity of the capital and its patriotic fervor as not merely secondary but quite irrelevant and unimportant matters. Distressed, offended, and surprised by all this, Rostopchín had returned to Moscow. After supper he lay down on a sofa without undressing, and was awakened soon after midnight by a courier bringing him a letter from Kutúzov. This letter requested the count to send police officers to guide the troops through the town, as the army was retreating to the Ryazán road beyond Moscow. This was not news to Rostopchín. He had known that Moscow would be abandoned not merely since his interview the previous day with Kutúzov on the Poklónny Hill but ever since the battle of Borodinó, for all the generals who came to Moscow after that battle had said unanimously that it was impossible to fight another battle, and since then the government property had been removed every night, and half the inhabitants had left the city with Rostopchín’s own permission. Yet all the same this information astonished and irritated the count, coming as it did in the form of a simple note with an order from Kutúzov, and received at night, breaking in on his beauty sleep.

> Russian: Вечером 1-го сентября, после своего свидания с Кутузовым, граф Растопчин, огорченный и оскорбленный тем, что его не пригласили на военный совет, что Кутузов не обращал никакого внимания на его предложение принять участие в защите столицы и удивленный новым открывшимся ему в лагере взглядом, при котором вопрос о спокойствии столицы и о патриотическом ее настроении оказывался не только второстепенным, но совершенно ненужным и ничтожным, — огорченный, оскорбленный и удивленный всем этим, граф Растопчин вернулся в Москву. Поужинав, граф, не раздеваясь, прилег на канапе и в 1-м часу был разбужен курьером, который привез ему письмо от Кутузова. В письме говорилось, что так как войска отступают на Рязанскую дорогу за Москву, то не угодно ли графу выслать полицейских чиновников для проведения войск через город. Известие это не было новостью для Растопчина. Не только со вчерашнего свиданья с Кутузовым на Поклонной горе, но и с самого Бородинского сражения, когда все приезжавшие в Москву генералы в один голос говорили, что нельзя дать еще сражения, и когда с разрешения графа каждую ночь уже вывозили казенное имущество, и жители до половины повыехали, граф Растопчин знал, что Москва будет оставлена; но тем не менее известие это, сообщенное в форме простой записки с приказанием от Кутузова и полученное ночью, во время первого сна, удивило и раздражило графа.

[¶1] When later on in his memoirs Count Rostopchín explained his actions at this time, he repeatedly says that he was then actuated by two important considerations: to maintain tranquillity in Moscow and expedite the departure of the inhabitants. If one accepts this twofold aim all Rostopchín’s actions appear irreproachable. “Why were the holy relics, the arms, ammunition, gunpowder, and stores of corn not removed? Why were thousands of inhabitants deceived into believing that Moscow would not be given up—and thereby ruined?” “To preserve the tranquillity of the city,” explains Count Rostopchín. “Why were bundles of useless papers from the government offices, and Leppich’s balloon and other articles removed?” “To leave the town empty,” explains Count Rostopchín. One need only admit that public tranquillity is in danger and any action finds a justification.

> Russian: Впоследствии, объясняя свою деятельность за это время, граф Растопчин в своих записках несколько раз писал, что у него тогда было две важные цели: De maintenir la tranquillité à Moscou et d'en faire partir les habitants. Если допустить эту двоякую цель, всякое действие Растопчина оказывается безукоризненным. Для чего не вывезена Московская святыня, оружие, патроны, порох, запасы хлеба, для чего тысячи жителей обмануты тем, что Москву не сдадут, и разорены? — Для того, чтобы соблюсти спокойствие в столице, отвечает объяснение графа Растопчина. Для чего вывозились кипы ненужных бумаг из присутственных мест и шар Леппиха и другие предметы? — Для того чтоб оставить город пустым, отвечает объяснение графа Растопчина. Стóит только допустить, что что-нибудь угрожало народному спокойствию и всякое действие становится оправданным.

[¶2] All the horrors of the reign of terror were based only on solicitude for public tranquillity.

> Russian: Все ужасы террора основывались только на заботе о народном спокойствии.

[¶3] On what, then, was Count Rostopchín’s fear for the tranquillity of Moscow based in 1812? What reason was there for assuming any probability of an uprising in the city? The inhabitants were leaving it and the retreating troops were filling it. Why should that cause the masses to riot?

> Russian: На чем же основывался страх графа Растопчина о народном спокойствии в Москве в 1812 году? Какая причина была предполагать в городе склонность к возмущению? Жители уезжали, войска отступая наполняли Москву. Почему должен был вследствие этого бунтовать народ?

[¶4] Neither in Moscow nor anywhere in Russia did anything resembling an insurrection ever occur when the enemy entered a town. More than ten thousand people were still in Moscow on the first and second of September, and except for a mob in the governor’s courtyard, assembled there at his bidding, nothing happened. It is obvious that there would have been even less reason to expect a disturbance among the people if after the battle of Borodinó, when the surrender of Moscow became certain or at least probable, Rostopchín instead of exciting the people by distributing arms and broadsheets had taken steps to remove all the holy relics, the gunpowder, munitions, and money, and had told the population plainly that the town would be abandoned.

> Russian: Не только в Москве, но во всей России, при вступлении неприятеля, не произошло ничего похожего на возмущение. 1-го и 2-го сентября, более десяти тысяч людей оставалось в Москве, и кроме толпы, собравшейся на дворе главнокомандующего и привлеченной им самим, — ничего не было. Очевидно, что еще менее надо было ожидать волнения в народе, ежели бы, после Бородинского сражения, когда оставление Москвы стало очевидно, или по крайней мере вероятно, ежели бы тогда вместо того, чтобы волновать народ раздачей оружия и афишами, Растопчин принял меры к вывозу всей святыни, пороху, зарядов и денег, и прямо объявил бы народу, что город оставляется.

[¶5] Rostopchín, though he had patriotic sentiments, was a sanguine and impulsive man who had always moved in the highest administrative circles and had no understanding at all of the people he supposed himself to be guiding. Ever since the enemy’s entry into Smolénsk he had in imagination been playing the role of director of the popular feeling of “the heart of Russia.” Not only did it seem to him (as to all administrators) that he controlled the external actions of Moscow’s inhabitants, but he also thought he controlled their mental attitude by means of his broadsheets and posters, written in a coarse tone which the people despise in their own class and do not understand from those in authority. Rostopchín was so pleased with the fine role of leader of popular feeling, and had grown so used to it, that the necessity of relinquishing that role and abandoning Moscow without any heroic display took him unawares and he suddenly felt the ground slip away from under his feet, so that he positively did not know what to do. Though he knew it was coming, he did not till the last moment wholeheartedly believe that Moscow would be abandoned, and did not prepare for it. The inhabitants left against his wishes. If the government offices were removed, this was only done on the demand of officials to whom the count yielded reluctantly. He was absorbed in the role he had created for himself. As is often the case with those gifted with an ardent imagination, though he had long known that Moscow would be abandoned he knew it only with his intellect, he did not believe it in his heart and did not adapt himself mentally to this new position of affairs.

> Russian: Растопчин, пылкий, сангвинический человек, всегда вращавшийся в высших кругах администрации, хотя и с патриотическим чувством, не имел ни малейшего понятия о том народе, которым он думал управлять. С самого начала вступления неприятеля в Смоленск, Растопчин в воображении своем составил для себя роль руководителя народного чувства — сердца России. Ему не только казалось (как это кажется каждому администратору), что он управлял внешними действиями жителей Москвы, но ему казалось, что он руководил их настроением, посредством своих воззваний и афиш, писанных тем ёрническим языком, который в своей среде презирает народ и которого он не понимает, когда слышит его сверху. Красивая роль руководителя народного чувства так понравилась Растопчину, он так сжился с нею, что необходимость выйти из этой роли, необходимость оставления Москвы без всякого героического эффекта застала его врасплох, и он вдруг потерял из под ног почву, на которой стоял, и решительно не знал, чтò ему делать. Он хотя и знал, но не верил всею душою до последней минуты в оставление Москвы и ничего не делал с этою целью. Жители выезжали против его желания. Ежели вывозили присутственные места, то только по требованию чиновников, с которыми неохотно соглашался граф. Сам же он был занят только тою ролью, которую он для себя сделал. Как это часто бывает с людьми, одаренными пылким воображением, он знал уже давно, что Москву оставят, но знал только по рассужденью, но всею душой не верил в это, не перенесясь воображением в это новое положение.

[¶6] All his painstaking and energetic activity (in how far it was useful and had any effect on the people is another question) had been simply directed toward arousing in the masses his own feeling of patriotic hatred of the French.

> Russian: Вся деятельность его, старательная и энергическая (насколько она была полезна и отражалась на народ, это другой вопрос), вся деятельность его была направлена только на то, чтобы возбудить в жителях то чувство, которое он сам испытывал — патриотическую ненависть к французам и уверенность в себе.

[¶7] But when events assumed their true historical character, when expressing hatred for the French in words proved insufficient, when it was not even possible to express that hatred by fighting a battle, when self-confidence was of no avail in relation to the one question before Moscow, when the whole population streamed out of Moscow as one man, abandoning their belongings and proving by that negative action all the depth of their national feeling, then the role chosen by Rostopchín suddenly appeared senseless. He unexpectedly felt himself ridiculous, weak, and alone, with no ground to stand on.

> Russian: Но когда событие принимало свои настоящие, исторические размеры, когда оказалось недостаточным только словами выражать свою ненависть к французам, когда нельзя было даже сражением выразить эту ненависть, когда уверенность в себе оказалась бесполезною по отношению к одному вопросу Москвы, когда всё население, как один человек, бросая свои имущества, потекло вон из Москвы, показывая этим отрицательным действием всю силу своего народного чувства: тогда роль, выбранная Растопчиным, оказалась вдруг бессмысленною. Он почувствовал себя вдруг одиноким, слабым и смешным, без почвы под ногами.

[¶8] When, awakened from his sleep, he received that cold, peremptory note from Kutúzov, he felt the more irritated the more he felt himself to blame. All that he had been specially put in charge of, the state property which he should have removed, was still in Moscow and it was no longer possible to take the whole of it away. “Who is to blame for it? Who has let things come to such a pass?” he ruminated. “Not I, of course. I had everything ready. I had Moscow firmly in hand. And this is what they have let it come to! Villains! Traitors!” he thought, without clearly defining who the villains and traitors were, but feeling it necessary to hate those traitors whoever they might be who were to blame for the false and ridiculous position in which he found himself.

> Russian: Получив, пробужденный от сна, холодную и повелительную записку от Кутузова, Растопчин почувствовал себя тем более раздраженным, чем более он чувствовал себя виновным. В Москве оставалось всё то, что именно было поручено ему, всё то казенное, чтò ему должно было вывезти. Вывезти всё не было возможности. «Кто же виноват в этом, кто допустил до этого?» думал он. «Разумеется не я. У меня всё было готово, я держал Москву вот как! И вот до чего они довели дело! Мерзавцы, изменники!» думал он, не определяя хорошенько того, кто были эти мерзавцы и изменники, но чувствуя необходимость ненавидеть этих кого-то изменников, которые были виноваты в том фальшивом и смешном положении, в котором он находился.

[¶9] All that night Count Rostopchín issued orders, for which people came to him from all parts of Moscow. Those about him had never seen the count so morose and irritable.

> Russian: Всю эту ночь граф Растопчин отдавал приказания, за которыми со всех сторон Москвы приезжали к нему. Приближенные никогда не видали графа столь мрачным и раздраженным.

[¶10] “Your excellency, the Director of the Registrar’s Department has sent for instructions.... From the Consistory, from the Senate, from the University, from the Foundling Hospital, the Suffragan has sent... asking for information.... What are your orders about the Fire Brigade? From the governor of the prison... from the superintendent of the lunatic asylum...” All night long such announcements were continually being received by the count.

> Russian: «Ваше сиятельство, из Вотчинного Департамента пришли, от директора за приказаниями... Из Консистории, из Сената, из Университета, из Воспитательного Дома, викарный прислал... спрашивает... О пожарной команде как прикажете? Из острога смотритель... из желтого дома смотритель»... всю ночь не переставая докладывали графу.

[¶11] To all these inquiries he gave brief and angry replies indicating that orders from him were not now needed, that the whole affair, carefully prepared by him, had now been ruined by somebody, and that that somebody would have to bear the whole responsibility for all that might happen.

> Russian: На все эти вопросы граф давал короткие и сердитые ответы, показывавшие, что приказания его теперь не нужны, что всё старательно подготовленное им дело теперь испорчено кем-то и что этот кто-то будет нести всю ответственность за всё то, чтò произойдет теперь.

[¶12] “Oh, tell that blockhead,” he said in reply to the question from the Registrar’s Department, “that he should remain to guard his documents. Now why are you asking silly questions about the Fire Brigade? They have horses, let them be off to Vladímir, and not leave them to the French.”

> Russian: — Ну скажи ты этому болвану, — отвечал он на запрос от Вотчинного Департамента, — чтоб он оставался караулить свои бумаги. Ну что ты спрашиваешь вздор о пожарной команде? Есть лошади, пускай едут во Владимир. Не французам оставлять.

[¶13] “Your excellency, the superintendent of the lunatic asylum has come: what are your commands?”

> Russian: — Ваше сиятельство, приехал надзиратель из сумасшедшего дома, как прикажете?

[¶14] “My commands? Let them go away, that’s all.... And let the lunatics out into the town. When lunatics command our armies God evidently means these other madmen to be free.”

> Russian: — Как прикажу? Пускай едут все, вот и всё... А сумасшедших выпустить в городе. Когда у нас сумасшедшие армиями командуют, так этим и Бог велел.

[¶15] In reply to an inquiry about the convicts in the prison, Count Rostopchín shouted angrily at the governor:

> Russian: На вопрос о колодниках, которые сидели в яме, граф сердито крикнул на смотрителя.

[¶16] “Do you expect me to give you two battalions—which we have not got—for a convoy? Release them, that’s all about it!”

> Russian: — Чтò ж, тебе два батальона конвоя дать, которого нет? Пустить их, и всё!

[¶17] “Your excellency, there are some political prisoners, Meshkóv, Vereshchágin...”

> Russian: — Ваше сиятельство, есть политические: Мешков, Верещагин.

[¶18] “Vereshchágin! Hasn’t he been hanged yet?” shouted Rostopchín. “Bring him to me!”

> Russian: — Верещагин! Он еще не повешен? — крикнул Растопчин. — Привести его ко мне.

## 249. Book Eleven · Chapter XXV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/249/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/249/#p-N

[¶0] Toward nine o’clock in the morning, when the troops were already moving through Moscow, nobody came to the count any more for instructions. Those who were able to get away were going of their own accord, those who remained behind decided for themselves what they must do.

> Russian: К 9-ти часам утра, когда войска уже двинулись через Москву, никто больше не приходил спрашивать распоряжений графа. Все, кто мог ехать, ехали сами собой; те, кто оставались, решали сами с собой, чтò им надо было делать.

[¶1] The count ordered his carriage that he might drive to Sokólniki, and sat in his study with folded hands, morose, sallow, and taciturn.

> Russian: Граф велел подавать лошадей, чтоб ехать в Сокольники и, нахмуренный, желтый и молчаливый, сложив руки, сидел в своем кабинете.

[¶2] In quiet and untroubled times it seems to every administrator that it is only by his efforts that the whole population under his rule is kept going, and in this consciousness of being indispensable every administrator finds the chief reward of his labor and efforts. While the sea of history remains calm the ruler-administrator in his frail bark, holding on with a boat hook to the ship of the people and himself moving, naturally imagines that his efforts move the ship he is holding on to. But as soon as a storm arises and the sea begins to heave and the ship to move, such a delusion is no longer possible. The ship moves independently with its own enormous motion, the boat hook no longer reaches the moving vessel, and suddenly the administrator, instead of appearing a ruler and a source of power, becomes an insignificant, useless, feeble man.

> Russian: Каждому администратору в спокойное, небурное время кажется, что только его усилиями движется всё ему подведомственное народонаселение, и в этом сознании своей необходимости каждый администратор чувствует главную награду за свои труды и усилия. Понятно, что до тех пор, пока историческое море спокойно, правителю-администратору, с своею утлою лодочкой упирающемуся шестом в корабль народа, и самому двигающемуся, должно казаться, что его усилиями двигается корабль, в который он упирается. Но стòит подняться буре, взволноваться морю и двинуться самому кораблю, и тогда уж заблуждение невозможно. Корабль идет своим громадным, независимым ходом, шест не достает до двинувшегося корабля, и правитель вдруг из положения властителя, источника силы, переходит в ничтожного, бесполезного и слабого человека.

[¶3] Rostopchín felt this, and it was this which exasperated him.

> Russian: Растопчин чувствовал это, и это-то раздражало его.

[¶4] The superintendent of police, whom the crowd had stopped, went in to see him at the same time as an adjutant who informed the count that the horses were harnessed. They were both pale, and the superintendent of police, after reporting that he had executed the instructions he had received, informed the count that an immense crowd had collected in the courtyard and wished to see him.

> Russian: Полицеймейстер, которого остановила толпа, и адъютант, который пришел доложить, что лошади готовы, вместе вошли к графу. Оба были бледны, и полицеймейстер, передав об исполнении своего поручения, сообщил, что на дворе графа стояла огромная толпа народа, желавшего его видеть.

[¶5] Without saying a word Rostopchín rose and walked hastily to his light, luxurious drawing room, went to the balcony door, took hold of the handle, let it go again, and went to the window from which he had a better view of the whole crowd. The tall lad was standing in front, flourishing his arm and saying something with a stern look. The blood-stained smith stood beside him with a gloomy face. A drone of voices was audible through the closed window.

> Russian: Растопчин, ни слова не отвечая, встал и быстрыми шагами направился в свою роскошную, светлую гостиную, подошел к двери балкона, взялся за ручку, оставил ее и перешел к окну, из которого виднее была вся толпа. Высокий малый стоял в передних рядах и с строгим лицом, размахивая рукой, говорил что-то. Окровавленный кузнец с мрачным видом стоял подле него. Сквозь закрытые окна слышен был гул голосов.

[¶6] “Is my carriage ready?” asked Rostopchín, stepping back from the window.

> Russian: — Готов экипаж? — сказал Растопчин, отходя от окна.

[¶7] “It is, your excellency,” replied the adjutant. Rostopchín went again to the balcony door.

> Russian: — Готов, ваше сиятельство, — сказал адъютант. Растопчин опять подошел к двери балкона.

[¶8] “But what do they want?” he asked the superintendent of police.

> Russian: — Да чего они хотят? — спросил он у полицеймейстера.

[¶9] “Your excellency, they say they have got ready, according to your orders, to go against the French, and they shouted something about treachery. But it is a turbulent crowd, your excellency—I hardly managed to get away from it. Your excellency, I venture to suggest...”

> Russian: — Ваше сиятельство, они говорят, что собрались итти на французов по вашему приказанью, про измену что-то кричали. Но буйная толпа, ваше сиятельство. Я насилу уехал. Ваше сиятельство, осмелюсь предложить...

[¶10] “You may go. I don’t need you to tell me what to do!” exclaimed Rostopchín angrily. He stood by the balcony door looking at the crowd. “This is what they have done with Russia! This is what they have done with me!” thought he, full of an irrepressible fury that welled up within him against the someone to whom what was happening might be attributed. As often happens with passionate people, he was mastered by anger but was still seeking an object on which to vent it. “Here is that mob, the dregs of the people,” he thought as he gazed at the crowd: “this rabble they have roused by their folly! They want a victim,” he thought as he looked at the tall lad flourishing his arm. And this thought occurred to him just because he himself desired a victim, something on which to vent his rage.

> Russian: — Извольте итти, я без вас знаю, чтò делать, — сердито крикнул Растопчин. Он стоял у двери балкона, глядя на толпу. «Вот чтò они сделали с Россией! Вот чтò они сделали со мной!» думал Растопчин, чувствуя поднимающийся в своей душе неудержимый гнев против кого-то того, кому можно было приписать причину всего случившегося. Как это часто бывает с горячими людьми, гнев уже владел им, но он искал еще для него предмета. «La voilà la populace, la lie du peuple», думал он, глядя на толпу, «la plèbe qu’ils ont soulevee par leur sottise. Il leur faut une victime», пришло ему в голову, глядя на размахивающего рукой высокого малого. И потому самому это пришло ему в голову, что ему самому нужна была эта жертва, этот предмет для своего гнева.

[¶11] “Is the carriage ready?” he asked again.

> Russian: — Готов экипаж? — в другой раз спросил он.

[¶12] “Yes, your excellency. What are your orders about Vereshchágin? He is waiting at the porch,” said the adjutant.

> Russian: — Готов, ваше сиятельство. Чтò прикажете насчет Верещагина? Он ждет у крыльца, — отвечал адъютант.

[¶13] “Ah!” exclaimed Rostopchín, as if struck by an unexpected recollection.

> Russian: — А! — вскрикнул Растопчин, как пораженный каким-то неожиданным воспоминанием.

[¶14] And rapidly opening the door he went resolutely out onto the balcony. The talking instantly ceased, hats and caps were doffed, and all eyes were raised to the count.

> Russian: И, быстро отворив дверь, он вышел решительными шагами на балкон. Говор вдруг умолк, шапки и картузы снялись, и все глаза поднялись к вышедшему графу.

[¶15] “Good morning, lads!” said the count briskly and loudly. “Thank you for coming. I’ll come out to you in a moment, but we must first settle with the villain. We must punish the villain who has caused the ruin of Moscow. Wait for me!” And the count stepped as briskly back into the room and slammed the door behind him.

> Russian: — Здравствуйте, ребята! — сказал граф быстро и громко. — Спасибо, что пришли. Я сейчас выйду к вам, но прежде всего нам надо управиться с злодеем. Нам надо наказать злодея, от которого погибла Москва. Подождите меня! — И граф так же быстро вернулся в покои, крепко хлопнув дверью.

[¶16] A murmur of approbation and satisfaction ran through the crowd. “He’ll settle with all the villains, you’ll see! And you said the French... He’ll show you what law is!” the mob were saying as if reproving one another for their lack of confidence.

> Russian: По толпе пробежал одобрительный ропот удовольствия. «Он, значит, злодеев управит усех! А ты говоришь француз... он тебе всю дистанцию развяжет!» — говорили люди, как будто упрекая друг друга в своем маловерии.

[¶17] A few minutes later an officer came hurriedly out of the front door, gave an order, and the dragoons formed up in line. The crowd moved eagerly from the balcony toward the porch. Rostopchín, coming out there with quick angry steps, looked hastily around as if seeking someone.

> Russian: Через несколько минут из парадных дверей поспешно вышел офицер, приказал что-то, и драгуны вытянулись. Толпа от балкона жадно подвинулась к крыльцу. Выйдя гневно-быстрыми шагами на крыльцо, Растопчин поспешно оглянулся вокруг себя, как бы отыскивая кого-то.

[¶18] “Where is he?” he inquired. And as he spoke he saw a young man coming round the corner of the house between two dragoons. He had a long thin neck, and his head, that had been half shaved, was again covered by short hair. This young man was dressed in a threadbare blue cloth coat lined with fox fur, that had once been smart, and dirty hempen convict trousers, over which were pulled his thin, dirty, trodden-down boots. On his thin, weak legs were heavy chains which hampered his irresolute movements.

> Russian: — Где он? — сказал граф, и в ту же минуту как он сказал это, он увидал из-за угла дома выходившего между двух драгун молодого человека с длинною тонкою шеей, с головой до половины выбритою и заросшею. Молодой человек этот был одет в щегольской когда-то, крытый синим сукном, потертый лисий тулупчик и в грязные посконные арестантские шаровары, засунутые в нечищенные, стоптанные тонкие сапоги. На тонких, слабых ногах тяжело висели кандалы, затруднявшие нерешительную походку молодого человека.

[¶19] “Ah!” said Rostopchín, hurriedly turning away his eyes from the young man in the fur-lined coat and pointing to the bottom step of the porch. “Put him there.” The young man in his clattering chains stepped clumsily to the spot indicated, holding away with one finger the coat collar which chafed his neck, turned his long neck twice this way and that, sighed, and submissively folded before him his thin hands, unused to work.

> Russian: — А! — сказал Растопчин, поспешно отворачивая свой взгляд от молодого человека в лисьем тулупчике и указывая на нижнюю ступеньку крыльца. «Поставьте его сюда!» Молодой человек, брянча кандалами, тяжело переступил на указываемую ступеньку, придержав пальцем нажимавший воротник тулупчика, повернул два раза длинною шеей и вздохнув, покорным жестом сложил пред животом тонкие, нерабочие руки.

[¶20] For several seconds while the young man was taking his place on the step the silence continued. Only among the back rows of the people, who were all pressing toward the one spot, could sighs, groans, and the shuffling of feet be heard.

> Russian: Несколько секунд, пока молодой человек устанавливался на ступеньке, продолжалось молчание. Только в задних рядах сдавливающихся к одному месту людей слышались кряхтенье, стоны, толчки и топот переставляемых ног.

[¶21] While waiting for the young man to take his place on the step Rostopchín stood frowning and rubbing his face with his hand.

> Russian: Растопчин, ожидая того, чтоб он остановился на указанном месте, хмурясь потирал рукою лицо.

[¶22] “Lads!” said he, with a metallic ring in his voice. “This man, Vereshchágin, is the scoundrel by whose doing Moscow is perishing.”

> Russian: — Ребята! — сказал Растопчин металлически-звонким голосом, — этот человек, Верещагин — тот самый мерзавец, от которого погибла Москва.

[¶23] The young man in the fur-lined coat, stooping a little, stood in a submissive attitude, his fingers clasped before him. His emaciated young face, disfigured by the half-shaven head, hung down hopelessly. At the count’s first words he raised it slowly and looked up at him as if wishing to say something or at least to meet his eye. But Rostopchín did not look at him. A vein in the young man’s long thin neck swelled like a cord and went blue behind the ear, and suddenly his face flushed.

> Russian: Молодой человек в лисьем тулупчике стоял в покорной позе, сложив кисти рук вместе пред животом и немного согнувшись. Исхудалое с безнадежным выражением, изуродованное бритою головой молодое лицо его было опущено вниз. При первых словах графа он медленно поднял голову и поглядел снизу на графа, как бы желая что-то сказать ему или хоть встретить его взгляд. Но Растопчин не смотрел на него. На длинной тонкой шее молодого человека, как веревка, напружилась и посинела жила за ухом, и вдруг покраснело лицо.

[¶24] All eyes were fixed on him. He looked at the crowd, and rendered more hopeful by the expression he read on the faces there, he smiled sadly and timidly, and lowering his head shifted his feet on the step.

> Russian: Все глаза были устремлены на него. Он посмотрел на толпу и, как бы обнадеженный тем выражением, которое он прочел на лицах людей, он печально и робко улыбнулся и, опять опустив голову, поправился ногами на ступеньке.

[¶25] “He has betrayed his Tsar and his country, he has gone over to Bonaparte. He alone of all the Russians has disgraced the Russian name, he has caused Moscow to perish,” said Rostopchín in a sharp, even voice, but suddenly he glanced down at Vereshchágin who continued to stand in the same submissive attitude. As if inflamed by the sight, he raised his arm and addressed the people, almost shouting: “Deal with him as you think fit! I hand him over to you.”

> Russian: — Он изменил своему царю и отечеству, он передался Бонапарту, он один из всех русских осрамил имя русского, и от него погибает Москва, — говорил Растопчин ровным, резким голосом; но вдруг быстро взглянул вниз на Верещагина, продолжавшего стоять в той же покорной позе. Как будто взгляд этот взорвал его, он, подняв руку, закричал почти, обращаясь к народу: — Своим судом расправляйтесь с ним! отдаю его вам!

[¶26] The crowd remained silent and only pressed closer and closer to one another. To keep one another back, to breathe in that stifling atmosphere, to be unable to stir, and to await something unknown, uncomprehended, and terrible, was becoming unbearable. Those standing in front, who had seen and heard what had taken place before them, all stood with wide-open eyes and mouths, straining with all their strength, and held back the crowd that was pushing behind them.

> Russian: Народ молчал и только всё теснее и теснее нажимал друг на друга. Держать друг друга, дышать в этой зараженной духоте, не иметь силы пошевелиться и ждать чего-то неизвестного, непонятного и страшного, становилось невыносимо. Люди, стоявшие в передних рядах, видевшие и слышавшие всё то, чтò происходило пред ними, все с испуганно-широко раскрытыми глазами и разинутыми ртами, напрягая все свои силы, удерживали на своих спинах напор задних.

[¶27] “Beat him!... Let the traitor perish and not disgrace the Russian name!” shouted Rostopchín. “Cut him down. I command it.” Hearing not so much the words as the angry tone of Rostopchín’s voice, the crowd moaned and heaved forward, but again paused.

> Russian: — Бей его!.. Пускай погибнет изменник и не срамит имя русского! — закричал Растопчин. — Руби! Я приказываю! — Услыхав не слова, но гневные звуки голоса Растопчина, толпа застонала и надвинулась, но опять остановилась.

[¶28] “Count!” exclaimed the timid yet theatrical voice of Vereshchágin in the midst of the momentary silence that ensued, “Count! One God is above us both....” He lifted his head and again the thick vein in his thin neck filled with blood and the color rapidly came and went in his face. He did not finish what he wished to say.

> Russian: — Граф!.. — проговорил среди опять наступившей минутной тишины робкий и вместе театральный голос Верещагина. — Граф, один Бог над нами..., — сказал Верещагин, подняв голову, и опять налилась кровью толстая жила на его тонкой шее, и краска быстро выступила и сбежала с его лица. Он не договорил того, чтò хотел сказать.

[¶29] “Cut him down! I command it...” shouted Rostopchín, suddenly growing pale like Vereshchágin.

> Russian: — Руби его! Я приказываю!.. — прокричал Растопчин, вдруг побледнев так же, как и Верещагин.

[¶30] “Draw sabers!” cried the dragoon officer, drawing his own.

> Russian: — Сабли вон! — крикнул офицер драгунам, сам вынимая саблю.

[¶31] Another still stronger wave flowed through the crowd and reaching the front ranks carried it swaying to the very steps of the porch. The tall youth, with a stony look on his face, and rigid and uplifted arm, stood beside Vereshchágin.

> Russian: Другая еще сильнейшая волна взмыла по народу и, добежав до передних рядов, волна эта сдвинула передних и шатая поднесла к самым ступеням крыльца. Высокий малый, с окаменелым выражением лица и с остановившеюся поднятою рукой, стоял рядом с Верещагиным.

[¶32] “Saber him!” the dragoon officer almost whispered. And one of the soldiers, his face all at once distorted with fury, struck Vereshchágin on the head with the blunt side of his saber.

> Russian: — Руби! — прошептал почти офицер драгунам, и один из солдат вдруг с исказившимся злобой лицом ударил Верещагина тупым палашем по голове.

[¶33] “Ah!” cried Vereshchágin in meek surprise, looking round with a frightened glance as if not understanding why this was done to him. A similar moan of surprise and horror ran through the crowd. “O Lord!” exclaimed a sorrowful voice.

> Russian: «А!» коротко и удивленно вскрикнул Верещагин, испуганно оглядываясь и как будто не понимая, зачем это было с ним сделано. Такой же стон удивления и ужаса пробежал по толпе. «О Господи!» послышалось чье-то печальное восклицание.

[¶34] But after the exclamation of surprise that had escaped from Vereshchágin he uttered a plaintive cry of pain, and that cry was fatal. The barrier of human feeling, strained to the utmost, that had held the crowd in check suddenly broke. The crime had begun and must now be completed. The plaintive moan of reproach was drowned by the threatening and angry roar of the crowd. Like the seventh and last wave that shatters a ship, that last irresistible wave burst from the rear and reached the front ranks, carrying them off their feet and engulfing them all. The dragoon was about to repeat his blow. Vereshchágin with a cry of horror, covering his head with his hands, rushed toward the crowd. The tall youth, against whom he stumbled, seized his thin neck with his hands and, yelling wildly, fell with him under the feet of the pressing, struggling crowd.

> Russian: Но вслед за восклицанием удивления, вырвавшимся у Верещагина, он жалобно вскрикнул от боли, и этот крик погубил его. Та натянутая до высшей степени преграда человеческого чувства, которая держала еще толпу, прорвалась мгновенно. Преступление было начато, необходимо было довершить его. Жалобный стон упрека был заглушен грозным и гневным ревом толпы. Как последний седьмой вал, разбивающий корабли, взмыла из задних рядов эта последняя неудержимая волна, донеслась до передних, сбила их и поглотила всё. Ударивший драгун хотел повторить свой удар. Верещагин с криком ужаса, заслонясь руками, бросился к народу. Высокий малый, на которого он наткнулся, вцепился руками в тонкую шею Верещагина и с диким криком, с ним вместе, упал под ноги навалившегося ревущего народа.

[¶35] Some beat and tore at Vereshchágin, others at the tall youth. And the screams of those that were being trampled on and of those who tried to rescue the tall lad only increased the fury of the crowd. It was a long time before the dragoons could extricate the bleeding youth, beaten almost to death. And for a long time, despite the feverish haste with which the mob tried to end the work that had been begun, those who were hitting, throttling, and tearing at Vereshchágin were unable to kill him, for the crowd pressed from all sides, swaying as one mass with them in the center and rendering it impossible for them either to kill him or let him go.

> Russian: Одни били и рвали Верещагина, другие высокого малого. И крики задавленных людей и тех, которые старались спасти высокого малого, только возбуждали ярость толпы. Долго драгуны не могли освободить окровавленного до полусмерти избитого фабричного. И долго, несмотря на всю горячечную поспешность, с которою толпа старалась довершить раз начатое дело, те люди, которые били, душили и рвали Верещагина, не могли убить его; толпа давила их со всех сторон, колыхалась с ними в середине, как одна масса, из стороны в сторону и не давала им возможности ни добить, ни бросить его.

[¶36] “Hit him with an ax, eh!... Crushed?... Traitor, he sold Christ.... Still alive... tenacious... serves him right! Torture serves a thief right. Use the hatchet!... What—still alive?”

> Russian: «Топором-то бей что ли?... задавили... Изменщик, Христа продал!.. жив... живущ... по делом вору мука. Запором-то!.. Али жив!»

[¶37] Only when the victim ceased to struggle and his cries changed to a long-drawn, measured death rattle did the crowd around his prostrate, bleeding corpse begin rapidly to change places. Each one came up, glanced at what had been done, and with horror, reproach, and astonishment pushed back again.

> Russian: Только когда уже перестала бороться жертва и вскрики ее заменились равномерным протяжным хрипеньем, толпа стала торопливо перемещаться около лежащего окровавленного трупа. Каждый подходил, взглядывал на то, чтò было сделано, и с ужасом, упреком и удивлением теснился назад.

[¶38] “O Lord! The people are like wild beasts! How could he be alive?” voices in the crowd could be heard saying. “Quite a young fellow too... must have been a merchant’s son. What men!... and they say he’s not the right one.... How not the right one?... O Lord! And there’s another has been beaten too—they say he’s nearly done for.... Oh, the people... Aren’t they afraid of sinning?...” said the same mob now, looking with pained distress at the dead body with its long, thin, half-severed neck and its livid face stained with blood and dust.

> Russian: «О Господи, народ-то чтò зверь, где же живому быть!» слышалось в толпе. «И малый-то молодой... должно из купцов, то-то народ!., сказывают не тот... как же не тот... О Господи!.. Другого избили, говорят, чуть жив... Эх, народ... Кто греха не боится...», говорили теперь те же люди, с болезненно-жалостным выражением глядя на мертвое тело с посиневшим измазанным кровью и пылью лицом и с разрубленною длинною, тонкою шеей.

[¶39] A painstaking police officer, considering the presence of a corpse in his excellency’s courtyard unseemly, told the dragoons to take it away. Two dragoons took it by its distorted legs and dragged it along the ground. The gory, dust-stained, half-shaven head with its long neck trailed twisting along the ground. The crowd shrank back from it.

> Russian: Полицейский старательный чиновник, найдя неприличным присутствие трупа на дворе его сиятельства, приказал драгунам вытащить тело на улицу. Два драгуна взялись за изуродованные ноги и поволокли тело. Окровавленная измазанная в пыли, мертвая, бритая голова на длинной шее, подворачиваясь волочилась по земле. Народ жался прочь от трупа.

[¶40] At the moment when Vereshchágin fell and the crowd closed in with savage yells and swayed about him, Rostopchín suddenly turned pale and, instead of going to the back entrance where his carriage awaited him, went with hurried steps and bent head, not knowing where and why, along the passage leading to the rooms on the ground floor. The count’s face was white and he could not control the feverish twitching of his lower jaw.

> Russian: В то время как Верещагин упал, и толпа с диким ревом стеснилась и заколыхалась над ним, Растопчин вдруг побледнел и, вместо того, чтоб итти к заднему крыльцу, у которого ждали его лошади, он, сам не зная куда и зачем, опустив голову, быстрыми шагами пошел по коридору, ведущему в комнаты нижнего этажа. Лицо графа было бледно, и он не мог остановить трясущуюся как в лихорадке нижнюю челюсть.

[¶41] “This way, your excellency... Where are you going?... This way, please...” said a trembling, frightened voice behind him. Count Rostopchín was unable to reply and, turning obediently, went in the direction indicated. At the back entrance stood his calèche. The distant roar of the yelling crowd was audible even there. He hastily took his seat and told the coachman to drive him to his country house in Sokólniki. When they reached the Myasnítski Street and could no longer hear the shouts of the mob, the count began to repent. He remembered with dissatisfaction the agitation and fear he had betrayed before his subordinates. “The mob is terrible—disgusting,” he said to himself in French. “They are like wolves whom nothing but flesh can appease.” “Count! One God is above us both!”—Vereshchágin’s words suddenly recurred to him, and a disagreeable shiver ran down his back. But this was only a momentary feeling and Count Rostopchín smiled disdainfully at himself. “I had other duties,” thought he. “The people had to be appeased. Many other victims have perished and are perishing for the public good”—and he began thinking of his social duties to his family and to the city entrusted to him, and of himself—not himself as Theodore Vasílyevich Rostopchín (he fancied that Theodore Vasílyevich Rostopchín was sacrificing himself for the public good) but himself as governor, the representative of authority and of the Tsar. “Had I been simply Theodore Vasílyevich my course of action would have been quite different, but it was my duty to safeguard my life and dignity as commander in chief.”

> Russian: — Ваше сиятельство сюда... куда изволите?., сюда пожалуйте, — проговорил сзади его дрожащий, испуганный голос. Граф Растопчин не в силах был ничего отвечать и, послушно повернувшись, пошел туда, куда ему указывали. У заднего крыльца стояла коляска. Далекий гул ревущей толпы слышался и здесь. Граф Растопчин торопливо сел в коляску и велел ехать в свой загородный дом в Сокольниках. Выехав на Мясницкую и не слыша больше криков толпы, граф стал раскаиваться. Он с неудовольствием вспомнил теперь волнение и испуг, которые он выказал перед своими подчиненными. «La populace est terrible, elle est hideuse», думал он по-французски. «Ils sont comme les loups qu'on ne peut apaiser qu'avec de la chair». «Граф! один Бог над нами!» вдруг вспомнились ему слова Верещагина, и неприятное чувство холода пробежало по спине графа Растопчина. Но чувство это было мгновенно, и граф Растопчин презрительно улыбнулся сам над собою. «J’avais d’autres devoirs», подумал он. «Il fallait apaiser le peuple. Bien d’autres victimes ont peri et perissent pour le bien publique», и он стал думать о тех общих обязанностях, которые он имел в отношении своего семейства, своей (порученной ему) столице и о самом себе — не как о Федоре Васильевиче Растопчине (он полагал, что Федор Васильевич Растопчин жертвует собою для bien publique), но о себе как о главнокомандующем, о представителе власти и уполномоченном царя. «Ежели бы я был только Федор Васильевич, ma ligne de conduite aurait été tout autrement tracée, но я должен был сохранить и жизнь, и достоинство главнокомандующего».

[¶42] Lightly swaying on the flexible springs of his carriage and no longer hearing the terrible sounds of the crowd, Rostopchín grew physically calm and, as always happens, as soon as he became physically tranquil his mind devised reasons why he should be mentally tranquil too. The thought which tranquillized Rostopchín was not a new one. Since the world began and men have killed one another no one has ever committed such a crime against his fellow man without comforting himself with this same idea. This idea is le bien public, the hypothetical welfare of other people.

> Russian: Слегка покачиваясь на мягких рессорах экипажа и не слыша более страшных звуков толпы, Растопчин физически успокоился, и, как это всегда бывает, одновременно с физическим успокоением ум подделал для него и причины нравственного успокоения. Мысль, успокоившая Растопчина, была не новая. С тех пор как существует мир и люди убивают друг друга, никогда ни один человек не совершил преступления над себе подобным, не успокоивая себя этою самою мыслью. Мысль эта есть le bien publique, благо других людей.

[¶43] To a man not swayed by passion that welfare is never certain, but he who commits such a crime always knows just where that welfare lies. And Rostopchín now knew it.

> Russian: Для человека, не одержимого страстью, благо это никогда не известно; но человек, совершающий преступление, всегда верно знает, в чем состоит это благо. И Растопчин теперь знал это.

[¶44] Not only did his reason not reproach him for what he had done, but he even found cause for self-satisfaction in having so successfully contrived to avail himself of a convenient opportunity to punish a criminal and at the same time pacify the mob.

> Russian: Он не только в рассуждениях своих не упрекал себя в сделанном им поступке, но находил причины самодовольства в том, что он так удачно умел воспользоваться этим à propos — наказать преступника и вместе с тем успокоить толпу.

[¶45] “Vereshchágin was tried and condemned to death,” thought Rostopchín (though the Senate had only condemned Vereshchágin to hard labor), “he was a traitor and a spy. I could not let him go unpunished and so I have killed two birds with one stone: to appease the mob I gave them a victim and at the same time punished a miscreant.”

> Russian: «Верещагин был судим и приговорен к смертной казни» думал Растопчин (хотя Верещагин Сенатом был только приговорен к каторжной работе). Он был предатель и изменник; я не мог оставить его безнаказанным, и потом je faisais d’une pierre deux coups; я для успокоения отдавал жертву народу и казнил злодея».

[¶46] Having reached his country house and begun to give orders about domestic arrangements, the count grew quite tranquil.

> Russian: Приехав в свой загородный дом и занявшись домашними распоряжениями, граф совершенно успокоился.

[¶47] Half an hour later he was driving with his fast horses across the Sokólniki field, no longer thinking of what had occurred but considering what was to come. He was driving to the Yaúza bridge where he had heard that Kutúzov was. Count Rostopchín was mentally preparing the angry and stinging reproaches he meant to address to Kutúzov for his deception. He would make that foxy old courtier feel that the responsibility for all the calamities that would follow the abandonment of the city and the ruin of Russia (as Rostopchín regarded it) would fall upon his doting old head. Planning beforehand what he would say to Kutúzov, Rostopchín turned angrily in his calèche and gazed sternly from side to side.

> Russian: Через полчаса граф ехал на быстрых лошадях через Сокольничье поле, уже не вспоминая о том, чтò было, и думая и соображая только о том, чтò будет. Он ехал теперь к Яузскому мосту, где, ему сказали, был Кутузов. Граф Растопчин готовил в своем воображении те гневные и колкие упреки, которые он выскажет Кутузову за его обман. Он даст почувствовать этой старой придворной лисице, что ответственность за все несчастия, имеющие произойти от оставления столицы, от погибели России (как думал Растопчин) ляжет на одну его выжившую из ума, старую голову. Обдумывая вперед то, чтò он скажет ему, Растопчин гневно поворачивался в коляске и сердито оглядывался по сторонам.

[¶48] The Sokólniki field was deserted. Only at the end of it, in front of the almshouse and the lunatic asylum, could be seen some people in white and others like them walking singly across the field shouting and gesticulating.

> Russian: Сокольничье поле было пустынно. Только в конце его, у богадельни и желтого дома, виднелись кучки людей в белых одеждах и несколько таких же людей, которые по одиночке шли по полю, что-то крича и размахивая руками.

[¶49] One of these was running to cross the path of Count Rostopchín’s carriage, and the count himself, his coachman, and his dragoons looked with vague horror and curiosity at these released lunatics and especially at the one running toward them.

> Russian: Один из них бежал наперерез коляске графа Растопчина. И сам граф Растопчин, и его кучер, и драгуны, все смотрели, с смутным чувством ужаса и любопытства на этих выпущенных сумасшедших и в особенности на того, который подбегал к ним.

[¶50] Swaying from side to side on his long, thin legs in his fluttering dressing gown, this lunatic was running impetuously, his gaze fixed on Rostopchín, shouting something in a hoarse voice and making signs to him to stop. The lunatic’s solemn, gloomy face was thin and yellow, with its beard growing in uneven tufts. His black, agate pupils with saffron-yellow whites moved restlessly near the lower eyelids. “Stop! Pull up, I tell you!” he cried in a piercing voice, and again shouted something breathlessly with emphatic intonations and gestures.

> Russian: Шатаясь на своих длинных, худых ногах, в развевающемся халате, сумасшедший этот стремительно бежал, не спуская глаз с Растопчина, крича ему что-то хриплым голосом и делая знаки, чтоб он остановился. Обросшее неровными клочками бороды, сумрачное и торжественное лицо сумасшедшего было худо и желто. Черные, агатовые зрачки его бегали низко и тревожно по шафранно-желтым белкам. — Стой! Остановись! Я говорю! — вскрикивал он пронзительно и опять что-то задыхаясь кричал с внушительными интонациями и жестами.

[¶51] Coming abreast of the calèche he ran beside it.

> Russian: Он поровнялся с коляской и бежал с нею рядом.

[¶52] “Thrice have they slain me, thrice have I risen from the dead. They stoned me, crucified me... I shall rise... shall rise... shall rise. They have torn my body. The kingdom of God will be overthrown... Thrice will I overthrow it and thrice re-establish it!” he cried, raising his voice higher and higher. Count Rostopchín suddenly grew pale as he had done when the crowd closed in on Vereshchágin. He turned away. “Go fas... faster!” he cried in a trembling voice to his coachman. The calèche flew over the ground as fast as the horses could draw it, but for a long time Count Rostopchín still heard the insane despairing screams growing fainter in the distance, while his eyes saw nothing but the astonished, frightened, bloodstained face of “the traitor” in the fur-lined coat.

> Russian: — Трижды убили меня, трижды воскресал из мертвых. Они побили каменьями, распяли меня... Я воскресну... воскресну... воскресну. Растерзали мое тело. Царствие Божие разрушится... Трижды разрушу и трижды воздвигну его, — кричал он, всё возвышая и возвышая голос. Граф Растопчин вдруг побледнел, так, как он побледнел тогда, когда толпа бросилась на Верещагина. Он отвернулся. Пош... пошел скорее! — крикнул он на кучера дрожащим голосом. Коляска помчалась во все ноги лошадей; но долго еще позади себя граф Растопчин слышал отдаляющийся безумный отчаянный крик, а перед глазами видел одно удивленно-испуганное, окровавленное лицо изменника в меховом тулупчике.

[¶53] Recent as that mental picture was, Rostopchín already felt that it had cut deep into his heart and drawn blood. Even now he felt clearly that the gory trace of that recollection would not pass with time, but that the terrible memory would, on the contrary, dwell in his heart ever more cruelly and painfully to the end of his life. He seemed still to hear the sound of his own words: “Cut him down! I command it....” “Why did I utter those words? It was by some accident I said them.... I need not have said them,” he thought. “And then nothing would have happened.” He saw the frightened and then infuriated face of the dragoon who dealt the blow, the look of silent, timid reproach that boy in the fur-lined coat had turned upon him. “But I did not do it for my own sake. I was bound to act that way.... The mob, the traitor... the public welfare,” thought he.

> Russian: Как ни свежо было это воспоминание, Растопчин чувствовал теперь, что оно глубоко, до крови, врезалось в его сердце. Он ясно чувствовал теперь, что кровавый след этого воспоминания никогда не заживет, но что, напротив, чем дальше, тем злее, мучительнее будет жить до конца жизни это страшное воспоминание в его сердце. Он слышал, ему казалось теперь, звуки своих слов: «Руби его, вы головой ответите мне!» — «Зачем я сказал эти слова! Как-то нечаянно сказал... Я мог не сказать их (думал он): тогда ничего бы не было». Он видел испуганное и потом вдруг ожесточившееся лицо ударившего драгуна и взгляд молчаливого, робкого упрека, который бросил на него этот мальчик в лисьем тулупе... «Но я не для себя сделал это. Я должен был поступить так. La plèbe, le traître... le bien publique», думал он.

[¶54] Troops were still crowding at the Yaúza bridge. It was hot. Kutúzov, dejected and frowning, sat on a bench by the bridge toying with his whip in the sand when a calèche dashed up noisily. A man in a general’s uniform with plumes in his hat went up to Kutúzov and said something in French. It was Count Rostopchín. He told Kutúzov that he had come because Moscow, the capital, was no more and only the army remained.

> Russian: У Яузского моста всё еще теснилось войско. Было жарко. Кутузов, нахмуренный, унылый, сидел на лавке около моста и плетью играл по песку, когда с шумом подскакала к нему коляска. Человек в генеральском мундире, в шляпе с плюмажем, с бегающими, не то гневными, не то испуганными глазами, подошел к Кутузову и стал по-французски говорить ему что-то. Это был граф Растопчин. Он говорил Кутузову, что явился сюда, потому что Москвы и столицы нет больше, и есть одна армия.

[¶55] “Things would have been different if your Serene Highness had not told me that you would not abandon Moscow without another battle; all this would not have happened,” he said.

> Russian: — Было бы другое, ежели бы ваша светлость не сказали мне, что вы не сдадите Москвы, не давши еще сражения: всего этого не было бы! — сказал он.

[¶56] Kutúzov looked at Rostopchín as if, not grasping what was said to him, he was trying to read something peculiar written at that moment on the face of the man addressing him. Rostopchín grew confused and became silent. Kutúzov slightly shook his head and not taking his penetrating gaze from Rostopchín’s face muttered softly:

> Russian: Кутузов глядел на Растопчина и, как будто не понимая значения обращенных к нему слов, старательно усиливался прочесть что-то особенное, написанное в эту минуту на лице говорившего с ним человека. Растопчин смутившись замолчал. Кутузов слегка покачал головой и, не спуская испытующего взгляда с лица Растопчина, тихо проговорил:

[¶57] “No! I shall not give up Moscow without a battle!”

> Russian: — Да, я не отдам Москвы, не дав сражения.

[¶58] Whether Kutúzov was thinking of something entirely different when he spoke those words, or uttered them purposely, knowing them to be meaningless, at any rate Rostopchín made no reply and hastily left him. And strange to say, the Governor of Moscow, the proud Count Rostopchín, took up a Cossack whip and went to the bridge where he began with shouts to drive on the carts that blocked the way.

> Russian: Думал ли Кутузов совершенно о другом, говоря эти слова, или нарочно, зная их бессмысленность, сказал их, но граф Растопчин ничего не ответил и поспешно отошел от Кутузова. И странное дело! Главнокомандующий Москвы, гордый граф Растопчин, взяв в руки нагайку, подошел к мосту и стал с криком разгонять столпившиеся повозки.

## 250. Book Eleven · Chapter XXVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/250/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/250/#p-N

[¶0] Toward four o’clock in the afternoon Murat’s troops were entering Moscow. In front rode a detachment of Württemberg hussars and behind them rode the King of Naples himself accompanied by a numerous suite.

> Russian: В 4-м часу пополудни, войска Мюрата вступали в Москву. Впереди ехал отряд виртембергских гусар, позади, с большою свитой, ехал верхом сам Неаполитанский король.

[¶1] About the middle of the Arbát Street, near the Church of the Miraculous Icon of St. Nicholas, Murat halted to await news from the advanced detachment as to the condition in which they had found the citadel, le Kremlin.

> Russian: Около середины Арбата, близ Николы Явленного, Мюрат остановился, ожидая известия от передового отряда о том, в каком положении находилась городская крепость «le Kremlin».

[¶2] Around Murat gathered a group of those who had remained in Moscow. They all stared in timid bewilderment at the strange, long-haired commander dressed up in feathers and gold.

> Russian: Вокруг Мюрата собралась небольшая кучка людей из остававшихся в Москве жителей. Все с робким недоумением смотрели на странного, изукрашенного перьями и золотом, длинноволосого начальника.

[¶3] “Is that their Tsar himself? He’s not bad!” low voices could be heard saying.

> Russian: — Чтò ж, это сам что ли царь ихний? Ничево, — слышались тихие голоса.

[¶4] An interpreter rode up to the group.

> Russian: Переводчик подъехал к кучке народа.

[¶5] “Take off your cap... your caps!” These words went from one to another in the crowd. The interpreter addressed an old porter and asked if it was far to the Krémlin. The porter, listening in perplexity to the unfamiliar Polish accent and not realizing that the interpreter was speaking Russian, did not understand what was being said to him and slipped behind the others.

> Russian: — Шапку-то сними... шапку-то, — заговорили в толпе, обращаясь друг к другу. Переводчик обратился к одному старому дворнику и спросил, далеко ли до Кремля? Дворник, прислушиваясь с недоумением к чуждому ему польскому акценту и не признавая звуков говора переводчика за русскую речь, не понимал, чтò ему говорили и прятался за других.

[¶6] Murat approached the interpreter and told him to ask where the Russian army was. One of the Russians understood what was asked and several voices at once began answering the interpreter. A French officer, returning from the advanced detachment, rode up to Murat and reported that the gates of the citadel had been barricaded and that there was probably an ambuscade there.

> Russian: Мюрат подвинулся к переводчику и велел спросить, где русcкие войска. Один из русских людей понял, чего у него спрашивали, и несколько голосов вдруг стали отвечать переводчику. Французский офицер из передового отряда подъехал к Мюрату и доложил, что ворота в крепость заделаны и что вероятно там засада.

[¶7] “Good!” said Murat and, turning to one of the gentlemen in his suite, ordered four light guns to be moved forward to fire at the gates.

> Russian: — Хорошо, — сказал Мюрат, и, обратившись к одному из господ своей свиты, приказал выдвинуть четыре легких орудия и обстрелять ворота.

[¶8] The guns emerged at a trot from the column following Murat and advanced up the Arbát. When they reached the end of the Vozdvízhenka Street they halted and drew in the Square. Several French officers superintended the placing of the guns and looked at the Krémlin through field glasses.

> Russian: Артиллерия на рысях выехала из-за колонны, шедшей за Мюратом, и поехала по Арбату. Спустившись до конца Вздвиженки, артиллерия остановилась и выстроилась на площади. Несколько французских офицеров распоряжались пушками, расстанавливая их, и смотрели в Кремль в зрительную трубу.

[¶9] The bells in the Krémlin were ringing for vespers, and this sound troubled the French. They imagined it to be a call to arms. A few infantrymen ran to the Kutáfyev Gate. Beams and wooden screens had been put there, and two musket shots rang out from under the gate as soon as an officer and men began to run toward it. A general who was standing by the guns shouted some words of command to the officer, and the latter ran back again with his men.

> Russian: В Кремле раздавался благовест к вечерне, и этот звон смущал французов. Они предполагали, что это был призыв к оружию. Несколько человек пехотных солдат побежали к Кутафьевским воротам. В воротах лежали бревна и тесовые щиты. Два ружейные выстрела раздались из-под ворот, как только офицер с командой стал подбегать к ним. Генерал, стоявший у пушек, крикнул офицеру командные слова, и офицер с солдатами побежал назад.

[¶10] The sound of three more shots came from the gate.

> Russian: Послышалось еще три выстрела из ворот.

[¶11] One shot struck a French soldier’s foot, and from behind the screens came the strange sound of a few voices shouting. Instantly as at a word of command the expression of cheerful serenity on the faces of the French general, officers, and men changed to one of determined concentrated readiness for strife and suffering. To all of them from the marshal to the least soldier, that place was not the Vozdvízhenka, Mokhaváya, or Kutáfyev Street, nor the Tróitsa Gate (places familiar in Moscow), but a new battlefield which would probably prove sanguinary. And all made ready for that battle. The cries from the gates ceased. The guns were advanced, the artillerymen blew the ash off their linstocks, and an officer gave the word “Fire!” This was followed by two whistling sounds of canister shot, one after another. The shot rattled against the stone of the gate and upon the wooden beams and screens, and two wavering clouds of smoke rose over the Square.

> Russian: Один выстрел задел в ногу французского солдата, и странный крик немногих голосов послышался из-за щитов. На лицах французских, генерала, офицеров и солдат одновременно, как по команде, прежнее выражение веселости и спокойствия заменилось упорным, сосредоточенным выражением готовности на борьбу и страдания. Для них всех, начиная от маршала и до последнего солдата, это место было не Вздвиженка, Моховая, Кутафья и Троицкие ворота, а это была новая местность нового поля, вероятно кровопролитного сражения. И все приготовились к этому сражению. Крики из ворот затихли. Орудия были выдвинуты. Артиллеристы сдули нагоревшие пальники. Офицер скомандовал: feu!, и два свистящие звука жестянок раздались один за другим. Картечные пули затрещали по камню ворот, бревнам и щитам; и два облака дыма заколебались на площади.

[¶12] A few instants after the echo of the reports resounding over the stone-built Krémlin had died away the French heard a strange sound above their head. Thousands of crows rose above the walls and circled in the air, cawing and noisily flapping their wings. Together with that sound came a solitary human cry from the gateway and amid the smoke appeared the figure of a bareheaded man in a peasant’s coat. He grasped a musket and took aim at the French. “Fire!” repeated the officer once more, and the reports of a musket and of two cannon shots were heard simultaneously. The gate was again hidden by smoke.

> Russian: Несколько мгновений после того как затихли перекаты выстрелов по каменному Кремлю, странный звук послышался над головами французов. Огромная стая галок поднялась над стенами и каркая и шумя тысячами крыл закружилась в воздухе. Вместе с этим звуком раздался человеческий одинокий крик в воротах, и из-за дыма появилась фигура человека без шапки и в кафтане. Держа ружье, он целился во французов. Feu! повторил артиллерийский офицер, и в одно и то же время раздались один ружейный и два орудийных выстрела. Дым опять закрыл ворота.

[¶13] Nothing more stirred behind the screens and the French infantry soldiers and officers advanced to the gate. In the gateway lay three wounded and four dead. Two men in peasant coats ran away at the foot of the wall, toward the Známenka.

> Russian: За щитами больше ничего не шевелилось, и пехотные французские солдаты с офицерами пошли к воротам. В воротах лежало три раненых и четыре убитых человека. Два человека в кафтанах убегали низом вдоль стен к Знаменке.

[¶14] “Clear that away!” said the officer, pointing to the beams and the corpses, and the French soldiers, after dispatching the wounded, threw the corpses over the parapet. Who these men were nobody knew. “Clear that away!” was all that was said of them, and they were thrown over the parapet and removed later on that they might not stink. Thiers alone dedicates a few eloquent lines to their memory: “These wretches had occupied the sacred citadel, having supplied themselves with guns from the arsenal, and fired” (the wretches) “at the French. Some of them were sabered and the Krémlin was purged of their presence.”

> Russian: — Enlevez-moi ça, — сказал офицер, указывая на бревна и трупы, и французы, добив раненых, перебросили трупы вниз за ограду. Кто были эти люди, никто не знал. «Enlevez-moi ça», только сказано было про них, и их выбросили и прибрали потом, чтоб они не воняли. Один Тьер посвятил их памяти несколько красноречивых строк: «Ces misérables avaient envahi la citadelle sacrée, s’étaient emparés des fusils de l'arsenal, et tiraient (ces misérables) sur les Français. On en sabra quelques-uns et on purgea le Kremlin de leur présence».

[¶15] Murat was informed that the way had been cleared. The French entered the gates and began pitching their camp in the Senate Square. Out of the windows of the Senate House the soldiers threw chairs into the Square for fuel and kindled fires there.

> Russian: Мюрату было доложено, что путь расчищен. Французы вошли в ворота и стали размещаться лагерем на Сенатской площади. Солдаты выкидывали стулья из окон Сената на площадь и раскладывали огни.

[¶16] Other detachments passed through the Krémlin and encamped along the Moroséyka, the Lubyánka, and Pokróvka Streets. Others quartered themselves along the Vozdvízhenka, the Nikólski, and the Tverskóy Streets. No masters of the houses being found anywhere, the French were not billeted on the inhabitants as is usual in towns but lived in it as in a camp.

> Russian: Другие отряды проходили через Кремль и размещались по Моросейке, Лубянке, Покровке. Третьи еще размещались по Вздвиженке, Знаменке, Никольской, Тверской. Везде, не находя хозяев, французы размещались не как в городе на квартирах, а как в лагере, который расположен в городе.

[¶17] Though tattered, hungry, worn out, and reduced to a third of their original number, the French entered Moscow in good marching order. It was a weary and famished, but still a fighting and menacing army. But it remained an army only until its soldiers had dispersed into their different lodgings. As soon as the men of the various regiments began to disperse among the wealthy and deserted houses, the army was lost forever and there came into being something nondescript, neither citizens nor soldiers but what are known as marauders. When five weeks later these same men left Moscow, they no longer formed an army. They were a mob of marauders, each carrying a quantity of articles which seemed to him valuable or useful. The aim of each man when he left Moscow was no longer, as it had been, to conquer, but merely to keep what he had acquired. Like a monkey which puts its paw into the narrow neck of a jug, and having seized a handful of nuts will not open its fist for fear of losing what it holds, and therefore perishes, the French when they left Moscow had inevitably to perish because they carried their loot with them, yet to abandon what they had stolen was as impossible for them as it is for the monkey to open its paw and let go of its nuts. Ten minutes after each regiment had entered a Moscow district, not a soldier or officer was left. Men in military uniforms and Hessian boots could be seen through the windows, laughing and walking through the rooms. In cellars and storerooms similar men were busy among the provisions, and in the yards unlocking or breaking open coach house and stable doors, lighting fires in kitchens and kneading and baking bread with rolled-up sleeves, and cooking; or frightening, amusing, or caressing women and children. There were many such men both in the shops and houses—but there was no army.

> Russian: Хотя и оборванные, голодные, измученные и уменьшенные до 1/3 части своей прежней численности, французские солдаты вступили в Москву еще в стройном порядке. Это было измученное, истощенное, но еще боевое и грозное войско. Но это было войско только до той минуты, пока солдаты этого войска не разошлись по квартирам. Как только люди полков стали расходиться по пустым и богатым домам, так навсегда уничтожалось войско, и образовались и не жители и не солдаты, а что-то среднее, называемое мародерами. Когда, через пять недель, те же самые люди вышли из Москвы, они уже не составляли более войска. Это была толпа мародеров, из которых каждый вез или нес с собой кучу вещей, которые ему казались ценны и нужны. Цель каждого из этих людей при выходе из Москвы не состояла, как прежде, в том чтобы завоевать, а только в том, чтоб удержать приобретенное. Подобно той обезьяне, которая, запустив руку в узкое горло кувшина и захватив горсть орехов, не разжимает кулака, чтобы не потерять схваченного и этим губит себя, французы, при выходе из Москвы очевидно должны были погибнуть вследствие того, что они тащили с собой награбленное, но бросить это награбленное им было так же невозможно, как невозможно обезьяне разжать горсть с орехами. Через десять минут после вступления каждого французского полка в какой-нибудь квартал Москвы, не оставалось ни одного солдата и офицера. В окнах домов видны были люди в шинелях и штиблетах, смеясь прохаживающиеся по комнатам; в погребах, в подвалах такие же люди хозяйничали с провизией; на дворах такие же люди отпирали и отбивали ворота сараев и конюшень; в кухнях раскладывали огни, с засученными руками пекли, месили и варили, пугали, смешили и ласкали женщин и детей. И этих людей везде, и по лавкам и по домам, было много; но войска уже не было.

[¶18] Order after order was issued by the French commanders that day forbidding the men to disperse about the town, sternly forbidding any violence to the inhabitants or any looting, and announcing a roll call for that very evening. But despite all these measures the men, who had till then constituted an army, flowed all over the wealthy, deserted city with its comforts and plentiful supplies. As a hungry herd of cattle keeps well together when crossing a barren field, but gets out of hand and at once disperses uncontrollably as soon as it reaches rich pastures, so did the army disperse all over the wealthy city.

> Russian: В тот же день приказ за приказом отдавались французскими начальниками о том, чтобы запретить войскам расходиться по городу, строго запретить насилия жителей и мародерство, о том, чтобы нынче же вечером сделать общую перекличку; но, несмотря ни на какие меры, люди, прежде составлявшие войско, расплывались по богатому, обильному удобствами и запасами, пустому городу. Как голодное стадо идет кучей по голому полю, но тотчас же неудержимо разбредается, как только нападает на богатые пастбища, так же неудержимо разбредалось и войско по богатому городу.

[¶19] No residents were left in Moscow, and the soldiers—like water percolating through sand—spread irresistibly through the city in all directions from the Krémlin into which they had first marched. The cavalry, on entering a merchant’s house that had been abandoned and finding there stabling more than sufficient for their horses, went on, all the same, to the next house which seemed to them better. Many of them appropriated several houses, chalked their names on them, and quarreled and even fought with other companies for them. Before they had had time to secure quarters the soldiers ran out into the streets to see the city and, hearing that everything had been abandoned, rushed to places where valuables were to be had for the taking. The officers followed to check the soldiers and were involuntarily drawn into doing the same. In Carriage Row carriages had been left in the shops, and generals flocked there to select calèches and coaches for themselves. The few inhabitants who had remained invited commanding officers to their houses, hoping thereby to secure themselves from being plundered. There were masses of wealth and there seemed no end to it. All around the quarters occupied by the French were other regions still unexplored and unoccupied where, they thought, yet greater riches might be found. And Moscow engulfed the army ever deeper and deeper. When water is spilled on dry ground both the dry ground and the water disappear and mud results; and in the same way the entry of the famished army into the rich and deserted city resulted in fires and looting and the destruction of both the army and the wealthy city.

> Russian: Жителей в Москве не было, и солдаты, как вода в песок, всачивались в нее и неудержимою звездой расплывались во все стороны от Кремля, в который они вошли прежде всего. Солдаты-кавалеристы, входя в оставленный со всем добром купеческий дом и находя стойла не только для своих лошадей, но и лишние, всё-таки шли рядом занимать другой дом, который им казался лучше. Многие занимали несколько домов, надписывая мелом, кем он занят, и спорили и даже дрались с другими командами. Не успев еще поместиться, солдаты бежали на улицу осматривать город и по слуху о том, что всё брошено, стремились туда, где можно было забрать даром ценные вещи. Начальники ходили останавливать солдат и сами вовлекались невольно в те же действия. В Каретном ряду оставались лавки с экипажами, и генералы толпились там, выбирая коляски и кареты. Остававшиеся жители приглашали к себе начальников, надеясь тем обеспечиться от грабежа. Богатств было пропасть, и конца им не видно было; везде, кругом того места, которое заняли французы, были еще неизведанные, незанятые места, в которых, как казалось французам, было еще больше богатств. И Москва всё дальше и дальше всасывала их в себя. Точно так, как вследствие того, что нальется вода на сухую землю, исчезает вода и сухая земля; точно так же вследствие того, что голодное войско вошло в обильный, пустой город, уничтожилось войско, и уничтожился обильный город; и сделалась грязь, сделались пожары и мародерство.

[¶20] The French attributed the Fire of Moscow au patriotisme féroce de Rostopchíne, * the Russians to the barbarity of the French. In reality, however, it was not, and could not be, possible to explain the burning of Moscow by making any individual, or any group of people, responsible for it. Moscow was burned because it found itself in a position in which any town built of wood was bound to burn, quite apart from whether it had, or had not, a hundred and thirty inferior fire engines. Deserted Moscow had to burn as inevitably as a heap of shavings has to burn on which sparks continually fall for several days. A town built of wood, where scarcely a day passes without conflagrations when the house owners are in residence and a police force is present, cannot help burning when its inhabitants have left it and it is occupied by soldiers who smoke pipes, make campfires of the Senate chairs in the Senate Square, and cook themselves meals twice a day. In peacetime it is only necessary to billet troops in the villages of any district and the number of fires in that district immediately increases. How much then must the probability of fire be increased in an abandoned, wooden town where foreign troops are quartered. “Le patriotisme féroce de Rostopchíne” and the barbarity of the French were not to blame in the matter. Moscow was set on fire by the soldiers’ pipes, kitchens, and campfires, and by the carelessness of enemy soldiers occupying houses they did not own. Even if there was any arson (which is very doubtful, for no one had any reason to burn the houses—in any case a troublesome and dangerous thing to do), arson cannot be regarded as the cause, for the same thing would have happened without any incendiarism.

> Russian: ————— Французы приписывали пожар Москвы au patriotisme féroce de Rastopchine; русские — изуверству французов. В сущности же причин пожара Москвы в том смысле, чтоб отнести пожар этот на ответственность одного или нескольких лиц, таких причин не было и не могло быть. Москва сгорела вследствие того, что она была поставлена в такие условия, при которых всякий деревянный город должен сгореть, независимо от того, имеются ли или не имеются в городе 130 плохих пожарных труб. Москва должна была сгорать вследствие того, что из нее выехали жители и так же неизбежно, как должна загореться куча стружек, на которую в продолжение нескольких дней будут сыпаться искры огня. Деревянный город, в котором, при жителях-владельцах домов и при полиции, бывали летом почти каждый день пожары, не может не сгореть, когда в нем нет жителей, а живут войска, курящие трубки, раскладывающие костры на Сенатской площади из сенатских стульев и варящие себе есть два раза в день. Стòит в мирное время войскам расположиться на квартирах по деревням в известной местности, и количество пожаров в этой местности тотчас увеличивается. В какой же степени должна увеличиться вероятность пожаров в пустом, деревянном городе, в котором расположится чужое войско? Le patriotisme féroce de Rastopchine и изуверство французов тут ни в чем не виноваты. Москва загорелась от трубок, от кухонь, от костров, от неряшливости неприятельских солдат, жителей — не хозяев домов. Ежели и были поджоги (чтò весьма сомнительно, потому что поджигать никому не было никакой причины, а во всяком случае хлопотливо и опасно), то поджоги нельзя принять за причину, так как без поджогов было бы то же самое.

[¶21] * To Rostopchín’s ferocious patriotism. However tempting it might be for the French to blame Rostopchín’s ferocity and for Russians to blame the scoundrel Bonaparte, or later on to place an heroic torch in the hands of their own people, it is impossible not to see that there could be no such direct cause of the fire, for Moscow had to burn as every village, factory, or house must burn which is left by its owners and in which strangers are allowed to live and cook their porridge. Moscow was burned by its inhabitants, it is true, but by those who had abandoned it and not by those who remained in it. Moscow when occupied by the enemy did not remain intact like Berlin, Vienna, and other towns, simply because its inhabitants abandoned it and did not welcome the French with bread and salt, nor bring them the keys of the city.

> Russian: Как ни лестно было французам обвинять зверство Растопчина, и русским обвинять злодея Бонапарта, или потом влагать героический факел в руки своего народа, нельзя не видеть, что такой непосредственной причины пожара не могло быть, потому что Москва должна была сгореть, как должна сгореть каждая деревня, фабрика, всякий дом, из которого выйдут хозяева, и в который пустят хозяйничать и варить себе кашу чужих людей. Москва сожжена жителями, это правда; но не теми жителями, которые оставались в ней, а теми, которые выехали из нее. Москва, занятая неприятелем, не осталась цела, как Берлин, Вена и другие города только вследствие того, что жители ее не подносили хлеба-соли и ключей французам, а выехали из нее.

## 251. Book Eleven · Chapter XXVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/251/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/251/#p-N

[¶0] The absorption of the French by Moscow, radiating starwise as it did, only reached the quarter where Pierre was staying by the evening of the second of September.

> Russian: Расходившееся звездой по Москве всачивание французов, в день 2-го сентября, только к вечеру достигло квартала, в котором жил теперь Пьер.

[¶1] After the last two days spent in solitude and unusual circumstances, Pierre was in a state bordering on insanity. He was completely obsessed by one persistent thought. He did not know how or when this thought had taken such possession of him, but he remembered nothing of the past, understood nothing of the present, and all he saw and heard appeared to him like a dream.

> Russian: Пьер находился, после двух последних, уединенно и необычайно проведенных дней, в состоянии близком к сумасшествию. Всем существом его овладела одна неотвязная мысль. Он сам не знал, как и когда, но мысль эта овладела им теперь так, что он ничего не помнил из прошедшего, ничего не понимал из настоящего; и всё, чтò он видел и слышал, происходило пред ним как во сне.

[¶2] He had left home only to escape the intricate tangle of life’s demands that enmeshed him, and which in his present condition he was unable to unravel. He had gone to Joseph Alexéevich’s house, on the plea of sorting the deceased’s books and papers, only in search of rest from life’s turmoil, for in his mind the memory of Joseph Alexéevich was connected with a world of eternal, solemn, and calm thoughts, quite contrary to the restless confusion into which he felt himself being drawn. He sought a quiet refuge, and in Joseph Alexéevich’s study he really found it. When he sat with his elbows on the dusty writing table in the deathlike stillness of the study, calm and significant memories of the last few days rose one after another in his imagination, particularly of the battle of Borodinó and of that vague sense of his own insignificance and insincerity compared with the truth, simplicity, and strength of the class of men he mentally classed as they. When Gerásim roused him from his reverie the idea occurred to him of taking part in the popular defense of Moscow which he knew was projected. And with that object he had asked Gerásim to get him a peasant’s coat and a pistol, confiding to him his intentions of remaining in Joseph Alexéevich’s house and keeping his name secret. Then during the first day spent in inaction and solitude (he tried several times to fix his attention on the Masonic manuscripts, but was unable to do so) the idea that had previously occurred to him of the cabalistic significance of his name in connection with Bonaparte’s more than once vaguely presented itself. But the idea that he, L’russe Besuhof, was destined to set a limit to the power of the Beast was as yet only one of the fancies that often passed through his mind and left no trace behind.

> Russian: Пьер ушел из своего дома только для того, чтоб избавиться от сложной путаницы требований жизни, охватившей его и которую он, в тогдашнем состоянии, не в силах был распутать. Он поехал на квартиру Иосифа Алексеевича под предлогом разбора книг и бумаг покойного, только потому, что он искал успокоения от жизненной тревоги, а с воспоминанием об Иосифе Алексеевиче связывался в его душе мир вечных, спокойных и торжественных мыслей, совершенно противуположных тревожной путанице, в которую он чувствовал себя втягиваемым. Он искал тихого убежища и действительно нашел его в кабинете Иосифа Алексеевича. Когда он, в мертвой тишине кабинета, сел облокотившись на руки над запыленным письменным столом покойника, в его воображении спокойно и значительно, одно за другим, стали представляться воспоминания последних дней, в особенности Бородинского сражения и того непреодолимого для него ощущения своей ничтожности и лживости в сравнении с правдой, простотой и силой того разряда людей, которые отпечатались у него в душе под названием: они. Когда Герасим разбудил его от его задумчивости, Пьеру пришла мысль о том, что он примет участие в предполагаемой — как он это знал — народной защите Москвы. И с этою целью он тотчас же попросил Герасима достать ему кафтан и пистолет и объявил ему свое намерение, скрывая свое имя, остаться в доме Иосифа Алексеевича. Потом, в продолжение первого уединенно и праздно проведенного дня (Пьер несколько раз пытался и не мог остановить своего внимания на масонских рукописях) ему несколько раз смутно представлялась и прежде приходившая мысль о кабалистическом значении своего имени в связи с именем Бонапарта; но мысль эта о том, что ему, l'Russe Besuhof, предназначено положить предел власти зверя, приходила ему еще только как одно из мечтаний, которые беспричинно и бесследно пробегают в воображении.

[¶3] When, having bought the coat merely with the object of taking part among the people in the defense of Moscow, Pierre had met the Rostóvs and Natásha had said to him: “Are you remaining in Moscow?... How splendid!” the thought flashed into his mind that it really would be a good thing, even if Moscow were taken, for him to remain there and do what he was predestined to do.

> Russian: Когда, купив кафтан (с целью только участвовать в народной защите Москвы), Пьер встретил Ростовых, и Наташа сказала ему: «Вы остаетесь? Ах как это хорошо!» в голове его мелькнула мысль, что действительно хорошо бы было, даже ежели бы и взяли Москву, ему остаться в ней и исполнить то, чтò ему предопределено.

[¶4] Next day, with the sole idea of not sparing himself and not lagging in any way behind them, Pierre went to the Three Hills gate. But when he returned to the house convinced that Moscow would not be defended, he suddenly felt that what before had seemed to him merely a possibility had now become absolutely necessary and inevitable. He must remain in Moscow, concealing his name, and must meet Napoleon and kill him, and either perish or put an end to the misery of all Europe—which it seemed to him was solely due to Napoleon.

> Russian: На другой день он, с одною мыслию не жалеть себя и не отставать ни в чем от них, ходил за Трехгорную заставу. Но когда он вернулся домой, убедившись, что Москву защищать не будут, он вдруг почувствовал что то, чтò ему прежде представлялось только возможностью, теперь сделалось необходимостью и неизбежностью. Он должен был, скрывая имя свое, остаться в Москве, встретить Наполеона и убить его, чтоб или погибнуть, или прекратить несчастье всей Европы, происходившее, по мнению Пьера, от одного Наполеона.

[¶5] Pierre knew all the details of the attempt on Bonaparte’s life in 1809 by a German student in Vienna, and knew that the student had been shot. And the risk to which he would expose his life by carrying out his design excited him still more.

> Russian: Пьер знал все подробности покушения немецкого студента на жизнь Бонапарта в Вене в 1809-м году и знал то, что студент этот был расстрелян. И та опасность, которой он подвергал свою жизнь при исполнении своего намерения, еще сильнее возбуждала его.

[¶6] Two equally strong feelings drew Pierre irresistibly to this purpose. The first was a feeling of the necessity of sacrifice and suffering in view of the common calamity, the same feeling that had caused him to go to Mozháysk on the twenty-fifth and to make his way to the very thick of the battle and had now caused him to run away from his home and, in place of the luxury and comfort to which he was accustomed, to sleep on a hard sofa without undressing and eat the same food as Gerásim. The other was that vague and quite Russian feeling of contempt for everything conventional, artificial, and human—for everything the majority of men regard as the greatest good in the world. Pierre had first experienced this strange and fascinating feeling at the Slobóda Palace, when he had suddenly felt that wealth, power, and life—all that men so painstakingly acquire and guard—if it has any worth has so only by reason of the joy with which it can all be renounced.

> Russian: Два одинаково-сильные чувства неотразимо привлекали Пьера к его намерению. Первое было чувство потребности жертвы и страдания при сознании общего несчастия, то чувство, вследствие которого он 25-го поехал в Можайск и заехал в самый пыл сражения, теперь убежал из своего дома и, вместо привычной роскоши и удобств жизни, спал не раздеваясь на жестком диване и ел одну пищу с Герасимом; другое было то неопределенное, исключительно-русское чувство презрения ко всему условному, искусственному, человеческому, ко всему тому, что считается большинством людей высшим благом мира. В первый раз Пьер испытал это, странное и обаятельное чувство в Слободском дворце, когда он вдруг почувствовал, что и богатство, и власть, и жизнь, всё то, чтò с таким старанием устраивают и берегут люди, всё это, ежели и стòит чего-нибудь, то только по тому наслаждению, с которым всё это можно бросить.

[¶7] It was the feeling that induces a volunteer recruit to spend his last penny on drink, and a drunken man to smash mirrors or glasses for no apparent reason and knowing that it will cost him all the money he possesses: the feeling which causes a man to perform actions which from an ordinary point of view are insane, to test, as it were, his personal power and strength, affirming the existence of a higher, nonhuman criterion of life.

> Russian: Это было то чувство, вследствие которого охотник-рекрут пропивает последнюю копейку, запивший человек перебивает зеркала и стекла без всякой видимой причины и зная, что это будет стòить ему его последних денег; то чувство, вследствие которого человек, совершая (в пошлом смысле) безумные дела, как бы пробует свою личную власть и силу, заявляя присутствие высшего, стоящего вне человеческих условий, суда над жизнью.

[¶8] From the very day Pierre had experienced this feeling for the first time at the Slobóda Palace he had been continuously under its influence, but only now found full satisfaction for it. Moreover, at this moment Pierre was supported in his design and prevented from renouncing it by what he had already done in that direction. If he were now to leave Moscow like everyone else, his flight from home, the peasant coat, the pistol, and his announcement to the Rostóvs that he would remain in Moscow would all become not merely meaningless but contemptible and ridiculous, and to this Pierre was very sensitive.

> Russian: С самого того дня, как Пьер в первый раз испытал это чувство в Слободском дворце, он непрестанно находился под его влиянием, но теперь только нашел ему полное удовлетворение. Кроме того, в настоящую минуту, Пьера поддерживало в его намерении и лишало возможности отречься от него то, чтò уже было сделано им на этом пути. И его бегство из дому, и его кафтан, и пистолет, и его заявление Ростовым, что он остается в Москве, — всё потеряло бы не только смысл, но всё это было бы презренно и смешно (к чему Пьер был чувствителен, ) ежели бы он после всего этого, так же, как и другие, уехал из Москвы.

[¶9] Pierre’s physical condition, as is always the case, corresponded to his mental state. The unaccustomed coarse food, the vodka he drank during those days, the absence of wine and cigars, his dirty unchanged linen, two almost sleepless nights passed on a short sofa without bedding—all this kept him in a state of excitement bordering on insanity.

> Russian: Физическое состояние Пьера, как и всегда это бывает, совпадало с нравственным. Непривычная, грубая пища, водка, которую он пил эти дни, отсутствие вина и сигар, грязное, неперемененное белье, на половину бессонные две ночи, проведенные на коротком диване без постели, всё это поддерживало Пьера в состоянии раздражения, близком к помешательству. —————

[¶10] It was two o’clock in the afternoon. The French had already entered Moscow. Pierre knew this, but instead of acting he only thought about his undertaking, going over its minutest details in his mind. In his fancy he did not clearly picture to himself either the striking of the blow or the death of Napoleon, but with extraordinary vividness and melancholy enjoyment imagined his own destruction and heroic endurance.

> Russian: Был уже 2-й час после полудня. Французы уже вступили в Москву. Пьер знал это, но вместо того, чтобы действовать, он думал только о своем предприятии, перебирая все его малейшие, будущие подробности. Пьер в своих мечтаниях не представлял себе живо ни самого процесса нанесения удара, ни смерти Наполеона, но с необыкновенною яркостью и с грустным наслаждением представлял себе свою погибель и свое геройское мужество.

[¶11] “Yes, alone, for the sake of all, I must do it or perish!” he thought. “Yes, I will approach... and then suddenly... with pistol or dagger? But that is all the same! ‘It is not I but the hand of Providence that punishes thee,’ I shall say,” thought he, imagining what he would say when killing Napoleon. “Well then, take me and execute me!” he went on, speaking to himself and bowing his head with a sad but firm expression.

> Russian: «Да, один за всех, я должен совершить или погибнуть!» думал он. «Да, я пойду... и потом вдруг... Пистолетом или кинжалом?» думал Пьер. «Впрочем всё равно. Не я, а Рука Провидения казнит тебя... скажу я (думал Пьер слова, которые он произнесет, убивая Наполеона). — Ну чтò ж, берите, казните меня», говорил дальше сам себе Пьер, с грустным, но твердым выражением на лице, опуская голову.

[¶12] While Pierre, standing in the middle of the room, was talking to himself in this way, the study door opened and on the threshold appeared the figure of Makár Alexéevich, always so timid before but now quite transformed. His dressing gown was unfastened, his face red and distorted. He was obviously drunk. On seeing Pierre he grew confused at first, but noticing embarrassment on Pierre’s face immediately grew bold and, staggering on his thin legs, advanced into the middle of the room.

> Russian: В то время как Пьер, стоя по середине комнаты, рассуждал с собою таким образом, дверь кабинета отворилась, и на пороге показалась совершенно изменившаяся фигура всегда прежде робкого Макара Алексеевича. Халат его был распахнут. Лицо было красно и безобразно. Он, очевидно, был пьян. Увидав Пьера, он смутился в первую минуту, но, заметив смущение и на лице Пьера, тотчас ободрился и шатающимися, тонкими ногами вышел на середину комнаты.

[¶13] “They’re frightened,” he said confidentially in a hoarse voice. “I say I won’t surrender, I say... Am I not right, sir?” He paused and then suddenly seeing the pistol on the table seized it with unexpected rapidity and ran out into the corridor.

> Russian: — Они оробели, — сказал он хриплым, доверчивым голосом. — Я говорю: не сдамся, я говорю... так ли, господин? — Он задумался и вдруг, увидав пистолет на столе, неожиданно-быстро схватил его и выбежал в коридор.

[¶14] Gerásim and the porter, who had followed Makár Alexéevich, stopped him in the vestibule and tried to take the pistol from him. Pierre, coming out into the corridor, looked with pity and repulsion at the half-crazy old man. Makár Alexéevich, frowning with exertion, held on to the pistol and screamed hoarsely, evidently with some heroic fancy in his head.

> Russian: Герасим и дворник, шедшие следом за Макар Алексеичем, остановили его в сенях и стали отнимать пистолет. Пьер, выйдя в коридор, с жалостью и отвращением смотрел на этого полусумасшедшего старика. Макар Алексеич, морщась от усилий, удерживал пистолет и кричал хриплым голосом, видимо себе воображая что-то торжественное.

[¶15] “To arms! Board them! No, you shan’t get it,” he yelled.

> Russian: — К оружию! На абордаж! Врешь, не отнимешь! — кричал он.

[¶16] “That will do, please, that will do. Have the goodness—please, sir, to let go! Please, sir...” pleaded Gerásim, trying carefully to steer Makár Alexéevich by the elbows back to the door.

> Russian: — Будет, пожалуста, будет. Сделайте милость, пожалуста, оставьте. Ну пожалуста, барин..., — говорил Герасим, осторожно за локти стараясь поворотить Макар Алексеича к двери.

[¶17] “Who are you? Bonaparte!...” shouted Makár Alexéevich.

> Russian: — Ты кто? Бонапарт!... — кричал Макар Алексеич.

[¶18] “That’s not right, sir. Come to your room, please, and rest. Allow me to have the pistol.”

> Russian: — Это не хорошо, сударь. Вы пожалуйте в комнаты, вы отдохните. Пожалуйте пистолетик.

[¶19] “Be off, thou base slave! Touch me not! See this?” shouted Makár Alexéevich, brandishing the pistol. “Board them!”

> Russian: — Прочь, раб презренный! Не прикасайся! Видел? — кричал Макар Алексеич, потрясая пистолетом. — На абордаж!

[¶20] “Catch hold!” whispered Gerásim to the porter.

> Russian: — Берись, — шепнул Герасим дворнику.

[¶21] They seized Makár Alexéevich by the arms and dragged him to the door.

> Russian: Макара Алексеича схватили за руки и потащили к двери.

[¶22] The vestibule was filled with the discordant sounds of a struggle and of a tipsy, hoarse voice.

> Russian: Сени наполнились безобразными звуками возни и пьяными, хрипящими звуками запыхавшегося голоса.

[¶23] Suddenly a fresh sound, a piercing feminine scream, reverberated from the porch and the cook came running into the vestibule.

> Russian: Вдруг новый пронзительный женский крик раздался от крыльца, и кухарка вбежала в сени.

[¶24] “It’s them! Gracious heavens! O Lord, four of them, horsemen!” she cried.

> Russian: — Они! Батюшки родимые!... Ей Богу, они. Четверо, конные!... — кричала она.

[¶25] Gerásim and the porter let Makár Alexéevich go, and in the now silent corridor the sound of several hands knocking at the front door could be heard.

> Russian: Герасим и дворник выпустили из рук Макар Алексеича, и в затихшем коридоре ясно послышался стук нескольких рук во входную дверь.

## 252. Book Eleven · Chapter XXVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/252/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/252/#p-N

[¶0] Pierre, having decided that until he had carried out his design he would disclose neither his identity nor his knowledge of French, stood at the half-open door of the corridor, intending to conceal himself as soon as the French entered. But the French entered and still Pierre did not retire—an irresistible curiosity kept him there.

> Russian: Пьер, решивший сам с собою, что ему, до исполнения своего намерения, не надо было открывать ни своего звания, ни знания французского языка, стоял в полуоткрытых дверях коридора, намереваясь тотчас же скрыться, как скоро войдут французы. Но французы вошли, и Пьер всё не отходил от двери: непреодолимое любопытство удерживало его.

[¶1] There were two of them. One was an officer—a tall, soldierly, handsome man—the other evidently a private or an orderly, sunburned, short, and thin, with sunken cheeks and a dull expression. The officer walked in front, leaning on a stick and slightly limping. When he had advanced a few steps he stopped, having apparently decided that these were good quarters, turned round to the soldiers standing at the entrance, and in a loud voice of command ordered them to put up the horses. Having done that, the officer, lifting his elbow with a smart gesture, stroked his mustache and lightly touched his hat.

> Russian: Их было двое. Один — офицер, высокий, бравый и красивый мужчина, другой — очевидно солдат или денщик, приземистый, худой, загорелый человек с ввалившимися щеками и тупым выражением лица. Офицер, опираясь на палку и прихрамывая, шел впереди. Сделав несколько шагов, офицер, как бы решив сам с собою, что квартира эта хороша, остановился, обернулся назад к стоявшим в дверях солдатам и громким начальническим голосом крикнул им, чтоб они вводили лошадей. Окончив это дело, офицер молодецким жестом, высоко подняв локоть руки, расправил усы и дотронулся рукой до шляпы.

[¶2] “Bonjour, la compagnie!” * said he gaily, smiling and looking about him. * “Good day, everybody!”

> Russian: — Bonjour, la compagnie! — весело проговорил он, улыбаясь и оглядываясь вокруг себя.

[¶3] No one gave any reply.

> Russian: Никто ничего не отвечал.

[¶4] “Vous êtes le bourgeois?” * the officer asked Gerásim. * “Are you the master here?”

> Russian: — Vous êtes le bourgeois? — обратился офицер к Герасиму.

[¶5] Gerásim gazed at the officer with an alarmed and inquiring look.

> Russian: Герасим испуганно, вопросительно смотрел на офицера.

[¶6] “Quartier, quartier, logement!” said the officer, looking down at the little man with a condescending and good-natured smile. “Les français sont de bons enfants. Que diable! Voyons! Ne nous fâchons pas, mon vieux!” * added he, clapping the scared and silent Gerásim on the shoulder. “Well, does no one speak French in this establishment?” he asked again in French, looking around and meeting Pierre’s eyes. Pierre moved away from the door.

> Russian: — Quartire, quartire, logement, — сказал офицер, сверху вниз, с снисходительною и добродушною улыбкой, глядя на маленького человека. — Les Français sont de bons enfants. Que diable! Voyons! Ne nous fâchons pas, mon vieux, — прибавил он, трепля по плечу испуганного и молчаливого Герасима. — A ça! Dites donc, on ne parle donc pas français dans cette boutique? — прибавил он, оглядываясь кругом и встречаясь глазами с Пьером. Пьер отстранился от двери.

[¶7] * “Quarters, quarters, lodgings! The French are good fellows. What the devil! There, don’t let us be cross, old fellow!” Again the officer turned to Gerásim and asked him to show him the rooms in the house.

> Russian: Офицер опять обратился к Герасиму. Он требовал, чтобы Герасим показал ему комнаты в доме.

[¶8] “Master, not here—don’t understand... me, you...” said Gerásim, trying to render his words more comprehensible by contorting them.

> Russian: — Барин нету — не понимай... моя ваш... — говорил Герасим, стараясь сделать свои слова понятнее тем, что он их говорил навыворот.

[¶9] Still smiling, the French officer spread out his hands before Gerásim’s nose, intimating that he did not understand him either, and moved, limping, to the door at which Pierre was standing. Pierre wished to go away and conceal himself, but at that moment he saw Makár Alexéevich appearing at the open kitchen door with the pistol in his hand. With a madman’s cunning, Makár Alexéevich eyed the Frenchman, raised his pistol, and took aim.

> Russian: Французский офицер, улыбаясь, развел руками перед носом Герасима, давая чувствовать, что и он не понимает его, и прихрамывая пошел к двери, у которой стоял Пьер. Пьер хотел отойти, чтобы скрыться от него, но в это самое время он увидал из отворившейся двери кухни высунувшегося Макара Алексеича с пистолетом в руках. С хитростью безумного, Макар Алексеич оглядел француза и, приподняв пистолет, прицелился.

[¶10] “Board them!” yelled the tipsy man, trying to press the trigger. Hearing the yell the officer turned round, and at the same moment Pierre threw himself on the drunkard. Just when Pierre snatched at and struck up the pistol Makár Alexéevich at last got his fingers on the trigger, there was a deafening report, and all were enveloped in a cloud of smoke. The Frenchman turned pale and rushed to the door.

> Russian: — На абордаж!!!.. — закричал пьяный, нажимая спуск пистолета. Французский офицер обернулся на крик, и в то же мгновенье Пьер бросился на пьяного. В то время как Пьер схватил и приподнял пистолет, Макар Алексеич попал наконец пальцем на спуск, и раздался оглушивший и обдавший всех пороховым дымом выстрел. Француз побледнел и бросился назад к двери.

[¶11] Forgetting his intention of concealing his knowledge of French, Pierre, snatching away the pistol and throwing it down, ran up to the officer and addressed him in French.

> Russian: Забывший свое намерение не открывать своего знания французского языка, Пьер, вырвав пистолет и бросив его, подбежал к офицеру и по-французски заговорил с ним.

[¶12] “You are not wounded?” he asked.

> Russian: — Vous n'êtes pas blessé? — сказал он.

[¶13] “I think not,” answered the Frenchman, feeling himself over. “But I have had a lucky escape this time,” he added, pointing to the damaged plaster of the wall. “Who is that man?” said he, looking sternly at Pierre.

> Russian: — Je crois que non, — отвечал офицер, ощупывая себя; — mais je l'аі manqué belle cette fois-ci, — прибавил он, указывая на отбившуюся штукатурку в стене. — Quel est cet homme? — строго взглянув на Пьера, сказал офицер.

[¶14] “Oh, I am really in despair at what has occurred,” said Pierre rapidly, quite forgetting the part he had intended to play. “He is an unfortunate madman who did not know what he was doing.”

> Russian: — Ah, je suis vraiment au désespoir de ce qui vient d'arriver, — быстро говорил Пьер, совершенно забыв свою роль. — C'est un fou, un malheureux qui ne savait pas ce qu'il faisait.

[¶15] The officer went up to Makár Alexéevich and took him by the collar.

> Russian: Офицер подошел к Макару Алексеичу и схватил его зà-ворот.

[¶16] Makár Alexéevich was standing with parted lips, swaying, as if about to fall asleep, as he leaned against the wall.

> Russian: Макар Алексеич, распустив губы, как бы засыпая, качался, прислонившись к стене.

[¶17] “Brigand! You shall pay for this,” said the Frenchman, letting go of him. “We French are merciful after victory, but we do not pardon traitors,” he added, with a look of gloomy dignity and a fine energetic gesture.

> Russian: — Brigand, tu me la payeras, — сказал француз, отнимая руку. — Nous autres nous sommes сlements après la victoire: mais nous ne pardonnons pas aux traîres, — прибавил он с мрачною торжественностью в лице и с красивым энергическим жестом.

[¶18] Pierre continued, in French, to persuade the officer not to hold that drunken imbecile to account. The Frenchman listened in silence with the same gloomy expression, but suddenly turned to Pierre with a smile. For a few seconds he looked at him in silence. His handsome face assumed a melodramatically gentle expression and he held out his hand.

> Russian: Пьер продолжал по-французски уговаривать офицера не взыскивать с этого пьяного, безумного человека. Француз молча слушал, не изменяя мрачного вида и вдруг с улыбкой обратился к Пьеру. Он несколько секунд молча посмотрел на него. Красивое лицо его приняло трагически-нежное выражение, и он протянул руку.

[¶19] “You have saved my life. You are French,” said he. For a Frenchman that deduction was indubitable. Only a Frenchman could perform a great deed, and to save his life—the life of M. Ramballe, captain of the 13th Light Regiment—was undoubtedly a very great deed.

> Russian: — Vous m'avez sauvé la vie! Vous êtes Français, — сказал он. Для француза вывод этот был несомненен. Совершить великое дело мог только француз, а спасение жизни его, m-r Ramball'я, capitaine du 13-me léger — было без сомнения самым великим делом.

[¶20] But however indubitable that conclusion and the officer’s conviction based upon it, Pierre felt it necessary to disillusion him.

> Russian: Но как ни несомненен был этот вывод и основанное на нем убеждение офицера, Пьер счел нужным разочаровать его.

[¶21] “I am Russian,” he said quickly.

> Russian: — Je suis Russe, — быстро сказал Пьер.

[¶22] “Tut, tut, tut! Tell that to others,” said the officer, waving his finger before his nose and smiling. “You shall tell me all about that presently. I am delighted to meet a compatriot. Well, and what are we to do with this man?” he added, addressing himself to Pierre as to a brother. Even if Pierre were not a Frenchman, having once received that loftiest of human appellations he could not renounce it, said the officer’s look and tone. In reply to his last question Pierre again explained who Makár Alexéevich was and how just before their arrival that drunken imbecile had seized the loaded pistol which they had not had time to recover from him, and begged the officer to let the deed go unpunished.

> Russian: — Ти-ти-ти, à d'autres, — сказал француз, махая пальцем себе пред носом и улыбаясь. — Tout à l’heure vous allez me conter tout ça, — сказал он. — Charmé de rencontrer un compatriote. Eh bien! qu’allons nous faire de cet homme? — прибавил он, обращаясь к Пьеру уже как к своему брату. Ежели бы Пьер даже не был француз, получив раз это высшее в свете наименование, не мог же он отречься от него, говорило выражение лица и тон французского офицера. На последний вопрос Пьер еще раз объяснил, кто был Макар Алексеевич, объяснил, что пред самым их приходом этот пьяный, безумный человек утащил заряженный пистолет, который не успели отнять у него, и просил оставить его поступок без наказания.

[¶23] The Frenchman expanded his chest and made a majestic gesture with his arm.

> Russian: Француз выставил грудь и сделал царский жест рукой.

[¶24] “You have saved my life! You are French. You ask his pardon? I grant it you. Lead that man away!” said he quickly and energetically, and taking the arm of Pierre whom he had promoted to be a Frenchman for saving his life, he went with him into the room.

> Russian: — Vous m'avez sauvé la vie. Vous êtes français. Vous me demandez sa grâce? Je vous l'accorde. Qu'on emmène cet homme, — быстро и энергично проговорил французский офицер, взяв под руку произведенного им за спасение его жизни во французы Пьера, и пошел с ним в комнату.

[¶25] The soldiers in the yard, hearing the shot, came into the passage asking what had happened, and expressed their readiness to punish the culprits, but the officer sternly checked them.

> Russian: Солдаты, бывшие на дворе, услыхав выстрел, вошли в сени, спрашивая, чтò случилось и изъявляя готовность наказать виновных; но офицер строго остановил их:

[¶26] “You will be called in when you are wanted,” he said. The soldiers went out again, and the orderly, who had meanwhile had time to visit the kitchen, came up to his officer.

> Russian: — On vous demandera quand on aura besoin de vous, — сказал он. Солдаты вышли. Денщик, успевший между тем побывать в кухне, подошел к офицеру.

[¶27] “Captain, there is soup and a leg of mutton in the kitchen,” said he. “Shall I serve them up?”

> Russian: — Capitaine, ils ont de la soupe et du gigot de mouton dans la cuisine, — сказал он. — Faut-il vous l'apporter?

[¶28] “Yes, and some wine,” answered the captain.

> Russian: — Oui, et le vin, — сказал капитан.

## 253. Book Eleven · Chapter XXIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/253/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/253/#p-N

[¶0] When the French officer went into the room with Pierre the latter again thought it his duty to assure him that he was not French and wished to go away, but the officer would not hear of it. He was so very polite, amiable, good-natured, and genuinely grateful to Pierre for saving his life that Pierre had not the heart to refuse, and sat down with him in the parlor—the first room they entered. To Pierre’s assurances that he was not a Frenchman, the captain, evidently not understanding how anyone could decline so flattering an appellation, shrugged his shoulders and said that if Pierre absolutely insisted on passing for a Russian let it be so, but for all that he would be forever bound to Pierre by gratitude for saving his life.

> Russian: Когда французский офицер вместе с Пьером вошли в комнаты, Пьер счел своим долгом опять уверить капитана, что он был не француз и хотел уйти, но французский офицер и слышать не хотел об этом. Он был до такой степени учтив, любезен, добродушен и истинно благодарен за спасение своей жизни, что Пьер не имел духа отказать ему и присел вместе с ним в зале, в первой комнате, в которую они вошли. На утверждение Пьера, что он не француз, капитан, очевидно, не понимая, как можно было отказываться от такого лестного звания, пожал плечами и сказал, что ежели он непременно хочет слыть за русского, то пускай это так будет, но что он всё-таки, несмотря на то, всё так же на веки связан с ним чувством благодарности за спасение жизни.

[¶1] Had this man been endowed with the slightest capacity for perceiving the feelings of others, and had he at all understood what Pierre’s feelings were, the latter would probably have left him, but the man’s animated obtuseness to everything other than himself disarmed Pierre.

> Russian: Ежели бы этот человек был одарен хоть сколько-нибудь способностью понимать чувства других и догадывался бы об ощущениях Пьера, Пьер вероятно ушел бы от него; но оживленная непроницаемость этого человека ко всему тому, что не было он сам, победила Пьера.

[¶2] “A Frenchman or a Russian prince incognito,” said the officer, looking at Pierre’s fine though dirty linen and at the ring on his finger. “I owe my life to you and offer you my friendship. A Frenchman never forgets either an insult or a service. I offer you my friendship. That is all I can say.”

> Russian: — Français ou prince russe incognito, — сказал француз, оглядев хотя и грязное, но тонкое белье Пьера и перстень на его руке. — Je vous dois la vie et je vous offre mon amitié. Un Français n’oublie jamais ni une insulte ni un service. Je vous offre mon amitié. Je ne vous dis que ça.

[¶3] There was so much good nature and nobility (in the French sense of the word) in the officer’s voice, in the expression of his face and in his gestures, that Pierre, unconsciously smiling in response to the Frenchman’s smile, pressed the hand held out to him.

> Russian: В звуках голоса, в выражении лица, в жестах этого офицера было столько добродушия и благородства (во французском смыcле), что Пьер, отвечая бессознательною улыбкой на улыбку француза, пожал протянутую руку.

[¶4] “Captain Ramballe, of the 13th Light Regiment, Chevalier of the Legion of Honor for the affair on the seventh of September,” he introduced himself, a self-satisfied irrepressible smile puckering his lips under his mustache. “Will you now be so good as to tell me with whom I have the honor of conversing so pleasantly, instead of being in the ambulance with that maniac’s bullet in my body?”

> Russian: — Capitaine Ramball du 13-me léger, décoré pour l'affaire du Sept, — отрекомендовался он с самодовольною, неудержимою улыбкой, которая морщила его губы под усами. — Voudrez vous bien me dire à présent, à qui j'ai l'honneur de parler aussi agréablement au lieu de rester à l'ambulance avec la balle de ce fou dans le corps.

[¶5] Pierre replied that he could not tell him his name and, blushing, began to try to invent a name and to say something about his reason for concealing it, but the Frenchman hastily interrupted him.

> Russian: Пьер отвечал, что не может сказать своего имени и, покраснев, начал было, пытаясь выдумывать имя, говорить о причинах, по которым он не может сказать этого, но француз поспешно перебил его.

[¶6] “Oh, please!” said he. “I understand your reasons. You are an officer... a superior officer perhaps. You have borne arms against us. That’s not my business. I owe you my life. That is enough for me. I am quite at your service. You belong to the gentry?” he concluded with a shade of inquiry in his tone. Pierre bent his head. “Your baptismal name, if you please. That is all I ask. Monsieur Pierre, you say.... That’s all I want to know.”

> Russian: — De grâce, — сказал он. — Je comprends vos raisons, vous êtes officier... officier supérieur, peut-être. Vous avez porté les armes contre nous. — Ce n'est pas mon affaire. Je vous dois la vie. Cela me suffit. Je suis tout à vous. Vous êtes gentilhomme? прибавил он с оттенком вопроса. Пьер наклонил голову. — Votre nom de baptême, s'il vous plaît? Je ne demande pas davantage. M-r Pierre, dites vous... Parfait. C’est tout ce que je désire savoir.

[¶7] When the mutton and an omelet had been served and a samovar and vodka brought, with some wine which the French had taken from a Russian cellar and brought with them, Ramballe invited Pierre to share his dinner, and himself began to eat greedily and quickly like a healthy and hungry man, munching his food rapidly with his strong teeth, continually smacking his lips, and repeating—“Excellent! Delicious!” His face grew red and was covered with perspiration. Pierre was hungry and shared the dinner with pleasure. Morel, the orderly, brought some hot water in a saucepan and placed a bottle of claret in it. He also brought a bottle of kvass, taken from the kitchen for them to try. That beverage was already known to the French and had been given a special name. They called it limonade de cochon (pig’s lemonade), and Morel spoke well of the limonade de cochon he had found in the kitchen. But as the captain had the wine they had taken while passing through Moscow, he left the kvass to Morel and applied himself to the bottle of Bordeaux. He wrapped the bottle up to its neck in a table napkin and poured out wine for himself and for Pierre. The satisfaction of his hunger and the wine rendered the captain still more lively and he chatted incessantly all through dinner.

> Russian: Когда принесены были баранина, яичница, самовар, водка и вино из русского погреба, которое с собой привезли французы, Рамбаль попросил Пьера принять участие в этом обеде и тотчас же сам, жадно и быстро, как здоровый и голодный человек, принялся есть, быстро пережевывая своими сильными зубами, беспрестанно причмокивая и приговаривая: excellent, exquis! Лицо его раскраснелось и покрылось пòтом. Пьер был голоден и с удовольствием принял участие в обеде. Морель, денщик, принес кастрюлю с теплою водой и поставил в нее бутылку красного вина. Кроме того он принес бутылку с квасом, которую он для пробы взял в кухне. Напиток этот был уже известен французам и получил название. Они называли квас limonade de cochon (свиной лимонад), и Морель хвалил этот limonade de cochon, который он нашел в кухне. Но так как у капитана было вино, добытое при переходе через Москву, то он предоставил квас Морелю и взялся за бутылку бордо. Он завернул бутылку по горлышко в салфетку и налил себе и Пьеру вина. Утоленный голод и вино еще более оживили капитана, и он, не переставая, разговаривал во время обеда.

[¶8] “Yes, my dear Monsieur Pierre, I owe you a fine votive candle for saving me from that maniac.... You see, I have bullets enough in my body already. Here is one I got at Wagram” (he touched his side) “and a second at Smolénsk”—he showed a scar on his cheek—“and this leg which as you see does not want to march, I got that on the seventh at the great battle of la Moskowa. Sacré Dieu! It was splendid! That deluge of fire was worth seeing. It was a tough job you set us there, my word! You may be proud of it! And on my honor, in spite of the cough I caught there, I should be ready to begin again. I pity those who did not see it.”

> Russian: — Oui, mon cher m-r Pierre, je vous dois une fière chandelle de m'avoir sauvé... de cet enragé... J'en ai assez, voyez-vous, de balles dans le corps. En voilà une (он указал на бок) à Wagram et de deux à Smolensk, — он показал шрам на щеке. — Et cette jambe, comme vous voyez, qui ne veut pas marcher. C'est à la grande bataille du 7 à la Moskowa que j’ai reçu ça. Sacré Dieu, c’était beau! Il fallait voir ça, c’était un déluge de feu. Vous nous avez taillé une rude besogne; vous pouvez vous en vanter, nom d’un petit bonhomme. Et, ma parole, malgré la toux, que j'y ai gagné, je serais prêt à recommencer. Je plains ceux qui n’ont pas vu ça.

[¶9] “I was there,” said Pierre.

> Russian: — J’y ai été, — сказал Пьер.

[¶10] “Bah, really? So much the better! You are certainly brave foes. The great redoubt held out well, by my pipe!” continued the Frenchman. “And you made us pay dear for it. I was at it three times—sure as I sit here. Three times we reached the guns and three times we were thrown back like cardboard figures. Oh, it was beautiful, Monsieur Pierre! Your grenadiers were splendid, by heaven! I saw them close up their ranks six times in succession and march as if on parade. Fine fellows! Our King of Naples, who knows what’s what, cried ‘Bravo!’ Ha, ha! So you are one of us soldiers!” he added, smiling, after a momentary pause. “So much the better, so much the better, Monsieur Pierre! Terrible in battle... gallant... with the fair” (he winked and smiled), “that’s what the French are, Monsieur Pierre, aren’t they?”

> Russian: — Bah, vraiment! Eh bien, tant mieux, — продолжал француз. — Vous êtes de fiers ennemis, tout de même. La grande redoute a été tenace, nom d’une pipe. Et vous nous l’avez fait crânement payer. J'y suis allé trois fois, tel que vous me voyez. Trois fois nous étions sur les canons et trois fois on nous a culbuté et comme des capucins de cartes. Oh! c’était beau, m-r Pierre. Vos grenadiers ont été superbes, tonnerre de Dieu. Je les ai vu six fois de suite serrer les rangs, et marcher comme à une revue. Les beaux hommes! Notre roi de Naples qui s’y connait a crié: bravo! — Ah, ah! soldat comme nous autres! — сказал он после минутного молчания. — Tant mieux, tant mieux, m-r Pierre. Terribles en bataille.. galants.... — он подмигнул с улыбкой, — avec les belles, voilà les Français, m-r Pierre, n'est ce pas?

[¶11] The captain was so naïvely and good-humoredly gay, so real, and so pleased with himself that Pierre almost winked back as he looked merrily at him. Probably the word “gallant” turned the captain’s thoughts to the state of Moscow.

> Russian: До такой степени капитан был наивно и добродушно весел, и целен, и доволен собой, что Пьер чуть-чуть сам не подмигнул, весело глядя на него. Вероятно слово «galant» навело капитана на мысль о положении Москвы.

[¶12] “Apropos, tell me please, is it true that the women have all left Moscow? What a queer idea! What had they to be afraid of?”

> Russian: — A propos, dites donc, est-ce vrai que toutes les femmes ont quitté Moscou? Une drôle d’idée! Qu'avaient-elles à craindre?

[¶13] “Would not the French ladies leave Paris if the Russians entered it?” asked Pierre.

> Russian: — Est ce que les dames françaises ne quitteraient pas Paris si les Russes y entraient? — сказал Пьер.

[¶14] “Ha, ha, ha!” The Frenchman emitted a merry, sanguine chuckle, patting Pierre on the shoulder. “What a thing to say!” he exclaimed. “Paris?... But Paris, Paris...” “Paris—the capital of the world,” Pierre finished his remark for him.

> Russian: — Ah, ah, ah!.. — Француз весело, сангвинически расхохотался, трепля по плечу Пьера. — Ah! elle est forte celle-là, — проговорил он. — Paris?... Mais Paris... Paris... — Paris la capitale du monde... — сказал Пьер, доканчивая его речь.

[¶15] The captain looked at Pierre. He had a habit of stopping short in the middle of his talk and gazing intently with his laughing, kindly eyes.

> Russian: Капитан посмотрел на Пьера. Он имел привычку в середине разговора остановиться и поглядеть пристально смеющимися, ласковыми глазами.

[¶16] “Well, if you hadn’t told me you were Russian, I should have wagered that you were Parisian! You have that... I don’t know what, that...” and having uttered this compliment, he again gazed at him in silence.

> Russian: — Eh bien, si vous ne m’aviez pas dit que vous êtes Russe, j’aurai parié que vous êtes Parisien. Vous avez ce je ne sais quoi, ce... — и, сказав этот комплимент, он опять молча посмотрел.

[¶17] “I have been in Paris. I spent years there,” said Pierre.

> Russian: — J’ai été à Paris, j’y ai passé des années, — сказал Пьер.

[¶18] “Oh yes, one sees that plainly. Paris!... A man who doesn’t know Paris is a savage. You can tell a Parisian two leagues off. Paris is Talma, la Duchénois, Potier, the Sorbonne, the boulevards,” and noticing that his conclusion was weaker than what had gone before, he added quickly: “There is only one Paris in the world. You have been to Paris and have remained Russian. Well, I don’t esteem you the less for it.”

> Russian: — Oh ça se voit bien. Paris!... Un homme qui ne connait pas Paris, est un sauvage. Un Parisien, ça se sent à deux lieux. Paris, c’est Talma, la Duschénois, Potier, la Sorbonne, les boulevards — и заметив, что заключение слабее предыдущего, он поспешно прибавил: — il n’y a qu’un Paris au monde. Vous avez été à Paris et vous êtes resté Russe. Eh bien, je ne vous en estime pas moins.

[¶19] Under the influence of the wine he had drunk, and after the days he had spent alone with his depressing thoughts, Pierre involuntarily enjoyed talking with this cheerful and good-natured man.

> Russian: Под влиянием выпитого вина и после дней, проведенных в уединении с своими мрачными мыслями, Пьер испытывал невольное удовольствие в разговоре с этим веселым и добродушным человеком.

[¶20] “To return to your ladies—I hear they are lovely. What a wretched idea to go and bury themselves in the steppes when the French army is in Moscow. What a chance those girls have missed! Your peasants, now—that’s another thing; but you civilized people, you ought to know us better than that. We took Vienna, Berlin, Madrid, Naples, Rome, Warsaw, all the world’s capitals.... We are feared, but we are loved. We are nice to know. And then the Emperor...” he began, but Pierre interrupted him.

> Russian: — Pour en revenir à vos dames, on les dit bien belles. Quelle fichue idée d’aller s’enterrer dans les steppes, quand l’аrmée française est à Moscou. Quelle chance elles ont manqué celles-là. Vos moujiks c’est autre chose, mais vous autres gens civilisés vous devriez nous connaître mieux que ça. Nous avons pris Vienne, Berlin, Madrid, Naples, Rome, Varsovie, toutes les capitales du monde... On nous craint, mais on nous aime. Nous sommes bons à connaître. Et puis l’Empereur, — начал он; но Пьер перебил его.

[¶21] “The Emperor,” Pierre repeated, and his face suddenly became sad and embarrassed, “is the Emperor...?”

> Russian: — L’Empereur, — повторил Пьер, и лицо его вдруг приняло грустное и сконфуженное выражение. — Est-ce que l’Empereur...

[¶22] “The Emperor? He is generosity, mercy, justice, order, genius—that’s what the Emperor is! It is I, Ramballe, who tell you so.... I assure you I was his enemy eight years ago. My father was an emigrant count.... But that man has vanquished me. He has taken hold of me. I could not resist the sight of the grandeur and glory with which he has covered France. When I understood what he wanted—when I saw that he was preparing a bed of laurels for us, you know, I said to myself: ‘That is a monarch,’ and I devoted myself to him! So there! Oh yes, mon cher, he is the greatest man of the ages past or future.”

> Russian: — L’Empereur? C’est la générosité, la clémence, la justice, l’ordre, le génie, voilà l’Empereur! C’est moi Ramball qui vous le dit. Tel que vous me voyez, j’étais son ennemi il y a encore huit ans. Mon père a été comte émigré... Mais il m’a vaincu, cet homme. Il m'a empoigné. Je n’ai pas pu résister au spectacle de grandeur et de gloire dont il couvrait la France. Quand j’ai compris ce qu’il voulait, quand j’ai vu qu’il nous faisait une litière de lauriers, voyez vous, je me suis dit: voilà un souverain, et je me suis donné à lui. Eh voilà! Oh, oui, mon cher, c’est le plus grand homme des siècles passés et à venir.

[¶23] “Is he in Moscow?” Pierre stammered with a guilty look.

> Russian: — Est-il à Moscou? — замявшись и с преступным лицом сказал Пьер.

[¶24] The Frenchman looked at his guilty face and smiled.

> Russian: Француз посмотрел на преступное лицо Пьера и усмехнулся.

[¶25] “No, he will make his entry tomorrow,” he replied, and continued his talk.

> Russian: — Non, il fera son entrée demain, — сказал он и продолжал свои рассказы.

[¶26] Their conversation was interrupted by the cries of several voices at the gate and by Morel, who came to say that some Württemberg hussars had come and wanted to put up their horses in the yard where the captain’s horses were. This difficulty had arisen chiefly because the hussars did not understand what was said to them in French.

> Russian: Разговор их был прерван криком нескольких голосов у ворот и приходом Мореля, который пришел объявить капитану, что приехали виртембергские гусары и хотят ставить лошадей на тот же двор, на котором стояли лошади капитана. Затруднение происходило преимущественно оттого, что гусары не понимали того, чтò им говорили.

[¶27] The captain had their senior sergeant called in, and in a stern voice asked him to what regiment he belonged, who was his commanding officer, and by what right he allowed himself to claim quarters that were already occupied. The German who knew little French, answered the two first questions by giving the names of his regiment and of his commanding officer, but in reply to the third question which he did not understand said, introducing broken French into his own German, that he was the quartermaster of the regiment and his commander had ordered him to occupy all the houses one after another. Pierre, who knew German, translated what the German said to the captain and gave the captain’s reply to the Württemberg hussar in German. When he had understood what was said to him, the German submitted and took his men elsewhere. The captain went out into the porch and gave some orders in a loud voice.

> Russian: Капитан велел позвать к себе старшего унтер-офицера и строгим голосом спросил у него, к какому полку он принадлежит, кто их начальник, и на каком основании он позволяет себе занимать квартиру, которая уже занята. На первые два вопроса немец, плохо понимавший по-французски, назвал свой полк и своего начальника; но на последний вопрос он, не поняв его, вставляя ломаные французские слова в немецкую речь, отвечал, что он квартиргер полка, и что ему велено от начальника занимать все дома под ряд. Пьер, знавший по-немецки, перевел капитану то, чтò говорил немец и ответ капитана передал по-немецки виртембергскому гусару. Поняв то, чтò ему говорили, немец сдался и увел своих людей. Капитан вышел на крыльцо, громким голосом отдавая какие-то приказания.

[¶28] When he returned to the room Pierre was sitting in the same place as before, with his head in his hands. His face expressed suffering. He really was suffering at that moment. When the captain went out and he was left alone, suddenly he came to himself and realized the position he was in. It was not that Moscow had been taken or that the happy conquerors were masters in it and were patronizing him. Painful as that was it was not that which tormented Pierre at the moment. He was tormented by the consciousness of his own weakness. The few glasses of wine he had drunk and the conversation with this good-natured man had destroyed the mood of concentrated gloom in which he had spent the last few days and which was essential for the execution of his design. The pistol, dagger, and peasant coat were ready. Napoleon was to enter the town next day. Pierre still considered that it would be a useful and worthy action to slay the evildoer, but now he felt that he would not do it. He did not know why, but he felt a foreboding that he would not carry out his intention. He struggled against the confession of his weakness but dimly felt that he could not overcome it and that his former gloomy frame of mind, concerning vengeance, killing, and self-sacrifice, had been dispersed like dust by contact with the first man he met.

> Russian: Когда он вернулся назад в комнату, Пьер сидел на том же месте, где он сидел прежде, опустив руки на голову. Лицо его выражало страдание. Он действительно страдал в эту минуту. Когда капитан вышел и Пьер остался один, он вдруг опомнился и сознал то положение, в котором находился. Не то, что Москва была взята, и не то, что эти счастливые победители хозяйничали в ней и покровительствовали ему, как ни тяжело чувствовал это Пьер, не это мучило его в настоящую минуту. Его мучило сознание своей слабости. Несколько стаканов выпитого вина, разговор с этим добродушным человеком уничтожили сосредоточенно-мрачное расположение духа, в котором жил Пьер эти последние дни, и которое было необходимо для исполнения его намерения. Пистолет и кинжал и армяк были готовы, Наполеон въезжал завтра. Пьер точно так же считал полезным и достойным убить злодея; но он чувствовал, что теперь он не сделает этого. Почему? он не знал, но предчувствовал как будто, что он не исполнит своего намерения. Он боролся против сознания своей слабости, но смутно чувствовал, что ему не одолеть ее, что прежний мрачный строй мыслей о мщении, убийстве и самопожертвовании разлетелся как прах при прикосновеньи первого человека.

[¶29] The captain returned to the room, limping slightly and whistling a tune.

> Russian: Капитан, слегка прихрамывая и насвистывая что-то, вошел в комнату.

[¶30] The Frenchman’s chatter which had previously amused Pierre now repelled him. The tune he was whistling, his gait, and the gesture with which he twirled his mustache, all now seemed offensive. “I will go away immediately. I won’t say another word to him,” thought Pierre. He thought this, but still sat in the same place. A strange feeling of weakness tied him to the spot; he wished to get up and go away, but could not do so.

> Russian: Забавлявшая прежде Пьера болтовня француза теперь показалась ему противна. И насвистываемая песенка, и походка, и жест и покручиванье усов, всё казалось теперь оскорбительным Пьеру. «Я сейчас уйду, я ни слова больше не скажу с ним», думал Пьер. Он думал это, а между тем сидел всё на том же месте. Какое-то странное чувство слабости приковало его к своему месту: он хотел и не мог встать и уйти.

[¶31] The captain, on the other hand, seemed very cheerful. He paced up and down the room twice. His eyes shone and his mustache twitched as if he were smiling to himself at some amusing thought.

> Russian: Капитан, напротив, казался очень весел. Он прошелся два раза по комнате. Глаза его блестели, и усы слегка подергивались, как будто он улыбался, сам с собой, какой-то забавной выдумке.

[¶32] “The colonel of those Württembergers is delightful,” he suddenly said. “He’s a German, but a nice fellow all the same.... But he’s a German.” He sat down facing Pierre. “By the way, you know German, then?”

> Russian: — Charmant, — сказал он вдруг, — le colonel de ces Wurtembourgeois! C'est un Allemand; mais brave garçon, s’il en fut. Mais Allemand. Он сел против Пьера. — A propos, vous savez donc l’allemand, vous?

[¶33] Pierre looked at him in silence.

> Russian: Пьер смотрел на него молча.

[¶34] “What is the German for ‘shelter’?”

> Russian: — Comment dites vous asile en allemand?

[¶35] “Shelter?” Pierre repeated. “The German for shelter is Unterkunft.”

> Russian: — Asile? — повторил Пьер. — Asile en allemand — Unterkunft.

[¶36] “How do you say it?” the captain asked quickly and doubtfully.

> Russian: — Comment dites-vous?—недоверчиво и быстро переспросил капитан.

[¶37] “Unterkunft,” Pierre repeated.

> Russian: — Unterkunft, — повторил Пьер.

[¶38] “Onterkoff,” said the captain and looked at Pierre for some seconds with laughing eyes. “These Germans are first-rate fools, don’t you think so, Monsieur Pierre?” he concluded.

> Russian: — Onterkoff, — сказал капитан и несколько секунд смеющимися глазами смотрел на Пьера. — Les Allemands sont de fières bêtes. N’est ce pas, m-r Pierre? — заключил он.

[¶39] “Well, let’s have another bottle of this Moscow Bordeaux, shall we? Morel will warm us up another little bottle. Morel!” he called out gaily.

> Russian: — Eh bien, encore une bouteille de ce Bordeau Moscovite, n’est ce pas? Morel, va nous chauffer encore une petite bouteille. Morel! — весело крикнул капитан.

[¶40] Morel brought candles and a bottle of wine. The captain looked at Pierre by the candlelight and was evidently struck by the troubled expression on his companion’s face. Ramballe, with genuine distress and sympathy in his face, went up to Pierre and bent over him.

> Russian: Морель подал свечи и бутылку вина. Капитан посмотрел на Пьера при освещении, и его видимо поразило расстроенное лицо его собеседника. Рамбаль с искренним огорчением и участием в лице подошел к Пьеру и нагнулся над ним.

[¶41] “There now, we’re sad,” said he, touching Pierre’s hand. “Have I upset you? No, really, have you anything against me?” he asked Pierre. “Perhaps it’s the state of affairs?”

> Russian: — Eh bien, nous sommes tristes,— сказал он, трогая Пьера за руку. — Vous aurai-je fait de la peine? Non, vrai, avez-vous quelque chose contre moi, — переспрашивал он. — Peut-être rapport à la situation?

[¶42] Pierre did not answer, but looked cordially into the Frenchman’s eyes whose expression of sympathy was pleasing to him.

> Russian: Пьер ничего не отвечал, но ласково смотрел в глаза французу. Это выражение участия было приятно ему.

[¶43] “Honestly, without speaking of what I owe you, I feel friendship for you. Can I do anything for you? Dispose of me. It is for life and death. I say it with my hand on my heart!” said he, striking his chest.

> Russian: — Parole d’honneur, sans parler de ce que je vous dois, j’ai de l’amitié pour vous. Puis-je faire quelque chose pour vous? Disposez de moi. C’est à la vie et à la mort. C’est la main sur le coeur que je vous le dis, — сказал он, ударяя себя в грудь.

[¶44] “Thank you,” said Pierre. The captain gazed intently at him as he had done when he learned that “shelter” was Unterkunft in German, and his face suddenly brightened.

> Russian: — Merci, — сказал Пьер. Капитан посмотрел пристально на Пьера так же, как он смотрел, когда узнал как убежище называлось по-немецки, и лицо его вдруг просияло.

[¶45] “Well, in that case, I drink to our friendship!” he cried gaily, filling two glasses with wine. Pierre took one of the glasses and emptied it. Ramballe emptied his too, again pressed Pierre’s hand, and leaned his elbows on the table in a pensive attitude.

> Russian: — Ah! dans ce cas je bois à notre amitié! — весело крикнул он, наливая два стакана вина. Пьер взял налитой стакан и выпил его. Рамбаль выпил свой, пожал еще раз руку Пьера и в задумчиво-меланхолической позе облокотился на стол.

[¶46] “Yes, my dear friend,” he began, “such is fortune’s caprice. Who would have said that I should be a soldier and a captain of dragoons in the service of Bonaparte, as we used to call him? Yet here I am in Moscow with him. I must tell you, mon cher,” he continued in the sad and measured tones of a man who intends to tell a long story, “that our name is one of the most ancient in France.”

> Russian: — Oui, mon cher ami, voilà les caprices de la fortune, — начал он. — Qui m’aurait dit que je serai soldat et capitaine de dragons au service de Bonaparte, comme nous l’appellions jadis. Et cependant me voilà à Moscou avec lui. Il faut vous dire, mon cher, — продолжал он грустным и мерным голосом человека, который сбирается рассказывать длинную историю, — que notre nom est l’un des plus anciens de la France.

[¶47] And with a Frenchman’s easy and naïve frankness the captain told Pierre the story of his ancestors, his childhood, youth, and manhood, and all about his relations and his financial and family affairs, “ma pauvre mère” playing of course an important part in the story.

> Russian: И с легкою и наивною откровенностью француза, капитан рассказал Пьеру историю своих предков, свое детство, отрочество и возмужалость, все свои родственные, имущественные и семейные отношения. «Ma pauvre mère» играла, разумеется, важную роль в этом рассказе.

[¶48] “But all that is only life’s setting, the real thing is love—love! Am I not right, Monsieur Pierre?” said he, growing animated. “Another glass?”

> Russian: — Mais tout ça ce n’est que la mise en scène de la vie, le fond c’est l’amour. L’amour! N’est ce pas, m-r Pierre? — сказал он оживляясь. — Encore un verre.

[¶49] Pierre again emptied his glass and poured himself out a third.

> Russian: Пьер опять выпил и налил себе третий.

[¶50] “Oh, women, women!” and the captain, looking with glistening eyes at Pierre, began talking of love and of his love affairs. There were very many of these, as one could easily believe, looking at the officer’s handsome, self-satisfied face, and noting the eager enthusiasm with which he spoke of women. Though all Ramballe’s love stories had the sensual character which Frenchmen regard as the special charm and poetry of love, yet he told his story with such sincere conviction that he alone had experienced and known all the charm of love and he described women so alluringly that Pierre listened to him with curiosity.

> Russian: — Oh! les femmes, les femmes! — и капитан, замаслившимися глазами глядя на Пьера, начал говорить о любви и о своих любовных похождениях. Их было очень много, чему легко было поверить, глядя на самодовольное, красивое лицо офицера и на восторженное оживление, с которым он говорил о женщинах. Несмотря на то, что все любовные истории Рамбаля имели тот характер пакостности, в котором французы видят исключительную прелесть и поэзию любви, капитан рассказывал свои истории с таким искренним убеждением, что он один испытал и познал все прелести любви, и так заманчиво описывал женщин, что Пьер с любопытством слушал его.

[¶51] It was plain that l’amour which the Frenchman was so fond of was not that low and simple kind that Pierre had once felt for his wife, nor was it the romantic love stimulated by himself that he experienced for Natásha. (Ramballe despised both these kinds of love equally: the one he considered the “love of clodhoppers” and the other the “love of simpletons.”) L’amour which the Frenchman worshiped consisted principally in the unnaturalness of his relation to the woman and in a combination of incongruities giving the chief charm to the feeling.

> Russian: Очевидно было, что l’amour, которую так любил француз, была не та низшего и простого рода любовь, которую Пьер испытывал когда-то к своей жене, ни та раздуваемая им самим романтическая любовь, которую он испытывал к Наташе (оба рода этой любви Рамбаль одинаково презирал — одна была l’amour des charretiers, другая l’amour des nigauds); l’amour, которой поклонялся француз, заключалась преимущественно в неестественности отношений к женщине и в комбинации уродливостей, которые придавали главную прелесть чувству.

[¶52] Thus the captain touchingly recounted the story of his love for a fascinating marquise of thirty-five and at the same time for a charming, innocent child of seventeen, daughter of the bewitching marquise. The conflict of magnanimity between the mother and the daughter, ending in the mother’s sacrificing herself and offering her daughter in marriage to her lover, even now agitated the captain, though it was the memory of a distant past. Then he recounted an episode in which the husband played the part of the lover, and he—the lover—assumed the role of the husband, as well as several droll incidents from his recollections of Germany, where “shelter” is called Unterkunft and where the husbands eat sauerkraut and the young girls are “too blonde.”

> Russian: Так капитан рассказал трогательную историю своей любви к одной обворожительной 35-ти летней маркизе и в то же время к прелестному, невинному, 17-ти летнему ребенку, дочери обворожительной маркизы. Борьба великодушия между матерью и дочерью, окончившаяся тем, что мать, жертвуя собой, предложила свою дочь в жены своему любовнику, еще и теперь, хотя уже давно прошедшее воспоминание, волновала капитана. Потом он рассказал один эпизод, в котором муж играл роль любовника, а он (любовник) роль мужа, и несколько комических эпизодов из souvenirs d’Allemagne, где asile значит Unterkunft, где les maris mangent de la choux croute и где les jeunes filles sont trop blondes.

[¶53] Finally, the latest episode in Poland still fresh in the captain’s memory, and which he narrated with rapid gestures and glowing face, was of how he had saved the life of a Pole (in general, the saving of life continually occurred in the captain’s stories) and the Pole had entrusted to him his enchanting wife (parisienne de cœur) while himself entering the French service. The captain was happy, the enchanting Polish lady wished to elope with him, but, prompted by magnanimity, the captain restored the wife to the husband, saying as he did so: “I have saved your life, and I save your honor!” Having repeated these words the captain wiped his eyes and gave himself a shake, as if driving away the weakness which assailed him at this touching recollection.

> Russian: Наконец последний эпизод в Польше, еще свежий в памяти капитана, который он рассказывал с быстрыми жестами и разгоревшимся лицом, состоял в том, что он спас жизнь одному поляку (вообще в рассказах капитана эпизод спасения жизни встречался беспрестанно) и поляк этот вверил ему свою обворожительную жену (Parisienne de coeur) в то время, как сам поступил во французскую службу. Капитан был счастлив, обворожительная полька хотела бежать с ним; но, движимый великодушием, капитан возвратил мужу жену, при этом сказав ему: je vous ai sauvé la vie, et je sauve votre honneur! Повторив эти слова, капитан протер глаза и встряхнулся, как бы отгоняя от себя охватившую его слабость при этом трогательном воспоминании.

[¶54] Listening to the captain’s tales, Pierre—as often happens late in the evening and under the influence of wine—followed all that was told him, understood it all, and at the same time followed a train of personal memories which, he knew not why, suddenly arose in his mind. While listening to these love stories his own love for Natásha unexpectedly rose to his mind, and going over the pictures of that love in his imagination he mentally compared them with Ramballe’s tales. Listening to the story of the struggle between love and duty, Pierre saw before his eyes every minutest detail of his last meeting with the object of his love at the Súkharev water tower. At the time of that meeting it had not produced an effect upon him—he had not even once recalled it. But now it seemed to him that that meeting had had in it something very important and poetic.

> Russian: Слушая рассказы капитана, как это часто бывает в позднюю вечернюю пору и под влиянием вина, Пьер следил за всем тем, чтò говорил капитан, понимал всё и вместе с тем следил за рядом личных воспоминаний, вдруг почему-то представших его воображению. Когда он слушал эти рассказы любви, его собственная любовь к Наташе вдруг неожиданно вспомнилась ему и, перебирая в своем воображении картины этой любви, он мысленно сравнивал их с рассказами Рамбаля. Следя за рассказом о борьбе долга с любовью, Пьер видел пред собою все малейшие подробности своей последней встречи с предметом своей любви у Сухаревой башни. Тогда эта встреча не произвела на него влияния; он даже ни разу не вспомнил о ней. Но теперь ему казалось, что встреча эта имела что-то очень значительное и поэтическое.

[¶55] “Peter Kirílovich, come here! We have recognized you,” he now seemed to hear the words she had uttered and to see before him her eyes, her smile, her traveling hood, and a stray lock of her hair... and there seemed to him something pathetic and touching in all this.

> Russian: «Петр Кирилыч, идите сюда, я узнала», — слышал он теперь сказанные ею слова, видел пред собой ее глаза, улыбку, дорожный чепчик, выбившуюся прядь волос... и что-то трогательное, умиляющее представлялось ему во всем этом.

[¶56] Having finished his tale about the enchanting Polish lady, the captain asked Pierre if he had ever experienced a similar impulse to sacrifice himself for love and a feeling of envy of the legitimate husband.

> Russian: Окончив свой рассказ об обворожительной польке, капитан обратился к Пьеру с вопросом, испытывал ли он подобное чувство самопожертвования для любви и зависти к законному мужу.

[¶57] Challenged by this question Pierre raised his head and felt a need to express the thoughts that filled his mind. He began to explain that he understood love for a woman somewhat differently. He said that in all his life he had loved and still loved only one woman, and that she could never be his.

> Russian: Вызванный этим вопросом, Пьер поднял голову и почувствовал необходимость высказать занимавшие его мысли; он стал объяснять, как он несколько иначе понимает любовь к женщине. Он сказал, что он во всю свою жизнь любил и любит только одну женщину и что эта женщина никогда не может принадлежать ему.

[¶58] “Tiens!” said the captain.

> Russian: — Tiens! — сказал капитан.

[¶59] Pierre then explained that he had loved this woman from his earliest years, but that he had not dared to think of her because she was too young, and because he had been an illegitimate son without a name. Afterwards when he had received a name and wealth he dared not think of her because he loved her too well, placing her far above everything in the world, and especially therefore above himself. When he had reached this point, Pierre asked the captain whether he understood that.

> Russian: Потом Пьер объяснил, что он любил эту женщину с самых юных лет; но не смел думать о ней, потому что она была слишком молода, а он был незаконный сын без имени. Потом же, когда он получил имя и богатство, он не смел думать о ней, потому что слишком любил ее, слишком высоко ставил ее над всем миром и потому тем более над самим собою. Дойдя до этого места своего рассказа, Пьер обратился к капитану с вопросом: понимает ли он это?

[¶60] The captain made a gesture signifying that even if he did not understand it he begged Pierre to continue.

> Russian: Капитан сделал жест, выражающий то, что ежели бы он не понимал, то он всё-таки просит продолжать.

[¶61] “Platónic love, clouds...” he muttered. Whether it was the wine he had drunk, or an impulse of frankness, or the thought that this man did not, and never would, know any of those who played a part in his story, or whether it was all these things together, something loosened Pierre’s tongue. Speaking thickly and with a faraway look in his shining eyes, he told the whole story of his life: his marriage, Natásha’s love for his best friend, her betrayal of him, and all his own simple relations with her. Urged on by Ramballe’s questions he also told what he had at first concealed—his own position and even his name.

> Russian: — L’amour platonique, les nuages... — пробормотал он. Выпитое ли вино или потребность откровенности, или мысль, что этот человек не знает и не узнает никого из действующих лиц его истории или всё вместе, развязало язык Пьеру. И он шамкающим ртом и масляными глазами, глядя куда-то вдаль, рассказал всю свою историю: и свою женитьбу, и историю любви Наташи к его лучшему другу, и ее измену, и все свои несложные отношения к ней. Вызываемый вопросами Рамбаля, он рассказал и то, что скрывал сначала — свое положение в свете и даже открыл ему свое имя.

[¶62] More than anything else in Pierre’s story the captain was impressed by the fact that Pierre was very rich, had two mansions in Moscow, and that he had abandoned everything and not left the city, but remained there concealing his name and station.

> Russian: Более всего из рассказа Пьера поразило капитана то, что Пьер был очень богат, что он имел два дворца в Москве и что он бросил всё и не уехал из Москвы, а остался в городе, скрывая свое имя и звание.

[¶63] When it was late at night they went out together into the street. The night was warm and light. To the left of the house on the Pokróvka a fire glowed—the first of those that were beginning in Moscow. To the right and high up in the sky was the sickle of the waning moon and opposite to it hung that bright comet which was connected in Pierre’s heart with his love. At the gate stood Gerásim, the cook, and two Frenchmen. Their laughter and their mutually incomprehensible remarks in two languages could be heard. They were looking at the glow seen in the town.

> Russian: Уже поздно ночью они вместе вышли на улицу. Ночь была теплая и светлая. Налево от дома светлело зарево первого начавшегося в Москве, на Петровке, пожара. Направо стоял высоко молодой серп месяца, и в противоположной от месяца стороне висела та светлая комета, которая связывалась в душе Пьера с его любовью. У ворот стояли Герасим, кухарка и два француза. Слышны были их смех и разговор на непонятном друг для друга языке. Они смотрели на зарево, видневшееся в городе.

[¶64] There was nothing terrible in the one small, distant fire in the immense city.

> Russian: Ничего страшного не было в небольшом отдаленном пожаре в огромном городе.

[¶65] Gazing at the high starry sky, at the moon, at the comet, and at the glow from the fire, Pierre experienced a joyful emotion. “There now, how good it is, what more does one need?” thought he. And suddenly remembering his intention he grew dizzy and felt so faint that he leaned against the fence to save himself from falling.

> Russian: Глядя на высокое звездное небо, на месяц, на комету и на зарево, Пьер испытывал радостное умиление. «Ну вот как хорошо, чего еще надобно?» подумал он. И вдруг, когда он вспомнил свое намерение, голова его закружилась, с ним сделалось дурно, так что он прислонился к забору, чтобы не упасть.

[¶66] Without taking leave of his new friend, Pierre left the gate with unsteady steps and returning to his room lay down on the sofa and immediately fell asleep.

> Russian: Не простившись с своим новым другом, Пьер нетвердыми шагами отошел от ворот и, вернувшись в свою комнату, лег на диван и тотчас же заснул.

## 254. Book Eleven · Chapter XXX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/254/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/254/#p-N

[¶0] The glow of the first fire that began on the second of September was watched from the various roads by the fugitive Muscovites and by the retreating troops, with many different feelings.

> Russian: На зарево первого занявшегося 2-го сентября пожара, с разных дорог и с разными чувствами смотрели убегавшие и уезжавшие жители и отступавшие войска.

[¶1] The Rostóv party spent the night at Mytíshchi, fourteen miles from Moscow. They had started so late on the first of September, the road had been so blocked by vehicles and troops, so many things had been forgotten for which servants were sent back, that they had decided to spend that night at a place three miles out of Moscow. The next morning they woke late and were again delayed so often that they only got as far as Great Mytíshchi. At ten o’clock that evening the Rostóv family and the wounded traveling with them were all distributed in the yards and huts of that large village. The Rostóvs’ servants and coachmen and the orderlies of the wounded officers, after attending to their masters, had supper, fed the horses, and came out into the porches.

> Russian: Поезд Ростовых в эту ночь стоял в Мытищах, в 20 верстах от Москвы. 1-го сентября они выехали так поздно, дорога так была загромождена повозками и войсками, столько вещей было забыто, за которыми были посылаемы люди, что в эту ночь было решено ночевать в пяти верстах за Москвою. На другое утро проснулись поздно и опять было столько остановок, что доехали только до Больших Мытищ. В 10 часов, господа Ростовы и раненые, ехавшие с ними, все разместились по дворам и избам большого села. Люди, кучера Ростовых и денщики раненых, убрав господ, поужинали, задали корму лошадям и вышли на крыльцо.

[¶2] In a neighboring hut lay Raévski’s adjutant with a fractured wrist. The awful pain he suffered made him moan incessantly and piteously, and his moaning sounded terrible in the darkness of the autumn night. He had spent the first night in the same yard as the Rostóvs. The countess said she had been unable to close her eyes on account of his moaning, and at Mytíshchi she moved into a worse hut simply to be farther away from the wounded man.

> Russian: В соседней избе лежал раненый адъютант Раевского, с разбитою кистью руки, и страшная боль, которую он чувствовал, заставляла его жалобно не переставая стонать, и стоны эти страшно звучали в осенней темноте ночи. В первую ночь, адъютант этот ночевал на том же дворе, на котором стояли Ростовы. Графиня говорила, что она не могла сомкнуть глаз от этого стона и в Мытищах перешла в худшую избу только для того, чтобы быть подальше от этого раненого.

[¶3] In the darkness of the night one of the servants noticed, above the high body of a coach standing before the porch, the small glow of another fire. One glow had long been visible and everybody knew that it was Little Mytíshchi burning—set on fire by Mamónov’s Cossacks.

> Russian: Один из людей в темноте ночи, из-за высокого кузова стоявшей у подъезда кареты, заметил другое небольшое зарево пожара. Одно зарево давно уже видно было, и все знали, что это горели Малые Мытищи, зажженные Мамоновскими казаками.

[¶4] “But look here, brothers, there’s another fire!” remarked an orderly. All turned their attention to the glow.

> Russian: — А ведь это, братцы, другой пожар, — сказал денщик. — Все обратили внимание на зарево.

[¶5] “But they told us Little Mytíshchi had been set on fire by Mamónov’s Cossacks.” “But that’s not Mytíshchi, it’s farther away.” “Look, it must be in Moscow!” Two of the gazers went round to the other side of the coach and sat down on its steps. “It’s more to the left, why, Little Mytíshchi is over there, and this is right on the other side.” Several men joined the first two. “See how it’s flaring,” said one. “That’s a fire in Moscow: either in the Sushchévski or the Rogózhski quarter.” No one replied to this remark and for some time they all gazed silently at the spreading flames of the second fire in the distance.

> Russian: — Да ведь сказывали, Малые Мытищи Мамоновские казаки зажгли. — Они! Нет, это не Мытищи, это дале. — Глянь-ко, точно в Москве. — Двое из людей сошли с крыльца, зашли за карету и присели на подножку. — Это левей! Как же, Мытищи вон где, а это вовсе в другой стороне. Несколько людей присоединились к первым. — Вишь полыхает, — сказал один, — это, господа, в Москве пожар; либо в Сущевской, либо в Рогожской. — Никто не ответил на это замечание. И довольно долго все эти люди молча смотрели на далекое разгоравшееся пламя нового пожара.

[¶6] Old Daniel Teréntich, the count’s valet (as he was called), came up to the group and shouted at Míshka.

> Russian: Старик, графский камердинер (как его называли), Данило Терентьич подошел к толпе и крикнул Мишку.

[¶7] “What are you staring at, you good-for-nothing?... The count will be calling and there’s nobody there; go and gather the clothes together.”

> Russian: — Ты чего не видал, шалава... Граф спросит, а никого нет; иди, платье собери.

[¶8] “I only ran out to get some water,” said Míshka.

> Russian: — Да я только за водой бежал, — сказал Мишка.

[¶9] “But what do you think, Daniel Teréntich? Doesn’t it look as if that glow were in Moscow?” remarked one of the footmen.

> Russian: — А вы как думаете, Данило Терентьич, ведь это будто в Москве зарево? — сказал один из лакеев.

[¶10] Daniel Teréntich made no reply, and again for a long time they were all silent. The glow spread, rising and falling, farther and farther still.

> Russian: Данило Терентьич ничего не отвечал, и долго опять все молчали. Зарево расходилось и колыхалось дальше и дальше.

[¶11] “God have mercy.... It’s windy and dry...” said another voice.

> Russian: — Помилуй Бог!... ветер, да сушь... — опять сказал голос.

[¶12] “Just look! See what it’s doing now. O Lord! You can even see the crows flying. Lord have mercy on us sinners!”

> Russian: — Глянь-ко, как пошло. О, Господи! аж галки видно. Господи, помилуй нас грешных!

[¶13] “They’ll put it out, no fear!”

> Russian: — Потушат, небось.

[¶14] “Who’s to put it out?” Daniel Teréntich, who had hitherto been silent, was heard to say. His voice was calm and deliberate. “Moscow it is, brothers,” said he. “Mother Moscow, the white...” his voice faltered, and he gave way to an old man’s sob. And it was as if they had all only waited for this to realize the significance for them of the glow they were watching. Sighs were heard, words of prayer, and the sobbing of the count’s old valet.

> Russian: — Кому тушить-то? — послышался голос Данилы Терентьича, молчавшего до сих пор. Голос его был спокоен и медлителен. — Москва и есть, братцы, — сказал он, — она матушка белока... — голос его оборвался, и он вдруг старчески всхлипнул. И как будто только этого ждали все, чтобы понять то значение, которое имело для них это видневшееся зарево. Послышались вздохи, слова молитвы и всхлипывание старого графского камердинера.

## 255. Book Eleven · Chapter XXXI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/255/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/255/#p-N

[¶0] The valet, returning to the cottage, informed the count that Moscow was burning. The count donned his dressing gown and went out to look. Sónya and Madame Schoss, who had not yet undressed, went out with him. Only Natásha and the countess remained in the room. Pétya was no longer with the family, he had gone on with his regiment which was making for Tróitsa.

> Russian: Камердинер, вернувшись, доложил графу, что горит Москва. Граф надел халат и вышел посмотреть. С ним вместе вышла и не раздевавшаяся еще Соня и madame Schoss. Наташа и графиня одни оставались в комнате. (Пети не было больше с семейством: он пошел вперед с своим полком, шедшим к Троице.)

[¶1] The countess, on hearing that Moscow was on fire, began to cry. Natásha, pale, with a fixed look, was sitting on the bench under the icons just where she had sat down on arriving and paid no attention to her father’s words. She was listening to the ceaseless moaning of the adjutant, three houses off.

> Russian: Графиня заплакала, услыхавши весть о пожаре Москвы. Наташа, бледная, с остановившимися глазами, сидевшая под образами на лавке (на том самом месте, на которое она села приехавши), не обратила никакого внимания на слова отца. Она прислушивалась к неумолкаемому стону адъютанта, слышному чрез три дома.

[¶2] “Oh, how terrible,” said Sónya returning from the yard chilled and frightened. “I believe the whole of Moscow will burn, there’s an awful glow! Natásha, do look! You can see it from the window,” she said to her cousin, evidently wishing to distract her mind. But Natásha looked at her as if not understanding what was said to her and again fixed her eyes on the corner of the stove. She had been in this condition of stupor since the morning, when Sónya, to the surprise and annoyance of the countess, had for some unaccountable reason found it necessary to tell Natásha of Prince Andrew’s wound and of his being with their party. The countess had seldom been so angry with anyone as she was with Sónya. Sónya had cried and begged to be forgiven and now, as if trying to atone for her fault, paid unceasing attention to her cousin. “Look, Natásha, how dreadfully it is burning!” said she.

> Russian: — Ах, какой ужас! — сказала возвратившись со двора иззябшая и испуганная Соня. — Я думаю, вся Москва сгорит, ужасное зарево! Наташа, посмотри теперь, отсюда из окошка видно, — сказала она сестре, видимо желая чем-нибудь развлечь ее. Но Наташа посмотрела на нее, как бы не понимая того, чтò у ней спрашивали, и опять уставилась глазами в угол печи. Наташа находилась в этом состоянии столбняка, с нынешнего утра, с того самого времени, как Соня, к удивлению и досаде графини, непонятно для чего, нашла нужным объявить Наташе о ране князя Андрея и о его присутствии с ними в поезде. Графиня рассердилась на Соню, как она редко сердилась. Соня плакала и просила прощенья и теперь, как бы стараясь загладить свою вину, не переставая, ухаживала за сестрой. — Посмотри, Наташа, как ужасно горит, — сказала Соня.

[¶3] “What’s burning?” asked Natásha. “Oh, yes, Moscow.” And as if in order not to offend Sónya and to get rid of her, she turned her face to the window, looked out in such a way that it was evident that she could not see anything, and again settled down in her former attitude.

> Russian: — Чтó горит? — спросила Наташа. — Ах, да, Москва. — И как бы для того, чтобы не обидеть Сони отказом и отделаться от нее, она подвинула голову к окну, поглядела так, что очевидно не могла ничего видеть и опять села в свое прежнее положение.

[¶4] “But you didn’t see it!”

> Russian: — Да ты не видела?

[¶5] “Yes, really I did,” Natásha replied in a voice that pleaded to be left in peace.

> Russian: — Нет, право, я видела, —умоляющим о спокойствии голосом сказала она.

[¶6] Both the countess and Sónya understood that, naturally, neither Moscow nor the burning of Moscow nor anything else could seem of importance to Natásha.

> Russian: И графине, и Соне понятно было, что Москва, пожар Москвы, чтò бы то ни было, конечно, не могло иметь значения для Наташи.

[¶7] The count returned and lay down behind the partition. The countess went up to her daughter and touched her head with the back of her hand as she was wont to do when Natásha was ill, then touched her forehead with her lips as if to feel whether she was feverish, and finally kissed her.

> Russian: Граф опять пошел за перегородку и лег. Графиня подошла к Наташе, дотронулась перевернутою рукой до ее головы, как это она делала, когда дочь ее бывала больна, потом дотронулась до ее лба губами, как бы для того, чтоб узнать, есть ли жар, и поцеловала ее.

[¶8] “You are cold. You are trembling all over. You’d better lie down,” said the countess.

> Russian: — Ты озябла? Ты вся дрожишь? Ты бы ложилась, — сказала она.

[¶9] “Lie down? All right, I will. I’ll lie down at once,” said Natásha.

> Russian: — Ложиться? Да, хорошо, я лягу. Я сейчас лягу, — сказала Наташа.

[¶10] When Natásha had been told that morning that Prince Andrew was seriously wounded and was traveling with their party, she had at first asked many questions: Where was he going? How was he wounded? Was it serious? And could she see him? But after she had been told that she could not see him, that he was seriously wounded but that his life was not in danger, she ceased to ask questions or to speak at all, evidently disbelieving what they told her, and convinced that say what she might she would still be told the same. All the way she had sat motionless in a corner of the coach with wide open eyes, and the expression in them which the countess knew so well and feared so much, and now she sat in the same way on the bench where she had seated herself on arriving. She was planning something and either deciding or had already decided something in her mind. The countess knew this, but what it might be she did not know, and this alarmed and tormented her.

> Russian: С тех пор как Наташе в нынешнее утро сказали о том, что князь Андрей тяжело ранен и едет с ними, она только в первую минуту много спрашивала о том, куда? как? опасно ли он ранен? и можно ли ей видеть его? Но после того как ей сказали, что видеть его ей нельзя, что он ранен тяжело, но что жизнь его не в опасности, она, очевидно, не поверив тому чтò ей говорили, но убедившись, что, сколько бы она ни говорила, ей будут отвечать одно и то же, перестала спрашивать и говорить. Всю дорогу с большими глазами, которые так знала и которых выражения так боялась графиня, Наташа сидела неподвижно в углу кареты и так же сидела теперь на лавке, на которую села. Что-то она задумывала, что-то она решала или уже решила в своем уме теперь — это знала графиня, но чтò это такое было, она не знала и это-то страшило и мучило ее.

[¶11] “Natásha, undress, darling; lie down on my bed.” A bed had been made on a bedstead for the countess only. Madame Schoss and the two girls were to sleep on some hay on the floor.

> Russian: — Наташа, разденься, голубушка, ложись на мою постель. (Только графине одной была постлана постель на кровати: m-me Schoss и обе барышни должны были спать на полу на сене.)

[¶12] “No, Mamma, I will lie down here on the floor,” Natásha replied irritably and she went to the window and opened it. Through the open window the moans of the adjutant could be heard more distinctly. She put her head out into the damp night air, and the countess saw her slim neck shaking with sobs and throbbing against the window frame. Natásha knew it was not Prince Andrew who was moaning. She knew Prince Andrew was in the same yard as themselves and in a part of the hut across the passage; but this dreadful incessant moaning made her sob. The countess exchanged a look with Sónya.

> Russian: — Нет, мама, я лягу тут на полу, — сердито сказала Наташа, подошла к окну и отворила его. Стоны адъютанта послышались из открытого окна явственнее. Она высунула голову в сырой воздух ночи и графиня видела, как тонкая шея ее тряслась от рыданий и билась о раму. Наташа знала, что стонал не князь Андрей. Она знала, что князь Андрей лежал в той же связи, где они были, в другой избе через сени; но этот страшный неумолкавший стон заставил зарыдать ее. Графиня переглянулась с Соней.

[¶13] “Lie down, darling; lie down, my pet,” said the countess, softly touching Natásha’s shoulders. “Come, lie down.”

> Russian: — Ложись, голубушка, ложись, дружочек, —сказала графиня слегка дотрагиваясь рукой до плеча Наташи. — Ну ложись же.

[¶14] “Oh, yes... I’ll lie down at once,” said Natásha, and began hurriedly undressing, tugging at the tapes of her petticoat. When she had thrown off her dress and put on a dressing jacket, she sat down with her foot under her on the bed that had been made up on the floor, jerked her thin and rather short plait of hair to the front, and began replaiting it. Her long, thin, practiced fingers rapidly unplaited, replaited, and tied up her plait. Her head moved from side to side from habit, but her eyes, feverishly wide, looked fixedly before her. When her toilet for the night was finished she sank gently onto the sheet spread over the hay on the side nearest the door.

> Russian: — Ах, да... Я сейчас, сейчас лягу, —сказала Наташа, поспешно раздеваясь и обрывая завязки юбок. Скинув платье и надев кофту, она, подвернув ноги, села на приготовленную на полу постель и, перекинув через плечо наперед свою недлинную тонкую косу, стала переплетать ее. Тонкие длинные привычные пальцы быстро, ловко разбирали, плели, завязывали косу. Голова Наташи привычным жестом поворачивалась то в одну, то в другую сторону, но глаза, лихорадочно открытые, неподвижно смотрели прямо. Когда ночной костюм был окончен, Наташа тихо опустилась на простыню, постланную на сено с края от двери.

[¶15] “Natásha, you’d better lie in the middle,” said Sónya.

> Russian: — Наташа, ты в середину ляг, — сказала Соня.

[¶16] “I’ll stay here,” muttered Natásha. “Do lie down,” she added crossly, and buried her face in the pillow.

> Russian: — Я тут, — проговорила Наташа. — Да ложитесь же, — прибавила она с досадой. И она зарылась лицом в подушку.

[¶17] The countess, Madame Schoss, and Sónya undressed hastily and lay down. The small lamp in front of the icons was the only light left in the room. But in the yard there was a light from the fire at Little Mytíshchi a mile and a half away, and through the night came the noise of people shouting at a tavern Mamónov’s Cossacks had set up across the street, and the adjutant’s unceasing moans could still be heard.

> Russian: Графиня, m-me Schoss и Соня поспешно разделись и легли. Одна лампадка осталась в комнате. Но на дворе светило от пожара Малых Мытищ за две версты, и гудели ночные крики народа в кабаке, который разбили Мамоновские казаки, на перекоске, на улице, и всё слышался неумолкаемый стон адъютанта.

[¶18] For a long time Natásha listened attentively to the sounds that reached her from inside and outside the room and did not move. First she heard her mother praying and sighing and the creaking of her bed under her, then Madame Schoss’ familiar whistling snore and Sónya’s gentle breathing. Then the countess called to Natásha. Natásha did not answer.

> Russian: Долго прислушивалась Наташа к внутренним и внешним звукам, доносившимся до нее, и не шевелилась. Она слышала сначала молитву и вздохи матери, трещание под ней ее кровати, знакомый с свистом храп m-me Schoss, тихое дыхание Сони. Потом графиня окликнула Наташу. Наташа не отвечала ей.

[¶19] “I think she’s asleep, Mamma,” said Sónya softly. After a short silence the countess spoke again but this time no one replied.

> Russian: — Кажется спит, мама, — тихо отвечала Соня. Графиня, помолчав немного, окликнула еще, но уже никто ей не откликнулся.

[¶20] Soon after that Natásha heard her mother’s even breathing. Natásha did not move, though her little bare foot, thrust out from under the quilt, was growing cold on the bare floor.

> Russian: Скоро после этого Наташа услышала ровное дыхание матери. Наташа не шевелилась, несмотря на то, что ее маленькая босая нога, вывернувшись из под одеяла, зябла на голом полу.

[¶21] As if to celebrate a victory over everybody, a cricket chirped in a crack in the wall. A cock crowed far off and another replied near by. The shouting in the tavern had died down; only the moaning of the adjutant was heard. Natásha sat up.

> Russian: Как бы празднуя победу над всеми, в щели закричал сверчок. Пропел петух далеко, откликнулся близкий. В кабаке затихли крики, только слышался тот же стон адъютанта. Наташа приподнялась.

[¶22] “Sónya, are you asleep? Mamma?” she whispered. No one replied. Natásha rose slowly and carefully, crossed herself, and stepped cautiously on the cold and dirty floor with her slim, supple, bare feet. The boards of the floor creaked. Stepping cautiously from one foot to the other she ran like a kitten the few steps to the door and grasped the cold door handle.

> Russian: — Соня? ты спишь? Мама? — прошептала она. Никто не ответил. Наташа медленно и осторожно встала, перекрестилась и ступила осторожно, узкою и гибкою босою ступней, на грязный холодный пол. Скрипнули половицы. Она, быстро перебирая ногами, пробежала как котенок несколько шагов и взялась за холодную скобку двери.

[¶23] It seemed to her that something heavy was beating rhythmically against all the walls of the room: it was her own heart, sinking with alarm and terror and overflowing with love.

> Russian: Ей казалось что-то тяжелое, равномерно ударяя, стучит во все стены избы: это билось ее замиравшее от страха, от ужаса и любви разрывающееся сердце.

[¶24] She opened the door and stepped across the threshold and onto the cold, damp earthen floor of the passage. The cold she felt refreshed her. With her bare feet she touched a sleeping man, stepped over him, and opened the door into the part of the hut where Prince Andrew lay. It was dark in there. In the farthest corner, on a bench beside a bed on which something was lying, stood a tallow candle with a long, thick, and smoldering wick.

> Russian: Она отворила дверь, перешагнула порог и ступила на сырую холодную землю сеней. Обхвативший холод освежил ее. Она ощупала босою ногой спящего человека, перешагнула через него и отворила дверь в избу, где лежал князь Андрей. В избе этой было темно. В заднем углу у кровати, на которой лежало что-то, на лавке стояла нагоревшая большим грибом сальная свечка.

[¶25] From the moment she had been told that morning of Prince Andrew’s wound and his presence there, Natásha had resolved to see him. She did not know why she had to, she knew the meeting would be painful, but felt the more convinced that it was necessary.

> Russian: Наташа с утра еще, когда ей сказали про рану и присутствие князя Андрея, решила, что она должна видеть его. Она не знала, для чего это должно было, но она знала, что свидание будет мучительно, и тем более она была убеждена, что оно было необходимо.

[¶26] All day she had lived only in hope of seeing him that night. But now that the moment had come she was filled with dread of what she might see. How was he maimed? What was left of him? Was he like that incessant moaning of the adjutant’s? Yes, he was altogether like that. In her imagination he was that terrible moaning personified. When she saw an indistinct shape in the corner, and mistook his knees raised under the quilt for his shoulders, she imagined a horrible body there, and stood still in terror. But an irresistible impulse drew her forward. She cautiously took one step and then another, and found herself in the middle of a small room containing baggage. Another man—Timókhin—was lying in a corner on the benches beneath the icons, and two others—the doctor and a valet—lay on the floor.

> Russian: Весь день она жила только надеждой того, что ночью она увидит его. Но теперь, когда наступила эта минута, на нее нашел ужас того, чтò она увидит. Как он был изуродован? Чтò оставалось от него? Такой ли он был, какой был этот неумолкавший стон адъютанта? Да, он весь такой. Он был в ее воображении олицетворение этого ужасного стона. Когда она увидала неясную массу в углу, и приняла его поднятые под одеялом колени за его плечи, она представила себе какое-то ужасное тело и в ужасе остановилась. Но непреодолимая сила влекла ее вперед. Она осторожно ступила один шаг, другой и очутилась на середине небольшой загроможденной избы. В избе под образами лежал на лавках другой человек (это был Тимохин) и на полу лежали еще два какие-то человека (это были доктор и камердинер).

[¶27] The valet sat up and whispered something. Timókhin, kept awake by the pain in his wounded leg, gazed with wide-open eyes at this strange apparition of a girl in a white chemise, dressing jacket, and nightcap. The valet’s sleepy, frightened exclamation, “What do you want? What’s the matter?” made Natásha approach more swiftly to what was lying in the corner. Horribly unlike a man as that body looked, she must see him. She passed the valet, the snuff fell from the candle wick, and she saw Prince Andrew clearly with his arms outside the quilt, and such as she had always seen him.

> Russian: Камердинер приподнялся и прошептал что-то. Тимохин, страдая от боли в раненой ноге, не спал и во все глаза смотрел на странное явление девушки в белой рубашке, кофте и ночном чепчике. Сонные и испуганные слова камердинера — «чего вам, зачем?» только заставили скорее Наташу подойти к тому, чтò лежало в углу. Как ни страшно непохоже на человека было это тело, она должна была его видеть. Она миновала камердинера, нагоревший гриб свечки свалился, и она ясно увидала лежащего с выпростанными руками на одеяле князя Андрея такого, каким она его всегда видела.

[¶28] He was the same as ever, but the feverish color of his face, his glittering eyes rapturously turned toward her, and especially his neck, delicate as a child’s, revealed by the turn-down collar of his shirt, gave him a peculiarly innocent, childlike look, such as she had never seen on him before. She went up to him and with a swift, flexible, youthful movement dropped on her knees.

> Russian: Он был такой же, как всегда; но воспаленный цвет его лица, блестящие глаза, устремленные восторженно на нее, а в особенности нежная детская шея, выступавшая из отложенного воротника рубашки, давали ему особый невинный, ребяческий вид, которого однако она никогда не видала в князе Андрее. Она подошла к нему и быстрым, гибким, молодым движением стала на колени.

[¶29] He smiled and held out his hand to her.

> Russian: Он улыбнулся и протянул ей руку.

## 256. Book Eleven · Chapter XXXII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/256/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/256/#p-N

[¶0] Seven days had passed since Prince Andrew found himself in the ambulance station on the field of Borodinó. His feverish state and the inflammation of his bowels, which were injured, were in the doctor’s opinion sure to carry him off. But on the seventh day he ate with pleasure a piece of bread with some tea, and the doctor noticed that his temperature was lower. He had regained consciousness that morning. The first night after they left Moscow had been fairly warm and he had remained in the calèche, but at Mytíshchi the wounded man himself asked to be taken out and given some tea. The pain caused by his removal into the hut had made him groan aloud and again lose consciousness. When he had been placed on his camp bed he lay for a long time motionless with closed eyes. Then he opened them and whispered softly: “And the tea?” His remembering such a small detail of everyday life astonished the doctor. He felt Prince Andrew’s pulse, and to his surprise and dissatisfaction found it had improved. He was dissatisfied because he knew by experience that if his patient did not die now, he would do so a little later with greater suffering. Timókhin, the red-nosed major of Prince Andrew’s regiment, had joined him in Moscow and was being taken along with him, having been wounded in the leg at the battle of Borodinó. They were accompanied by a doctor, Prince Andrew’s valet, his coachman, and two orderlies.

> Russian: Для князя Андрея прошло семь дней с того времени, как он очнулся на перевязочном пункте Бородинского поля. Всё это время он находился почти в постоянном беспамятстве. Горячечное состояние и воспаление кишок, которые были повреждены, по мнению доктора ехавшего с раненым, должны были унести его. Но на 7-й день он с удовольствием съел ломоть хлеба с чаем, и доктор заметил, что общий жар уменьшился. Князь Андрей по утру пришел в сознание. Первую ночь после выезда из Москвы было довольно тепло, и князь Андрей был оставлен для ночлега в коляске; но в Мытищах раненый сам потребовал, чтоб его вынесли и чтоб ему дали чаю. Боль, причиненная ему переноской в избу, заставила князя Андрея громко стонать и потерять опять сознание. Когда его уложили на походной кровати, он долго лежал с закрытыми глазами без движения. Потом он открыл их и тихо прошептал: «Что же чаю?» Памятливость эта к мелким подробностям жизни поразила доктора. Он пощупал пульс и к удивлению и неудовольствию своему заметил, что пульс бил лучше. К неудовольствию своему это заметил доктор, потому что он по опыту своему был убежден, что жить князь Андрей не может, и что ежели он не умрет теперь, то он только с бòльшими страданиями умрет несколько времени после. С князем Андреем везли присоединившегося к ним в Москве майора его полка Тимохина с красным носиком, раненого в ногу, в том же Бородинском сражении. При них ехал доктор, камердинер князя, его кучер и два денщика.

[¶1] They gave Prince Andrew some tea. He drank it eagerly, looking with feverish eyes at the door in front of him as if trying to understand and remember something.

> Russian: Князю Андрею дали чаю. Он жадно пил, лихорадочными глазами глядя вперед себя на дверь, как бы стараясь что-то понять и припомнить.

[¶2] “I don’t want any more. Is Timókhin here?” he asked. Timókhin crept along the bench to him.

> Russian: — Не хочу больше. Тимохин тут? — спросил он. Тимохин подполз к нему по лавке.

[¶3] “I am here, your excellency.”

> Russian: — Я здесь, ваше сиятельство.

[¶4] “How’s your wound?”

> Russian: — Как рана?

[¶5] “Mine, sir? All right. But how about you?” Prince Andrew again pondered as if trying to remember something.

> Russian: — Моя-то-с? Ничего. Вот вы-то? — Князь Андрей опять задумался, как будто припоминая что-то.

[¶6] “Couldn’t one get a book?” he asked.

> Russian: — Нельзя ли достать книгу? — сказал он.

[¶7] “What book?”

> Russian: — Какую книгу?

[¶8] “The Gospels. I haven’t one.” The doctor promised to procure it for him and began to ask how he was feeling. Prince Andrew answered all his questions reluctantly but reasonably, and then said he wanted a bolster placed under him as he was uncomfortable and in great pain. The doctor and valet lifted the cloak with which he was covered and, making wry faces at the noisome smell of mortifying flesh that came from the wound, began examining that dreadful place. The doctor was very much displeased about something and made a change in the dressings, turning the wounded man over so that he groaned again and grew unconscious and delirious from the agony. He kept asking them to get him the book and put it under him.

> Russian: — Евангелие! У меня нет. — Доктор обещался достать, и стал расспрашивать князя о том, чтò он чувствует. Князь Андрей неохотно, но разумно отвечал на все вопросы доктора и потом сказал, что ему надо бы подложить валик, а то неловко и очень больно. Доктор и камердинер подняли шинель, которою он был накрыт, и морщась от тяжкого запаха гнилого мяса, распространявшегося от раны, стали рассматривать это страшное место. Доктор чем-то очень остался недоволен, что-то иначе переделал, перевернул раненого так, что тот опять застонал, и от боли, во время поворачивания, опять потерял сознание и стал бредить. Он всё говорил о том, чтоб ему достали поскорее эту книгу и подложили бы ее туда.

[¶9] “What trouble would it be to you?” he said. “I have not got one. Please get it for me and put it under for a moment,” he pleaded in a piteous voice.

> Russian: — И чтò это вам стоит! — говорил он. — У меня ее нет — достаньте пожалуста, — подложите на минуточку, — говорил он жалким голосом.

[¶10] The doctor went into the passage to wash his hands.

> Russian: Доктор вышел в сени, чтоб умыть руки.

[¶11] “You fellows have no conscience,” said he to the valet who was pouring water over his hands. “For just one moment I didn’t look after you... It’s such pain, you know, that I wonder how he can bear it.”

> Russian: — Ах бессовестные, право, — говорил доктор камердинеру, лившему ему воду на руки. — Только на минуту не досмотрел. Ведь это такая боль, что я удивляюсь, как он терпит.

[¶12] “By the Lord Jesus Christ, I thought we had put something under him!” said the valet.

> Russian: — Мы, кажется, подложили, Господи Иисусе Христе, — говорил камердинер.

[¶13] The first time Prince Andrew understood where he was and what was the matter with him and remembered being wounded and how was when he asked to be carried into the hut after his calèche had stopped at Mytíshchi. After growing confused from pain while being carried into the hut he again regained consciousness, and while drinking tea once more recalled all that had happened to him, and above all vividly remembered the moment at the ambulance station when, at the sight of the sufferings of a man he disliked, those new thoughts had come to him which promised him happiness. And those thoughts, though now vague and indefinite, again possessed his soul. He remembered that he had now a new source of happiness and that this happiness had something to do with the Gospels. That was why he asked for a copy of them. The uncomfortable position in which they had put him and turned him over again confused his thoughts, and when he came to himself a third time it was in the complete stillness of the night. Everybody near him was sleeping. A cricket chirped from across the passage; someone was shouting and singing in the street; cockroaches rustled on the table, on the icons, and on the walls, and a big fly flopped at the head of the bed and around the candle beside him, the wick of which was charred and had shaped itself like a mushroom.

> Russian: В первый раз князь Андрей понял, где он был и чтò с ним было и вспомнил то, что он был ранен и как, в ту минуту, когда коляска остановилась в Мытищах, он попросился в избу. Спутавшись опять от боли, он опомнился другой раз в избе, когда пил чай и тут опять, повторив в своем воспоминании всё, чтò с ним было, он живее всего представил себе ту минуту на перевязочном пункте, когда, при виде страданий нелюбимого им человека, ему пришли эти новые сулившие ему счастие мысли. И мысли эти, хотя и неясно и неопределенно, теперь опять овладели его душой. Он вспомнил, что у него было теперь новое счастье, и что это счастье имело что-то такое общее с Евангелием. Потому-то он попросил Евангелия. Но дурное положение, которое дали его ране и новое переворачиванье опять смешали его мысли, и он в третий раз очнулся к жизни уже в совершенной тишине ночи. Все спали вокруг него. Сверчок кричал через сени, на улице кто-то кричал и пел, тараканы шелестили по столу, по образам, и по стенам, толстая муха билась у него по изголовью и около сальной свечи, нагоревшей большим грибом и стоявшей подле него.

[¶14] His mind was not in a normal state. A healthy man usually thinks of, feels, and remembers innumerable things simultaneously, but has the power and will to select one sequence of thoughts or events on which to fix his whole attention. A healthy man can tear himself away from the deepest reflections to say a civil word to someone who comes in and can then return again to his own thoughts. But Prince Andrew’s mind was not in a normal state in that respect. All the powers of his mind were more active and clearer than ever, but they acted apart from his will. Most diverse thoughts and images occupied him simultaneously. At times his brain suddenly began to work with a vigor, clearness, and depth it had never reached when he was in health, but suddenly in the midst of its work it would turn to some unexpected idea and he had not the strength to turn it back again.

> Russian: Душа его была не в нормальном состоянии. Здоровый человек обыкновенно мыслит, ощущает и вспоминает одновременно о бесчисленном количестве предметов, но имеет власть и силу, избрав один ряд мыслей или явлений, на этом ряде явлений остановить всё свое внимание. Здоровый человек в минуту глубочайшего размышления отрывается, чтобы сказать учтивое слово вошедшему человеку, и опять возвращается к своим мыслям. Душа же князя Андрея была не в нормальном состоянии в этом отношении. Все силы его души были деятельнее, яснее чем когда-нибудь, но они действовали вне его воли. Самые разнообразные мысли и представления одновременно владели им. Иногда мысль его вдруг начинала работать, и с такою силой, ясностью и глубиною, с какою никогда она не была в силах действовать в здоровом состоянии; но вдруг, посредине своей работы, она обрывалась, заменялась каким-нибудь неожиданным представлением, и не было сил возвратиться к ней.

[¶15] “Yes, a new happiness was revealed to me of which man cannot be deprived,” he thought as he lay in the semidarkness of the quiet hut, gazing fixedly before him with feverish wide open eyes. “A happiness lying beyond material forces, outside the material influences that act on man—a happiness of the soul alone, the happiness of loving. Every man can understand it, but to conceive it and enjoin it was possible only for God. But how did God enjoin that law? And why was the Son...?” And suddenly the sequence of these thoughts broke off, and Prince Andrew heard (without knowing whether it was a delusion or reality) a soft whispering voice incessantly and rhythmically repeating “piti-piti-piti,” and then “titi,” and then again “piti-piti-piti,” and “ti-ti” once more. At the same time he felt that above his face, above the very middle of it, some strange airy structure was being erected out of slender needles or splinters, to the sound of this whispered music. He felt that he had to balance carefully (though it was difficult) so that this airy structure should not collapse; but nevertheless it kept collapsing and again slowly rising to the sound of whispered rhythmic music—“it stretches, stretches, spreading out and stretching,” said Prince Andrew to himself. While listening to this whispering and feeling the sensation of this drawing out and the construction of this edifice of needles, he also saw by glimpses a red halo round the candle, and heard the rustle of the cockroaches and the buzzing of the fly that flopped against his pillow and his face. Each time the fly touched his face it gave him a burning sensation and yet to his surprise it did not destroy the structure, though it knocked against the very region of his face where it was rising. But besides this there was something else of importance. It was something white by the door—the statue of a sphinx, which also oppressed him.

> Russian: «Да, мне открылось новое счастье, неотъемлемое от человека», думал он, лежа в полутемной тихой избе и глядя вперед лихорадочно-раскрытыми, остановившимися глазами. «Счастье, находящееся вне материальных сил, вне материальных внешних влияний на человека, счастье одной души, счастье любви! Понять его может всякий человек, но сознать и предписать его мог только один Бог. Но как же Бог предписал этот закон? Почему сын?...» И вдруг ход мыслей этих оборвался, и князь Андрей услыхал (не зная в бреду или в действительности он слышит это), услыхал какой-то тихий шепчущий голос, неумолкаемо в такт твердивший: «И пити-пити-пити» и потом «и ти-ти» и опять «и пити-пити-пити» и опять «и ти-ти». Вместе с этим, под звук этой шепчущей музыки, князь Андрей чувствовал, что над лицом его, над самою серединой воздвигалось какое-то странное воздушное здание из тонких иголок или лучинок. Он чувствовал (хотя это и тяжело ему было), что ему надо было старательно держать равновесие, для того чтобы воздвигавшееся здание это не завалилось; но оно всё-таки заваливалось и опять медленно воздвигалось при звуках равномерно шепчущей музыки. «Тянется! тянется! растягивается и всё тянется», говорил себе князь Андрей. Вместе с прислушиваньем к шопоту и с ощущением этого тянущегося и воздвигающегося здания из иголок, князь Андрей видел урывками и красный окруженный свет свечки и слышал шуршанье тараканов и шуршанье мухи, бившейся на подушке и на лице его. И всякий раз как муха прикасалась к его лицу, она производила жгучее ощущение; но вместе с тем его удивляло то, что, ударяясь в самую область воздвигавшегося на лице его здания, муха не разрушала его. Но кроме этого было еще одно важное. Это было белое у двери, это была статуя сфинкса, которая тоже давила его.

[¶16] “But perhaps that’s my shirt on the table,” he thought, “and that’s my legs, and that is the door, but why is it always stretching and drawing itself out, and ‘piti-piti-piti’ and ‘ti-ti’ and ‘piti-piti-piti’...? That’s enough, please leave off!” Prince Andrew painfully entreated someone. And suddenly thoughts and feelings again swam to the surface of his mind with peculiar clearness and force.

> Russian: «Но может быть это моя рубашка на столе», думал князь Андрей, «а это мои ноги, а это дверь, но отчего же всё тянется и выдвигается и пити-пити-пити и ти-ти — и пити-пити-пити... — Довольно, перестань пожалуста, оставь», тяжело просил кого-то князь Андрей. И вдруг опять выплывала мысль и чувство с необыкновенною ясностью и силой.

[¶17] “Yes—love,” he thought again quite clearly. “But not love which loves for something, for some quality, for some purpose, or for some reason, but the love which I—while dying—first experienced when I saw my enemy and yet loved him. I experienced that feeling of love which is the very essence of the soul and does not require an object. Now again I feel that bliss. To love one’s neighbors, to love one’s enemies, to love everything, to love God in all His manifestations. It is possible to love someone dear to you with human love, but an enemy can only be loved by divine love. That is why I experienced such joy when I felt that I loved that man. What has become of him? Is he alive?... “When loving with human love one may pass from love to hatred, but divine love cannot change. No, neither death nor anything else can destroy it. It is the very essence of the soul. Yet how many people have I hated in my life? And of them all, I loved and hated none as I did her.” And he vividly pictured to himself Natásha, not as he had done in the past with nothing but her charms which gave him delight, but for the first time picturing to himself her soul. And he understood her feelings, her sufferings, shame, and remorse. He now understood for the first time all the cruelty of his rejection of her, the cruelty of his rupture with her. “If only it were possible for me to see her once more! Just once, looking into those eyes to say...”

> Russian: «Да, любовь (думал он опять с совершенною ясностью), но не та любовь, которая любит за что-нибудь, для чего-нибудь, или почему-нибудь, но та любовь, которую я испытал в первый раз, когда умирая я увидал своего врага и всё-таки полюбил его. Я испытал то чувство любви, которая есть самая сущность души и для которой не нужно предмета. Я и теперь испытываю это блаженное чувство. — Любить ближних, любить врагов своих. Всё любить — любить Бога во всех проявлениях. Любить человека дорогого можно человеческою любовью; но только врага можно любить любовью божескою. И от этого-то я испытал такую радость, когда я почувствовал, что люблю того человека. Чтò с ним? Жив ли он... Любя человеческою любовью можно от любви перейти к ненависти; но божеская любовь не может измениться. Ничто, ни смерть, ничто не может разрушить ее. Она есть сущность души. А сколь многих людей я ненавидел в своей жизни. И из всех людей никого больше не любил я и не ненавидел как ее». И он живо представил себе Наташу не так, как он представлял себе ее прежде, с одною ее прелестью, радостною для себя; но в первый раз представил себе ее душу. И он понял ее чувство, ее страданья, стыд, раскаянье. Он теперь в первый раз понял всю жестокость своего отказа, видел жестокость своего разрыва с нею. «Ежели бы мне было возможно только еще один раз увидать ее. Один раз, глядя в эти глаза, сказать...»

[¶18] “Piti-piti-piti and ti-ti and piti-piti-piti boom!” flopped the fly.... And his attention was suddenly carried into another world, a world of reality and delirium in which something particular was happening. In that world some structure was still being erected and did not fall, something was still stretching out, and the candle with its red halo was still burning, and the same shirtlike sphinx lay near the door; but besides all this something creaked, there was a whiff of fresh air, and a new white sphinx appeared, standing at the door. And that sphinx had the pale face and shining eyes of the very Natásha of whom he had just been thinking.

> Russian: И пити-пити-пити и ти-ти, и пити-пити — бум, ударилась муха... И внимание его вдруг перенеслось в другой мир действительности и бреда, в котором что-то происходило особенное. Всё так же в этом мире всё воздвигалось, не разрушаясь, здание, всё так же тянулось что-то, так же с красным кругом горела свечка, та же рубашка-сфинкс лежала у двери; но кроме всего этого, что-то скрипнуло, пахнуло свежим ветром, и новый белый сфинкс стоячий явился пред дверью. И в голове этого сфинкса было бледное лицо и блестящие глаза той самой Наташи, о которой он сейчас думал.

[¶19] “Oh, how oppressive this continual delirium is,” thought Prince Andrew, trying to drive that face from his imagination. But the face remained before him with the force of reality and drew nearer. Prince Andrew wished to return to that former world of pure thought, but he could not, and delirium drew him back into its domain. The soft whispering voice continued its rhythmic murmur, something oppressed him and stretched out, and the strange face was before him. Prince Andrew collected all his strength in an effort to recover his senses, he moved a little, and suddenly there was a ringing in his ears, a dimness in his eyes, and like a man plunged into water he lost consciousness. When he came to himself, Natásha, that same living Natásha whom of all people he most longed to love with this new pure divine love that had been revealed to him, was kneeling before him. He realized that it was the real living Natásha, and he was not surprised but quietly happy. Natásha, motionless on her knees (she was unable to stir), with frightened eyes riveted on him, was restraining her sobs. Her face was pale and rigid. Only in the lower part of it something quivered.

> Russian: «О, как тяжел этот не перестающий бред!», подумал князь Андрей, стараясь изгнать это лицо из своего воображения. Но лицо это стояло пред ним с силою действительности, и лицо это приближалось. Князь Андрей хотел вернуться к прежнему миру чистой мысли, но он не мог, и бред втягивал его в свою область. Тихий шепчущий голос продолжал свой мерный лепет, что-то давило, тянулось, и странное лицо стояло перед ним. Князь Андрей собрал все свои силы, чтоб опомниться; он пошевелился, и вдруг в ушах его зазвенело, в глазах помутилось, и он, как человек окунувшийся в воду, потерял сознание. Когда он очнулся, Наташа, та самая живая Наташа, которую из всех людей в мире ему более всего хотелось любить тою новою, чистою, божескою любовью, которая была теперь открыта ему, стояла перед ним на коленах. Он понял, что это была живая, настоящая Наташа и не удивился, но тихо обрадовался. Наташа, стоя на коленах, испуганно, но прикованно (она не могла двинуться) глядела на него, удерживая рыдания. Лицо ее было бледно и неподвижно. Только в нижней части его трепетало что-то.

[¶20] Prince Andrew sighed with relief, smiled, and held out his hand.

> Russian: Князь Андрей облегчительно вздохнул, улыбнулся и протянул руку.

[¶21] “You?” he said. “How fortunate!”

> Russian: — Вы? — сказал он. — Как счастливо!

[¶22] With a rapid but careful movement Natásha drew nearer to him on her knees and, taking his hand carefully, bent her face over it and began kissing it, just touching it lightly with her lips.

> Russian: Наташа быстрым, но осторожным движением подвинулась к нему на коленях и, взяв осторожно его руку, нагнулась над ней лицом и стала целовать ее, чуть дотрогиваясь губами.

[¶23] “Forgive me!” she whispered, raising her head and glancing at him. “Forgive me!”

> Russian: — Простите! — сказала она шопотом, подняв голову и взглядывая на него. — Простите меня!

[¶24] “I love you,” said Prince Andrew.

> Russian: — Я вас люблю, — сказал князь Андрей.

[¶25] “Forgive...!”

> Russian: — Простите...

[¶26] “Forgive what?” he asked.

> Russian: — Чтò простить? — спросил князь Андрей.

[¶27] “Forgive me for what I ha-ve do-ne!” faltered Natásha in a scarcely audible, broken whisper, and began kissing his hand more rapidly, just touching it with her lips.

> Russian: — Простите меня за то, чтò я сде...лала, — чуть слышным прерывным шопотом проговорила Наташа и чаще стала, чуть дотрогиваясь губами, целовать руку.

[¶28] “I love you more, better than before,” said Prince Andrew, lifting her face with his hand so as to look into her eyes.

> Russian: — Я люблю тебя больше, лучше чем прежде, — сказал князь Андрей, поднимая рукой ее лицо, так чтоб он мог глядеть в ее глаза.

[¶29] Those eyes, filled with happy tears, gazed at him timidly, compassionately, and with joyous love. Natásha’s thin pale face, with its swollen lips, was more than plain—it was dreadful. But Prince Andrew did not see that, he saw her shining eyes which were beautiful. They heard the sound of voices behind them.

> Russian: Глаза эти, налитые счастливыми слезами, робко, сострадательно и радостно-любовно смотрели на него. Худое и бледное лицо Наташи с распухшими губами было более чем некрасиво, оно было страшно. Но князь Андрей не видел этого лица, он видел сияющие глаза, которые были прекрасны. Сзади их послышался говор.

[¶30] Peter the valet, who was now wide awake, had roused the doctor. Timókhin, who had not slept at all because of the pain in his leg, had long been watching all that was going on, carefully covering his bare body with the sheet as he huddled up on his bench.

> Russian: Петр камердинер, теперь совсем очнувшийся от сна, разбудил доктора. Тимохин, не спавший всё время от боли в ноге, давно уже видел всё, чтò делалось и старательно закрывая простыней свое неодетое тело, ежился на лавке.

[¶31] “What’s this?” said the doctor, rising from his bed. “Please go away, madam!”

> Russian: — Это чтó такое? — сказал доктор, приподнявшись с своего ложа. — Извольте итти, сударыня.

[¶32] At that moment a maid sent by the countess, who had noticed her daughter’s absence, knocked at the door.

> Russian: В это же время в дверь стучалась девушка, посланная графиней, хватившеюся дочери.

[¶33] Like a somnambulist aroused from her sleep Natásha went out of the room and, returning to her hut, fell sobbing on her bed.

> Russian: Как сомнамбулка, которую разбудили в середине ее сна, Наташа вышла из комнаты и, вернувшись в свою избу, рыдая упала на свою постель.

[¶34] From that time, during all the rest of the Rostóvs’ journey, at every halting place and wherever they spent a night, Natásha never left the wounded Bolkónski, and the doctor had to admit that he had not expected from a young girl either such firmness or such skill in nursing a wounded man.

> Russian: С этого дня, во время всего дальнейшего путешествия Ростовых, на всех отдыхах и ночлегах, Наташа не отходила от раненого Болконского, и доктор должен был признаться, что он не ожидал от девицы ни такой твердости ни такого искусства ходить за раненым.

[¶35] Dreadful as the countess imagined it would be should Prince Andrew die in her daughter’s arms during the journey—as, judging by what the doctor said, it seemed might easily happen—she could not oppose Natásha. Though with the intimacy now established between the wounded man and Natásha the thought occurred that should he recover their former engagement would be renewed, no one—least of all Natásha and Prince Andrew—spoke of this: the unsettled question of life and death, which hung not only over Bolkónski but over all Russia, shut out all other considerations.

> Russian: Как ни страшна казалась для графини мысль, что князь Андрей мог (весьма вероятно по словам доктора) умереть во время дороги на руках ее дочери, она не могла противиться Наташе. Хотя, вследствие теперь установившегося сближения между раненым князем Андреем и Наташей, приходило в голову, что в случае выздоровления прежние отношения жениха и невесты будут возобновлены, никто, еще менее Наташа и князь Андрей, не говорил об этом: нерешенный, висящий вопрос жизни или смерти, не только над Болконским, но над всею Россией заслонял все другие предположения.

## 257. Book Eleven · Chapter XXXIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/257/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/257/#p-N

[¶0] On the third of September Pierre awoke late. His head was aching, the clothes in which he had slept without undressing felt uncomfortable on his body, and his mind had a dim consciousness of something shameful he had done the day before. That something shameful was his yesterday’s conversation with Captain Ramballe.

> Russian: Пьер проснулся 3-го сентября поздно. Голова его болела, платье, в котором он спал не раздеваясь, тяготило его тело, и на душе было смутное сознание чего-то постыдного, совершенного накануне; это постыдное был вчерашний разговор с капитаном Рамбалем.

[¶1] It was eleven by the clock, but it seemed peculiarly dark out of doors. Pierre rose, rubbed his eyes, and seeing the pistol with an engraved stock which Gerásim had replaced on the writing table, he remembered where he was and what lay before him that very day.

> Russian: Часы показывали 11, но на дворе казалось особенно пасмурно. Пьер встал, протер глаза и, увидав пистолет с вырезным ложем, который Герасим положил опять на письменный стол, Пьер вспомнил то, где он находился и что ему предстояло именно в нынешний день.

[¶2] “Am I not too late?” he thought. “No, probably he won’t make his entry into Moscow before noon.” Pierre did not allow himself to reflect on what lay before him, but hastened to act.

> Russian: — Уж не опоздал ли я? — подумал Пьер. — Нет, вероятно он сделает свой въезд в Москву не ранее 12-ти. Пьер не позволял себе размышлять о том, чтò ему предстояло, но торопился поскорее действовать.

[¶3] After arranging his clothes, he took the pistol and was about to go out. But it then occurred to him for the first time that he certainly could not carry the weapon in his hand through the streets. It was difficult to hide such a big pistol even under his wide coat. He could not carry it unnoticed in his belt or under his arm. Besides, it had been discharged, and he had not had time to reload it. “No matter, the dagger will do,” he said to himself, though when planning his design he had more than once come to the conclusion that the chief mistake made by the student in 1809 had been to try to kill Napoleon with a dagger. But as his chief aim consisted not in carrying out his design, but in proving to himself that he would not abandon his intention and was doing all he could to achieve it, Pierre hastily took the blunt jagged dagger in a green sheath which he had bought at the Súkharev market with the pistol, and hid it under his waistcoat.

> Russian: Оправив на себе платье, Пьер взял в руки: пистолет и сбирался уже итти. Но тут ему в первый раз пришла мысль о том, каким образом, не в руке же по улице нести ему это оружие. Даже и под широким кафтаном трудно было спрятать большой пистолет. Ни за поясом, ни под мышкой нельзя было поместить его незаметным. Кроме того пистолет был разряжен, а Пьер не успел зарядить его. «Всё равно кинжал», сказал себе Пьер, хотя он не раз, обсуживая исполнение своего намерения, решал сам с собою, что главная ошибка студента в 1809 году состояла в том, что он хотел убить Наполеона кинжалом. Но как будто главная цель Пьера состояла не в том, чтоб исполнить задуманное дело, а в том, чтобы показать самому себе, что не отрекается от своего намерения и делает всё для исполнения его, Пьер поспешно взял купленный им у Сухаревой башни вместе с пистолетом тупой зазубренный кинжал в зеленых ножнах и спрятал его под жилет.

[¶4] Having tied a girdle over his coat and pulled his cap low on his head, Pierre went down the corridor, trying to avoid making a noise or meeting the captain, and passed out into the street.

> Russian: Подпоясав кафтан и надвинув шапку, Пьер, стараясь не шуметь и не встретить капитана, прошел по коридору и вышел на улицу.

[¶5] The conflagration, at which he had looked with so much indifference the evening before, had greatly increased during the night. Moscow was on fire in several places. The buildings in Carriage Row, across the river, in the Bazaar and the Povarskóy, as well as the barges on the Moskvá River and the timber yards by the Dorogomílov Bridge, were all ablaze.

> Russian: Тот пожар, на который так равнодушно смотрел он накануне вечером, за ночь значительно увеличился. Москва горела уже с разных сторон. Горели в одно и то же время Каретный ряд, Замоскворечье, Гостиный двор, Поварская, барки на Москве-реке и дровяной рынок у Дорогомиловского моста.

[¶6] Pierre’s way led through side streets to the Povarskóy and from there to the church of St. Nicholas on the Arbát, where he had long before decided that the deed should be done. The gates of most of the houses were locked and the shutters up. The streets and lanes were deserted. The air was full of smoke and the smell of burning. Now and then he met Russians with anxious and timid faces, and Frenchmen with an air not of the city but of the camp, walking in the middle of the streets. Both the Russians and the French looked at Pierre with surprise. Besides his height and stoutness, and the strange morose look of suffering in his face and whole figure, the Russians stared at Pierre because they could not make out to what class he could belong. The French followed him with astonishment in their eyes chiefly because Pierre, unlike all the other Russians who gazed at the French with fear and curiosity, paid no attention to them. At the gate of one house three Frenchmen, who were explaining something to some Russians who did not understand them, stopped Pierre asking if he did not know French.

> Russian: Путь Пьера лежал через переулки на Поварскую и оттуда на Арбат к Николе Явленному, у которого он в воображении своем давно определил место, на котором должно быть совершено его дело. У большей части домов были заперты ворота и ставни. Улицы и переулки были пустынны. В воздухе пахло гарью и дымом. Изредка встречались русские с беспокойно-робкими лицами и французы с негородским лагерным видом, шедшие по серединам улиц. И те и другие с удивлением смотрели на Пьера. Кроме большого роста и толщины, кроме странного мрачно-сосредоточенного и страдальческого выражения лица и всей фигуры, русские присматривались к Пьеру, потому что не понимали, к какому сословию мог принадлежать этот человек. Французы же с удивлением провожали его глазами в особенности потому, что Пьер, противно всем другим русским, испуганно и любопытно смотревшим на французов, не обращал на них никакого внимания. У ворот одного дома три француза, толковавшие что-то не понимавшим их русским людям, остановили Пьера, спрашивая, не знает ли он по-французски?

[¶7] Pierre shook his head and went on. In another side street a sentinel standing beside a green caisson shouted at him, but only when the shout was threateningly repeated and he heard the click of the man’s musket as he raised it did Pierre understand that he had to pass on the other side of the street. He heard nothing and saw nothing of what went on around him. He carried his resolution within himself in terror and haste, like something dreadful and alien to him, for, after the previous night’s experience, he was afraid of losing it. But he was not destined to bring his mood safely to his destination. And even had he not been hindered by anything on the way, his intention could not now have been carried out, for Napoleon had passed the Arbát more than four hours previously on his way from the Dorogomílov suburb to the Krémlin, and was now sitting in a very gloomy frame of mind in a royal study in the Krémlin, giving detailed and exact orders as to measures to be taken immediately to extinguish the fire, to prevent looting, and to reassure the inhabitants. But Pierre did not know this; he was entirely absorbed in what lay before him, and was tortured—as those are who obstinately undertake a task that is impossible for them not because of its difficulty but because of its incompatibility with their natures—by the fear of weakening at the decisive moment and so losing his self-esteem.

> Russian: Пьер отрицательно покачал головой и пошел дальше. В другом переулке на него крикнул часовой, стоявший у зеленого ящика и Пьер только на повторенный грозный крик и звук ружья, взятого часовым на руку, понял, что он должен был обойти другою стороной улицы. Он ничего не слышал и не видел вокруг себя. Он, как что-то страшное и чуждое ему, с поспешностью и ужасом нес в себе свое намерение, боясь — наученный опытом прошлой ночи — как-нибудь растерять его. Но Пьеру не суждено было донести в целости свое настроение до того места, куда он направлялся. Кроме того, ежели бы он и не был ничем задержан на пути, намерение его не могло быть исполнено уже потому, что Наполеон тому назад более 4-х часов проехал из Дорогомиловского предместья через Арбат в Кремль и теперь, в самом мрачном расположении духа, сидел в царском кабинете Кремлевского дворца и отдавал подробные обстоятельные приказания о мерах, которые должны были быть приняты немедленно для тушения пожара, предупреждения мародерства и успокоения жителей. Но Пьер не знал этого; он, весь поглощенный предстоящим, мучился, как мучаются люди, упрямо предпринявшие дело невозможное — не по трудностям, но по несвойственности дела с своею природой; он мучился страхом того, что он ослабеет в решительную минуту и, вследствие того, потеряет уважение к себе.

[¶8] Though he heard and saw nothing around him he found his way by instinct and did not go wrong in the side streets that led to the Povarskóy.

> Russian: Он хотя ничего не видел и не слышал вокруг себя, но инстинктом соображал дорогу и не ошибался переулками, выводившими его на Поварскую.

[¶9] As Pierre approached that street the smoke became denser and denser—he even felt the heat of the fire. Occasionally curly tongues of flame rose from under the roofs of the houses. He met more people in the streets and they were more excited. But Pierre, though he felt that something unusual was happening around him, did not realize that he was approaching the fire. As he was going along a footpath across a wide-open space adjoining the Povarskóy on one side and the gardens of Prince Gruzínski’s house on the other, Pierre suddenly heard the desperate weeping of a woman close to him. He stopped as if awakening from a dream and lifted his head.

> Russian: По мере того, как Пьер приближался к Поварской, дым становился сильнее и сильнее, становилось даже тепло от огня пожара. Изредка взвивались огненные языки из-за крыш домов. Больше народу встречалось на улицах, и народ этот был тревожнее. Но Пьер, хотя и чувствовал, что что-то такое необыкновенное творилось вокруг него, не отдавал себе отчета о том, что он подходил к пожару. Проходя по тропинке, шедшей по большому незастроенному месту, примыкавшему одною стороной к Поварской, другою к садам дома князя Грузинского, Пьер вдруг услыхал подле самого себя отчаянный плач женщины. Он остановился, как бы пробудившись от сна, и поднял голову.

[¶10] By the side of the path, on the dusty dry grass, all sorts of household goods lay in a heap: featherbeds, a samovar, icons, and trunks. On the ground, beside the trunks, sat a thin woman no longer young, with long, prominent upper teeth, and wearing a black cloak and cap. This woman, swaying to and fro and muttering something, was choking with sobs. Two girls of about ten and twelve, dressed in dirty short frocks and cloaks, were staring at their mother with a look of stupefaction on their pale frightened faces. The youngest child, a boy of about seven, who wore an overcoat and an immense cap evidently not his own, was crying in his old nurse’s arms. A dirty, barefooted maid was sitting on a trunk, and, having undone her pale-colored plait, was pulling it straight and sniffing at her singed hair. The woman’s husband, a short, round-shouldered man in the undress uniform of a civilian official, with sausage-shaped whiskers and showing under his square-set cap the hair smoothly brushed forward over his temples, with expressionless face was moving the trunks, which were placed one on another, and was dragging some garments from under them.

> Russian: В стороне от тропинки, на засохшей пыльной траве, были свалены кучей домашние пожитки: перины, самовар, образа и сундуки. На земле подле сундуков сидела немолодая, худая женщина, с длинными высунувшимися верхними зубами, одетая в черный салоп и чепчик. Женщина эта, качаясь и приговаривая что-то, надрываясь плакала. Две девочки, от 10-ти до 12-ти лет, одетые в грязные коротенькие платьица и салопчики, с выражением недоумения на бледных, испуганных лицах, смотрели на мать. Меньшой мальчик лет семи, в чуйке и в чужом огромном картузе, плакал на руках старухи-няньки. Босоногая, грязная девка сидела на сундуке и, распустив белесую косу, обдергивала опаленные волосы, принюхиваясь к ним. Муж, невысокий, сутуловатый человечек в виц-мундире с колесообразными бакенбардочками и гладкими височками, видневшимися из-под прямо надетого картуза, с неподвижным лицом раздвигал сундуки, поставленные один на другом, и вытаскивал из-под них какие-то одеяния.

[¶11] As soon as she saw Pierre, the woman almost threw herself at his feet.

> Russian: Женщина почти бросилась к ногам Пьера, когда она увидала его.

[¶12] “Dear people, good Christians, save me, help me, dear friends... help us, somebody,” she muttered between her sobs. “My girl... My daughter! My youngest daughter is left behind. She’s burned! Ooh! Was it for this I nursed you.... Ooh!”

> Russian: — Батюшки родимые, христиане православные, спасите, помогите, голубчик!... кто-нибудь помогите, — выговаривала она сквозь рыдания. Девочку!... Дочь!... Дочь мою меньшую оставили!... Сгорела! О о о! Для того я тебя леле... О о о!

[¶13] “Don’t, Mary Nikoláevna!” said her husband to her in a low voice, evidently only to justify himself before the stranger. “Sister must have taken her, or else where can she be?” he added.

> Russian: — Полно, Марья Николаевна, — тихим голосом, обратился муж к жене очевидно для того только, чтоб оправдаться пред посторонним человеком. — Должно сестрица унесла, а то больше где же быть! — прибавил он.

[¶14] “Monster! Villain!” shouted the woman angrily, suddenly ceasing to weep. “You have no heart, you don’t feel for your own child! Another man would have rescued her from the fire. But this is a monster and neither a man nor a father! You, honored sir, are a noble man,” she went on, addressing Pierre rapidly between her sobs. “The fire broke out alongside, and blew our way, the maid called out ‘Fire!’ and we rushed to collect our things. We ran out just as we were.... This is what we have brought away.... The icons, and my dowry bed, all the rest is lost. We seized the children. But not Katie! Ooh! O Lord!...” and again she began to sob. “My child, my dear one! Burned, burned!”

> Russian: — Истукан, злодей! — злобно закричала женщина, вдруг прекратив плач. — Сердца в тебе нет, свое детище не жалеешь, Другой бы из огня достал. А это истукан, а не человек, не отец. Вы благородный человек, — скороговоркой всхлипывая, обратилась женщина к Пьеру. — Загорелось рядом, — бросило к нам. Девка закричала: горит! Бросились собирать. В чем были, в том и выскочили... Вот чтó захватили... Божье благословенье да приданую постель, а то всё пропало. Хвать детей, Катечки нет. О о о! О Господи!... — и опять она зарыдала. — Дитятко мое милое, сгорело! сгорело!

[¶15] “But where was she left?” asked Pierre. From the expression of his animated face the woman saw that this man might help her. “Oh, dear sir!” she cried, seizing him by the legs. “My benefactor, set my heart at ease.... Aníska, go, you horrid girl, show him the way!” she cried to the maid, angrily opening her mouth and still farther exposing her long teeth.

> Russian: — Да где же, где же она осталась? — сказал Пьер. По выражению оживившегося лица его, женщина поняла, что этот человек мог помочь ей. — Батюшка! Отец! — закричала она, хватая его за ноги. — Благодетель, хоть сердце мое успокой... Аниска, иди, мерзкая, проводи, — крикнула она на девку, сердито раскрывая рот и этим движением еще больше выказывая свои длинные зубы.

[¶16] “Show me the way, show me, I... I’ll do it,” gasped Pierre rapidly.

> Russian: — Проводи, проводи, я.., я... сделаю я, — запыхавшимся голосом, поспешно сказал Пьер.

[¶17] The dirty maidservant stepped from behind the trunk, put up her plait, sighed, and went on her short, bare feet along the path. Pierre felt as if he had come back to life after a heavy swoon. He held his head higher, his eyes shone with the light of life, and with swift steps he followed the maid, overtook her, and came out on the Povarskóy. The whole street was full of clouds of black smoke. Tongues of flame here and there broke through that cloud. A great number of people crowded in front of the conflagration. In the middle of the street stood a French general saying something to those around him. Pierre, accompanied by the maid, was advancing to the spot where the general stood, but the French soldiers stopped him.

> Russian: Грязная девка вышла из-за сундука, прибрала косу и вздохнув пошла тупыми босыми ногами вперед по тропинке. Пьер как бы вдруг очнулся к жизни после тяжелого обморока. Он выше поднял голову, глаза его засветились блеском жизни, и он быстрыми шагами пошел за девкой, обогнал ее и вышел на Поварскую. Вся улица была застлана тучей черного дыма. Языки пламени кое-где вырывались из этой тучи. Народ большою толпой теснился пред пожаром. В середине улицы стоял французский генерал и говорил что-то окружающим его. Пьер, сопутствуемый девкой, подошел было к тому месту, где стоял генерал; но французские солдаты остановили его.

[¶18] “On ne passe pas!” * cried a voice.

> Russian: — On ne passe pas, — крикнул ему голос.

[¶19] * “You can’t pass!” “This way, uncle,” cried the girl. “We’ll pass through the side street, by the Nikúlins’!”

> Russian: — Сюда, дяденька, — крикнула девка: — мы переулком через Никулиных пройдем.

[¶20] Pierre turned back, giving a spring now and then to keep up with her. She ran across the street, turned down a side street to the left, and, passing three houses, turned into a yard on the right.

> Russian: Пьер повернулся назад и пошел, изредка подпрыгивая, чтобы поспевать за нею. Девка перебежала улицу, повернула налево в переулок и, пройдя три дома, завернула направо в ворота.

[¶21] “It’s here, close by,” said she and, running across the yard, opened a gate in a wooden fence and, stopping, pointed out to him a small wooden wing of the house, which was burning brightly and fiercely. One of its sides had fallen in, another was on fire, and bright flames issued from the openings of the windows and from under the roof.

> Russian: — Вот тут сейчас, — сказала девка и, пробежав двор, она отворила калитку в тесовом заборе и, остановившись, указала Пьеру на небольшой деревянный флигель, горевший светло и жарко. Одна сторона его обрушилась, другая горела, и пламя ярко выбивалось из под отверстий окон и из под крыши.

[¶22] As Pierre passed through the fence gate, he was enveloped by hot air and involuntarily stopped.

> Russian: Когда Пьер вошел в калитку, его обдало жаром, и он невольно остановился.

[¶23] “Which is it? Which is your house?” he asked.

> Russian: — Который, который ваш дом? — спросил он.

[¶24] “Ooh!” wailed the girl, pointing to the wing. “That’s it, that was our lodging. You’ve burned to death, our treasure, Katie, my precious little missy! Ooh!” lamented Aníska, who at the sight of the fire felt that she too must give expression to her feelings.

> Russian: — О-о-ох! — завыла девка, указывая на флигель. — Он самый, она самая наша фатера была. Сгорела ты, наше сокровище, Катечка, барышня моя ненаглядная, о-ох! — завыла Аниска при виде пожара, почувствовавши необходимость выказать и свои чувства.

[¶25] Pierre rushed to the wing, but the heat was so great that he involuntarily passed round in a curve and came upon the large house that was as yet burning only at one end, just below the roof, and around which swarmed a crowd of Frenchmen. At first Pierre did not realize what these men, who were dragging something out, were about; but seeing before him a Frenchman hitting a peasant with a blunt saber and trying to take from him a fox-fur coat, he vaguely understood that looting was going on there, but he had no time to dwell on that idea.

> Russian: Пьер сунулся к флигелю, но жар был так силен, что он невольно описал дугу вокруг флигеля и очутился подле большого дома, который еще горел только с одной стороны с крыши и около которого кишела толпа французов. Пьер сначала не понял, что делали эти французы, таскавшие что-то; но, увидав перед собою француза, который бил тупым тесаком мужика, отнимая у него лисью шубу, Пьер понял смутно, что тут грабили, но ему некогда было останавливаться на этой мысли.

[¶26] The sounds of crackling and the din of falling walls and ceilings, the whistle and hiss of the flames, the excited shouts of the people, and the sight of the swaying smoke, now gathering into thick black clouds and now soaring up with glittering sparks, with here and there dense sheaves of flame (now red and now like golden fish scales creeping along the walls), and the heat and smoke and rapidity of motion, produced on Pierre the usual animating effects of a conflagration. It had a peculiarly strong effect on him because at the sight of the fire he felt himself suddenly freed from the ideas that had weighed him down. He felt young, bright, adroit, and resolute. He ran round to the other side of the lodge and was about to dash into that part of it which was still standing, when just above his head he heard several voices shouting and then a cracking sound and the ring of something heavy falling close beside him.

> Russian: Звук треска и гула заваливающихся стен и потолков, свиста и шипенья пламени и оживленных криков народа, вид колеблющихся, то насупливающихся густых черных, то взмывающих, светлеющих облаков дыма с блестками искр и где сплошного, сноповидного, красного, где чешуйчато-золотого, перебирающегося по стенам пламени, ощущение жара и дыма и быстроты движения произвели на Пьера свое обычное возбуждающее действие пожаров. Действие это было в особенности сильно на Пьера потому, что Пьер вдруг, при виде этого пожара, почувствовал себя освобожденным от тяготивших его мыслей. Он чувствовал себя молодым, веселым, ловким и решительным. Он обежал флигелек со стороны дома и хотел уже бежать в ту часть его, которая еще стояла, когда над самою головой его послышался крик нескольких голосов и вслед затем треск и звон чего-то тяжелого, упавшего подле него.

[¶27] Pierre looked up and saw at a window of the large house some Frenchmen who had just thrown out the drawer of a chest, filled with metal articles. Other French soldiers standing below went up to the drawer.

> Russian: Пьер оглянулся и увидал в окнах дома французов, выкинувших ящик комода, наполненный какими-то металлическими вещами. Другие французские солдаты, стоявшие внизу, подошли к ящику.

[¶28] “What does this fellow want?” shouted one of them referring to Pierre.

> Russian: — Eh bien, qu’est ce qu’il veut celui-là, — крикнул один из французов на Пьера.

[¶29] “There’s a child in that house. Haven’t you seen a child?” cried Pierre.

> Russian: — Un enfant dans cette maison. N’avez vous pas vu un enfant? — сказал Пьер.

[¶30] “What’s he talking about? Get along!” said several voices, and one of the soldiers, evidently afraid that Pierre might want to take from them some of the plate and bronzes that were in the drawer, moved threateningly toward him.

> Russian: — Tiens, qu’est ce qu’il chante celui-là? Va te promener, — послышались голоса, и один из солдат, видимо боясь, чтобы Пьер не вздумал отнимать у них серебро и бронзы, которые были в ящике, угрожающе надвинулся на него.

[¶31] “A child?” shouted a Frenchman from above. “I did hear something squealing in the garden. Perhaps it’s his brat that the fellow is looking for. After all, one must be human, you know....” “Where is it? Where?” said Pierre. “There! There!” shouted the Frenchman at the window, pointing to the garden at the back of the house. “Wait a bit—I’m coming down.” And a minute or two later the Frenchman, a black-eyed fellow with a spot on his cheek, in shirt sleeves, really did jump out of a window on the ground floor, and clapping Pierre on the shoulder ran with him into the garden. “Hurry up, you others!” he called out to his comrades. “It’s getting hot.”

> Russian: — Un enfant? — закричал сверху француз, — j’ai entendu piailler quelque chose au jardin. Peut-être c’est son moutard au bonhomme. Faut être humain, voyez vous... — Où est-il? Où est-il? — спрашивал Пьер. — Par ici! par ici! — кричал ему француз из окна, показывая на сад, бывший за домом. — Attendez, je vais descendre. — И действительно, через минуту француз, черноглазый малый с каким-то пятном на щеке, в одной рубашке, выскочил из окна нижнего этажа и, хлопнув Пьера по плечу, побежал с ним в сад. — Dépêchez vous, vous autres, — крикнул он своим товарищам, — commence à faire chaud.

[¶32] When they reached a gravel path behind the house the Frenchman pulled Pierre by the arm and pointed to a round, graveled space where a three-year-old girl in a pink dress was lying under a seat.

> Russian: Выбежав за дом на усыпанную песком дорожку, француз дернул за руку Пьера и указал ему на круг. Под скамейкой лежала трехлетняя девочка в розовом платьице.

[¶33] “There is your child! Oh, a girl, so much the better!” said the Frenchman. “Good-by, Fatty. We must be human, we are all mortal you know!” and the Frenchman with the spot on his cheek ran back to his comrades.

> Russian: —Voilà votre moutard. Ah, une petite, tant mieux, — сказал француз. — A revoir, mon gros. Faut être humain. Nous sommes tous mortels, voyez-vous, — и француз с пятном на щеке побежал назад к своим товарищам.

[¶34] Breathless with joy, Pierre ran to the little girl and was going to take her in his arms. But seeing a stranger the sickly, scrofulous-looking child, unattractively like her mother, began to yell and run away. Pierre, however, seized her and lifted her in his arms. She screamed desperately and angrily and tried with her little hands to pull Pierre’s hands away and to bite them with her slobbering mouth. Pierre was seized by a sense of horror and repulsion such as he had experienced when touching some nasty little animal. But he made an effort not to throw the child down and ran with her to the large house. It was now, however, impossible to get back the way he had come; the maid, Aníska, was no longer there, and Pierre with a feeling of pity and disgust pressed the wet, painfully sobbing child to himself as tenderly as he could and ran with her through the garden seeking another way out.

> Russian: Пьер, задыхаясь от радости, подбежал к девочке и хотел взять, ее на руки. Но увидав чужого человека, золотушно-болезненная, похожая на мать, неприятная на вид, девочка закричала и бросилась бежать. Пьер однако схватил ее и поднял на руки; она завизжала отчаянно-злобным голосом и своими маленькими ручонками стала отрывать от себя руки Пьера и сопливым ртом кусать их. Пьера охватило чувство ужаса и гадливости подобное тому, которое он испытывал при прикосновении к какому-нибудь маленькому животному. Но он сделал усилие над собою, чтобы не бросить ребенка и побежал с ним назад к большому дому. Но пройти уже нельзя было назад тою же дорогой: девки Аниски уже не было, и Пьер с чувством жалости и отвращения, прижимая к себе как можно нежнее страдальчески всхлипывавшую и мокрую девочку, побежал через сад искать другого выхода.

## 258. Book Eleven · Chapter XXXIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/258/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/258/#p-N

[¶0] Having run through different yards and side streets, Pierre got back with his little burden to the Gruzínski garden at the corner of the Povarskóy. He did not at first recognize the place from which he had set out to look for the child, so crowded was it now with people and goods that had been dragged out of the houses. Besides Russian families who had taken refuge here from the fire with their belongings, there were several French soldiers in a variety of clothing. Pierre took no notice of them. He hurried to find the family of that civil servant in order to restore the daughter to her mother and go to save someone else. Pierre felt that he had still much to do and to do quickly. Glowing with the heat and from running, he felt at that moment more strongly than ever the sense of youth, animation, and determination that had come on him when he ran to save the child. She had now become quiet and, clinging with her little hands to Pierre’s coat, sat on his arm gazing about her like some little wild animal. He glanced at her occasionally with a slight smile. He fancied he saw something pathetically innocent in that frightened, sickly little face.

> Russian: Когда Пьер, обежав дворами и переулками, вышел назад с своею ношей к саду Грузинского, на углу Поварской, он в первую минуту не узнал того места, с которого он пошел за ребенком: так оно было загромождено народом и вытащенными из домов пожитками. Кроме русских семей с своим добром. спасавшихся здесь от пожара, тут же было и несколько французских солдат в различных одеяниях. Пьер не обратил на них внимания. Он спешил найти семейство чиновника, с тем чтоб отдать дочь матери и итти опять спасать еще кого-то. Пьеру казалось, что ему что-то еще многое и поскорее нужно сделать. Разогревшись от жара и беготни, Пьер еще сильнее в эту минуту испытывал то чувство молодости, оживления и решительности, которое охватило его, в то время как он побежал спасать ребенка. Девочка затихла теперь, и, держась ручонками за кафтан Пьера, сидела на его руке и, как дикий зверок, оглядывалась вокруг себя. Пьер изредка поглядывал на нее и слегка улыбался. Ему казалось, что он видел что-то трогательно-невинное в этом испуганном и болезненном личике.

[¶1] He did not find the civil servant or his wife where he had left them. He walked among the crowd with rapid steps, scanning the various faces he met. Involuntarily he noticed a Georgian or Armenian family consisting of a very handsome old man of Oriental type, wearing a new, cloth-covered, sheepskin coat and new boots, an old woman of similar type, and a young woman. That very young woman seemed to Pierre the perfection of Oriental beauty, with her sharply outlined, arched, black eyebrows and the extraordinarily soft, bright color of her long, beautiful, expressionless face. Amid the scattered property and the crowd on the open space, she, in her rich satin cloak with a bright lilac shawl on her head, suggested a delicate exotic plant thrown out onto the snow. She was sitting on some bundles a little behind the old woman, and looked from under her long lashes with motionless, large, almond-shaped eyes at the ground before her. Evidently she was aware of her beauty and fearful because of it. Her face struck Pierre and, hurrying along by the fence, he turned several times to look at her. When he had reached the fence, still without finding those he sought, he stopped and looked about him.

> Russian: На прежнем месте ни чиновника, ни его жены уже не было. Пьер быстрыми шагами ходил между народом, оглядывая разные лица, попадавшиеся ему. Невольно он заметил грузинское или армянское семейство, состоявшее из красивого, с восточным типом лица, очень старого человека, одетого в новый, крытый тулуп и новые сапоги, из старухи такого же типа и молодой женщины. Очень молодая женщина эта показалась Пьеру совершенством восточной красоты, с ее резкими дугою очерченными черными бровями и длинным необыкновенно нежно румяным и красивым лицом без всякого выражения. Среди раскиданных пожитков в толпе на площади, она, в своем богатом атласном салопе и ярко лиловом платке, накрывавшем ее голову, напоминала нежное тепличное растение, выброшенное на снег. Она сидела на узлах несколько позади старухи и неподвижно-большими, черными, продолговатыми, с длинными ресницами, глазами смотрела в землю. Видимо она знала свою красоту и боялась за нее. Лицо это поразило Пьера, и он, в своей поспешности, проходя вдоль забора, несколько раз оглянулся на нее. Дойдя до забора и всё-таки не найдя тех, кого ему было нужно, Пьер остановился, оглядываясь.

[¶2] With the child in his arms his figure was now more conspicuous than before, and a group of Russians, both men and women, gathered about him.

> Russian: Фигура Пьера с ребенком на руках теперь была более замечательна, чем прежде, и около него собралось несколько человек русских, мужчин и женщин.

[¶3] “Have you lost anyone, my dear fellow? You’re of the gentry yourself, aren’t you? Whose child is it?” they asked him.

> Russian: — Или потерял кого, милый человек? — Сами вы из благородных, что ли? Чей ребенок-то? — спрашивали у него.

[¶4] Pierre replied that the child belonged to a woman in a black coat who had been sitting there with her other children, and he asked whether anyone knew where she had gone.

> Russian: Пьер отвечал, что ребенок принадлежал женщине в черном салопе, которая сидела с детьми на этом месте и спрашивал, не знает ли кто ее и куда она перешла.

[¶5] “Why, that must be the Anférovs,” said an old deacon, addressing a pockmarked peasant woman. “Lord have mercy, Lord have mercy!” he added in his customary bass.

> Russian: — Ведь это Анферовы должны быть, — сказал старый дьякон, обращаясь к рябой бабе. — Господи помилуй, Господи помилуй, — прибавил он привычным басом.

[¶6] “The Anférovs? No,” said the woman. “They left in the morning. That must be either Mary Nikoláevna’s or the Ivánovs’!”

> Russian: — Где Анферовы? — сказала баба. — Анферовы еще с утра уехали. А это либо Марьи Николаевны, либо Ивановы.

[¶7] “He says ‘a woman,’ and Mary Nikoláevna is a lady,” remarked a house serf. “Do you know her? She’s thin, with long teeth,” said Pierre.

> Russian: — Он говорит женщина, а Марья Николаевна — барыня, — сказал дворовый человек. — Да вы знаете ее, зубы длинные, худая, — говорил Пьер.

[¶8] “That’s Mary Nikoláevna! They went inside the garden when these wolves swooped down,” said the woman, pointing to the French soldiers.

> Russian: — И есть Марья Николаевна. Они ушли в сад, как тут волки-то эти налетели, — сказала баба, указывая на французских солдат.

[¶9] “O Lord, have mercy!” added the deacon.

> Russian: — О, Господи помилуй, — прибавил опять дьякон.

[¶10] “Go over that way, they’re there. It’s she! She kept on lamenting and crying,” continued the woman. “It’s she. Here, this way!”

> Russian: — Вы пройдите вот туда-то, они там. Она и есть. Всё убивалась, плакала, — сказала опять баба. — Она и есть. Вот сюда-то.

[¶11] But Pierre was not listening to the woman. He had for some seconds been intently watching what was going on a few steps away. He was looking at the Armenian family and at two French soldiers who had gone up to them. One of these, a nimble little man, was wearing a blue coat tied round the waist with a rope. He had a nightcap on his head and his feet were bare. The other, whose appearance particularly struck Pierre, was a long, lank, round-shouldered, fair-haired man, slow in his movements and with an idiotic expression of face. He wore a woman’s loose gown of frieze, blue trousers, and large torn Hessian boots. The little barefooted Frenchman in the blue coat went up to the Armenians and, saying something, immediately seized the old man by his legs and the old man at once began pulling off his boots. The other in the frieze gown stopped in front of the beautiful Armenian girl and with his hands in his pockets stood staring at her, motionless and silent.

> Russian: Но Пьер не слушал бабы. Он уже несколько секунд, не спуская глаз, смотрел на то, что делалось в нескольких шагах от него. Он смотрел на армянское семейство и двух французских солдат, подошедших к армянам. Один из этих солдат, маленький, вертлявый человечек, был одёт в синюю шинель, подпоясанную веревкой. На голове его был колпак и ноги были босые. Другой, который особенно поразил Пьера, был длинный сутуловатый, белокурый, худой человек с медлительными движениями и идиотическим выражением лица. Этот был одет в фризовый капот, в синие штаны и большие, рваные ботфорты. Маленький француз, без сапог, в синей шинели, подойдя к армянам, тотчас же, сказав что-то, взялся за ноги старика, и старик тотчас же, поспешно стал снимать сапоги. Другой в капоте остановился против красавицы армянки и молча неподвижно, держа руки в карманах, смотрел на нее.

[¶12] “Here, take the child!” said Pierre peremptorily and hurriedly to the woman, handing the little girl to her. “Give her back to them, give her back!” he almost shouted, putting the child, who began screaming, on the ground, and again looking at the Frenchman and the Armenian family. The old man was already sitting barefoot. The little Frenchman had secured his second boot and was slapping one boot against the other. The old man was saying something in a voice broken by sobs, but Pierre caught but a glimpse of this, his whole attention was directed to the Frenchman in the frieze gown who meanwhile, swaying slowly from side to side, had drawn nearer to the young woman and taking his hands from his pockets had seized her by the neck.

> Russian: — Возьми, возьми ребенка, — проговорил Пьер, подавая девочку и повелительно и поспешно обращаясь к бабе. — Ты отдай им, отдай! — закричал он почти на бабу, сажая закричавшую девочку на землю, и опять оглянулся на французов и на армянское семейство. Старик уже сидел босой. Маленький француз снял с него последний сапог и похлопывал сапогами один о другой. Старик всхлипывая говорил что-то, но Пьер только мельком видел это; всё внимание его было обращено на француза в капоте, который в это время, медлительно раскачиваясь, подвинулся к молодой женщине и, вынув руки из карманов, взялся за ее шею.

[¶13] The beautiful Armenian still sat motionless and in the same attitude, with her long lashes drooping as if she did not see or feel what the soldier was doing to her.

> Russian: Красавица армянка продолжала сидеть в том же неподвижном положении с опущенными, длинными ресницами и как будто не видала и не чувствовала того, что делал с нею солдат.

[¶14] While Pierre was running the few steps that separated him from the Frenchman, the tall marauder in the frieze gown was already tearing from her neck the necklace the young Armenian was wearing, and the young woman, clutching at her neck, screamed piercingly.

> Russian: Пока Пьер пробежал те несколько шагов, которые отделяли его от французов, длинный мародер в капоте уже рвал с шеи армянки ожерелье, которое было на ней, и молодая женщина, хватаясь руками за шею, кричала пронзительным голосом.

[¶15] “Let that woman alone!” exclaimed Pierre hoarsely in a furious voice, seizing the soldier by his round shoulders and throwing him aside. The soldier fell, got up, and ran away. But his comrade, throwing down the boots and drawing his sword, moved threateningly toward Pierre.

> Russian: — Laissez cette femme! — бешеным голосом прохрипел Пьер схватывая длинного сутуловатого солдата за плечи и отбрасывая его. Солдат упал, приподнялся и побежал прочь. Но товарищ его, бросив сапоги, вынул тесак и грозно надвинулся на Пьера.

[¶16] “Voyons, pas de bêtises!” * he cried.

> Russian: — Voyons, pas de bêtises! — крикнул он.

[¶17] * “Look here, no nonsense!” Pierre was in such a transport of rage that he remembered nothing and his strength increased tenfold. He rushed at the barefooted Frenchman and, before the latter had time to draw his sword, knocked him off his feet and hammered him with his fists. Shouts of approval were heard from the crowd around, and at the same moment a mounted patrol of French Uhlans appeared from round the corner. The Uhlans came up at a trot to Pierre and the Frenchman and surrounded them. Pierre remembered nothing of what happened after that. He only remembered beating someone and being beaten and finally feeling that his hands were bound and that a crowd of French soldiers stood around him and were searching him.

> Russian: Пьер был в том восторге бешенства, в котором он ничего не помнил, и в котором силы его удесятерялись. Он бросился на босого француза и, прежде чем тот успел вынуть свой тесак, уже сбил его с ног и молотил по нем кулаками. Послышался одобрительный крик окружавшей толпы и в то же время из-за угла показался конный разъезд французских уланов. Уланы рысью подъехали к Пьеру и французу и окружили их. Пьер ничего не помнил из того, что было дальше. Он помнил, что он бил кого-то, его били, и что под конец он почувствовал, что руки его связаны, что толпа французских солдат стоит вокруг него и обыскивает его платье.

[¶18] “Lieutenant, he has a dagger,” were the first words Pierre understood.

> Russian: — Il a un poignard, lieutenant, — были первые слова, которые понял Пьер.

[¶19] “Ah, a weapon?” said the officer and turned to the barefooted soldier who had been arrested with Pierre. “All right, you can tell all about it at the court-martial.” Then he turned to Pierre. “Do you speak French?”

> Russian: — Ah, une arme! — сказал офицер и обратился к босому солдату, который был взят с Пьером. — C’est bon, vous direz tout cela au conseil de guerre, — сказал офицер, И вслед за тем повернулся к Пьеру: — Parlez-vous français, vous?

[¶20] Pierre looked around him with bloodshot eyes and did not reply. His face probably looked very terrible, for the officer said something in a whisper and four more Uhlans left the ranks and placed themselves on both sides of Pierre.

> Russian: Пьер оглядывался вокруг себя налившимися кровью глазами и не отвечал. Вероятно лицо его показалось очень страшно, потому что офицер что-то шопотом сказал, и еще четыре улана отделились от команды и стали по обеим сторонам Пьера.

[¶21] “Do you speak French?” the officer asked again, keeping at a distance from Pierre. “Call the interpreter.” A little man in Russian civilian clothes rode out from the ranks, and by his clothes and manner of speaking Pierre at once knew him to be a French salesman from one of the Moscow shops.

> Russian: — Parlez-vous français? — повторил ему вопрос офицер, держась вдали от него. — Faites venir l'interprête. — Из-за рядов выехал маленький человечек в штатском русском платье. Пьер по одеянию и говору его тотчас же узнал в нем француза из одного московского магазина.

[¶22] “He does not look like a common man,” said the interpreter, after a searching look at Pierre.

> Russian: — Il n’a pas l’air d’un homme du peuple, — сказал переводчик, оглядев Пьера.

[¶23] “Ah, he looks very much like an incendiary,” remarked the officer. “And ask him who he is,” he added.

> Russian: — Oh, oh! ça m’a bien l’air d’un des incendiaires, — сказал офицер. — Demandez lui ce qu’il est? — прибавил он.

[¶24] “Who are you?” asked the interpreter in poor Russian. “You must answer the chief.”

> Russian: — Ти кто? — спросил переводчик. — Ти должно отвечать начальство, — сказал он.

[¶25] “I will not tell you who I am. I am your prisoner—take me!” Pierre suddenly replied in French. “Ah, ah!” muttered the officer with a frown. “Well then, march!”

> Russian: — Je ne vous dirai pas qui je suis. Je suis votre prisonnier. Emmenez-moi, — вдруг по-французски сказал Пьер. — Ah! Ah! —проговорил офицер нахмурившись. —Marchons!

[¶26] A crowd had collected round the Uhlans. Nearest to Pierre stood the pockmarked peasant woman with the little girl, and when the patrol started she moved forward.

> Russian: Около улан собралась толпа. Ближе всех к Пьеру стояла рябая баба с девочкою; когда объезд тронулся, она подвинулась вперед.

[¶27] “Where are they taking you to, you poor dear?” said she. “And the little girl, the little girl, what am I to do with her if she’s not theirs?” said the woman.

> Russian: — Куда же это ведут тебя, голубчик ты мой? — сказала она. — Девочку-то, девочку-то куда я дену, коли она не ихняя! — говорила баба.

[¶28] “What does that woman want?” asked the officer.

> Russian: — Qu’est ce qu’elle veut, cette femme? — спросил офицер.

[¶29] Pierre was as if intoxicated. His elation increased at the sight of the little girl he had saved.

> Russian: Пьер был как пьяный. Восторженное состояние его еще усилилось при виде девочки, которую он спас.

[¶30] “What does she want?” he murmured. “She is bringing me my daughter whom I have just saved from the flames,” said he. “Good-by!” And without knowing how this aimless lie had escaped him, he went along with resolute and triumphant steps between the French soldiers.

> Russian: — Ce qu’elle dit? — проговорил он. — Elle m’apporte ma fille que je viens de sauver des flammes, — проговорил он. Adieu! — и он, сам не зная, как вырвалась у него эта бесцельная ложь, решительным, торжественным шагом пошел между французами.

[¶31] The French patrol was one of those sent out through the various streets of Moscow by Durosnel’s order to put a stop to the pillage, and especially to catch the incendiaries who, according to the general opinion which had that day originated among the higher French officers, were the cause of the conflagrations. After marching through a number of streets the patrol arrested five more Russian suspects: a small shopkeeper, two seminary students, a peasant, and a house serf, besides several looters. But of all these various suspected characters, Pierre was considered to be the most suspicious of all. When they had all been brought for the night to a large house on the Zúbov Rampart that was being used as a guardhouse, Pierre was placed apart under strict guard.

> Russian: Разъезд французов был один из тех, которые были посланы по распоряжению Дюронеля по разным улицам Москвы для пресечения мародерства и в особенности для поимки поджигателей. которые, по общему, в тот день проявившемуся, мнению у французов высших чинов, были причиною пожаров. Объехав несколько улиц, разъезд забрал еще человек пять подозрительных русских, одного лавочника, двух семинаристов, мужика и дворового человека и нескольких мародеров. Но из всех подозрительных людей, подозрительнее всех казался Пьер. Когда их всех привели на ночлег в большой дом на Зубовском валу, в котором была учреждена гауптвахта, то Пьера под строгим караулом поместили отдельно. —————

## 259. Book Twelve · Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/259/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/259/#p-N

### Book Twelve: 1812 · Том четвертый, часть первая

[¶1] In Petersburg at that time a complicated struggle was being carried on with greater heat than ever in the highest circles, between the parties of Rumyántsev, the French, Márya Fëdorovna, the Tsarévich, and others, drowned as usual by the buzzing of the court drones. But the calm, luxurious life of Petersburg, concerned only about phantoms and reflections of real life, went on in its old way and made it hard, except by a great effort, to realize the danger and the difficult position of the Russian people. There were the same receptions and balls, the same French theater, the same court interests and service interests and intrigues as usual. Only in the very highest circles were attempts made to keep in mind the difficulties of the actual position. Stories were whispered of how differently the two Empresses behaved in these difficult circumstances. The Empress Márya, concerned for the welfare of the charitable and educational institutions under her patronage, had given directions that they should all be removed to Kazán, and the things belonging to these institutions had already been packed up. The Empress Elisabeth, however, when asked what instructions she would be pleased to give—with her characteristic Russian patriotism had replied that she could give no directions about state institutions for that was the affair of the sovereign, but as far as she personally was concerned she would be the last to quit Petersburg.

> Russian: В Петербурге, в высших кругах, с бòльшим жаром чем когда-нибудь шла сложная борьба партий Румянцева, французов, Марии Феодоровны, цесаревича и других, заглушаемая, как всегда, трубением придворных трутней. Но спокойная, роскошная, озабоченная только призраками, отражениями жизни, петербургская жизнь шла по старому; и из-за хода этой жизни надо было делать большие усилия, чтобы сознавать опасность и то трудное положение, в котором находился русский народ. Те же были выходы, балы, тот же французский театр, те же интересы дворов, те же интересы службы и интриги. Только в самых высших кругах делались усилия для того, чтобы напоминать трудность настоящего положения. Рассказывалось шопотом о том, как противоположно одна другой поступили, в столь трудных обстоятельствах, обе императрицы. Императрица Мария Феодоровна, озабоченная благосостоянием подведомственных ей богоугодных и воспитательных учреждений, сделала распоряжение об отправке всех институтов в Казань, и вещи этих заведений уже были уложены. Императрица же Елизавета Алексеевна на вопрос о том, какие ей угодно сделать распоряжения, с свойственным ей русским патриотизмом, изволила ответить, что о государственных учреждениях она не может делать распоряжений, так как это касается государя; о том же, чтò лично зависит от нее, она изволила сказать, что она последняя выедет из Петербурга.

[¶2] At Anna Pávlovna’s on the twenty-sixth of August, the very day of the battle of Borodinó, there was a soiree, the chief feature of which was to be the reading of a letter from His Lordship the Bishop when sending the Emperor an icon of the Venerable Sergius. It was regarded as a model of ecclesiastical, patriotic eloquence. Prince Vasíli himself, famed for his elocution, was to read it. (He used to read at the Empress’.) The art of his reading was supposed to lie in rolling out the words, quite independently of their meaning, in a loud and singsong voice alternating between a despairing wail and a tender murmur, so that the wail fell quite at random on one word and the murmur on another. This reading, as was always the case at Anna Pávlovna’s soirees, had a political significance. That evening she expected several important personages who had to be made ashamed of their visits to the French theater and aroused to a patriotic temper. A good many people had already arrived, but Anna Pávlovna, not yet seeing all those whom she wanted in her drawing room, did not let the reading begin but wound up the springs of a general conversation.

> Russian: У Анны Павловны 26-го августа, в самый день Бородинского сражения, был вечер, цветком которого должно было быть чтение письма преосвященного, написанного при посылке государю образа преподобного угодника Сергия. Письмо это почиталось образцом патриотического, духовного красноречия. Прочесть его должен был сам князь Василий, славившийся своим искусством чтения. (Он же читывал и у императрицы.) Искусство чтения считалось в том, чтобы громко, певуче, между отчаянным завыванием и нежным ропотом переливать слова совершенно независимо от их значения, так что совершенно случайно на одно слово попадало завывание, на другие — ропот. Чтение это, как и все вечера Анны Павловны, имело политическое значение. На этом вечере должно было быть несколько важных лиц, которых надо было устыдить за их поездки во французский театр и воодушевить к патриотическому настроению. Уже довольно много собралось народа, но Анна Павловна еще не видела в гостиной всех тех, кого нужно было, и потому, не приступая еще к чтению, заводила общие разговоры.

[¶3] The news of the day in Petersburg was the illness of Countess Bezúkhova. She had fallen ill unexpectedly a few days previously, had missed several gatherings of which she was usually the ornament, and was said to be receiving no one, and instead of the celebrated Petersburg doctors who usually attended her had entrusted herself to some Italian doctor who was treating her in some new and unusual way.

> Russian: Новостью дня в этот день в Петербурге была болезнь графини Безуховой. Графиня несколько дней тому назад неожиданно заболела, пропустила несколько собраний, которых она была украшением, и слышно было, что она никого не принимает и что вместо знаменитых петербургских докторов, обыкновенно лечивших ее, она вверилась какому-то итальянскому доктору, лечившему ее каким-то новым и необыкновенным способом.

[¶4] They all knew very well that the enchanting countess’ illness arose from an inconvenience resulting from marrying two husbands at the same time, and that the Italian’s cure consisted in removing such inconvenience; but in Anna Pávlovna’s presence no one dared to think of this or even appear to know it.

> Russian: Все очень хорошо знали, что болезнь прелестной графини происходила от неудобства выходить замуж сразу за двух мужей и что лечение итальянца состояло в устранении этого неудобства; но в присутствии Анны Павловны не только никто не смел думать об этом, но как будто никто и не знал этого.

[¶5] “They say the poor countess is very ill. The doctor says it is angina pectoris.”

> Russian: — On dit que la pauvre comtesse est très mal. Le médecin dit que c’est l’angine pectorale.

[¶6] “Angina? Oh, that’s a terrible illness!”

> Russian: — L’angine? Oh, c’est une maladie terrible!

[¶7] “They say that the rivals are reconciled, thanks to the angina...” and the word angina was repeated with great satisfaction.

> Russian: — On dit que les rivaux se sont reconciliés grâce à l’angine... Слово angine повторялось с большим удовольствием.

[¶8] “The count is pathetic, they say. He cried like a child when the doctor told him the case was dangerous.”

> Russian: — Le vieux comte est touchant à ce qu’on dit. Il a pleuré comme un enfant quand le médecin lui a dit que le cas était dangereux.

[¶9] “Oh, it would be a terrible loss, she is an enchanting woman.”

> Russian: — Oh, ce serait une perte terrible. C’est une femme ravissante.

[¶10] “You are speaking of the poor countess?” said Anna Pávlovna, coming up just then. “I sent to ask for news, and hear that she is a little better. Oh, she is certainly the most charming woman in the world,” she went on, with a smile at her own enthusiasm. “We belong to different camps, but that does not prevent my esteeming her as she deserves. She is very unfortunate!” added Anna Pávlovna.

> Russian: — Vous parlez de la pauvre comtesse, — сказала подходя Анна Павловна. — J’ai envoyé savoir de ses nouvelles. On m’a dit qu’elle allait un peu mieux. Oh, sans doute, c’est la plus charmante femme du monde, — сказала Анна Павловна с улыбкой над своею восторженностью. — Nous appartenons à des camps différents, mais cela ne m’empêche pas de l’éstimer, comme elle le mérite. Elle est bien malheureuse, — прибавила Анна Павловна.

[¶11] Supposing that by these words Anna Pávlovna was somewhat lifting the veil from the secret of the countess’ malady, an unwary young man ventured to express surprise that well-known doctors had not been called in and that the countess was being attended by a charlatan who might employ dangerous remedies.

> Russian: Полагая, что этими словами Анна Павловна слегка приподнимала завесу тайны над болезнью графини, один неосторожный молодой человек позволил себе выразить удивление тому, что не призваны известные врачи, а лечит графиню шарлатан, который может дать опасные средства.

[¶12] “Your information may be better than mine,” Anna Pávlovna suddenly and venomously retorted on the inexperienced young man, “but I know on good authority that this doctor is a very learned and able man. He is private physician to the Queen of Spain.” And having thus demolished the young man, Anna Pávlovna turned to another group where Bilíbin was talking about the Austrians: having wrinkled up his face he was evidently preparing to smooth it out again and utter one of his mots.

> Russian: — Vos informations peuvent être meilleures que les miennes, — вдруг ядовито напустилась Анна Павловна на неопытного молодого человека. — Mais je sais de bonne source que ce médecin est un homme très savant et très habile. C’est le médecin intime de la Reine d’Espagne. — И таким образом уничтожив молодого человека, Анна Павловна обратилась к Билибину, который в другом кружке, подобрав кожу и видимо сбираясь распустить ее, чтобы сказать un mot, говорил об австрийцах.

[¶13] “I think it is delightful,” he said, referring to a diplomatic note that had been sent to Vienna with some Austrian banners captured from the French by Wittgenstein, “the hero of Petropol” as he was then called in Petersburg. “What? What’s that?” asked Anna Pávlovna, securing silence for the mot, which she had heard before.

> Russian: — Je trouve que c’est charmant! — говорил он про дипломатическую бумагу, при которой отосланы были в Вену Австрийские знамена, взятые Витгенштейном, le héros de Pétropol (как его называли в Петербурге). — Как, как это? — обратилась к нему Анна Павловна, возбуждая молчание для услышанья mot, которое она уже знала.

[¶14] And Bilíbin repeated the actual words of the diplomatic dispatch, which he had himself composed.

> Russian: И Билибин повторил следующие подлинные слова дипломатической депеши, им составленной:

[¶15] “The Emperor returns these Austrian banners,” said Bilíbin, “friendly banners gone astray and found on a wrong path,” and his brow became smooth again.

> Russian: — L’Empereur renvoie les drapeaux Autrichiens, — сказал Билибин, — drapeaux amis et égarés qu’il a trouvé hors de la route, — докончил Бибилин, распуская кожу.

[¶16] “Charming, charming!” observed Prince Vasíli.

> Russian: — Charmant, charmant, — сказал князь Василий.

[¶17] “The path to Warsaw, perhaps,” Prince Hippolyte remarked loudly and unexpectedly. Everybody looked at him, understanding what he meant. Prince Hippolyte himself glanced around with amused surprise. He knew no more than the others what his words meant. During his diplomatic career he had more than once noticed that such utterances were received as very witty, and at every opportunity he uttered in that way the first words that entered his head. “It may turn out very well,” he thought, “but if not, they’ll know how to arrange matters.” And really, during the awkward silence that ensued, that insufficiently patriotic person entered whom Anna Pávlovna had been waiting for and wished to convert, and she, smiling and shaking a finger at Hippolyte, invited Prince Vasíli to the table and bringing him two candles and the manuscript begged him to begin. Everyone became silent.

> Russian: — C’est la route de Varsovie peut-être, — громко и неожиданно сказал князь Ипполит. Все оглянулись на него, не понимая того, чтò он хотел сказать этим. Князь Ипполит тоже с веселым удивлением оглядывался вокруг себя. Он так же, как и другие, не понимал того, чтò значили сказанные им слова. Он во время своей дипломатической карьеры не раз замечал, что таким образом сказанные вдруг слова оказывались очень остроумны, и он на всякий случай сказал эти слова, первые пришедшие ему на язык. «Может выйдет очень хорошо», думал он, «а ежели не выйдет, они там сумеют это устроить». Действительно, в то время как воцарилось неловкое молчание, вошло то недостаточно-патриотическое лицо, которого ждала для обращения Анна Павловна, и она, улыбаясь и погрозив пальцем Ипполиту, пригласила князя Василия к столу, и, поднеся ему две свечи и рукопись, попросила его начать. Все замолкло:

[¶18] “Most Gracious Sovereign and Emperor!” Prince Vasíli sternly declaimed, looking round at his audience as if to inquire whether anyone had anything to say to the contrary. But no one said anything. “Moscow, our ancient capital, the New Jerusalem, receives her Christ”—he placed a sudden emphasis on the word her—“as a mother receives her zealous sons into her arms, and through the gathering mists, foreseeing the brilliant glory of thy rule, sings in exultation, ‘Hosanna, blessed is he that cometh!’” Prince Vasíli pronounced these last words in a tearful voice.

> Russian: — Всемилостивейший государь император! — строго провозгласил князь Василий и оглянул публику, как будто спрашивая, не имеет ли кто сказать что-нибудь против этого. Но никто ничего не сказал. — «Первопрестольный град Москва, Новый Иерусалим, приемлет Христа своего», — вдруг ударил он на слове своего, — «яко мать во объятия усердных сынов своих, и сквозь возникающую мглу, провидя блистательную славу твоея державы, поет в восторге: Осанна, благословен грядый!» — Князь Василий плачущим голосом произнес эти последние слова.

[¶19] Bilíbin attentively examined his nails, and many of those present appeared intimidated, as if asking in what they were to blame. Anna Pávlovna whispered the next words in advance, like an old woman muttering the prayer at Communion: “Let the bold and insolent Goliath...” she whispered.

> Russian: Билибин рассматривал внимательно свои ногти и многие видимо робели, как бы спрашивая, в чем же они виноваты? Анна Павловна шопотом повторяла уже вперед, как старушка молитву причастия: «Пусть дерзкий и наглый Голиаф?...» — прошептала она.

[¶20] Prince Vasíli continued.

> Russian: Князь Василий продолжал:

[¶21] “Let the bold and insolent Goliath from the borders of France encompass the realms of Russia with death-bearing terrors; humble Faith, the sling of the Russian David, shall suddenly smite his head in his bloodthirsty pride. This icon of the Venerable Sergius, the servant of God and zealous champion of old of our country’s weal, is offered to Your Imperial Majesty. I grieve that my waning strength prevents rejoicing in the sight of your most gracious presence. I raise fervent prayers to Heaven that the Almighty may exalt the race of the just, and mercifully fulfill the desires of Your Majesty.”

> Russian: «Пусть дерзкий и наглый Голиаф от пределов Франции обносит на краях России смертоносные ужасы; кроткая вера, сия праща Российского Давида, сразит внезапно главу кровожаждущей его гордыни. Сей образ преподобного Сергия, древнего ревнителя о благе нашего отечества, приносится вашему императорскому величеству. Болезную, что слабеющие мои силы препятствуют мне насладиться любезнейшим вашим лицезрением. Теплые воссылаю к небесам молитвы, да Всесильный возвеличит род правых и исполнит во благих желания вашего величества».

[¶22] “What force! What a style!” was uttered in approval both of reader and of author. Animated by that address Anna Pávlovna’s guests talked for a long time of the state of the fatherland and offered various conjectures as to the result of the battle to be fought in a few days.

> Russian: — Quelle force! Quel style! — послышались похвалы чтецу и сочинителю. Воодушевленные этой речью, гости Анны Павловны долго еще говорили о положении отечества и делали различные предположения об исходе сражения, которое на днях должно было быть дано.

[¶23] “You will see,” said Anna Pávlovna, “that tomorrow, on the Emperor’s birthday, we shall receive news. I have a favorable presentiment!”

> Russian: — Vous verrez, — сказала Анна Павловна, — что завтра, в день рождения государя, мы получим известие. У меня есть хорошее предчувствие.

## 260. Book Twelve · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/260/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/260/#p-N

[¶0] Anna Pávlovna’s presentiment was in fact fulfilled. Next day during the service at the palace church in honor of the Emperor’s birthday, Prince Volkónski was called out of the church and received a dispatch from Prince Kutúzov. It was Kutúzov’s report, written from Tatárinova on the day of the battle. Kutúzov wrote that the Russians had not retreated a step, that the French losses were much heavier than ours, and that he was writing in haste from the field of battle before collecting full information. It followed that there must have been a victory. And at once, without leaving the church, thanks were rendered to the Creator for His help and for the victory.

> Russian: Предчувствие Анны Павловны действительно оправдалось. На другой день, во время молебствия во дворце по случаю дня рождения государя, князь Волконский был вызван из церкви, и получил конверт от князя Кутузова. Это было донесение Кутузова, писанное в день сражения из Татариновой. Кутузов писал, что русские не отступили ни на шаг, что французы потеряли гораздо более нашего, что он доносит второпях с поля сражения, не успев еще собрать последних сведений. Стало быть, это была победа. И тотчас же, не выходя из храма, была воздана Творцу благодарность за Его помощь и за победу.

[¶1] Anna Pávlovna’s presentiment was justified, and all that morning a joyously festive mood reigned in the city. Everyone believed the victory to have been complete, and some even spoke of Napoleon’s having been captured, of his deposition, and of the choice of a new ruler for France.

> Russian: Предчувствие Анны Павловны оправдалось, и в городе всё утро царствовало радостно-праздничное настроение духа. Все признавали победу совершенною и некоторые уже говорили о пленении самого Наполеона, о низложении его и избрании новой главы для Франции.

[¶2] It is very difficult for events to be reflected in their real strength and completeness amid the conditions of court life and far from the scene of action. General events involuntarily group themselves around some particular incident. So now the courtiers’ pleasure was based as much on the fact that the news had arrived on the Emperor’s birthday as on the fact of the victory itself. It was like a successfully arranged surprise. Mention was made in Kutúzov’s report of the Russian losses, among which figured the names of Túchkov, Bagratión, and Kutáysov. In the Petersburg world this sad side of the affair again involuntarily centered round a single incident: Kutáysov’s death. Everybody knew him, the Emperor liked him, and he was young and interesting. That day everyone met with the words:

> Russian: Вдали от дела и среди условий придворной жизни весьма трудно, чтобы события отражались во всей их полноте и силе. Невольно события общие группируются около какого-нибудь частного случая. Так теперь, главная радость придворных заключалась столько же в том, что мы победили, сколько и в том, что известие об этой победе пришлось именно в день рождения государя. Это было как удавшийся сюрприз. В известии Кутузова сказано было тоже о потерях русских и в числе их названы были Тучков, Багратион, Кутайсов. Тоже и печальная сторона события невольно в здешнем, петербургском мире, сгруппировалась около одного события — смерти Кутайсова. Его все знали, государь любил его, он был молод и интересен. В этот день все встречались с словами:

[¶3] “What a wonderful coincidence! Just during the service. But what a loss Kutáysov is! How sorry I am!”

> Russian: — Как удивительно случилось. В самый молебен. А какая потеря Кутайсов! Ах, как жаль!

[¶4] “What did I tell about Kutúzov?” Prince Vasíli now said with a prophet’s pride. “I always said he was the only man capable of defeating Napoleon.”

> Russian: — Чтó я вам говорил про Кутузова? — говорил теперь князь Василий с гордостью пророка. — Я говорил всегда, что он один способен победить Наполеона.

[¶5] But next day no news arrived from the army and the public mood grew anxious. The courtiers suffered because of the suffering the suspense occasioned the Emperor.

> Russian: Но на другой день не получалось известия из армии, и общий голос стал тревожен. Придворные страдали зa страдания неизвестности, в которой находился государь.

[¶6] “Fancy the Emperor’s position!” said they, and instead of extolling Kutúzov as they had done the day before, they condemned him as the cause of the Emperor’s anxiety. That day Prince Vasíli no longer boasted of his protégé Kutúzov, but remained silent when the commander in chief was mentioned. Moreover, toward evening, as if everything conspired to make Petersburg society anxious and uneasy, a terrible piece of news was added. Countess Hélène Bezúkhova had suddenly died of that terrible malady it had been so agreeable to mention. Officially, at large gatherings, everyone said that Countess Bezúkhova had died of a terrible attack of angina pectoris, but in intimate circles details were mentioned of how the private physician of the Queen of Spain had prescribed small doses of a certain drug to produce a certain effect; but Hélène, tortured by the fact that the old count suspected her and that her husband to whom she had written (that wretched, profligate Pierre) had not replied, had suddenly taken a very large dose of the drug, and had died in agony before assistance could be rendered her. It was said that Prince Vasíli and the old count had turned upon the Italian, but the latter had produced such letters from the unfortunate deceased that they had immediately let the matter drop.

> Russian: — Каково положение государя! — говорили придворные и уже не превозносили как третьего дня, а теперь осуждали Кутузова, бывшего причиной беспокойства государя. Князь Василий в этот день уже не хвастался более своим protégé Кутузовым, а хранил молчание, когда речь заходила о главнокомандующем. Кроме того к вечеру этого дня как будто всё соединилось для того, чтобы повергнуть в тревогу и беспокойство петербургских жителей: присоединилась еще одна страшная новость. Графиня Елена Безухова скоропостижно умерла от этой страшной болезни, которую так приятно было выговаривать. Официально в больших обществах все говорили, что графиня Безухова умерла от страшного припадка angine pectorale, но в интимных кружках рассказывали подробности о том, как le médecin intime de la Reine d’Espagne предписал Элен небольшие дозы какого-то лекарства, для произведения известного действия; но как Элен, мучимая тем, что старый граф подозревал ее, и тем, что муж, которому она писала (этот несчастный развратный Пьер), не отвечал ей, вдруг приняла огромную дозу выписанного ей лекарства и умерла в мучениях, прежде чем могли подать помощь. Рассказывали, что князь Василий и старый граф взялись было за итальянца; но итальянец показал такие записки от несчастной покойницы, что его тотчас же отпустили.

[¶7] Talk in general centered round three melancholy facts: the Emperor’s lack of news, the loss of Kutáysov, and the death of Hélène.

> Russian: Общий разговор сосредоточился около трех печальных событий: неизвестности государя, погибели Кутайсова и смерти Элен.

[¶8] On the third day after Kutúzov’s report a country gentleman arrived from Moscow, and news of the surrender of Moscow to the French spread through the whole town. This was terrible! What a position for the Emperor to be in! Kutúzov was a traitor, and Prince Vasíli during the visits of condolence paid to him on the occasion of his daughter’s death said of Kutúzov, whom he had formerly praised (it was excusable for him in his grief to forget what he had said), that it was impossible to expect anything else from a blind and depraved old man.

> Russian: На третий день после донесения Кутузова, в Петербург приехал помещик из Москвы и по всему городу распространилось известие о сдаче Москвы французам. Это было ужасно! Каково было положение государя! Кутузов был изменник, и князь Василий во время visites de condoléance, которые ему делали по случаю смерти его дочери, говорил о прежде восхваляемом им Кутузове (ему простительно было в печали забыть то, чтò он говорил прежде), он говорил, что нельзя было ожидать ничего другого от слепого и развратного старика.

[¶9] “I only wonder that the fate of Russia could have been entrusted to such a man.”

> Russian: — Я удивляюсь только, как можно было поручить такому человеку судьбу России.

[¶10] As long as this news remained unofficial it was possible to doubt it, but the next day the following communication was received from Count Rostopchín:

> Russian: Пока известие это было еще не официально, в нем можно было еще сомневаться, но на другой день пришло от графа Растопчина следующее донесение:

[¶11] Prince Kutúzov’s adjutant has brought me a letter in which he demands police officers to guide the army to the Ryazán road. He writes that he is regretfully abandoning Moscow. Sire! Kutúzov’s action decides the fate of the capital and of your empire! Russia will shudder to learn of the abandonment of the city in which her greatness is centered and in which lie the ashes of your ancestors! I shall follow the army. I have had everything removed, and it only remains for me to weep over the fate of my fatherland.

> Russian: «Адъютант князя Кутузова привез мне письмо, в коем он требует от меня полицейских офицеров, для препровождения армии на Рязанскую дорогу. Он говорит, что с сожалением оставляет Москву. Государь! поступок Кутузова решает жребий столицы и вашей империи. Россия содрогнется, узнав об уступлении города, где сосредоточивается величие России, где прах ваших предков. Я последую за армией. Я всё вывез, мне остается плакать об участи моего отечества».

[¶12] On receiving this dispatch the Emperor sent Prince Volkónski to Kutúzov with the following rescript:

> Russian: Получив это донесение, государь послал с князем Волконским следующий рескрипт Кутузову:

[¶13] Prince Michael Ilariónovich! Since the twenty-ninth of August I have received no communication from you, yet on the first of September I received from the commander in chief of Moscow, via Yaroslávl, the sad news that you, with the army, have decided to abandon Moscow. You can yourself imagine the effect this news has had on me, and your silence increases my astonishment. I am sending this by Adjutant-General Prince Volkónski, to hear from you the situation of the army and the reasons that have induced you to take this melancholy decision.

> Russian: «Князь Михаил Иларионович! С 29-го августа не имею я никаких донесений от вас. Между тем от 1-го сентября получил я через Ярославль, от Московского главнокомандующего, печальное извещение, что вы решились с армиею оставить Москву. Вы сами можете вообразить действие, какое произвело на меня это известие, а молчание ваше усугубляет мое удивление. Я отправляю с сим генерал-адъютанта князя Волконского, дабы узнать от вас о положении армии и о побудивших вас причинах к столь печальной решимости».

## 261. Book Twelve · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/261/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/261/#p-N

[¶0] Nine days after the abandonment of Moscow, a messenger from Kutúzov reached Petersburg with the official announcement of that event. This messenger was Michaud, a Frenchman who did not know Russian, but who was quoique étranger, russe de cœur et d’âme, * as he said of himself. * Though a foreigner, Russian in heart and soul.

> Russian: Девять дней после оставления Москвы, в Петербург приехал посланный от Кутузова с официальным известием об оставлении Москвы. Посланный этот был француз Мишо, не знавший по-русски, но quoique étranger, Russe de coeur et d’âme, как он сам говорил про себя.

[¶1] The Emperor at once received this messenger in his study at the palace on Stone Island. Michaud, who had never seen Moscow before the campaign and who did not know Russian, yet felt deeply moved (as he wrote) when he appeared before notre très gracieux souverain * with the news of the burning of Moscow, dont les flammes éclairaient sa route. *(2) * Our most gracious sovereign.

> Russian: Государь тотчас же принял посланного в своем кабинете, во дворце Каменного острова. Мишо, который никогда не видал Москвы до кампании и который не знал по-русски, чувствовал себя всё-таки растроганным, когда он явился пред notre très gracieux souverain (как он писал) с известием о пожаре Москвы, dont les flammes éclairaient sa route.

[¶2] * (2) Whose flames illumined his route. Though the source of M. Michaud’s chagrin must have been different from that which caused Russians to grieve, he had such a sad face when shown into the Emperor’s study that the latter at once asked:

> Russian: Хотя источник chagrin г-на Мишо и должен был быть другой, чем тот, из которого вытекало горе русских людей, Мишо имел такое печальное лицо, когда он был введен в кабинет государя, что государь тотчас же спросил у него:

[¶3] “Have you brought me sad news, Colonel?”

> Russian: — M’apportez vous de tristes nouvelles, colonel?

[¶4] “Very sad, sire,” replied Michaud, lowering his eyes with a sigh. “The abandonment of Moscow.”

> Russian: — Bien tristes, sire, — отвечал Мишо, со вздохом опуская глаза, — l’abandon de Moscou.

[¶5] “Have they surrendered my ancient capital without a battle?” asked the Emperor quickly, his face suddenly flushing.

> Russian: — Aurait on livré mon ancienne capitale sans se battre, — вдруг вспыхнув, быстро проговорил государь.

[¶6] Michaud respectfully delivered the message Kutúzov had entrusted to him, which was that it had been impossible to fight before Moscow, and that as the only remaining choice was between losing the army as well as Moscow, or losing Moscow alone, the field marshal had to choose the latter.

> Russian: Мишо почтительно передал то, чтò ему приказано было передать от Кутузова, именно то, что под Москвою драться не было возможности и, что так как оставался один выбор — потерять армию и Москву, или одну Москву, то фельдмаршал должен был выбрать последнее.

[¶7] The Emperor listened in silence, not looking at Michaud.

> Russian: Государь выслушал молча, не глядя на Мишо.

[¶8] “Has the enemy entered the city?” he asked.

> Russian: — L’ennemi est-il en ville? — спросил он.

[¶9] “Yes, sire, and Moscow is now in ashes. I left it all in flames,” replied Michaud in a decided tone, but glancing at the Emperor he was frightened by what he had done. The Emperor began to breathe heavily and rapidly, his lower lip trembled, and tears instantly appeared in his fine blue eyes.

> Russian: — Oui, sire, et elle est en cendres à l’heure qu’il est. Je l’ai laissée toute en flammes, — решительно сказал Мишо; но взглянув на государя, Мишо ужаснулся тому, чтò он сделал. Государь тяжело и часто стал дышать, нижняя губа его задрожала, и прекрасные голубые глаза мгновенно увлажились слезами.

[¶10] But this lasted only a moment. He suddenly frowned, as if blaming himself for his weakness, and raising his head addressed Michaud in a firm voice:

> Russian: Но это продолжалось только одну минуту. Государь вдруг нахмурился, как бы осуждая самого себя за свою слабость. И, приподняв голову, твердым голосом обратился к Мишо:

[¶11] “I see, Colonel, from all that is happening, that Providence requires great sacrifices of us... I am ready to submit myself in all things to His will; but tell me, Michaud, how did you leave the army when it saw my ancient capital abandoned without a battle? Did you not notice discouragement?...”

> Russian: — Je vois, colonel, par tout ce qui nous arrive, — сказал он, — que la Providence exige de grands sacrifices de nous... Je suis prêt à me soumettre à toutes Ses volontés; mais dites moi, Michaud, comment avez-vous laissé l’armée, en voyant ainsi, sans coup férir, abandonner mon ancienne capitale? N’avez-vous pas aperçu du découragement?..

[¶12] Seeing that his most gracious ruler was calm once more, Michaud also grew calm, but was not immediately ready to reply to the Emperor’s direct and relevant question which required a direct answer.

> Russian: Увидав успокоение своего très gracieux souverain, Мишо тоже успокоился, но на прямой существенный вопрос государя, требовавший и прямого ответа, он не успел еще приготовить ответа.

[¶13] “Sire, will you allow me to speak frankly as befits a loyal soldier?” he asked to gain time.

> Russian: — Sire, me permettrez-vous de vous parler franchement en loyal militaire? — сказал он, чтобы выиграть время.

[¶14] “Colonel, I always require it,” replied the Emperor. “Conceal nothing from me, I wish to know absolutely how things are.”

> Russian: — Colonel, je l’éxige toujours, — сказал государь. — Ne me cachez rien, je veux savoir absolument ce qu’il en est.

[¶15] “Sire!” said Michaud with a subtle, scarcely perceptible smile on his lips, having now prepared a well-phrased reply, “sire, I left the whole army, from its chiefs to the lowest soldier, without exception in desperate and agonized terror...”

> Russian: — Sire! — сказал Мишо с тонкою чуть заметною улыбкой на губах, успев приготовить свой ответ в форме легкого и почтительного jeu de mots. — Sire! j’ai laissé toute l’armée depuis les chefs jusqu’au dernier soldat, sans exception, dans une crainte épouvantable, affrayante...

[¶16] “How is that?” the Emperor interrupted him, frowning sternly. “Would misfortune make my Russians lose heart?... Never!” Michaud had only waited for this to bring out the phrase he had prepared.

> Russian: — Comment ça? — строго нахмурившись, перебил государь. — Mes Russes se laisseront-ils abattre par le malheur... Jamais!.. — Этого только и ждал Мишо для вставления своей игры слов.

[¶17] “Sire,” he said, with respectful playfulness, “they are only afraid lest Your Majesty, in the goodness of your heart, should allow yourself to be persuaded to make peace. They are burning for the combat,” declared this representative of the Russian nation, “and to prove to Your Majesty by the sacrifice of their lives how devoted they are....”

> Russian: — Sire, — сказал он с почтительною игривостью выражения, — ils craignent seulement que Votre Majesté par bonté de coeur ne se laisse persuader de faire la paix. Ils brûlent de combattre, — говорил уполномоченный русского народа, — et de prouver à Votre Majesté par le sacrifice de leur vie, combien ils lui sont devoués...

[¶18] “Ah!” said the Emperor reassured, and with a kindly gleam in his eyes, he patted Michaud on the shoulder. “You set me at ease, Colonel.”

> Russian: — Ah! — успокоенно и с ласковым блеском глаз, сказал государь, ударяя по плечу Мишо. — Vous me tranquillisez, colonel.

[¶19] He bent his head and was silent for some time.

> Russian: Государь, опустив голову, молчал несколько времени.

[¶20] “Well, then, go back to the army,” he said, drawing himself up to his full height and addressing Michaud with a gracious and majestic gesture, “and tell our brave men and all my good subjects wherever you go that when I have not a soldier left I shall put myself at the head of my beloved nobility and my good peasants and so use the last resources of my empire. It still offers me more than my enemies suppose,” said the Emperor growing more and more animated; “but should it ever be ordained by Divine Providence,” he continued, raising to heaven his fine eyes shining with emotion, “that my dynasty should cease to reign on the throne of my ancestors, then after exhausting all the means at my command, I shall let my beard grow to here” (he pointed halfway down his chest) “and go and eat potatoes with the meanest of my peasants, rather than sign the disgrace of my country and of my beloved people whose sacrifices I know how to appreciate.” Having uttered these words in an agitated voice the Emperor suddenly turned away as if to hide from Michaud the tears that rose to his eyes, and went to the further end of his study. Having stood there a few moments, he strode back to Michaud and pressed his arm below the elbow with a vigorous movement. The Emperor’s mild and handsome face was flushed and his eyes gleamed with resolution and anger.

> Russian: — Eh bien, retournez à l’armée, — сказал он, выпрямляясь во весь рост и с ласковым и величественным жестом обращаясь к Мишо, — et dites à nos braves, dites à tous mes bons sujets partout où vous passerez, que quand je n’aurais plus aucun soldat, je me mettrai, moi-même, à la tête de ma chère noblesse, de mes bons paysans et j’userai ainsi jusqu’à la dernière ressource de mon empire. Il m’en offre encore plus que mes ennemis ne pensent, — говорил государь, все более и более воодушевляясь. — Mais si jamais il fut écrit dans les decrets de la Divine Providence, — сказал он, подняв свои прекрасные, кроткие и блестящие чувством глаза к небу, — que ma dinastie dût cesser de régner sur le trône de mes ancêtres, alors, après avoir épuisé tous les moyens qui sont en mon pouvoir, je me laisserai croître la barbe jusqu’ici (государь показал рукой на половину груди), et j’irai manger des pommes de terre avec le dernier de mes paysans plutôt, que de signer la honte de ma patrie et de ma chère nation, dont je sais apprécier les sacrifices!.. — Сказав эти слова взволнованным голосом, государь вдруг повернулся, как бы желая скрыть от Мишо выступившие ему на глаза слезы, и прошел в глубь своего кабинета. Постояв там несколько мгновений, он большими шагами вернулся к Мишо и сильным жестом сжал его руку пониже локтя. Прекрасное, кроткое лицо государя раскраснелось и глаза горели блеском решимости и гнева.

[¶21] “Colonel Michaud, do not forget what I say to you here, perhaps we may recall it with pleasure someday... Napoleon or I,” said the Emperor, touching his breast. “We can no longer both reign together. I have learned to know him, and he will not deceive me any more....” And the Emperor paused, with a frown. When he heard these words and saw the expression of firm resolution in the Emperor’s eyes, Michaud—quoique étranger, russe de cœur et d’âme,—at that solemn moment felt himself enraptured by all that he had heard (as he used afterwards to say), and gave expression to his own feelings and those of the Russian people whose representative he considered himself to be, in the following words:

> Russian: — Colonel Michaud, n’oubliez pas ce que je vous dis ici; peut-être qu’un jour nous nous le rappellerons avec plaisir... Napoléon ou moi, — сказал государь, дотрогиваясь до груди. — Nous ne pouvons plus régner ensemble. J’ai appris à le connaître, il ne me trompera plus... — И государь, нахмурившись, замолчал. Услышав эти слова, увидав выражение твердой решимости в глазах государя, Мишо, — quoique étranger, mais Russe de coeur et d’âme — почувствовал себя, в эту торжественную минуту, — entousiasmé par tout ce qu’il venait d’entendre, — (как он говорил впоследствии), и он в следующих выражениях изобразил как свои чувства, так и чувства русского народа, которого он считал себя уполномоченным.

[¶22] “Sire!” said he, “Your Majesty is at this moment signing the glory of the nation and the salvation of Europe!”

> Russian: — Sire! — сказал он, — Votre Majesté signe dans ce moment la gloire de sa nation et le salut de l’Europe!

[¶23] With an inclination of the head the Emperor dismissed him.

> Russian: Государь наклонением головы отпустил Мишо.

## 262. Book Twelve · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/262/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/262/#p-N

[¶0] It is natural for us who were not living in those days to imagine that when half Russia had been conquered and the inhabitants were fleeing to distant provinces, and one levy after another was being raised for the defense of the fatherland, all Russians from the greatest to the least were solely engaged in sacrificing themselves, saving their fatherland, or weeping over its downfall. The tales and descriptions of that time without exception speak only of the self-sacrifice, patriotic devotion, despair, grief, and the heroism of the Russians. But it was not really so. It appears so to us because we see only the general historic interest of that time and do not see all the personal human interests that people had. Yet in reality those personal interests of the moment so much transcend the general interests that they always prevent the public interest from being felt or even noticed. Most of the people at that time paid no attention to the general progress of events but were guided only by their private interests, and they were the very people whose activities at that period were most useful.

> Russian: В то время как Россия была до половины завоевана и жители Москвы бежали в дальние губернии, и ополчение за ополчением поднималось на защиту отечества, невольно представляется нам, не жившим в то время, что все русские люди, от мала до велика, были заняты только тем, чтобы жертвовать собою, спасать отечество или плакать над его погибелью. Рассказы, описания того времени все без исключения говорят только о самопожертвовании, любви к отечеству, отчаяньи, горе и геройстве русских. В действительности же это так не было. Нам кажется это только так потому, что мы видим из прошедшего один общий исторический интерес того времени, и не видим всех тех личных, человеческих интересов, которые были у людей. А между тем в действительности те личные интересы настоящего в такой степени значительнее общих интересов, что из-за них никогда не чувствуется (вовсе не заметен даже) интерес общий. Большая часть людей того времени не обращали никакого внимания на общий ход дел, а руководились только личными интересами настоящего. И эти-то люди были самыми полезными деятелями того времени.

[¶1] Those who tried to understand the general course of events and to take part in it by self-sacrifice and heroism were the most useless members of society, they saw everything upside down, and all they did for the common good turned out to be useless and foolish—like Pierre’s and Mamónov’s regiments which looted Russian villages, and the lint the young ladies prepared and that never reached the wounded, and so on. Even those, fond of intellectual talk and of expressing their feelings, who discussed Russia’s position at the time involuntarily introduced into their conversation either a shade of pretense and falsehood or useless condemnation and anger directed against people accused of actions no one could possibly be guilty of. In historic events the rule forbidding us to eat of the fruit of the Tree of Knowledge is specially applicable. Only unconscious action bears fruit, and he who plays a part in an historic event never understands its significance. If he tries to realize it his efforts are fruitless.

> Russian: Те же, которые пытались понять общий ход дел и с самопожертвованием и геройством хотели участвовать в нем, были самые бесполезные члены общества; они видели всё навыворот, и всё, чтò они делали для пользы, оказывалось бесполезным вздором, как полки Пьера, Мамонова, грабившие русские деревни, как корпия, щипанная барынями и никогда не доходившая до раненых и т. п. Даже те, которые, любя поумничать и выразить свои чувства, толковали о настоящем положении России, невольно носили в речах своих отпечаток или притворства и лжи, или бесполезного осуждения и злобы на людей, обвиняемых зa то, в чем никто не мог быть виноват. В исторических событиях очевиднее всего запрещение вкушения плода древа познания. Только одна бессознательная деятельность приносит плоды и человек играющий роль в историческом событии никогда не понимает его значения. Ежели он пытается понять его, он поражается бесплодностью.

[¶2] The more closely a man was engaged in the events then taking place in Russia the less did he realize their significance. In Petersburg and in the provinces at a distance from Moscow, ladies, and gentlemen in militia uniforms, wept for Russia and its ancient capital and talked of self-sacrifice and so on; but in the army which retired beyond Moscow there was little talk or thought of Moscow, and when they caught sight of its burned ruins no one swore to be avenged on the French, but they thought about their next pay, their next quarters, of Matrëshka the vivandière, and like matters.

> Russian: Значение совершавшегося тогда в России события тем незаметнее было, чем ближе было в нем участие человека. В Петербурге и губерниях, отдаленных от Москвы, дамы и мужчины в ополченских мундирах оплакивали Россию и столицу и говорили о самопожертвовании и т. п.; но в армии, которая отступала за Москву, почти не говорили и не думали о Москве, и, глядя на ее пожарище, никто не клялся отмстить французам, а думали о следующей трети жалованья, о следующей стоянке, о Матрешке-маркитантке и тому подобное...

[¶3] As the war had caught him in the service, Nicholas Rostóv took a close and prolonged part in the defense of his country, but did so casually, without any aim at self-sacrifice, and he therefore looked at what was going on in Russia without despair and without dismally racking his brains over it. Had he been asked what he thought of the state of Russia, he would have said that it was not his business to think about it, that Kutúzov and others were there for that purpose, but that he had heard that the regiments were to be made up to their full strength, that fighting would probably go on for a long time yet, and that things being so it was quite likely he might be in command of a regiment in a couple of years’ time.

> Russian: Николай Ростов без всякой цели самопожертвования, а случайно, так как война застала его на службе, принимал близкое и продолжительное участие в защите отечества и потому без отчаяния и мрачных умозаключений смотрел на то, чтò совершалось тогда в России. Ежели бы у него спросили, чтò он думает о теперешнем положении России, он бы сказал, что ему думать нèчего, что на то есть Кутузов, и другие, а что он слышал, что комплектуют полки и что должно быть драться еще долго будут и что при теперешних обстоятельствах ему не мудрено года через два получить полк.

[¶4] As he looked at the matter in this way, he learned that he was being sent to Vorónezh to buy remounts for his division, not only without regret at being prevented from taking part in the coming battle, but with the greatest pleasure—which he did not conceal and which his comrades fully understood.

> Russian: По тому, что он так смотрел на дело, он не только без сокрушения о том, что лишается участия в последней борьбе, принял известие о назначении его в командировку за ремонтом для дивизии в Воронеж, но и с величайшим удовольствием, которое он не скрывал и которое весьма хорошо понимали его товарищи.

[¶5] A few days before the battle of Borodinó, Nicholas received the necessary money and warrants, and having sent some hussars on in advance, he set out with post horses for Vorónezh.

> Russian: За несколько дней до Бородинского сражения, Николай получил деньги, бумаги и, послав вперед гусар, на почтовых поехал в Воронеж.

[¶6] Only a man who has experienced it—that is, has passed some months continuously in an atmosphere of campaigning and war—can understand the delight Nicholas felt when he escaped from the region covered by the army’s foraging operations, provision trains, and hospitals. When—free from soldiers, wagons, and the filthy traces of a camp—he saw villages with peasants and peasant women, gentlemen’s country houses, fields where cattle were grazing, posthouses with stationmasters asleep in them, he rejoiced as though seeing all this for the first time. What for a long while specially surprised and delighted him were the women, young and healthy, without a dozen officers making up to each of them; women, too, who were pleased and flattered that a passing officer should joke with them.

> Russian: Только тот, кто испытал это, то-есть, пробыл несколько месяцев, не переставая, в атмосфере военной, боевой жизни, может понять то наслаждение, которое испытывал Николай, когда он выбрался из того района, до которого достигали войска своими фуражировками, подвозами провианта, гошпиталями; когда он, без солдат, фур, грязных следов присутствия лагеря, увидал деревни с мужиками и бабами, помещичьи дома, поля с пасущимся скотом, станционные дома с заснувшими смотрителями. Он почувствовал такую радость, как будто в первый раз всё это видел. В особенности то, чтò долго удивляло и радовало его, это были женщины, молодые, здоровые, за каждою из которых не было десятка ухаживающих офицеров и которые рады и польщены были тем, что проезжий офицер шутит с ними.

[¶7] In the highest spirits Nicholas arrived at night at a hotel in Vorónezh, ordered things he had long been deprived of in camp, and next day, very clean-shaven and in a full-dress uniform he had not worn for a long time, went to present himself to the authorities.

> Russian: В самом веселом расположении духа, Николай ночью приехал в Воронеж в гостиницу, заказал всё то, чего он долго лишен был в армии, и на другой день, чисто на чисто выбрившись и надев давно не надеванную парадную форму, поехал являться к начальству.

[¶8] The commander of the militia was a civilian general, an old man who was evidently pleased with his military designation and rank. He received Nicholas brusquely (imagining this to be characteristically military) and questioned him with an important air, as if considering the general progress of affairs and approving and disapproving with full right to do so. Nicholas was in such good spirits that this merely amused him.

> Russian: Начальник ополчения был статский генерал, старый человек, который видимо забавлялся своим военным званием и чином. Он сердито (думая, что в этом военное свойство) принял Николая и значительно, как бы имея на то право и как бы обсуживая общий ход дела, одобряя и не одобряя, расспрашивал его. Николай был так весел, что ему только забавно было это.

[¶9] From the commander of the militia he drove to the governor. The governor was a brisk little man, very simple and affable. He indicated the stud farms at which Nicholas might procure horses, recommended to him a horse dealer in the town and a landowner fourteen miles out of town who had the best horses, and promised to assist him in every way.

> Russian: От начальника ополчения он поехал к губернатору. Губернатор был маленький, живой человечек, весьма ласковый и простой. Он указал Николаю на те заводы, в которых он мог достать лошадей, рекомендовал ему барышника в городе и помещика за 20 верст от города, у которых были лучшие лошади, и обещал всякое содействие.

[¶10] “You are Count Ilyá Rostóv’s son? My wife was a great friend of your mother’s. We are at home on Thursdays—today is Thursday, so please come and see us quite informally,” said the governor, taking leave of him.

> Russian: — Вы графа Ильи Андреевича сын? Моя жена очень дружна была с вашею матушкой. По четвергам у меня собираются; нынче четверг, милости прошу ко мне запросто, — сказал губернатор, отпуская его.

[¶11] Immediately on leaving the governor’s, Nicholas hired post horses and, taking his squadron quartermaster with him, drove at a gallop to the landowner, fourteen miles away, who had the stud. Everything seemed to him pleasant and easy during that first part of his stay in Vorónezh and, as usually happens when a man is in a pleasant state of mind, everything went well and easily.

> Russian: Прямо от губернатора Николай взял перекладную и, посадив с собою вахмистра, поскакал за 20 верст на завод к помещику. Всё, в это первое время пребывания его в Воронеже, было для Николая весело и легко, и всё, как это бывает, когда человек сам хорошо расположен, всё ладилось и спорилось.

[¶12] The landowner to whom Nicholas went was a bachelor, an old cavalryman, a horse fancier, a sportsman, the possessor of some century-old brandy and some old Hungarian wine, who had a snuggery where he smoked, and who owned some splendid horses.

> Russian: Помещик, к которому приехал Николай, был старый кавалерист-холостяк, лошадиный знаток, охотник, владетель коверной, столетней запеканки, старого венгерского и чудных лошадей.

[¶13] In very few words Nicholas bought seventeen picked stallions for six thousand rubles—to serve, as he said, as samples of his remounts. After dining and taking rather too much of the Hungarian wine, Nicholas—having exchanged kisses with the landowner, with whom he was already on the friendliest terms—galloped back over abominable roads, in the brightest frame of mind, continually urging on the driver so as to be in time for the governor’s party.

> Russian: Николай в два слова купил за 6 тысяч 17 жеребцов на подбор (как он говорил) для казового конца своего ремонта. Пообедав и выпив немножко лишнего венгерского, Ростов, расцеловавшись с помещиком, с которым он уже сошелся на «ты», по отвратительной дороге, в самом веселом расположении духа, поскакал назад, беспрестанно погоняя ямщика, с тем чтобы поспеть на вечер к губернатору.

[¶14] When he had changed, poured water over his head, and scented himself, Nicholas arrived at the governor’s rather late, but with the phrase “better late than never” on his lips.

> Russian: Переодевшись, надушившись и облив голову холодной водой, Николай хотя несколько поздно, но с готовой фразой: vaut mieux tard que jamais, явился к губернатору.

[¶15] It was not a ball, nor had dancing been announced, but everyone knew that Catherine Petróvna would play valses and the écossaise on the clavichord and that there would be dancing, and so everyone had come as to a ball.

> Russian: Это был не бал, и не сказано было, что будут танцовать; но все знали, что Катерина Петровна будет играть на клавикордах вальсы и экосезы, и что будут танцовать, и все, рассчитывая на это, съехались по бальному.

[¶16] Provincial life in 1812 went on very much as usual, but with this difference, that it was livelier in the towns in consequence of the arrival of many wealthy families from Moscow, and as in everything that went on in Russia at that time a special recklessness was noticeable, an “in for a penny, in for a pound—who cares?” spirit, and the inevitable small talk, instead of turning on the weather and mutual acquaintances, now turned on Moscow, the army, and Napoleon.

> Russian: Губернская жизнь в 1812 году была точно такая же, как и всегда, только с тою разницею, что в городе было оживленнее по случаю прибытия многих богатых семей из Москвы, и что, как и во всем, чтò происходило в то время в России, заметна была какая-то особенная размашистость — море по колено, трын-трава всё в жизни, да еще в том, что тот пошлый разговор, который необходим между людьми и который прежде велся о погоде и об общих знакомых, теперь велся о Москве, о войске и Наполеоне.

[¶17] The society gathered together at the governor’s was the best in Vorónezh.

> Russian: Общество, собранное у губернатора, было лучшее общество Воронежа.

[¶18] There were a great many ladies and some of Nicholas’ Moscow acquaintances, but there were no men who could at all vie with the cavalier of St. George, the hussar remount officer, the good-natured and well-bred Count Rostóv. Among the men was an Italian prisoner, an officer of the French army; and Nicholas felt that the presence of that prisoner enhanced his own importance as a Russian hero. The Italian was, as it were, a war trophy. Nicholas felt this, it seemed to him that everyone regarded the Italian in the same light, and he treated him cordially though with dignity and restraint.

> Russian: Дам было очень много, было несколько московских знакомых Николая; но мужчин не было никого, кто бы сколько-нибудь мог соперничать с георгиевским кавалером, ремонтером-гусаром и вместе с тем добродушным и благовоспитанным графом Ростовым. В числе мужчин был один пленный итальянец — офицер французской армии и Николай чувствовал, что присутствие этого пленного еще более возвышало значение его — русского героя. Это был как будто трофей. Николай чувствовал это и ему казалось, что все так же смотрели на итальянца, и Николай обласкал этого офицера с достоинством и воздержностью.

[¶19] As soon as Nicholas entered in his hussar uniform, diffusing around him a fragrance of perfume and wine, and had uttered the words “better late than never” and heard them repeated several times by others, people clustered around him; all eyes turned on him, and he felt at once that he had entered into his proper position in the province—that of a universal favorite: a very pleasant position, and intoxicatingly so after his long privations. At posting stations, at inns, and in the landowner’s snuggery, maidservants had been flattered by his notice, and here too at the governor’s party there were (as it seemed to Nicholas) an inexhaustible number of pretty young women, married and unmarried, impatiently awaiting his notice. The women and girls flirted with him and, from the first day, the people concerned themselves to get this fine young daredevil of an hussar married and settled down. Among these was the governor’s wife herself, who welcomed Rostóv as a near relative and called him “Nicholas.”

> Russian: Как только вошел Николай в своей гусарской форме, распространяя вокруг себя запах духов и вина, и сам сказал и слышал несколько раз сказанные ему слова: vaut mieux tard que jamais, его обступили; все взгляды обратились на него, и он сразу почувствовал, что вступил в подобающее ему в губернии и всегда приятное, но теперь после долгого лишения опьянившее его удовольствием положение всеобщего любимца. Не только на станциях, постоялых дворах и в коверной помещика были льстившиеся его вниманием служанки; но здесь, на вечере губернатора, было (как показалось Николаю) неисчерпаемое количество молоденьких дам и хорошеньких девиц, которые с нетерпением только ждали того, чтобы Николай обратил на них внимание. Дамы и девицы кокетничали с ним, и старики с первого дня уже захлопотали о том, как бы женить и остепенить этого молодца-повесу гусара. В числе этих последних была сама жена губернатора, которая приняла Ростова, как близкого родственника и называла его «Nicolas» и «ты».

[¶20] Catherine Petróvna did actually play valses and the écossaise, and dancing began in which Nicholas still further captivated the provincial society by his agility. His particularly free manner of dancing even surprised them all. Nicholas was himself rather surprised at the way he danced that evening. He had never danced like that in Moscow and would even have considered such a very free and easy manner improper and in bad form, but here he felt it incumbent on him to astonish them all by something unusual, something they would have to accept as the regular thing in the capital though new to them in the provinces.

> Russian: Катерина Петровна действительно стала играть вальсы и экосезы, и начались танцы, в которых Николай еще более пленил своею ловкостью всё губернское общество. Он удивил даже всех своею особенною, развязною манерой в танцах. Николай сам был несколько удивлен своею манерой танцовать в этот вечер. Он никогда так не танцовал в Москве и счел бы даже неприличием, mauvais genre такую слишком развязную манеру танца; но здесь он чувствовал потребность удивить их всех чем-нибудь необыкновенным, чем-нибудь таким, что они должны были принять за обыкновенное в столицах, но неизвестное еще им в провинции.

[¶21] All the evening Nicholas paid attention to a blue-eyed, plump and pleasing little blonde, the wife of one of the provincial officials. With the naïve conviction of young men in a merry mood that other men’s wives were created for them, Rostóv did not leave the lady’s side and treated her husband in a friendly and conspiratorial style, as if, without speaking of it, they knew how capitally Nicholas and the lady would get on together. The husband, however, did not seem to share that conviction and tried to behave morosely with Rostóv. But the latter’s good-natured naïveté was so boundless that sometimes even he involuntarily yielded to Nicholas’ good humor. Toward the end of the evening, however, as the wife’s face grew more flushed and animated, the husband’s became more and more melancholy and solemn, as though there were but a given amount of animation between them and as the wife’s share increased the husband’s diminished.

> Russian: Во весь вечер Николай обращал больше всего внимания на голубоглазую, полную и миловидную блондинку, жену одного из губернских чиновников. С тем наивным убеждением развеселившихся молодых людей, что чужие жены сотворены для них, Ростов не отходил от этой дамы и дружески, несколько заговорщически, обращался с ее мужем, как будто они, хотя не говорили этого, но знали, как славно они сойдутся, то-есть, Николай с женой этого мужа. Муж однако, казалось, не разделял этого убеждения и старался мрачно обращаться с Ростовым. Но добродушная наивность Николая была так безгранична, что иногда муж невольно поддавался веселому настроению духа Николая. К концу вечера однако, по мере того, как лицо жены становилось всё румянее и оживленнее, лицо ее мужа становилось всё грустнее и солиднее, как будто доля оживления была одна на обоих, и по мере того, как она увеличивалась в жене, она уменьшалась в муже.

## 263. Book Twelve · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/263/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/263/#p-N

[¶0] Nicholas sat leaning slightly forward in an armchair, bending closely over the blonde lady and paying her mythological compliments with a smile that never left his face. Jauntily shifting the position of his legs in their tight riding breeches, diffusing an odor of perfume, and admiring his partner, himself, and the fine outlines of his legs in their well-fitting Hessian boots, Nicholas told the blonde lady that he wished to run away with a certain lady here in Vorónezh.

> Russian: Николай, с несходящею улыбкой на лице, несколько изогнувшись на кресле, сидел, близко наклоняясь над блондинкой и говоря ей мифологические комплименты. Переменяя бойко положение ног в натянутых рейтузах, распространяя от себя запах духов и любуясь и своею дамой и собою и красивыми формами своих ног под натянутыми кичкирами, Николай говорил блондинке, что он хочет здесь, в Воронеже, похитить одну даму.

[¶1] “Which lady?”

> Russian: — Какую же?

[¶2] “A charming lady, a divine one. Her eyes” (Nicholas looked at his partner) “are blue, her mouth coral and ivory; her figure” (he glanced at her shoulders) “like Diana’s....”

> Russian: — Прелестную, божественную. Глаза у нее (Николай посмотрел на собеседницу) голубые, рот — кораллы, белизна... — он глядел на плечи, — стан — Дианы...

[¶3] The husband came up and sullenly asked his wife what she was talking about.

> Russian: Муж подошел к ним и мрачно спросил у жены, о чем она говорит.

[¶4] “Ah, Nikíta Iványch!” cried Nicholas, rising politely, and as if wishing Nikíta Iványch to share his joke, he began to tell him of his intention to elope with a blonde lady.

> Russian: — А! Никита Иваныч, — сказал Николай, учтиво вставая. И как бы желая, чтобы Никита Иваныч принял участие в его шутках, он начал и ему сообщать свое намерение похитить одну блондинку.

[¶5] The husband smiled gloomily, the wife gaily. The governor’s good-natured wife came up with a look of disapproval.

> Russian: Муж улыбался угрюмо, жена весело. Добрая губернаторша с неодобрительным видом подошла к ним.

[¶6] “Anna Ignátyevna wants to see you, Nicholas,” said she, pronouncing the name so that Nicholas at once understood that Anna Ignátyevna was a very important person. “Come, Nicholas! You know you let me call you so?”

> Russian: — Анна Игнатьевна хочет тебя видеть, Nicolas, — сказала она, таким голосом выговаривая слова: Анна Игнатьевна, что Poстову сейчас стало понятно, что Анна Игнатьевна очень важная дама. — Пойдем, Nicolas. Ведь ты позволил так называть тебя?

[¶7] “Oh, yes, Aunt. Who is she?”

> Russian: — О да, ma tante. Кто ж это?

[¶8] “Anna Ignátyevna Malvíntseva. She has heard from her niece how you rescued her.... Can you guess?”

> Russian: — Анна Игнатьевна Мальвинцева. Она слышала о тебе от своей племянницы, как ты спас ее... Угадаешь?..

[¶9] “I rescued such a lot of them!” said Nicholas.

> Russian: — Мало ли я их там спасал! — сказал Николай.

[¶10] “Her niece, Princess Bolkónskaya. She is here in Vorónezh with her aunt. Oho! How you blush. Why, are...?” “Not a bit! Please don’t, Aunt!”

> Russian: — Ее племянницу, княжну Болконскую. Она здесь в Воронеже с теткой. Ого, как покраснел! Чтò, или?.. — И не думал, полноте, ma tante.

[¶11] “Very well, very well!... Oh, what a fellow you are!”

> Russian: — Ну хорошо, хорошо. О! какой ты!

[¶12] The governor’s wife led him up to a tall and very stout old lady with a blue headdress, who had just finished her game of cards with the most important personages of the town. This was Malvíntseva, Princess Mary’s aunt on her mother’s side, a rich, childless widow who always lived in Vorónezh. When Rostóv approached her she was standing settling up for the game. She looked at him and, screwing up her eyes sternly, continued to upbraid the general who had won from her.

> Russian: Губернаторша подводила его к высокой и очень толстой старухе в голубом токе, только что кончившей свою карточную партию с самыми важными лицами в городе. Это была Мальвинцева, тетка княжны Марьи по матери, богатая бездетная вдова, жившая всегда в Воронеже. Она стояла рассчитываясь за карты, когда Ростов подошел к ней. Она строго и важно прищурилась, взглянула на него и продолжала бранить генерала, выигравшего у нее.

[¶13] “Very pleased, mon cher,” she then said, holding out her hand to Nicholas. “Pray come and see me.”

> Russian: — Очень рада, мой милый, — сказала она, протянув ему руку. — Милости прошу ко мне.

[¶14] After a few words about Princess Mary and her late father, whom Malvíntseva had evidently not liked, and having asked what Nicholas knew of Prince Andrew, who also was evidently no favorite of hers, the important old lady dismissed Nicholas after repeating her invitation to come to see her.

> Russian: Поговорив о княжне Марье и покойнике ее отце, которого видимо не любила Мальвинцева, и расспросив о том, чтò Николай знал о князе Андрее, который тоже видимо не пользовался ее милостями, важная старуха отпустила его, повторив приглашение быть у нее.

[¶15] Nicholas promised to come and blushed again as he bowed. At the mention of Princess Mary he experienced a feeling of shyness and even of fear, which he himself did not understand.

> Russian: Николай обещал и опять покраснел, когда откланивался Мальвинцевой. При упоминании о княжне Марье, Ростов испытывал непонятное для него самого чувство застенчивости, даже страха.

[¶16] When he had parted from Malvíntseva Nicholas wished to return to the dancing, but the governor’s little wife placed her plump hand on his sleeve and, saying that she wanted to have a talk with him, led him to her sitting room, from which those who were there immediately withdrew so as not to be in her way.

> Russian: Отходя от Мальвинцевой, Ростов хотел вернуться к танцам, но маленькая губернаторша положила свою пухленькую ручку на рукав Николая и сказав, что ей нужно поговорить с ним, повела его в диванную, из которой бывшие в ней вышли тотчас же, чтобы не мешать губернаторше.

[¶17] “Do you know, dear boy,” began the governor’s wife with a serious expression on her kind little face, “that really would be the match for you: would you like me to arrange it?”

> Russian: — Знаешь, mon cher, — сказала губернаторша с серьезным выражением маленького, доброго лица, — вот это тебе точно партия; хочешь я тебя сосватаю?

[¶18] “Whom do you mean, Aunt?” asked Nicholas.

> Russian: — Кого, ma tante? — спросил Николай.

[¶19] “I will make a match for you with the princess. Catherine Petróvna speaks of Lily, but I say, no—the princess! Do you want me to do it? I am sure your mother will be grateful to me. What a charming girl she is, really! And she is not at all so plain, either.”

> Russian: — Княжну сосватаю. Катерина Петровна говорит, что Лили, а по моему нет, — княжна. Хочешь? Я уверена, твоя maman благодарить будет. Право, какая девушка, прелесть! И она совсем не так дурна.

[¶20] “Not at all,” replied Nicholas as if offended at the idea. “As befits a soldier, Aunt, I don’t force myself on anyone or refuse anything,” he said before he had time to consider what he was saying.

> Russian: — Совсем нет, — как бы обидевшись сказал Николай. — Я, ma tante, как следует солдату, никуда не напрашиваюсь и ни от чего не отказываюсь, — сказал Ростов прежде, чем он успел подумать о том, чтò он говорит.

[¶21] “Well then, remember, this is not a joke!”

> Russian: — Так помни же: это не шутка.

[¶22] “Of course not!”

> Russian: — Какая шутка!

[¶23] “Yes, yes,” the governor’s wife said as if talking to herself. “But, my dear boy, among other things you are too attentive to the other, the blonde. One is sorry for the husband, really....”

> Russian: — Да, да, — как бы сама с собою говоря, сказала губернаторша. — А вот чтò, еще, mon cher, entre autre. Vous êtes trop assidu auprès de l’autre, la blonde. Муж уж жалок право...

[¶24] “Oh no, we are good friends with him,” said Nicholas in the simplicity of his heart; it did not enter his head that a pastime so pleasant to himself might not be pleasant to someone else.

> Russian: — Ах нет, мы с ним друзья, — в простоте душевной сказал Николай: ему и в голову не приходило, чтобы такое веселое для него препровождение времени могло бы быть для кого-нибудь не весело.

[¶25] “But what nonsense I have been saying to the governor’s wife!” thought Nicholas suddenly at supper. “She will really begin to arrange a match... and Sónya...?” And on taking leave of the governor’s wife, when she again smilingly said to him, “Well then, remember!” he drew her aside.

> Russian: «Что я за глупость сказал однако губернаторше!» вдруг зa ужином вспомнилось Николаю. «Она точно сватать начнет, а Соня?...» И прощаясь с губернаторшей, когда она улыбаясь еще раз сказала ему: «Ну, так помни же», — он отвел ее в сторону:

[¶26] “But see here, to tell the truth, Aunt...”

> Russian: — Но вот чтò, по правде вам сказать, ma tante...

[¶27] “What is it, my dear? Come, let’s sit down here,” said she.

> Russian: — Чтò, чтò мой друг; пойдем вот тут сядем.

[¶28] Nicholas suddenly felt a desire and need to tell his most intimate thoughts (which he would not have told to his mother, his sister, or his friend) to this woman who was almost a stranger. When he afterwards recalled that impulse to unsolicited and inexplicable frankness which had very important results for him, it seemed to him—as it seems to everyone in such cases—that it was merely some silly whim that seized him: yet that burst of frankness, together with other trifling events, had immense consequences for him and for all his family.

> Russian: Николай вдруг почувствовал желание и необходимость рассказать все свои задушевные мысли (такие, которые не рассказал бы и матери, сестре, другу) этой почти чужой женщине. Николаю потом, когда он вспомнил об этом порыве ничем не вызванной, необъяснимой откровенности, которая имела однако для него очень важные последствия, казалось (как это и всегда кажется людям), что так, глупый стих нашел; а между тем этот порыв откровенности, вместе с другими мелкими событиями, имел для него, и для всей семьи его, огромные последствия.

[¶29] “You see, Aunt, Mamma has long wanted me to marry an heiress, but the very idea of marrying for money is repugnant to me.”

> Russian: — Вот что, ma tante. Maman меня давно женить хочет на богатой; но мне мысль одна эта противна, жениться из-за денег.

[¶30] “Oh yes, I understand,” said the governor’s wife.

> Russian: — О да, понимаю, — сказала губернаторша.

[¶31] “But Princess Bolkónskaya—that’s another matter. I will tell you the truth. In the first place I like her very much, I feel drawn to her; and then, after I met her under such circumstances—so strangely, the idea often occurred to me: ‘This is fate.’ Especially if you remember that Mamma had long been thinking of it; but I had never happened to meet her before, somehow it had always happened that we did not meet. And as long as my sister Natásha was engaged to her brother it was of course out of the question for me to think of marrying her. And it must needs happen that I should meet her just when Natásha’s engagement had been broken off... and then everything... So you see... I never told this to anyone and never will, only to you.”

> Russian: — Но княжна Болконская, это другое дело; во-первых, я вам правду скажу, она мне очень нравится, она по сердцу мне, и потом, после того как я ее встретил в таком положении, так странно, мне часто в голову приходило: это судьба. Особенно подумайте: maman давно об этом думала, но прежде мне ее не случалось встречать, как-то всё так случалось: не встречались. И в то время, когда моя сестра Наташа была невестой ее брата, ведь тогда мне бы нельзя было думать жениться на ней. Надо же, чтоб я ее встретил именно тогда, когда Наташина свадьба расстроилась, ну и потом всё... Да вот чтò. Я никому не говорил и не скажу. А вам только.

[¶32] The governor’s wife pressed his elbow gratefully.

> Russian: Губернаторша пожала. его благодарно за локоть.

[¶33] “You know Sónya, my cousin? I love her, and promised to marry her, and will do so.... So you see there can be no question about—” said Nicholas incoherently and blushing.

> Russian: — Вы знаете Софи, кузину? Я люблю ее, я обещал жениться и женюсь на ней... Поэтому вы видите, что про это не может быть и речи, — нескладно и краснея говорил Николай.

[¶34] “My dear boy, what a way to look at it! You know Sónya has nothing and you yourself say your Papa’s affairs are in a very bad way. And what about your mother? It would kill her, that’s one thing. And what sort of life would it be for Sónya—if she’s a girl with a heart? Your mother in despair, and you all ruined.... No, my dear, you and Sónya ought to understand that.”

> Russian: — Mon cher, mon cher, как же ты судишь? Да ведь у Софи ничего нет, а ты сам говорил, что дела твоего папа очень плохи. А твоя maman? Это убьет ее, раз. Потом Софи, ежели она девушка с сердцем, какая жизнь для нее будет? Мать в отчаянии, дела расстроены... Нет, mon cher, ты и Софи должны понять это.

[¶35] Nicholas remained silent. It comforted him to hear these arguments.

> Russian: Николай молчал. Ему приятно было слышать эти выводы.

[¶36] “All the same, Aunt, it is impossible,” he rejoined with a sigh, after a short pause. “Besides, would the princess have me? And besides, she is now in mourning. How can one think of it!”

> Russian: — Всё-таки, ma tante, этого не может быть, — со вздохом сказал он, помолчав немного. — Да пойдет ли еще за меня княжна? и опять она теперь в трауре. Разве можно об этом думать!

[¶37] “But you don’t suppose I’m going to get you married at once? There is always a right way of doing things,” replied the governor’s wife.

> Russian: — Да разве ты думаешь, что я тебя сейчас и женю. Il y a manière et manière, — сказала губернаторша.

[¶38] “What a matchmaker you are, Aunt...” said Nicholas, kissing her plump little hand.

> Russian: — Какая вы сваха, ma tante... — сказал Nicolas, целуя ее пухлую ручку.

## 264. Book Twelve · Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/264/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/264/#p-N

[¶0] On reaching Moscow after her meeting with Rostóv, Princess Mary had found her nephew there with his tutor, and a letter from Prince Andrew giving her instructions how to get to her Aunt Malvíntseva at Vorónezh. That feeling akin to temptation which had tormented her during her father’s illness, since his death, and especially since her meeting with Rostóv was smothered by arrangements for the journey, anxiety about her brother, settling in a new house, meeting new people, and attending to her nephew’s education. She was sad. Now, after a month passed in quiet surroundings, she felt more and more deeply the loss of her father which was associated in her mind with the ruin of Russia. She was agitated and incessantly tortured by the thought of the dangers to which her brother, the only intimate person now remaining to her, was exposed. She was worried too about her nephew’s education for which she had always felt herself incompetent, but in the depths of her soul she felt at peace—a peace arising from consciousness of having stifled those personal dreams and hopes that had been on the point of awakening within her and were related to her meeting with Rostóv.

> Russian: Приехав в Москву после своей встречи с Ростовым, княжна Марья нашла там своего племянника с гувернером и письмо от князя Андрея, который предписывал им их маршрут в Воронеж, к тетушке Мальвинцевой. Заботы о переезде, беспокойство о брате, устройство жизни в новом доме, новые лица, воспитание племянника, — всё это заглушило в душе княжны Марьи то чувство как будто искушения, которое мучило ее во время болезни и после кончины ее отца, и в особенности после встречи с Ростовым. Она была печальна. Впечатление потери отца, соединявшееся в ее душе с погибелью России, теперь, после месяца, прошедшего с тех пор в условиях покойной жизни, всё сильнее и сильнее чувствовалось ей. Она была тревожна: мысль об опасностях, которым подвергался ее брат — единственный близкий человек, оставшийся у нее, мучила ее беспрестанно. Она была озабочена воспитанием племянника, для которого она чувствовала себя постоянно неспособною; но в глубине души ее было согласие с самой собою, вытекавшее из сознания того, что она задавила в себе поднявшиеся было, связанные с появлением Ростова, личные мечтания и надежды.

[¶1] The day after her party the governor’s wife came to see Malvíntseva and, after discussing her plan with the aunt, remarked that though under present circumstances a formal betrothal was, of course, not to be thought of, all the same the young people might be brought together and could get to know one another. Malvíntseva expressed approval, and the governor’s wife began to speak of Rostóv in Mary’s presence, praising him and telling how he had blushed when Princess Mary’s name was mentioned. But Princess Mary experienced a painful rather than a joyful feeling—her mental tranquillity was destroyed, and desires, doubts, self-reproach, and hopes reawoke.

> Russian: Когда на другой день после своего вечера, губернаторша приехала к Мальвинцевой и, переговорив с теткой о своих планах (сделав оговорку о том, что хотя при теперешних обстоятельствах нельзя и думать о формальном сватовстве, всё-таки можно свести молодых людей, дать им узнать друг друга), и когда, получив одобрение тетки, губернаторша при княжне Марье заговорила о Ростове, хваля его и рассказывая, как он покраснел при упоминании о княжне, княжна Марья испытала не радостное, но болезненное чувство: внутреннее согласие ее не существовало более, и опять поднялись желания, сомнения, упреки и надежды.

[¶2] During the two days that elapsed before Rostóv called, Princess Mary continually thought of how she ought to behave to him. First she decided not to come to the drawing room when he called to see her aunt—that it would not be proper for her, in her deep mourning, to receive visitors; then she thought this would be rude after what he had done for her; then it occurred to her that her aunt and the governor’s wife had intentions concerning herself and Rostóv—their looks and words at times seemed to confirm this supposition—then she told herself that only she, with her sinful nature, could think this of them: they could not forget that situated as she was, while still wearing deep mourning, such matchmaking would be an insult to her and to her father’s memory. Assuming that she did go down to see him, Princess Mary imagined the words he would say to her and what she would say to him, and these words sometimes seemed undeservedly cold and then to mean too much. More than anything she feared lest the confusion she felt might overwhelm her and betray her as soon as she saw him.

> Russian: В те два дня, которые прошли со времени этого известия и до посещения Ростова, княжна Марья не переставая думала о том, как ей должно держать себя в отношении Ростова. То она решала, что она не выйдет в гостиную, когда он приедет к тетке, что ей, в ее глубоком трауре, неприлично принимать гостей; то она думала, что это будет грубо после того, чтò он сделал для нее; то ей приходило в голову, что ее тетка и губернаторша имеют какие-то виды на нее и Ростова (их взгляды и слова иногда, казалось, подтверждали это предположение); то она говорила себе, что только она с своею порочностью могла думать это про них: не могли они не помнить, что в ее положении, когда еще она не сняла плёрёзы, такое сватовство было бы оскорбительно и ей, и памяти ее отца. Предполагая, что она выйдет к нему, княжна Марья придумывала те слова, которые он скажет ей и которые она скажет ему; и то слова эти казались ей незаслуженно-холодными, то имеющими слишком большое значение. Больше же всего она при свидании с ним боялась за смущение, которое, она чувствовала, должно было овладеть ею и выдать ее, как скоро она его увидит.

[¶3] But when on Sunday after church the footman announced in the drawing room that Count Rostóv had called, the princess showed no confusion, only a slight blush suffused her cheeks and her eyes lit up with a new and radiant light.

> Russian: Но когда, в воскресенье после обедни, лакей доложил в гостиной, что приехал граф Ростов, княжна не выказала смущения; только легкий румянец выступил ей на щеки, и глаза осветились новым, лучистым светом.

[¶4] “You have met him, Aunt?” said she in a calm voice, unable herself to understand that she could be outwardly so calm and natural.

> Russian: — Вы его видели, тетушка? — сказала княжна Марья спокойным голосом, сама не зная, как это она могла быть так наружно спокойна и естественна.

[¶5] When Rostóv entered the room, the princess dropped her eyes for an instant, as if to give the visitor time to greet her aunt, and then just as Nicholas turned to her she raised her head and met his look with shining eyes. With a movement full of dignity and grace she half rose with a smile of pleasure, held out her slender, delicate hand to him, and began to speak in a voice in which for the first time new deep womanly notes vibrated. Mademoiselle Bourienne, who was in the drawing room, looked at Princess Mary in bewildered surprise. Herself a consummate coquette, she could not have maneuvered better on meeting a man she wished to attract.

> Russian: Когда Ростов вошел в комнату, княжна опустила на мгновенье голову, как бы предоставляя время гостю поздороваться с теткой, и потом, в самое то время, как Николай обратился к ней, она подняла голову и блестящими глазами встретила его взгляд. Полным достоинства и грации движением она с радостною улыбкой приподнялась, протянула ему свою тонкую, нежную руку и заговорила голосом, в котором в первый раз звучали новые, женские, грудные звуки. М-llе Bourienne, бывшая в гостиной, с недоумевающим удивлением смотрела на княжну Марью. Сама искусная кокетка, она сама не могла бы лучше маневрировать при встрече с человеком, которому надо было понравиться.

[¶6] “Either black is particularly becoming to her or she really has greatly improved without my having noticed it. And above all, what tact and grace!” thought Mademoiselle Bourienne.

> Russian: «Или ей черное так к лицу, или действительно она так похорошела, и я не заметила. И главное — этот такт и грация!» думала m-lle Bourienne.

[¶7] Had Princess Mary been capable of reflection at that moment, she would have been more surprised than Mademoiselle Bourienne at the change that had taken place in herself. From the moment she recognized that dear, loved face, a new life force took possession of her and compelled her to speak and act apart from her own will. From the time Rostóv entered, her face became suddenly transformed. It was as if a light had been kindled in a carved and painted lantern and the intricate, skillful, artistic work on its sides, that previously seemed dark, coarse, and meaningless, was suddenly shown up in unexpected and striking beauty. For the first time all that pure, spiritual, inward travail through which she had lived appeared on the surface. All her inward labor, her dissatisfaction with herself, her sufferings, her strivings after goodness, her meekness, love, and self-sacrifice—all this now shone in those radiant eyes, in her delicate smile, and in every trait of her gentle face.

> Russian: Ежели бы княжна Марья в состоянии была думать в эту минуту, она еще более чем m-lle Bourienne удивилась бы перемене, происшедшей в ней. С той минуты как она увидала это милое, любимое лицо, какая-то новая сила жизни овладела ею и заставляла ее, помимо ее воли, говорить и действовать. Лицо ее, с того времени, как вошел Ростов, вдруг преобразилось. Как вдруг, когда зажигается свет внутри росписного и резного фонаря, с неожиданною поражающею красотой выступает на стенках та сложная, искусная художественная работа, казавшаяся прежде грубою, темною и бессмысленною: так вдруг преобразилось лицо княжны Марьи. В первый раз вся та чистая духовная, внутренняя работа, которою она жила до сих пор, выступила наружу. Вся ее внутренняя, недовольная собой работа, ее страдания, стремление к добру, покорность, любовь, самопожертвование — всё это светилось теперь в этих лучистых глазах, в тонкой улыбке, в каждой черте ее нежного лица.

[¶8] Rostóv saw all this as clearly as if he had known her whole life. He felt that the being before him was quite different from, and better than, anyone he had met before, and above all better than himself.

> Russian: Ростов увидал всё это так же ясно, как будто он знал всю ее жизнь. Он чувствовал, что существо, бывшее перед ним, было совсем другое, лучшее, чем все те, которые он встречал до сих пор, и лучшее, главное, чем он сам.

[¶9] Their conversation was very simple and unimportant. They spoke of the war, and like everyone else unconsciously exaggerated their sorrow about it; they spoke of their last meeting—Nicholas trying to change the subject—they talked of the governor’s kind wife, of Nicholas’ relations, and of Princess Mary’s.

> Russian: Разговор был самый простой и незначительный. Они говорили о войне, невольно, как и все, преувеличивая свою печаль об этом событии, говорили о последней встрече, причем Николай старался отклонить разговор на другой предмет, говорили о доброй губернаторше, о родных Николая и княжны Марьи.

[¶10] She did not talk about her brother, diverting the conversation as soon as her aunt mentioned Andrew. Evidently she could speak of Russia’s misfortunes with a certain artificiality, but her brother was too near her heart and she neither could nor would speak lightly of him. Nicholas noticed this, as he noticed every shade of Princess Mary’s character with an observation unusual to him, and everything confirmed his conviction that she was a quite unusual and extraordinary being. Nicholas blushed and was confused when people spoke to him about the princess (as she did when he was mentioned) and even when he thought of her, but in her presence he felt quite at ease, and said not at all what he had prepared, but what, quite appropriately, occurred to him at the moment.

> Russian: Княжна Марья не говорила о брате, отвлекая разговор на другой предмет, как только тетка ее заговаривала об Андрее. Видно было, что о несчастиях России она могла говорить притворно, но брат ее был предмет слишком близкий ее сердцу и она не хотела и не могла слегка говорить о нем. Николай заметил это, как он вообще с несвойственною ему проницательною наблюдательностью замечал все оттенки характера княжны Марьи, которые все только подтверждали его убеждение, что она была совсем особенное и необыкновенное существо. Николай, точно так же, как и княжна Марья, краснел и смущался, когда ему говорили про княжну и даже когда он думал о ней, но в ее присутствии чувствовал себя совершенно свободным и говорил совсем не то, чтò он приготавливал, а то, чтò мгновенно и всегда кстати приходило ему в голову.

[¶11] When a pause occurred during his short visit, Nicholas, as is usual when there are children, turned to Prince Andrew’s little son, caressing him and asking whether he would like to be an hussar. He took the boy on his knee, played with him, and looked round at Princess Mary. With a softened, happy, timid look she watched the boy she loved in the arms of the man she loved. Nicholas also noticed that look and, as if understanding it, flushed with pleasure and began to kiss the boy with good natured playfulness.

> Russian: Во время короткого визита Николая, как и всегда, где есть дети, в минуту молчания Николай прибег к маленькому сыну князя Андрея, лаская его и спрашивая, хочет ли он быть гусаром? Он взял на руки мальчика, весело стал вертеть его и оглянулся на княжну Марью. Умиленный, счастливый и робкий взгляд следил зa любимым ею мальчиком на руках любимого человека. Николай заметил и этот взгляд и, как бы поняв его значение, покраснел от удовольствия и добродушно весело стал целовать мальчика.

[¶12] As she was in mourning Princess Mary did not go out into society, and Nicholas did not think it the proper thing to visit her again; but all the same the governor’s wife went on with her matchmaking, passing on to Nicholas the flattering things Princess Mary said of him and vice versa, and insisting on his declaring himself to Princess Mary. For this purpose she arranged a meeting between the young people at the bishop’s house before Mass.

> Russian: Княжна Марья не выезжала по случаю траура, а Николай не считал приличным бывать у них; но губернаторша всё-таки продолжала свое дело сватовства и передав Николаю то лестное, чтò сказала про него княжна Марья, и обратно, настаивала на том, чтобы Ростов объяснился с княжной Марьей. Для этого объяснения она устроила свиданье между молодыми людьми у архиерея перед обедней.

[¶13] Though Rostóv told the governor’s wife that he would not make any declaration to Princess Mary, he promised to go.

> Russian: Хотя Ростов и сказал губернаторше, что он не будет иметь никакого объяснения с княжной Марьей, но он обещался приехать.

[¶14] As at Tilsit Rostóv had not allowed himself to doubt that what everybody considered right was right, so now, after a short but sincere struggle between his effort to arrange his life by his own sense of justice, and in obedient submission to circumstances, he chose the latter and yielded to the power he felt irresistibly carrying him he knew not where. He knew that after his promise to Sónya it would be what he deemed base to declare his feelings to Princess Mary. And he knew that he would never act basely. But he also knew (or rather felt at the bottom of his heart) that by resigning himself now to the force of circumstances and to those who were guiding him, he was not only doing nothing wrong, but was doing something very important—more important than anything he had ever done in his life.

> Russian: Как в Тильзите Ростов не позволил себе усомниться в том, хорошо ли то, чтò признано всеми хорошим, точно так же и теперь, после короткой, но искренней борьбы между попыткой устроить свою жизнь по своему разуму и смиренным подчинением обстоятельствам, он выбрал последнее и предоставил себя той власти, которая его (он это чувствовал) непреодолимо влекла куда-то. Он знал, что, обещав Соне, высказать свои чувства княжне Марье, было бы то, чтò он называл подлость. И он знал, что подлости никогда не сделает. Но он знал тоже (и не то, что знал, а в глубине души чувствовал), что, отдаваясь теперь во власть обстоятельств и людей, руководивших им, он не только не делает ничего дурного, но делает что-то очень, очень важное, такое важное, чего он еще никогда не делал в жизни.

[¶15] After meeting Princess Mary, though the course of his life went on externally as before, all his former amusements lost their charm for him and he often thought about her. But he never thought about her as he had thought of all the young ladies without exception whom he had met in society, nor as he had for a long time, and at one time rapturously, thought about Sónya. He had pictured each of those young ladies as almost all honest-hearted young men do, that is, as a possible wife, adapting her in his imagination to all the conditions of married life: a white dressing gown, his wife at the tea table, his wife’s carriage, little ones, Mamma and Papa, their relations to her, and so on—and these pictures of the future had given him pleasure. But with Princess Mary, to whom they were trying to get him engaged, he could never picture anything of future married life. If he tried, his pictures seemed incongruous and false. It made him afraid.

> Russian: После его свиданья с княжной Марьей, хотя образ жизни его наружно оставался тот же, но все прежние удовольствия потеряли для него свою прелесть и он часто думал о княжне Марье; но он никогда не думал о ней так, как он без исключения думал о всех барышнях, встречавшихся ему в свете, не так, как он долго и когда-то с восторгом думал о Соне. О всех барышнях, как и почти всякий честный молодой человек, он думал как о будущей жене, примеривал в своем воображении к ним все условия супружеской жизни — белый капот, жена за самоваром, женина карета, ребятишки, maman и papa, их отношения с ней и т. д. и т. д.; и эти представления будущего доставляли ему удовольствие; но когда он думал о княжне Марье, на которой его сватали, он никогда не мог ничего представить себе из будущей супружеской жизни. Ежели он и пытался, то всё выходило нескладно и фальшиво. Ему только становилось жутко.

## 265. Book Twelve · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/265/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/265/#p-N

[¶0] The dreadful news of the battle of Borodinó, of our losses in killed and wounded, and the still more terrible news of the loss of Moscow reached Vorónezh in the middle of September. Princess Mary, having learned of her brother’s wound only from the Gazette and having no definite news of him, prepared (so Nicholas heard, he had not seen her again himself) to set off in search of Prince Andrew.

> Russian: Страшное известие о Бородинском сражении, о наших потерях убитыми и ранеными, а еще более страшное известие о потере Москвы были получены в Воронеже в половине сентября. Княжна Марья, узнав только из газет о ране брата и не имея о нем никаких сведений, собралась ехать отыскивать князя Андрея, как слышал Николай (сам же он не видал ее).

[¶1] When he received the news of the battle of Borodinó and the abandonment of Moscow, Rostóv was not seized with despair, anger, the desire for vengeance, or any feeling of that kind, but everything in Vorónezh suddenly seemed to him dull and tiresome, and he experienced an indefinite feeling of shame and awkwardness. The conversations he heard seemed to him insincere; he did not know how to judge all these affairs and felt that only in the regiment would everything again become clear to him. He made haste to finish buying the horses, and often became unreasonably angry with his servant and squadron quartermaster.

> Russian: Получив известие о Бородинском сражении и об оставлении Москвы, Ростов не то чтобы испытывал отчаяние, злобу или месть и тому подобные чувства, но ему вдруг всё стало скучно, досадно в Воронеже, всё как-то совестно и неловко. Ему казались притворными все разговоры, которые он слышал; он не знал, как судить про всё это и чувствовал, что только в полку всё ему опять станет ясно. Он торопился окончанием покупки лошадей и часто несправедливо приходил в горячность с своим слугой и вахмистром.

[¶2] A few days before his departure a special thanksgiving, at which Nicholas was present, was held in the cathedral for the Russian victory. He stood a little behind the governor and held himself with military decorum through the service, meditating on a great variety of subjects. When the service was over the governor’s wife beckoned him to her.

> Russian: Несколько дней пред отъездом Ростова, в соборе было назначено молебствие по случаю победы, одержанной русскими войсками, и Николай поехал к обедне. Он стал несколько позади губернатора и с служебною степенностью, размышляя о самых разнообразных предметах, выстоял службу. Когда молебствие кончилось, губернаторша подозвала его к себе.

[¶3] “Have you seen the princess?” she asked, indicating with a movement of her head a lady standing on the opposite side, beyond the choir.

> Russian: — Ты видел княжну? — сказала она, головой указывая на даму в черном, стоявшую за клиросом.

[¶4] Nicholas immediately recognized Princess Mary not so much by the profile he saw under her bonnet as by the feeling of solicitude, timidity, and pity that immediately overcame him. Princess Mary, evidently engrossed by her thoughts, was crossing herself for the last time before leaving the church.

> Russian: Николай тотчас же узнал княжну Марью не столько по профилю ее, который виднелся из-под шляпы, сколько по тому чувству осторожности, страха и жалости, которое тотчас же охватило его. Княжна Марья, очевидно погруженная в свои мысли, делала последние кресты перед выходом из церкви.

[¶5] Nicholas looked at her face with surprise. It was the same face he had seen before, there was the same general expression of refined, inner, spiritual labor, but now it was quite differently lit up. There was a pathetic expression of sorrow, prayer, and hope in it. As had occurred before when she was present, Nicholas went up to her without waiting to be prompted by the governor’s wife and not asking himself whether or not it was right and proper to address her here in church, and told her he had heard of her trouble and sympathized with his whole soul. As soon as she heard his voice a vivid glow kindled in her face, lighting up both her sorrow and her joy.

> Russian: Николай с удивлением смотрел на ее лицо. Это было то же лицо, которое он видел прежде, то же было в нем общее выражение тонкой, внутренней, духовной работы; но теперь оно было совершенно иначе освещено. Трогательное выражение печали, мольбы и надежды было на нем. Как и прежде бывало с Николаем в ее присутствии, он, не дожидаясь совета губернаторши подойти к ней, не спрашивая себя, хорошо ли, прилично ли или нет будет его обращение к ней здесь в церкви, подошел к ней и сказал, что он слышал о ее горе и всею душой соболезнует ему. Едва только она услыхала его голос, как вдруг яркий свет загорелся в ее лице, освещая в одно и то же время и печаль ее, и радость.

[¶6] “There is one thing I wanted to tell you, Princess,” said Rostóv. “It is that if your brother, Prince Andrew Nikoláevich, were not living, it would have been at once announced in the Gazette, as he is a colonel.”

> Russian: — Я одно хотел вам сказать, княжна, — сказал Ростов, — это то, что ежели бы князь Андрей Николаевич не был бы жив, то, как полковой командир, в газетах это сейчас было бы объявлено.

[¶7] The princess looked at him, not grasping what he was saying, but cheered by the expression of regretful sympathy on his face.

> Russian: Княжна смотрела на него, не понимая его слов, но радуясь выражению сочувствующего страдания, которое было в его лице.

[¶8] “And I have known so many cases of a splinter wound” (the Gazette said it was a shell) “either proving fatal at once or being very slight,” continued Nicholas. “We must hope for the best, and I am sure...”

> Russian: — И я столько примеров знаю, что рана осколком (в газетах сказано гранатой), бывает или смертельна сейчас же, или напротив очень легкая, — говорил Николай. — Надо надеяться на лучшее, и я уверен...

[¶9] Princess Mary interrupted him.

> Russian: Княжна Марья перебила его.

[¶10] “Oh, that would be so dread...” she began and, prevented by agitation from finishing, she bent her head with a movement as graceful as everything she did in his presence and, looking up at him gratefully, went out, following her aunt.

> Russian: — О, это было бы так ужа... — начала она и, не договорив от волнения, грациозным движением (как и всё, чтò она делала при нем) наклонив голову и благодарно взглянув на него, пошла за теткой.

[¶11] That evening Nicholas did not go out, but stayed at home to settle some accounts with the horse dealers. When he had finished that business it was already too late to go anywhere but still too early to go to bed, and for a long time he paced up and down the room, reflecting on his life, a thing he rarely did.

> Russian: Вечером этого дня Николай никуда не поехал в гости и остался дома с тем чтобы покончить некоторые счеты с продавцами лошадей. Когда он покончил дела, было уже поздно, чтобы ехать куда нибудь, но было еще рано, чтобы ложиться спать, и Николай долго один ходил взад и вперед по комнате, обдумывая свою жизнь, чтò с ним редко случалось.

[¶12] Princess Mary had made an agreeable impression on him when he had met her in Smolénsk province. His having encountered her in such exceptional circumstances, and his mother having at one time mentioned her to him as a good match, had drawn his particular attention to her. When he met her again in Vorónezh the impression she made on him was not merely pleasing but powerful. Nicholas had been struck by the peculiar moral beauty he observed in her at this time. He was, however, preparing to go away and it had not entered his head to regret that he was thus depriving himself of chances of meeting her. But that day’s encounter in church had, he felt, sunk deeper than was desirable for his peace of mind. That pale, sad, refined face, that radiant look, those gentle graceful gestures, and especially the deep and tender sorrow expressed in all her features agitated him and evoked his sympathy. In men Rostóv could not bear to see the expression of a higher spiritual life (that was why he did not like Prince Andrew) and he referred to it contemptuously as philosophy and dreaminess, but in Princess Mary that very sorrow which revealed the depth of a whole spiritual world foreign to him was an irresistible attraction.

> Russian: Княжна Марья произвела на него приятное впечатление под Смоленском. То, что он встретил ее тогда в таких особенных условиях и то, что именно на нее одно время его мать указывала ему как на богатую партию, сделали то, что он обратил на нее особенное внимание. В Воронеже, во время его посещения, впечатление это было не только приятное, но сильное. Николай был поражен тою особенною, нравственною красотой, которую он в этот раз заметил в ней. Однако он собирался уезжать и ему в голову не приходило пожалеть о том, что, уезжая из Воронежа, он лишается случая видеть княжну. Но нынешняя встреча с княжной Марьей в церкви (Николай чувствовал это) засела ему глубже в сердце, чем он это предвидел, и глубже, чем он желал для своего спокойствия. Это бледное, тонкое, печальное лицо, этот лучистый взгляд, эти тихие, грациозные движения и главное — эта глубокая и нежная печаль, выражавшаяся во всех чертах ее, тревожили его и требовали его участия. В мужчинах Ростов терпеть не мог видеть выражение высшей, духовной жизни (оттого он не любил князя Андрея), он презрительно называл это философией, мечтательностью; но в княжне Марье, именно в этой печали, выказывавшей всю глубину этого чуждого для Николая духовного мира, он чувствовал неотразимую привлекательность.

[¶13] “She must be a wonderful woman. A real angel!” he said to himself. “Why am I not free? Why was I in such a hurry with Sónya?” And he involuntarily compared the two: the lack of spirituality in the one and the abundance of it in the other—a spirituality he himself lacked and therefore valued most highly. He tried to picture what would happen were he free. How he would propose to her and how she would become his wife. But no, he could not imagine that. He felt awed, and no clear picture presented itself to his mind. He had long ago pictured to himself a future with Sónya, and that was all clear and simple just because it had all been thought out and he knew all there was in Sónya, but it was impossible to picture a future with Princess Mary, because he did not understand her but simply loved her.

> Russian: «Чудная должна быть девушка! Вот именно ангел!» говорил он сам с собою. «Отчего я не свободен, отчего я поторопился с Соней?» — И невольно ему представилось сравнение между двумя: бедность в одной и богатство в другой тех духовных даров, которых не имел Николай и которые потому он так высоко ценил. Он попробовал себе представить, чтò бы было, еслиб он был свободен. Каким образом он сделал бы ей предложение и она стала бы его женою? Нет, он не мог себе представить этого. Ему делалось жутко и никакие ясные образы не представлялись ему. С Соней он давно уже составил себе будущую картину и всё это было просто и ясно, именно потому, что всё это было выдумано, и он знал всё, чтò было в Соне; но с княжной Марьей нельзя было себе представить будущей жизни, потому что он не понимал ее, а только любил.

[¶14] Reveries about Sónya had had something merry and playful in them, but to dream of Princess Mary was always difficult and a little frightening.

> Russian: Мечтания о Соне имели в себе что-то веселое, игрушечное. Но думать о княжне Марье всегда было трудно и немного страшно.

[¶15] “How she prayed!” he thought. “It was plain that her whole soul was in her prayer. Yes, that was the prayer that moves mountains, and I am sure her prayer will be answered. Why don’t I pray for what I want?” he suddenly thought. “What do I want? To be free, released from Sónya... She was right,” he thought, remembering what the governor’s wife had said: “Nothing but misfortune can come of marrying Sónya. Muddles, grief for Mamma... business difficulties... muddles, terrible muddles! Besides, I don’t love her—not as I should. O, God! release me from this dreadful, inextricable position!” he suddenly began to pray. “Yes, prayer can move mountains, but one must have faith and not pray as Natásha and I used to as children, that the snow might turn into sugar—and then run out into the yard to see whether it had done so. No, but I am not praying for trifles now,” he thought as he put his pipe down in a corner, and folding his hands placed himself before the icon. Softened by memories of Princess Mary he began to pray as he had not done for a long time. Tears were in his eyes and in his throat when the door opened and Lavrúshka came in with some papers.

> Russian: «Как она молилась!» вспомнил он. «Видно было, что вся душа ее была в молитве. Да, это та молитва, которая сдвигает горы и я уверен, что молитва ее будет исполнена. Отчего я не молюсь о том, чтò мне нужно?» вспомнил он. «Чтò мне нужно? Свободы, развязки с Соней. Она правду говорила» — вспомнил он слова губернаторши, — «кроме несчастья ничего не будет из того, что я женюсь на ней. Путаница, горе maman... дела..., путаница, страшная путаница! Да я и не люблю ее. Да, не так люблю, как надо. Боже мой! выведи меня из этого ужасного, безвыходного положения!» начал он вдруг молиться. «Да, молитва сдвинет гору, но надо верить и не так молиться, как мы детьми молились с Наташей о том, чтобы снег сделался сахаром и выбегали на двор пробовать, делается ли из снегу сахар. Нет, но я не о пустяках молюсь теперь», сказал он, ставя в угол трубку и, сложив руки, становясь перед образом. И умиленный воспоминанием о княжне Марье, он начал молиться так, как он давно не молился. Слезы у него были на глазах и в горле, когда в дверь вошел Лаврушка с какими-то бумагами.

[¶16] “Blockhead! Why do you come in without being called?” cried Nicholas, quickly changing his attitude.

> Russian: — Дурак! что лезешь, когда тебя не спрашивают! — сказал Николай, быстро переменяя положение.

[¶17] “From the governor,” said Lavrúshka in a sleepy voice. “A courier has arrived and there’s a letter for you.”

> Russian: — От губернатора, — заспанным голосом сказал Лаврушка, — кульер приехал, письмо вам.

[¶18] “Well, all right, thanks. You can go!”

> Russian: — Ну, хорошо, спасибо, ступай!

[¶19] Nicholas took the two letters, one of which was from his mother and the other from Sónya. He recognized them by the handwriting and opened Sónya’s first. He had read only a few lines when he turned pale and his eyes opened wide with fear and joy.

> Russian: Николай взял два письма. Одно было от матери, другое от Сони. Он узнал их по почеркам и распечатал первое письмо Сони. Не успел он прочесть нескольких строк, как лицо его побледнело и глаза его испуганно и радостно раскрылись.

[¶20] “No, it’s not possible!” he cried aloud. Unable to sit still he paced up and down the room holding the letter and reading it. He glanced through it, then read it again, and then again, and standing still in the middle of the room he raised his shoulders, stretching out his hands, with his mouth wide open and his eyes fixed. What he had just been praying for with confidence that God would hear him had come to pass; but Nicholas was as much astonished as if it were something extraordinary and unexpected, and as if the very fact that it had happened so quickly proved that it had not come from God to whom he had prayed, but by some ordinary coincidence.

> Russian: — Нет, это не может быть! — проговорил он вслух. Не в силах сидеть на месте, он с письмом в руках, читая его, стал ходить по комнате. Он пробежал письмо, потом прочел его раз, другой и, подняв плечи и разведя руками, он остановился посреди комнаты с открытым ртом и остановившимися глазами. То, о чем он только что молился с уверенностью, что Бог исполнит его молитву, было исполнено; но Николай был удивлен этим так, как будто это было что-то необыкновенное и как будто он никогда не ожидал этого, и как будто именно то, что это так быстро совершилось, доказывало то, что это происходило не от Бога, Которого он просил, а от обыкновенной случайности.

[¶21] This unexpected and, as it seemed to Nicholas, quite voluntary letter from Sónya freed him from the knot that fettered him and from which there had seemed no escape. She wrote that the last unfortunate events—the loss of almost the whole of the Rostóvs’ Moscow property—and the countess’ repeatedly expressed wish that Nicholas should marry Princess Bolkónskaya, together with his silence and coldness of late, had all combined to make her decide to release him from his promise and set him completely free.

> Russian: Тот, казавшийся неразрешимым узел, который связывал свободу Ростову, был разрешен этим неожиданным (как казалось Николаю), ничем не вызванным письмом Сони. Она писала, что последние несчастные обстоятельства, потеря почти всего имущества Ростовых в Москве, и не раз высказываемые желания графини о том, чтобы Николай женился на княжне Болконской, и его молчание и холодность за последнее время, всё это вместе заставило ее решиться отречься от его обещаний и дать ему полную свободу.

[¶22] It would be too painful to me to think that I might be a cause of sorrow or discord in the family that has been so good to me (she wrote), and my love has no aim but the happiness of those I love; so, Nicholas, I beg you to consider yourself free, and to be assured that, in spite of everything, no one can love you more than does

> Russian: «Мне слишком тяжело было думать, что я могу быть причиной горя или раздора в семействе, которое меня облагодетельствовало», — писала она, — «и любовь моя имеет одною целью счастье тех, кого я люблю; и потому я умоляю вас, Nicolas, считать себя свободным и знать, что, несмотря ни на чтò, никто сильнее не может вас любить, как ваша Соня».

[¶23] Your Sónya Both letters were written from Tróitsa. The other, from the countess, described their last days in Moscow, their departure, the fire, and the destruction of all their property. In this letter the countess also mentioned that Prince Andrew was among the wounded traveling with them; his state was very critical, but the doctor said there was now more hope. Sónya and Natásha were nursing him.

> Russian: Оба письма были из Троицы. Другое письмо было от графини. В письме этом описывались последние дни в Москве, выезд, пожар и погибель всего состояния. В письме этом между прочим графиня писала о том, что князь Андрей в числе раненых ехал вместе с ними. Положение его было очень опасное, но теперь доктор говорит, что есть больше надежды. Соня и Наташа как сиделки ухаживают за ним.

[¶24] Next day Nicholas took his mother’s letter and went to see Princess Mary. Neither he nor she said a word about what “Natásha nursing him” might mean, but thanks to this letter Nicholas suddenly became almost as intimate with the princess as if they were relations.

> Russian: С этим письмом на другой день Николай поехал к княжне Марье. Ни Николай, ни княжна Марья ни слова не сказали о том, чтò могли означать слова: «Наташа ухаживает за ним»; но, благодаря этому письму, Николай вдруг сблизился с княжной в почти родственные отношения.

[¶25] The following day he saw Princess Mary off on her journey to Yaroslávl, and a few days later left to rejoin his regiment.

> Russian: На другой день Ростов проводил княжну Марью в Ярославль и через несколько дней сам уехал в полк.

## 266. Book Twelve · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/266/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/266/#p-N

[¶0] Sónya’s letter written from Tróitsa, which had come as an answer to Nicholas’ prayer, was prompted by this: the thought of getting Nicholas married to an heiress occupied the old countess’ mind more and more. She knew that Sónya was the chief obstacle to this happening, and Sónya’s life in the countess’ house had grown harder and harder, especially after they had received a letter from Nicholas telling of his meeting with Princess Mary in Boguchárovo. The countess let no occasion slip of making humiliating or cruel allusions to Sónya.

> Russian: Письмо Сони к Николаю, бывшее осуществлением его молитвы, было написано из Троицы. Вот чем оно было вызвано. Мысль о женитьбе Николая на богатой невесте всё больше и больше занимала старую графиню. Она знала, что Соня была главным препятствием для этого. И жизнь Сони, последнее время, в особенности после письма Николая, описывавшего свою встречу в Богучарове с княжной Марьей, становилась тяжеле и тяжеле в доме графини. Графиня не пропускала ни одного случая для оскорбительного или жестокого намека Соне.

[¶1] But a few days before they left Moscow, moved and excited by all that was going on, she called Sónya to her and, instead of reproaching and making demands on her, tearfully implored her to sacrifice herself and repay all that the family had done for her by breaking off her engagement with Nicholas.

> Russian: Но несколько дней перед выездом из Москвы, растроганная и взволнованная всем тем, чтò происходило, графиня, призвав к себе Соню, вместо упреков и требований, со слезами обратилась к ней с мольбою о том, чтоб она, пожертвовав собою, отплатила бы за всё, чтò было для нее сделано, тем, чтобы разорвала свои связи с Николаем.

[¶2] “I shall not be at peace till you promise me this.”

> Russian: — Я не буду покойна до тех пор, пока ты мне не дашь этого обещания.

[¶3] Sónya burst into hysterical tears and replied through her sobs that she would do anything and was prepared for anything, but gave no actual promise and could not bring herself to decide to do what was demanded of her. She must sacrifice herself for the family that had reared and brought her up. To sacrifice herself for others was Sónya’s habit. Her position in the house was such that only by sacrifice could she show her worth, and she was accustomed to this and loved doing it. But in all her former acts of self-sacrifice she had been happily conscious that they raised her in her own esteem and in that of others, and so made her more worthy of Nicholas whom she loved more than anything in the world. But now they wanted her to sacrifice the very thing that constituted the whole reward for her self-sacrifice and the whole meaning of her life. And for the first time she felt bitterness against those who had been her benefactors only to torture her the more painfully; she felt jealous of Natásha who had never experienced anything of this sort, had never needed to sacrifice herself, but made others sacrifice themselves for her and yet was beloved by everybody. And for the first time Sónya felt that out of her pure, quiet love for Nicholas a passionate feeling was beginning to grow up which was stronger than principle, virtue, or religion. Under the influence of this feeling Sónya, whose life of dependence had taught her involuntarily to be secretive, having answered the countess in vague general terms, avoided talking with her and resolved to wait till she should see Nicholas, not in order to set him free but on the contrary at that meeting to bind him to her forever.

> Russian: Соня разрыдалась истерически, отвечала сквозь рыдания, что она сделает всё, что она на всё готова, но не дала прямого обещания, и в душе своей не могла решиться на то, чего от нее требовали. Надо было жертвовать собой для счастья семьи, которая вскормила и воспитала ее. Жертвовать собою для счастья других было привычкой Сони. Ее положение в доме было таково, что только на пути жертвованья она могла выказывать свои достоинства и она привыкла и любила жертвовать собою. Но прежде, во всех действиях самопожертвованья, она с радостью сознавала, что она, жертвуя собой, этим самым возвышает себе цену в глазах себя и других, и становится более достойною Nicolas, которого она любила больше всего в жизни; но теперь жертва ее должна была состоять в том, чтоб отказаться от того, чтò для нее составляло всю награду жертвы, весь смысл жизни. И в первый раз в жизни она почувствовала горечь к тем людям, которые облагодетельствовали ее для того, чтобы больнее замучить; почувствовала зависть к Наташе, никогда не испытывавшей ничего подобного, никогда не нуждавшейся в жертвах и заставлявшей других жертвовать себе, и всё-таки всеми любимой. И в первый раз Соня почувствовала, как из ее тихой, чистой любви к Nicolas вдруг начинало выростать страстное чувство, которое стояло выше и правил, и добродетели, и религии; и под влиянием этого чувства, Соня, невольно выученная своею зависимою жизнью скрытности, в общих неопределенных словах ответив графине, избегала с ней разговоров и решилась ждать свидания с Николаем с тем, чтобы в этом свидании не освободить, но, напротив, навсегда связать себя с ним.

[¶4] The bustle and terror of the Rostóvs’ last days in Moscow stifled the gloomy thoughts that oppressed Sónya. She was glad to find escape from them in practical activity. But when she heard of Prince Andrew’s presence in their house, despite her sincere pity for him and for Natásha, she was seized by a joyful and superstitious feeling that God did not intend her to be separated from Nicholas. She knew that Natásha loved no one but Prince Andrew and had never ceased to love him. She knew that being thrown together again under such terrible circumstances they would again fall in love with one another, and that Nicholas would then not be able to marry Princess Mary as they would be within the prohibited degrees of affinity. Despite all the terror of what had happened during those last days and during the first days of their journey, this feeling that Providence was intervening in her personal affairs cheered Sónya.

> Russian: Хлопоты и ужас последних дней пребывания Ростовых в Москве заглушили в Соне тяготившие ее мрачные мысли. Она рада была находить спасение от них в практической деятельности. Но когда она узнала о присутствии в их доме князя Андрея, несмотря на всю искреннюю жалость, которую она испытала к нему и к Наташе, радостное и суеверное чувство того, что Бог не хочет того, чтоб она была разлучена с Nicolas, охватило ее. Она знала, что Наташа любила одного князя Андрея и не переставала любить его. Она знала, что теперь сведенные вместе, при таких страшных условиях, они снова полюбят друг друга и что тогда Николаю вследствие родства, которое будет между ними, нельзя будет жениться на княжне Марье. Несмотря на весь ужас всего происходившего в последние дни и во время первых дней путешествия, это чувство, это сознание вмешательства Провидения в ее личные дела, радовало Соню.

[¶5] At the Tróitsa monastery the Rostóvs first broke their journey for a whole day.

> Russian: В Троицкой Лавре Ростовы сделали первую дневку в своем путешествии.

[¶6] Three large rooms were assigned to them in the monastery hostelry, one of which was occupied by Prince Andrew. The wounded man was much better that day and Natásha was sitting with him. In the next room sat the count and countess respectfully conversing with the prior, who was calling on them as old acquaintances and benefactors of the monastery. Sónya was there too, tormented by curiosity as to what Prince Andrew and Natásha were talking about. She heard the sound of their voices through the door. That door opened and Natásha came out, looking excited. Not noticing the monk, who had risen to greet her and was drawing back the wide sleeve on his right arm, she went up to Sónya and took her hand.

> Russian: В гостинице Лавры Ростовым были отведены три большие комнаты, из которых одну занимал князь Андрей. Раненому было в этот день гораздо лучше. Наташа сидела с ним. В соседней комнате сидели граф и графиня, почтительно беседуя с настоятелем, посетившим своих давнишних знакомых и вкладчиков. Соня сидела тут же и ее мучило любопытство о том, о чем говорили князь Андрей с Наташей. Она из-за двери слушала звуки их голосов. Дверь комнаты князя Андрея отворилась. Наташа с взволнованным лицом вышла оттуда и не замечая приподнявшегося ей навстречу и взявшегося за широкий рукав правой руки монаха, подошла к Соне и взяла ее за руку.

[¶7] “Natásha, what are you about? Come here!” said the countess.

> Russian: — Наташа, чтò ты? Поди сюда, — сказала графиня.

[¶8] Natásha went up to the monk for his blessing, and he advised her to pray for aid to God and His saint.

> Russian: Наташа подошла под благословенье и настоятель посоветовал обратиться за помощью к Богу и Его Угоднику.

[¶9] As soon as the prior withdrew, Natásha took her friend by the hand and went with her into the unoccupied room.

> Russian: Тотчас после ухода настоятеля, Наташа взяла за руку свою подругу и пошла с ней в пустую комнату.

[¶10] “Sónya, will he live?” she asked. “Sónya, how happy I am, and how unhappy!... Sónya, dovey, everything is as it used to be. If only he lives! He cannot... because... because... of...” and Natásha burst into tears.

> Russian: — Соня, да? он будет жив? — сказала она. — Соня, как я счастлива и как я несчастна! Соня, голубчик, — всё по старому. Только бы он был жив. Он не может... потому что, потому... что... — и Наташа расплакалась.

[¶11] “Yes! I knew it! Thank God!” murmured Sónya. “He will live.”

> Russian: — Так! Я знала это! Слава Богу, — проговорила Соня. — Он будет жив!

[¶12] Sónya was not less agitated than her friend by the latter’s fear and grief and by her own personal feelings which she shared with no one. Sobbing, she kissed and comforted Natásha. “If only he lives!” she thought. Having wept, talked, and wiped away their tears, the two friends went together to Prince Andrew’s door. Natásha opened it cautiously and glanced into the room, Sónya standing beside her at the half-open door.

> Russian: Соня была взволнована не меньше своей подруги и ее страхом и горем, и своими личными, никому не высказанными мыслями. Она рыдая целовала, утешала Наташу. «Только бы он был жив!» думала она. Поплакав, поговорив и отерев слезы, обе подруги подошли к двери князя Андрея. Наташа, осторожно отворив двери, заглянула в комнату. Соня рядом с ней стояла у полуотворенной двери.

[¶13] Prince Andrew was lying raised high on three pillows. His pale face was calm, his eyes closed, and they could see his regular breathing.

> Russian: Князь Андрей лежал высоко на трех подушках. Бледное лицо его было покойно, глаза закрыты и видно было, как он ровно дышал.

[¶14] “O, Natásha!” Sónya suddenly almost screamed, catching her companion’s arm and stepping back from the door.

> Russian: — Ах, Наташа! — вдруг почти вскрикнула Соня, хватаясь за руку своей кузины и отступая от двери.

[¶15] “What? What is it?” asked Natásha.

> Russian: — Чтò? чтò? — спросила Наташа.

[¶16] “It’s that, that...” said Sónya, with a white face and trembling lips.

> Russian: — Это то, то, вот... — сказала Соня с бледным лицом и дрожащими губами.

[¶17] Natásha softly closed the door and went with Sónya to the window, not yet understanding what the latter was telling her.

> Russian: Наташа тихо затворила дверь и отошла с Соней к окну, не понимая еще того, чтò ей говорили.

[¶18] “You remember,” said Sónya with a solemn and frightened expression. “You remember when I looked in the mirror for you... at Otrádnoe at Christmas? Do you remember what I saw?”

> Russian: — Помнишь ты, — с испуганным и торжественным лицом говорила Соня, — помнишь, когда я за тебя в зеркало смотрела... В Отрадном, на святках... Помнишь, чтò я видела?...

[¶19] “Yes, yes!” cried Natásha opening her eyes wide, and vaguely recalling that Sónya had told her something about Prince Andrew whom she had seen lying down.

> Russian: — Да, да! — широко раскрывая глаза, сказала Наташа, смутно вспоминая, что тогда Соня сказала что-то о князе Андрее, которого она видела лежащим.

[¶20] “You remember?” Sónya went on. “I saw it then and told everybody, you and Dunyásha. I saw him lying on a bed,” said she, making a gesture with her hand and a lifted finger at each detail, “and that he had his eyes closed and was covered just with a pink quilt, and that his hands were folded,” she concluded, convincing herself that the details she had just seen were exactly what she had seen in the mirror. She had in fact seen nothing then but had mentioned the first thing that came into her head, but what she had invented then seemed to her now as real as any other recollection. She not only remembered what she had then said—that he turned to look at her and smiled and was covered with something red—but was firmly convinced that she had then seen and said that he was covered with a pink quilt and that his eyes were closed.

> Russian: — Помнишь? — продолжала Соня. — Я видела тогда и сказала всем, и тебе, и Дуняше. Я видела, что он лежит на постели, — говорила она, при каждой подробности делая жест рукою с поднятым пальцем, — и что он закрыл глаза, и что он покрыт именно розовым одеялом, и что он сложил руки, — говорила Соня, убеждаясь по мере того, как она описывала виденные ею сейчас подробности, что эти самые подробности она видела тогда. Тогда она ничего не видела, но рассказала, что видела то, чтò ей пришло в голову; но то, чтò она придумала тогда, представлялось ей столь же действительным, как и всякое другое воспоминание. То, чтò она тогда сказала, что он оглянулся на нее и улыбнулся и был покрыт чем-то красным, она не только помнила, но твердо была убеждена, что еще тогда она сказала и видела, что он был покрыт розовым, именно розовым одеялом, и что глаза его были закрыты.

[¶21] “Yes, yes, it really was pink!” cried Natásha, who now thought she too remembered the word pink being used, and saw in this the most extraordinary and mysterious part of the prediction.

> Russian: — Да, да, именно розовым, — сказала Наташа, которая тоже теперь, казалось, помнила, что было сказано розовым и в этом самом видела главную необычайность и таинственность предсказания.

[¶22] “But what does it mean?” she added meditatively.

> Russian: — Но чтò же это значит? — задумчиво сказала Наташа.

[¶23] “Oh, I don’t know, it is all so strange,” replied Sónya, clutching at her head.

> Russian: — Ах, я не знаю, как всё это необычайно! — сказала Соня, хватаясь за голову.

[¶24] A few minutes later Prince Andrew rang and Natásha went to him, but Sónya, feeling unusually excited and touched, remained at the window thinking about the strangeness of what had occurred.

> Russian: Через несколько минут князь Андрей позвонил и Наташа вошла к нему; а Соня, испытывая редко испытанное ею волнение и умиление, осталась у окна, обдумывая всю необычайность случившегося.

[¶25] They had an opportunity that day to send letters to the army, and the countess was writing to her son.

> Russian: В этот день был случай отправить письма в армию и графиня писала письмо сыну.

[¶26] “Sónya!” said the countess, raising her eyes from her letter as her niece passed, “Sónya, won’t you write to Nicholas?” She spoke in a soft, tremulous voice, and in the weary eyes that looked over her spectacles Sónya read all that the countess meant to convey with these words. Those eyes expressed entreaty, shame at having to ask, fear of a refusal, and readiness for relentless hatred in case of such refusal.

> Russian: — Соня, — сказала графиня, поднимая голову от письма, когда племянница проходила мимо нее. — Соня, ты не напишешь Николиньке? — сказала графиня тихим, дрогнувшим голосом, и во взгляде ее усталых, смотревших через очки глаз, Соня прочла всё, чтò разумела графиня под этими словами. В этом взгляде выражались и мольба, и страх отказа, и стыд за то, что надо было просить, и готовность на непримиримую ненависть в случае отказа.

[¶27] Sónya went up to the countess and, kneeling down, kissed her hand.

> Russian: Соня подошла к графине и, став на колени, поцеловала ее руку.

[¶28] “Yes, Mamma, I will write,” said she.

> Russian: — Я напишу, maman, — сказала она.

[¶29] Sónya was softened, excited, and touched by all that had occurred that day, especially by the mysterious fulfillment she had just seen of her vision. Now that she knew that the renewal of Natásha’s relations with Prince Andrew would prevent Nicholas from marrying Princess Mary, she was joyfully conscious of a return of that self-sacrificing spirit in which she was accustomed to live and loved to live. So with a joyful consciousness of performing a magnanimous deed—interrupted several times by the tears that dimmed her velvety black eyes—she wrote that touching letter the arrival of which had so amazed Nicholas.

> Russian: Соня была размягчена, взволнована и умилена всем тем, чтò происходило в этот день, в особенности тем таинственным совершением гаданья, которое она сейчас видела. Теперь, когда она знала, что по случаю возобновления отношений Наташи с князем Андреем, Николай не мог жениться на княжне Марье, она с радостью почувствовала возвращение того настроения самопожертвования, в котором она любила и привыкла жить. И со слезами на глазах и с радостью сознания совершения великодушного поступка, она, несколько раз прерываясь от слез, которые отуманивали ее бархатные, черные глаза, написала то трогательное письмо, получение которого так поразило Николая.

## 267. Book Twelve · Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/267/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/267/#p-N

[¶0] The officer and soldiers who had arrested Pierre treated him with hostility but yet with respect, in the guardhouse to which he was taken. In their attitude toward him could still be felt both uncertainty as to who he might be—perhaps a very important person—and hostility as a result of their recent personal conflict with him.

> Russian: На гауптвахте, куда был отведен Пьер, офицер и солдаты, взявшие его, обращались с ним враждебно, но вместе с тем и уважительно. Еще чувствовалось в их отношениях к нему и сомнение о том, кто он такой (не очень ли важный человек), и враждебность вследствие еще свежей их личной борьбы с ним.

[¶1] But when the guard was relieved next morning, Pierre felt that for the new guard—both officers and men—he was not as interesting as he had been to his captors; and in fact the guard of the second day did not recognize in this big, stout man in a peasant coat the vigorous person who had fought so desperately with the marauder and the convoy and had uttered those solemn words about saving a child; they saw in him only No. 17 of the captured Russians, arrested and detained for some reason by order of the Higher Command. If they noticed anything remarkable about Pierre, it was only his unabashed, meditative concentration and thoughtfulness, and the way he spoke French, which struck them as surprisingly good. In spite of this he was placed that day with the other arrested suspects, as the separate room he had occupied was required by an officer.

> Russian: Но когда, в утро другого дня, пришла смена, то Пьер почувствовал, что для нового караула — для офицеров и солдат — он уже не имел того смысла, который имел для тех, которые его взяли. И действительно, в этом большом, толстом человеке в мужицком кафтане, караульные другого дня уже не видели того живого человека, который так отчаянно дрался с мародером и с конвойными солдатами и сказал торжественную фразу о спасении ребенка, а видели только 17-го из содержащихся зачем-то, по приказанию высшего начальства, взятых русских. Ежели и было что-нибудь особенное в Пьере, то только его не робкий, сосредоточенно-задумчивый вид, и французский язык, на котором он удивительно для французов хорошо изъяснялся. Несмотря на то, в тот же день Пьера соединили с другими взятыми подозрительными людьми, так как отдельная комната, которую он занимал, понадобилась офицеру.

[¶2] All the Russians confined with Pierre were men of the lowest class and, recognizing him as a gentleman, they all avoided him, more especially as he spoke French. Pierre felt sad at hearing them making fun of him.

> Russian: Все русские, содержавшиеся с Пьером, были люди самого низкого звания. И все они, узнав в Пьере барина, чуждались его тем более, что он говорил по-французски. Пьер с грустью слышал над собою насмешки.

[¶3] That evening he learned that all these prisoners (he, probably, among them) were to be tried for incendiarism. On the third day he was taken with the others to a house where a French general with a white mustache sat with two colonels and other Frenchmen with scarves on their arms. With the precision and definiteness customary in addressing prisoners, and which is supposed to preclude human frailty, Pierre like the others was questioned as to who he was, where he had been, with what object, and so on.

> Russian: На другой день вечером Пьер узнал, что все эти содержащиеся (и вероятно он в том же числе) должны были быть судимы за поджигательство. На третий день Пьера водили с другими в какой-то дом, где сидели французский генерал с белыми усами, два полковника и другие французы с шарфами на руках. Пьеру, наравне с другими, делали с той, мнимо-превышающею человеческие слабости, точностью и определительностью, с которою обыкновенно обращаются с подсудимыми, вопросы о том, кто он? где он был? с какою целью? и т. п.

[¶4] These questions, like questions put at trials generally, left the essence of the matter aside, shut out the possibility of that essence’s being revealed, and were designed only to form a channel through which the judges wished the answers of the accused to flow so as to lead to the desired result, namely a conviction. As soon as Pierre began to say anything that did not fit in with that aim, the channel was removed and the water could flow to waste. Pierre felt, moreover, what the accused always feel at their trial, perplexity as to why these questions were put to him. He had a feeling that it was only out of condescension or a kind of civility that this device of placing a channel was employed. He knew he was in these men’s power, that only by force had they brought him there, that force alone gave them the right to demand answers to their questions, and that the sole object of that assembly was to inculpate him. And so, as they had the power and wish to inculpate him, this expedient of an inquiry and trial seemed unnecessary. It was evident that any answer would lead to conviction. When asked what he was doing when he was arrested, Pierre replied in a rather tragic manner that he was restoring to its parents a child he had saved from the flames. Why had he fought the marauder? Pierre answered that he “was protecting a woman,” and that “to protect a woman who was being insulted was the duty of every man; that...” They interrupted him, for this was not to the point. Why was he in the yard of a burning house where witnesses had seen him? He replied that he had gone out to see what was happening in Moscow. Again they interrupted him: they had not asked where he was going, but why he was found near the fire? Who was he? they asked, repeating their first question, which he had declined to answer. Again he replied that he could not answer it.

> Russian: Вопросы эти, оставляя в стороне сущность жизненного дела и исключая возможность раскрытия этой сущности, как и все вопросы, делаемые на судах, имели целью только подставление того желобка, по которому судящие желали, чтобы потекли ответы подсудимого и: привели его к желаемой цели, т. е. к обвинению. Как только он начинал говорить что-нибудь такое, чтò не удовлетворяло цели обвинения, так принимали желобок, и вода могла течь куда ей угодно. Кроме того Пьер испытал то же, чтò во всех судах испытывает подсудимый: недоумение, для чего делали ему все эти вопросы. Ему чувствовалось, что только из снисходительности, или как бы из учтивости употреблялась эта уловка подставляемого желобка. Он знал, что находился во власти этих людей, что только власть привела его сюда, что только власть давала им право требовать ответы на вопросы, что единственная цель этого собрания состояла в том, чтоб обвинить его. И поэтому, так как была власть и было желание обвинить, то не нужно было и уловки вопросов и суда. Очевидно было, что все ответы должны были привести к виновности. На вопрос, чтò он делал, когда его взяли, Пьер отвечал с некоторою трагичностью, что он нес к родителям ребенка, qu’il avait sauvé des flammes. — Для чего он дрался с мародером? Пьер отвечал, что он защищал женщину, что защита оскорбляемой женщины есть обязанность каждого человека, что... Его остановили: это не шло к делу. Для чего он был на дворе загоревшегося дома, на котором его видели свидетели? Он отвечал, что шел посмотреть чтò делалось в Москве. Его опять остановили: у него не спрашивали, куда он шел, а для чего он находился подле пожара. Кто он? повторили ему первый вопрос, на который он сказал, что не хочет отвечать. Опять он отвечал, что не может сказать этого.

[¶5] “Put that down, that’s bad... very bad,” sternly remarked the general with the white mustache and red flushed face.

> Russian: — Запишите, это нехорошо. Очень нехорошо, — строго сказал ему генерал с белыми усами и красным румяным лицом.

[¶6] On the fourth day fires broke out on the Zúbovski rampart.

> Russian: На четвертый день пожары начались на Зубовском валу.

[¶7] Pierre and thirteen others were moved to the coach house of a merchant’s house near the Crimean bridge. On his way through the streets Pierre felt stifled by the smoke which seemed to hang over the whole city. Fires were visible on all sides. He did not then realize the significance of the burning of Moscow, and looked at the fires with horror.

> Russian: Пьера с 13-ю другими отвели на Крымский Брод в каретный сарай купеческого дома. Проходя по улицам, Пьер задыхался от дыма, который, казалось, стоял над всем городом. С разных сторон виднелись пожары. Пьер тогда еще не понимал значения сожженной Москвы и с ужасом смотрел на эти пожары.

[¶8] He passed four days in the coach house near the Crimean bridge and during that time learned, from the talk of the French soldiers, that all those confined there were awaiting a decision which might come any day from the marshal. What marshal this was, Pierre could not learn from the soldiers. Evidently for them “the marshal” represented a very high and rather mysterious power.

> Russian: В каретном сарае дома у Крымского Брода Пьер пробыл еще четыре дня и во время этих дней из разговора французских солдат узнал, что все, содержавшиеся здесь, ожидали с каждым днем решения маршала. Какого маршала, Пьер не мог узнать от солдат. Для солдата очевидно маршал представлялся высшим и несколько таинственным звеном власти.

[¶9] These first days, before the eighth of September when the prisoners were had up for a second examination, were the hardest of all for Pierre.

> Russian: Эти первые дни до 8-го сентября, дня, в который пленных повели на вторичный допрос, были самые тяжёлые для Пьера.

## 268. Book Twelve · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/268/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/268/#p-N

[¶0] On the eighth of September an officer—a very important one judging by the respect the guards showed him—entered the coach house where the prisoners were. This officer, probably someone on the staff, was holding a paper in his hand, and called over all the Russians there, naming Pierre as “the man who does not give his name.” Glancing indolently and indifferently at all the prisoners, he ordered the officer in charge to have them decently dressed and tidied up before taking them to the marshal. An hour later a squad of soldiers arrived and Pierre with thirteen others was led to the Virgin’s Field. It was a fine day, sunny after rain, and the air was unusually pure. The smoke did not hang low as on the day when Pierre had been taken from the guardhouse on the Zúbovski rampart, but rose through the pure air in columns. No flames were seen, but columns of smoke rose on all sides, and all Moscow as far as Pierre could see was one vast charred ruin. On all sides there were waste spaces with only stoves and chimney stacks still standing, and here and there the blackened walls of some brick houses. Pierre gazed at the ruins and did not recognize districts he had known well. Here and there he could see churches that had not been burned. The Krémlin, which was not destroyed, gleamed white in the distance with its towers and the belfry of Iván the Great. The domes of the New Convent of the Virgin glittered brightly and its bells were ringing particularly clearly. These bells reminded Pierre that it was Sunday and the feast of the Nativity of the Virgin. But there seemed to be no one to celebrate this holiday: everywhere were blackened ruins, and the few Russians to be seen were tattered and frightened people who tried to hide when they saw the French.

> Russian: 8-го сентября в сарай к пленным вошел очень важный офицер, судя по почтительности, с которою с ним обращались караульные. Офицер этот, вероятно штабный, с списком в руках, сделал перекличку всем русским, назвав Пьера: celui qui n’avoue pas son nom. И равнодушно, и лениво оглядев всех пленных, он приказал караульному офицеру прилично одеть и прибрать их, прежде чем вести к маршалу. Через час прибыла рота солдат, и Пьера с другими 13-ю повели на Девичье поле. День был ясный, солнечный после дождя, и воздух был необыкновенно чист. Дым не стлался низом, как в тот день, когда Пьера вывели из гауптвахты Зубовского вала; дым поднимался столбами в чистом воздухе. Огня пожаров нигде не было видно, но со всех сторон поднимались столбы дыма, и вся Москва, всё, что только мог видеть Пьер, было одно пожарище. Со всех сторон виднелись пустыри, с печами и трубами, и изредка обгорелые стены каменных домов. Пьер приглядывался к пожарищам и не узнавал знакомых кварталов города. Кое-где виднелись уцелевшие церкви. Кремль, неразрушенный, белел издалека с своими башнями и Иваном Великим. Вблизи весело блестел купол Новодевичьего монастыря, и особенно-звонко слышался оттуда благовест. Благовест этот напомнил Пьеру, что было воскресенье и праздник Рождества Богородицы. Но казалось, некому было праздновать этот праздник: везде было разоренье пожарища, и из русского народа встречались только изредка оборванные, испуганные люди, которые прятались при виде французов.

[¶1] It was plain that the Russian nest was ruined and destroyed, but in place of the Russian order of life that had been destroyed, Pierre unconsciously felt that a quite different, firm, French order had been established over this ruined nest. He felt this in the looks of the soldiers who, marching in regular ranks briskly and gaily, were escorting him and the other criminals; he felt it in the looks of an important French official in a carriage and pair driven by a soldier, whom they met on the way. He felt it in the merry sounds of regimental music he heard from the left side of the field, and felt and realized it especially from the list of prisoners the French officer had read out when he came that morning. Pierre had been taken by one set of soldiers and led first to one and then to another place with dozens of other men, and it seemed that they might have forgotten him, or confused him with the others. But no: the answers he had given when questioned had come back to him in his designation as “the man who does not give his name,” and under that appellation, which to Pierre seemed terrible, they were now leading him somewhere with unhesitating assurance on their faces that he and all the other prisoners were exactly the ones they wanted and that they were being taken to the proper place. Pierre felt himself to be an insignificant chip fallen among the wheels of a machine whose action he did not understand but which was working well.

> Russian: Очевидно, русское гнездо было разорено и уничтожено; но за уничтожением этого русского порядка жизни, Пьер бессознательно чувствовал, что над этим разоренным гнездом установился свой, совсем другой, но твердый французский порядок. Он чувствовал это по виду тех, бодро и весело, правильными рядами, шедших солдат, которые конвоировали его с другими преступниками; он чувствовал это по виду какого-то важного французского чиновника в парной коляске, управляемой солдатом, проехавшего ему навстречу. Он это чувствовал по веселым звукам полковой музыки, доносившимся с левой стороны поля, и в особенности он чувствовал и понимал это по тому списку, который, перекликая пленных, прочел нынче утром приезжавший французский офицер. Пьер был взят одними солдатами, отведен в одно, в другое место с десятками других людей; казалось, они могли бы забыть про него, смешать его с другими. Но нет: ответы его, данные на допросе вернулись к нему в форме наименования его: celui qui n’avoue pas son nom. И под этим названием, которое страшно было Пьеру, его теперь вели куда-то, с несомненною уверенностью, написанною на их лицах, что все остальные пленные и он были те самые, которых нужно, и что их ведут туда, куда нужно. Пьер чувствовал себя ничтожною щепкой, попавшею в колесо неизвестной ему, но правильно действующей машины.

[¶2] He and the other prisoners were taken to the right side of the Virgin’s Field, to a large white house with an immense garden not far from the convent. This was Prince Shcherbátov’s house, where Pierre had often been in other days, and which, as he learned from the talk of the soldiers, was now occupied by the marshal, the Duke of Eckmühl (Davout).

> Russian: Пьера с другими преступниками привели на правую сторону Девичьего поля недалеко от монастыря, к большому белому дому с огромным садом. Это был дом князя Щербатова, в котором Пьер часто прежде бывал у хозяина и в котором теперь, как он узнал из разговора солдат, стоял маршал, герцог Экмюльский.

[¶3] They were taken to the entrance and led into the house one by one. Pierre was the sixth to enter. He was conducted through a glass gallery, an anteroom, and a hall, which were familiar to him, into a long low study at the door of which stood an adjutant.

> Russian: Их подвели к крыльцу и по одному стали вводить в дом. Пьера ввели шестым. Через стеклянную галлерею, сени, переднюю, знакомые Пьеру, его ввели в длинный низкий кабинет, у дверей которого стоял адъютант.

[¶4] Davout, spectacles on nose, sat bent over a table at the further end of the room. Pierre went close up to him, but Davout, evidently consulting a paper that lay before him, did not look up. Without raising his eyes, he said in a low voice: “Who are you?”

> Russian: Даву сидел на конце комнаты над столом с очками на носу. Пьер близко подошел к нему. Даву, не поднимая глаз, видимо справлялся с какою-то бумагой, лежавшею пред ним. Не поднимая же глаз, он тихо спросил: Qui êtes vous?

[¶5] Pierre was silent because he was incapable of uttering a word. To him Davout was not merely a French general, but a man notorious for his cruelty. Looking at his cold face, as he sat like a stern schoolmaster who was prepared to wait awhile for an answer, Pierre felt that every instant of delay might cost him his life; but he did not know what to say. He did not venture to repeat what he had said at his first examination, yet to disclose his rank and position was dangerous and embarrassing. So he was silent. But before he had decided what to do, Davout raised his head, pushed his spectacles back on his forehead, screwed up his eyes, and looked intently at him.

> Russian: Пьер молчал от того, что не в силах был выговорить слова. Даву для Пьера не был просто французский генерал; для Пьера Даву был известный своею жестокостью человек. Глядя на холодное лицо Даву, который, как строгий учитель, соглашался до времени иметь терпение и ждать ответа, Пьер чувствовал, что всякая секунда промедления могла стоить ему жизни; но он не знал, чтò сказать. Сказать то же, чтò он говорил на первом допросе, он не решался; открыть свое звание и положение было и опасно и стыдно. Пьер молчал. Но прежде, чем Пьер успел на что-нибудь решиться, Даву приподнял голову, приподнял очки на лоб, прищурил глаза и пристально посмотрел на Пьера.

[¶6] “I know that man,” he said in a cold, measured tone, evidently calculated to frighten Pierre. The chill that had been running down Pierre’s back now seized his head as in a vise.

> Russian: — Я знаю этого человека, — мерным, холодным голосом, очевидно рассчитанным для того, чтоб испугать Пьера, сказал он. Холод, пробежавший прежде по спине Пьера, охватил его голову как тисками.

[¶7] “You cannot know me, General, I have never seen you...”

> Russian: — Mon général, vous ne pouvez pas me connaître, je ne vous ai jamais vu...

[¶8] “He is a Russian spy,” Davout interrupted, addressing another general who was present, but whom Pierre had not noticed. Davout turned away. With an unexpected reverberation in his voice Pierre rapidly began:

> Russian: — C’est un espion russe, — перебил его Даву, обращаясь к другому генералу, бывшему в комнате и которого не заметил Пьер. И Даву отвернулся. С неожиданным раскатом в голосе, Пьер вдруг быстро заговорил:

[¶9] “No, monseigneur,” he said, suddenly remembering that Davout was a duke. “No, monseigneur, you cannot have known me. I am a militia officer and have not quitted Moscow.”

> Russian: — Non, Monseigneur, — сказал он, неожиданно вспомнив, что Даву был герцог. — Non, Monseigneur, vous n’avez pas pu me connaître. Je suis un officier militionnaire et je n’ai pas quitté Moscou.

[¶10] “Your name?” asked Davout.

> Russian: — Votre nom? — повторил Даву.

[¶11] “Bezúkhov.”

> Russian: — Besouhof.

[¶12] “What proof have I that you are not lying?”

> Russian: — Qu’est ce qui me prouvera que vous ne mentez pas?

[¶13] “Monseigneur!” exclaimed Pierre, not in an offended but in a pleading voice.

> Russian: — Monseigneur! — вскрикнул Пьер не обиженным, но умоляющим голосом.

[¶14] Davout looked up and gazed intently at him. For some seconds they looked at one another, and that look saved Pierre. Apart from conditions of war and law, that look established human relations between the two men. At that moment an immense number of things passed dimly through both their minds, and they realized that they were both children of humanity and were brothers.

> Russian: Даву поднял глаза и пристально посмотрел на Пьера. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и этот взгляд спас Пьера. В этом взгляде, помимо всех условий войны и суда, между этими двумя людьми установились человеческие отношения. Оба. они в эту одну минуту смутно перечувствовали бесчисленное количество вещей и поняли, что они оба дети человечества, что они братья.

[¶15] At the first glance, when Davout had only raised his head from the papers where human affairs and lives were indicated by numbers, Pierre was merely a circumstance, and Davout could have shot him without burdening his conscience with an evil deed, but now he saw in him a human being. He reflected for a moment.

> Russian: В первом взгляде для Даву, приподнявшего только голову от своего списка, где людские дела и жизнь назывались нумерами, Пьер был только обстоятельство; и, не взяв на совесть дурного поступка, Даву застрелил бы его; но теперь уже он видел в нем человека. Он задумался на мгновение.

[¶16] “How can you show me that you are telling the truth?” said Davout coldly.

> Russian: — Comment me prouverez vous la vérité de ce que vous me dites? — сказал Даву холодно.

[¶17] Pierre remembered Ramballe, and named him and his regiment and the street where the house was.

> Russian: Пьер вспомнил Рамбаля и назвал его полк, и фамилию, и улицу, на которой был дом.

[¶18] “You are not what you say,” returned Davout.

> Russian: — Vous n’êtes pas ce que vous dites, — опять сказал Даву.

[¶19] In a trembling, faltering voice Pierre began adducing proofs of the truth of his statements.

> Russian: Пьер дрожащим, прерывающимся голосом стал приводить доказательства справедливости своего показания.

[¶20] But at that moment an adjutant entered and reported something to Davout.

> Russian: Но в это время вошел адъютант и что-то доложил Даву.

[¶21] Davout brightened up at the news the adjutant brought, and began buttoning up his uniform. It seemed that he had quite forgotten Pierre.

> Russian: Даву вдруг просиял при известии, сообщенном адъютантом, и стал застегиваться. Он видимо совсем забыл Пьера.

[¶22] When the adjutant reminded him of the prisoner, he jerked his head in Pierre’s direction with a frown and ordered him to be led away. But where they were to take him Pierre did not know: back to the coach house or to the place of execution his companions had pointed out to him as they crossed the Virgin’s Field.

> Russian: Когда адъютант напомнил ему о пленном, он нахмурившись кивнул в сторону Пьера и сказал, чтоб его вели. Но куда должны были его вести — Пьер не знал: назад в балаган или на приготовленное место казни, которое, проходя по Девичьему полю, ему показывали товарищи.

[¶23] He turned his head and saw that the adjutant was putting another question to Davout.

> Russian: Он обернул голову и видел, что адъютант переспрашивал что-то.

[¶24] “Yes, of course!” replied Davout, but what this “yes” meant, Pierre did not know.

> Russian: — Oui, sans doute!—сказал Даву, но что «да», Пьер не знал.

[¶25] Pierre could not afterwards remember how he went, whether it was far, or in which direction. His faculties were quite numbed, he was stupefied, and noticing nothing around him went on moving his legs as the others did till they all stopped and he stopped too. The only thought in his mind at that time was: who was it that had really sentenced him to death? Not the men on the commission that had first examined him—not one of them wished to or, evidently, could have done it. It was not Davout, who had looked at him in so human a way. In another moment Davout would have realized that he was doing wrong, but just then the adjutant had come in and interrupted him. The adjutant, also, had evidently had no evil intent though he might have refrained from coming in. Then who was executing him, killing him, depriving him of life—him, Pierre, with all his memories, aspirations, hopes, and thoughts? Who was doing this? And Pierre felt that it was no one.

> Russian: Пьер не помнил, как, долго ли он шел и куда. Он, в состоянии совершенного бессмыслия и отупления, ничего не видя вокруг себя, передвигал ногами, вместе с другими до тех пор, пока все остановились, и он остановился. Одна мысль за всё это время была в голове Пьера. Это была мысль о том: кто, кто же наконец приговорил его к казни? Это были не те люди, которые допрашивали его в комиссии: из них ни один не хотел и очевидно не мог этого сделать. Это был не Даву, который так человечески посмотрел на него. Еще бы одна минута и Даву понял бы, что они делают дурно, но этой минуте помешал адъютант, который вошел. И адъютант этот очевидно не хотел ничего худого, но он мог бы не войти. Кто же это наконец казнил, убивал, лишал жизни его — Пьера со всеми его воспоминаниями, стремлениями, надеждами, мыслями? Кто делал это? И Пьер чувствовал, что это был никто.

[¶26] It was a system—a concurrence of circumstances.

> Russian: Это был порядок, склад обстоятельств.

[¶27] A system of some sort was killing him—Pierre—depriving him of life, of everything, annihilating him.

> Russian: Порядок какой-то убивал его — Пьера, лишал его жизни, всего, уничтожал его.

## 269. Book Twelve · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/269/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/269/#p-N

[¶0] From Prince Shcherbátov’s house the prisoners were led straight down the Virgin’s Field, to the left of the nunnery, as far as a kitchen garden in which a post had been set up. Beyond that post a fresh pit had been dug in the ground, and near the post and the pit a large crowd stood in a semicircle. The crowd consisted of a few Russians and many of Napoleon’s soldiers who were not on duty—Germans, Italians, and Frenchmen, in a variety of uniforms. To the right and left of the post stood rows of French troops in blue uniforms with red epaulets and high boots and shakos.

> Russian: От дома князя Щербатова пленных повели прямо вниз по Девичьему полю, левее Девичьего монастыря и подвели к огороду, на котором стоял столб. За столбом была вырыта большая яма с свеже-выкопанною землей, и около ямы и столба полукругом стояла большая толпа народа. Толпа состояла из малого числа русских и большего числа Наполеоновских войск вне строя: немцев, итальянцев и французов в разнородных мундирах. Справа и слева столба стояли фронты французских войск в синих мундирах с красными эполетами, в штиблетах и киверах.

[¶1] The prisoners were placed in a certain order, according to the list (Pierre was sixth), and were led to the post. Several drums suddenly began to beat on both sides of them, and at that sound Pierre felt as if part of his soul had been torn away. He lost the power of thinking or understanding. He could only hear and see. And he had only one wish—that the frightful thing that had to happen should happen quickly. Pierre looked round at his fellow prisoners and scrutinized them.

> Russian: Преступников расставили по известному порядку, который был в списке (Пьер стоял шестым), и подвели к столбу. Несколько барабанов вдруг ударили с двух сторон и Пьер почувствовал, что с этим звуком как будто оторвалась часть его души. Он потерял способность думать и соображать. Он только мог видеть и слышать. И только одно желание было у него, желание, чтобы поскорее сделалось что-то страшное, чтò должно было быть сделано. Пьер оглядывался на своих товарищей и рассматривал их.

[¶2] The two first were convicts with shaven heads. One was tall and thin, the other dark, shaggy, and sinewy, with a flat nose. The third was a domestic serf, about forty-five years old, with grizzled hair and a plump, well-nourished body. The fourth was a peasant, a very handsome man with a broad, light-brown beard and black eyes. The fifth was a factory hand, a thin, sallow-faced lad of eighteen in a loose coat.

> Russian: Два человека с края были бритые острожные. Один высокий, худой; другой черный, мохнатый, мускулистый с приплюснутым носом. Третий был дворовый, лет 45-ти, с седеющими волосами и полным, хорошо откормленным телом. Четвертый был мужик очень красивый с окладистою, русою бородой и черными глазами. Пятый был фабричный, желтый, худой малый, лет 18-ти, в халате.

[¶3] Pierre heard the French consulting whether to shoot them separately or two at a time. “In couples,” replied the officer in command in a calm voice. There was a stir in the ranks of the soldiers and it was evident that they were all hurrying—not as men hurry to do something they understand, but as people hurry to finish a necessary but unpleasant and incomprehensible task.

> Russian: Пьер слышал, что французы совещались, как стрелять, по одному или по два? — По два, — холодно-спокойно отвечал старший офицер. Сделалось передвижение в рядах солдат и заметно было, что все торопились и торопились не так, как торопятся, чтобы сделать понятное для всех дело, но так, как торопятся, чтоб окончить необходимое, но неприятное и непостижимое дело.

[¶4] A French official wearing a scarf came up to the right of the row of prisoners and read out the sentence in Russian and in French.

> Russian: Чиновник-француз в шарфе подошел к правой стороне шеренги преступников и прочел по-русски и по-французски приговор.

[¶5] Then two pairs of Frenchmen approached the criminals and at the officer’s command took the two convicts who stood first in the row. The convicts stopped when they reached the post and, while sacks were being brought, looked dumbly around as a wounded beast looks at an approaching huntsman. One crossed himself continually, the other scratched his back and made a movement of the lips resembling a smile. With hurried hands the soldiers blindfolded them, drawing the sacks over their heads, and bound them to the post.

> Russian: Потом две пары французов подошли к преступникам и взяли, по указанию офицера, двух острожных, стоявших с края. Острожные, подойдя к столбу, остановились и пока принесли мешки, молча смотрели вокруг себя, как смотрит подбитый зверь на подходящего охотника. Один всё крестился, другой чесал спину и делал губами движение подобное улыбке. Солдаты, торопясь руками, стали завязывать им глаза, надевать мешки и привязывать к столбу.

[¶6] Twelve sharpshooters with muskets stepped out of the ranks with a firm regular tread and halted eight paces from the post. Pierre turned away to avoid seeing what was going to happen. Suddenly a crackling, rolling noise was heard which seemed to him louder than the most terrific thunder, and he looked round. There was some smoke, and the Frenchmen were doing something near the pit, with pale faces and trembling hands. Two more prisoners were led up. In the same way and with similar looks, these two glanced vainly at the onlookers with only a silent appeal for protection in their eyes, evidently unable to understand or believe what was going to happen to them. They could not believe it because they alone knew what their life meant to them, and so they neither understood nor believed that it could be taken from them.

> Russian: 12-ть человек стрелков с ружьями мерным твердым шагом вышли из-за рядов и остановились в 8-ми шагах от столба. Пьер отвернулся, чтобы не видать того, чтò будет. Вдруг послышался треск и грохот, показавшиеся Пьеру громче самых страшных ударов грома, и он оглянулся. Был дым, и французы с бледными лицами и дрожащими руками что-то делали у ямы. Повели других двух. Так же, такими же глазами, и эти двое смотрели на всех, тщетно одними глазами, молча, прося защиты и видимо не понимая и не веря тому, чтò будет. Они не могли верить, потому что они одни знали, чтò такое была для них жизнь, и потому не понимали и не верили, чтобы можно было отнять ее.

[¶7] Again Pierre did not wish to look and again turned away; but again the sound as of a frightful explosion struck his ear, and at the same moment he saw smoke, blood, and the pale, scared faces of the Frenchmen who were again doing something by the post, their trembling hands impeding one another. Pierre, breathing heavily, looked around as if asking what it meant. The same question was expressed in all the looks that met his.

> Russian: Пьер хотел не смотреть и опять отвернулся; но опять, как будто ужасный взрыв поразил его слух, и вместе с этими звуками он увидал дым, чью-то кровь и бледные испуганные лица французов, опять что-то делавших у столба, — дрожащими руками толкая друг друга. Пьер, тяжело дыша, оглядывался вокруг себя, как будто спрашивая: чтò это такое? Тот же вопрос был и во всех взглядах, которые встречались со взглядом Пьера.

[¶8] On the faces of all the Russians and of the French soldiers and officers without exception, he read the same dismay, horror, and conflict that were in his own heart. “But who, after all, is doing this? They are all suffering as I am. Who then is it? Who?” flashed for an instant through his mind.

> Russian: На всех лицах русских, на лицах французских солдат, офицеров, всех без исключения, он читал такой же испуг, ужас и борьбу, какие были в его сердце. «Да кто же это делает наконец? Они все страдают, так же, как и я. Кто же? Кто же?» на секунду блеснуло в душе Пьера.

[¶9] “Sharpshooters of the 86th, forward!” shouted someone. The fifth prisoner, the one next to Pierre, was led away—alone. Pierre did not understand that he was saved, that he and the rest had been brought there only to witness the execution. With ever-growing horror, and no sense of joy or relief, he gazed at what was taking place. The fifth man was the factory lad in the loose cloak. The moment they laid hands on him he sprang aside in terror and clutched at Pierre. (Pierre shuddered and shook himself free.) The lad was unable to walk. They dragged him along, holding him up under the arms, and he screamed. When they got him to the post he grew quiet, as if he suddenly understood something. Whether he understood that screaming was useless or whether he thought it incredible that men should kill him, at any rate he took his stand at the post, waiting to be blindfolded like the others, and like a wounded animal looked around him with glittering eyes.

> Russian: — Tirailleurs du 86-me, en avant! — прокричал кто-то. Повели пятого, стоявшего рядом с Пьером — одного. Пьер не понял того, что он спасен, что он и все остальные были приведены сюда только для присутствия при казни. Он со всё возраставшим ужасом, не ощущая ни радости, ни успокоения, смотрел на то, чтò делалось. Пятый был фабричный в халате. Только что до него дотронулись, как он в ужасе отпрыгнул и схватился за Пьера (Пьер вздрогнул и оторвался от него). Фабричный не мог итти. Его тащили под мышки, и он что-то кричал. Когда его подвели к столбу, он вдруг замолк. Он как будто вдруг что-то понял. То ли он понял, что напрасно кричать, или то, что невозможно, чтоб его убили люди, но он стал у столба, ожидая повязки вместе с другими, и как подстреленный зверь оглядываясь вокруг себя блестящими глазами.

[¶10] Pierre was no longer able to turn away and close his eyes. His curiosity and agitation, like that of the whole crowd, reached the highest pitch at this fifth murder. Like the others this fifth man seemed calm; he wrapped his loose cloak closer and rubbed one bare foot with the other.

> Russian: Пьер уже не мог взять на себя отвернуться и закрыть глаза. Любопытство и волнение его и всей толпы при этом пятом убийстве дошло до высшей степени. Так же, как и другие, этот пятый казался спокоен: он запахивал халат и почесывал одною босою ногой о другую.

[¶11] When they began to blindfold him he himself adjusted the knot which hurt the back of his head; then when they propped him against the bloodstained post, he leaned back and, not being comfortable in that position, straightened himself, adjusted his feet, and leaned back again more comfortably. Pierre did not take his eyes from him and did not miss his slightest movement.

> Russian: Когда ему стали завязывать глаза, он поправил сам узел на затылке, который резал ему; потом, когда прислонили его к окровавленному столбу, он завалился назад и, так как ему в этом положении было неловко, он поправился и, ровно поставив ноги, покойно прислонился. Пьер не сводил с него глаз, не упуская ни малейшего движения.

[¶12] Probably a word of command was given and was followed by the reports of eight muskets; but try as he would Pierre could not afterwards remember having heard the slightest sound of the shots. He only saw how the workman suddenly sank down on the cords that held him, how blood showed itself in two places, how the ropes slackened under the weight of the hanging body, and how the workman sat down, his head hanging unnaturally and one leg bent under him. Pierre ran up to the post. No one hindered him. Pale, frightened people were doing something around the workman. The lower jaw of an old Frenchman with a thick mustache trembled as he untied the ropes. The body collapsed. The soldiers dragged it awkwardly from the post and began pushing it into the pit.

> Russian: Должно быть послышалась команда, должно быть после команды раздались выстрелы 8-ми ружей. Но Пьер, сколько он ни старался вспомнить потом, не слыхал ни малейшего звука от выстрелов. Он видел только, как почему-то вдруг опустился на веревках фабричный, как показалась кровь в двух местах, и как самые веревки, от тяжести повисшего тела, распустились, и фабричный, неестественно опустив голову, и подвернув ногу, сел. Пьер подбежал к столбу. Никто не удерживал его. Вокруг фабричного что-то делали испуганные, бледные люди. У одного старого усатого француза тряслась нижняя челюсть, когда он отвязывал веревки. Тело спустилось. Солдаты неловко и торопливо потащили его за столб и стали сталкивать в яму.

[¶13] They all plainly and certainly knew that they were criminals who must hide the traces of their guilt as quickly as possible.

> Russian: Все очевидно-несомненно знали, что они были преступники, которым надо было скорее скрыть следы своего преступления.

[¶14] Pierre glanced into the pit and saw that the factory lad was lying with his knees close up to his head and one shoulder higher than the other. That shoulder rose and fell rhythmically and convulsively, but spadefuls of earth were already being thrown over the whole body. One of the soldiers, evidently suffering, shouted gruffly and angrily at Pierre to go back. But Pierre did not understand him and remained near the post, and no one drove him away.

> Russian: Пьер заглянул в яму и увидел, что фабричный лежал там коленами кверху, близко к голове, одно плечо выше другого. И это плечо судорожно, равномерно опускалось и поднималось. Но уже лопатины земли сыпались на всё тело. Один из солдат сердито, злобно и болезненно крикнул, на Пьера, чтоб он вернулся. Но Пьер не понял его и стоял у столба, и никто не отгонял его.

[¶15] When the pit had been filled up a command was given. Pierre was taken back to his place, and the rows of troops on both sides of the post made a half turn and went past it at a measured pace. The twenty-four sharpshooters with discharged muskets, standing in the center of the circle, ran back to their places as the companies passed by.

> Russian: Когда уже яма была вся засыпана, послышалась команда. Пьера отвели на его место, и французские войска, стоявшие фронтами по обеим сторонам столба, сделали полуоборот и стали проходить мерным шагом мимо столба. 24 человека стрелков с разряженными ружьями, стоявшие в середине круга, примыкали бегом к своим местам, в то время как роты проходили мимо них.

[¶16] Pierre gazed now with dazed eyes at these sharpshooters who ran in couples out of the circle. All but one rejoined their companies. This one, a young soldier, his face deadly pale, his shako pushed back, and his musket resting on the ground, still stood near the pit at the spot from which he had fired. He swayed like a drunken man, taking some steps forward and back to save himself from falling. An old, noncommissioned officer ran out of the ranks and taking him by the elbow dragged him to his company. The crowd of Russians and Frenchmen began to disperse. They all went away silently and with drooping heads.

> Russian: Пьер смотрел теперь бессмысленными глазами на этих стрелков, которые попарно выбегали из круга. Все, кроме одного, присоединились к ротам. Молодой солдат с мертво-бледным лицом, в кивере, свалившемся назад, спустив ружье, всё еще стоял против ямы на том месте, с которого он стрелял. Он как пьяный шатался, делая то вперед, то назад несколько шагов, чтобы поддержать свое падающее тело. Старый солдат, унтер-офицер, выбежал из рядов и, схватив за плечо молодого солдата, втащил его в роту. Толпа русских и французов стала расходиться. Все шли молча с опущенными головами.

[¶17] “That will teach them to start fires,” said one of the Frenchmen. Pierre glanced round at the speaker and saw that it was a soldier who was trying to find some relief after what had been done, but was not able to do so. Without finishing what he had begun to say he made a hopeless movement with his arm and went away.

> Russian: — Ça leur apprendra à incendier, — сказал кто-то из французов. Пьер оглянулся на говорившего и увидал, что это был солдат, который хотел утешиться чем-нибудь в том, чтò было сделано, но не мог. Не договорив начатого, он махнул рукою и пошел прочь.

## 270. Book Twelve · Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/270/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/270/#p-N

[¶0] After the execution Pierre was separated from the rest of the prisoners and placed alone in a small, ruined, and befouled church.

> Russian: После казни, Пьера отделили от других подсудимых и оставили одного в небольшой, разоренной и загаженной церкви.

[¶1] Toward evening a noncommissioned officer entered with two soldiers and told him that he had been pardoned and would now go to the barracks for the prisoners of war. Without understanding what was said to him, Pierre got up and went with the soldiers. They took him to the upper end of the field, where there were some sheds built of charred planks, beams, and battens, and led him into one of them. In the darkness some twenty different men surrounded Pierre. He looked at them without understanding who they were, why they were there, or what they wanted of him. He heard what they said, but did not understand the meaning of the words and made no kind of deduction from or application of them. He replied to questions they put to him, but did not consider who was listening to his replies, nor how they would understand them. He looked at their faces and figures, but they all seemed to him equally meaningless.

> Russian: Перед вечером, караульный унтер-офицер с двумя солдатами вошел в церковь и объявил Пьеру, что он прощен и поступает теперь в бараки военнопленных. Не понимая того, чтò ему говорили, Пьер встал и пошел с солдатами. Его привели к построенным вверху поля из обгорелых досок, бревен и тесу, балаганам, и ввели в один из них. В темноте человек двадцать различных людей окружили Пьера. Пьер смотрел на них, не понимая, кто такие эти люди, зачем они и чего хотят от него. Он слышал слова, которые ему говорили, но не делал из них никакого вывода и приложения: не понимал их значения. Он сам отвечал на то, что у него спрашивали, но не соображал того, кто слушает его, и как поймут его ответы. Он смотрел на лица и фигуры, и все они казались ему одинаково бессмысленны.

[¶2] From the moment Pierre had witnessed those terrible murders committed by men who did not wish to commit them, it was as if the mainspring of his life, on which everything depended and which made everything appear alive, had suddenly been wrenched out and everything had collapsed into a heap of meaningless rubbish. Though he did not acknowledge it to himself, his faith in the right ordering of the universe, in humanity, in his own soul, and in God, had been destroyed. He had experienced this before, but never so strongly as now. When similar doubts had assailed him before, they had been the result of his own wrongdoing, and at the bottom of his heart he had felt that relief from his despair and from those doubts was to be found within himself. But now he felt that the universe had crumbled before his eyes and only meaningless ruins remained, and this not by any fault of his own. He felt that it was not in his power to regain faith in the meaning of life.

> Russian: С той минуты, как Пьер увидал это страшное убийство, совершенное людьми, не хотевшими этого делать, в душе его как будто вдруг выдернута была та пружина, на которой всё держалось и представлялось живым, и всё завалилось в кучу бессмысленного сора. В нем хотя он и не отдавал себе отчета, уничтожилась вера и в благоустройство мира, и в человеческую, и в свою душу, и в Бога. Это состояние было испытываемо Пьером прежде, но никогда с такою силой как теперь. Прежде, когда на Пьера находили такого рода сомнения, сомнения эти имели источником собственную вину. И в самой глубине души, Пьер тогда чувствовал, что от того отчаяния и тех сомнений было спасение в самом себе. Но теперь он чувствовал, что не его вина была причиной того, что мир завалился в его глазах, и остались одни бессмысленные развалины. Он чувствовал, что возвратиться к вере в жизнь — не в его власти.

[¶3] Around him in the darkness men were standing and evidently something about him interested them greatly. They were telling him something and asking him something. Then they led him away somewhere, and at last he found himself in a corner of the shed among men who were laughing and talking on all sides.

> Russian: Вокруг него в темноте стояли люди: верно что-то их очень занимало в нем. Ему рассказывали что-то, расспрашивали о чем-то, потом повели куда-то, и он наконец очутился в углу балагана рядом с какими-то людьми, переговаривавшимися с разных сторон, смеявшимися.

[¶4] “Well, then, mates... that very prince who...” some voice at the other end of the shed was saying, with a strong emphasis on the word who.

> Russian: — И вот, братцы мои... тот самый принц, который (с особенным ударением на слово который)... — говорил чей-то голос в противуположном углу балагана.

[¶5] Sitting silent and motionless on a heap of straw against the wall, Pierre sometimes opened and sometimes closed his eyes. But as soon as he closed them he saw before him the dreadful face of the factory lad—especially dreadful because of its simplicity—and the faces of the murderers, even more dreadful because of their disquiet. And he opened his eyes again and stared vacantly into the darkness around him.

> Russian: Молча и неподвижно сидя у стены на соломе, Пьер то открывал, то закрывал глаза. На только что он закрывал глава, он видел пред собой то же страшное, в особенности страшное своею простотой, лицо фабричного и еще более страшные своим беспокойством лица невольных убийц. И он опять открывал глаза и бессмысленно смотрел в темноте вокруг себя.

[¶6] Beside him in a stooping position sat a small man of whose presence he was first made aware by a strong smell of perspiration which came from him every time he moved. This man was doing something to his legs in the darkness, and though Pierre could not see his face he felt that the man continually glanced at him. On growing used to the darkness Pierre saw that the man was taking off his leg bands, and the way he did it aroused Pierre’s interest.

> Russian: Рядом с ним сидел согнувшись какой-то маленький человек, присутствие которого Пьер заметил сначала по крепкому запаху пòта, который отделялся от него при всяком его движении. Человек этот что-то делал в темноте с своими ногами и, несмотря на то, что Пьер не видал его лица, он чувствовал, что человек этот беспрестанно взглядывал на него. Присмотревшись в темноте, Пьер понял, что человек этот разувался. И то, каким образом он это делал, заинтересовало Пьера.

[¶7] Having unwound the string that tied the band on one leg, he carefully coiled it up and immediately set to work on the other leg, glancing up at Pierre. While one hand hung up the first string the other was already unwinding the band on the second leg. In this way, having carefully removed the leg bands by deft circular motions of his arm following one another uninterruptedly, the man hung the leg bands up on some pegs fixed above his head. Then he took out a knife, cut something, closed the knife, placed it under the head of his bed, and, seating himself comfortably, clasped his arms round his lifted knees and fixed his eyes on Pierre. The latter was conscious of something pleasant, comforting, and well-rounded in these deft movements, in the man’s well-ordered arrangements in his corner, and even in his very smell, and he looked at the man without taking his eyes from him.

> Russian: Размотав бечевки, которыми была завязана одна нога, он аккуратно свернул бечевки и тотчас принялся за другую ногу, взглядывая на Пьера. Пока одна рука вешала бечевку, другая уже принималась разматывать другую ногу. Таким образом аккуратно, круглыми, спорыми, без замедления следовавшими одно за другим, движениями, разувшись, человек развесил свою обувь на колушки, вбитые у него над головами, достал ножик, обрезал что-то, сложил ножик, положил под изголовье и, получше усевшись, обнял свои поднятые колени обеими руками и прямо уставился на Пьера. Пьеру чувствовалось что-то приятное, успокоительное и круглое в этих спорых движениях, в этом благоустроенном в углу его хозяйстве, в запахе даже этого человека, и он, не спуская глаз, смотрел на него.

[¶8] “You’ve seen a lot of trouble, sir, eh?” the little man suddenly said. And there was so much kindliness and simplicity in his singsong voice that Pierre tried to reply, but his jaw trembled and he felt tears rising to his eyes. The little fellow, giving Pierre no time to betray his confusion, instantly continued in the same pleasant tones:

> Russian: — А много вы нужды увидали, барин? А? — сказал вдруг маленький человек. И такое выражение ласки и простоты было в певучем голосе человека, что Пьер хотел отвечать, но у него задрожала челюсть, и он почувствовал слезы. Маленький человек в ту же секунду, не давая Пьеру времени выказать свое смущение, заговорил тем же приятным голосом.

[¶9] “Eh, lad, don’t fret!” said he, in the tender singsong caressing voice old Russian peasant women employ. “Don’t fret, friend—‘suffer an hour, live for an age!’ that’s how it is, my dear fellow. And here we live, thank heaven, without offense. Among these folk, too, there are good men as well as bad,” said he, and still speaking, he turned on his knees with a supple movement, got up, coughed, and went off to another part of the shed.

> Russian: — Э, соколик, не тужи, — сказал он с тою нежно-певучею лаской, с которою говорят старые русские бабы. — Не тужи, дружок: час терпеть, а век жить! Вот так-то, милый мой. А живем тут, слава Богу, обиды нет. Тоже люди и худые, и добрые есть, — сказал он и, ещё говоря, гибким движением за перегнулся на колени, встал и, прокашливаясь, пошел куда-то.

[¶10] “Eh, you rascal!” Pierre heard the same kind voice saying at the other end of the shed. “So you’ve come, you rascal? She remembers... Now, now, that’ll do!” And the soldier, pushing away a little dog that was jumping up at him, returned to his place and sat down. In his hands he had something wrapped in a rag.

> Russian: — Ишь, шельма, пришла! — услыхал Пьер в конце балагана тот же ласковый голос. — Пришла, шельма, помнит! Ну, ну, буде. — И солдат, отталкивая от себя собаченку, прыгавшую к нему, вернулся к своему месту и сел. В руках у него было что-то завернуто в тряпке.

[¶11] “Here, eat a bit, sir,” said he, resuming his former respectful tone as he unwrapped and offered Pierre some baked potatoes. “We had soup for dinner and the potatoes are grand!”

> Russian: — Вот, покушайте, барин, — сказал он, опять возвращаясь к прежнему почтительному тону и развертывая и подавая Пьеру несколько печеных картошек. — В обеде похлебка была. А картошки важнеющие!

[¶12] Pierre had not eaten all day and the smell of the potatoes seemed extremely pleasant to him. He thanked the soldier and began to eat.

> Russian: Пьер не ел целый день, и запах картофеля показался ему необыкновенно приятным. Он поблагодарил солдата и стал есть.

[¶13] “Well, are they all right?” said the soldier with a smile. “You should do like this.” He took a potato, drew out his clasp knife, cut the potato into two equal halves on the palm of his hand, sprinkled some salt on it from the rag, and handed it to Pierre.

> Russian: — Чтò ж, так-то? — улыбаясь сказал солдат и взял одну из картошек. — А ты вот как. — Он достал опять складной ножик, разрезал на своей ладони картошку на равные две половины, посыпал соли из тряпки и поднес Пьеру.

[¶14] “The potatoes are grand!” he said once more. “Eat some like that!”

> Russian: — Картошки важнеющие, — повторил он. — Ты покушай вот так-то.

[¶15] Pierre thought he had never eaten anything that tasted better.

> Russian: Пьеру казалось, что он никогда не ел кушанья вкуснее этого.

[¶16] “Oh, I’m all right,” said he, “but why did they shoot those poor fellows? The last one was hardly twenty.”

> Russian: — Нет, мне всё ничего, — сказал Пьер, — но за чтò они расстреляли этих несчастных!.. Последний лет двадцати.

[¶17] “Tss, tt...!” said the little man. “Ah, what a sin... what a sin!” he added quickly, and as if his words were always waiting ready in his mouth and flew out involuntarily he went on: “How was it, sir, that you stayed in Moscow?”

> Russian: — Тс, тц... — сказал маленький человек. — Греха-то, греха-то... — быстро прибавил он и, как будто слова его всегда были готовы во рту его и нечаянно вылетали из него, он продолжал: — Чтò ж это, барин, вы так в Москве-то остались?

[¶18] “I didn’t think they would come so soon. I stayed accidentally,” replied Pierre.

> Russian: — Я не думал, что они так скоро придут. Я нечаянно остался, — сказал Пьер.

[¶19] “And how did they arrest you, dear lad? At your house?”

> Russian: — Да как же они взяли тебя, соколик, из дома твоего?

[¶20] “No, I went to look at the fire, and they arrested me there, and tried me as an incendiary.”

> Russian: — Нет, я пошел на пожар, а тут они схватили меня, судили за поджигателя.

[¶21] “Where there’s law there’s injustice,” put in the little man.

> Russian: — Где суд, там и неправда, — вставил маленький человек.

[¶22] “And have you been here long?” Pierre asked as he munched the last of the potato.

> Russian: — А ты давно здесь? — спросил Пьер, дожевывая последнюю картошку.

[¶23] “I? It was last Sunday they took me, out of a hospital in Moscow.”

> Russian: — Я-то? В то воскресенье меня взяли из гошпиталя в Москве.

[¶24] “Why, are you a soldier then?”

> Russian: — Ты кто же, солдат?

[¶25] “Yes, we are soldiers of the Ápsheron regiment. I was dying of fever. We weren’t told anything. There were some twenty of us lying there. We had no idea, never guessed at all.”

> Russian: — Солдаты Апшеронского полка. От лихорадки умирал. Нам и не сказали ничего. Наших человек двадцать лежало. И не думали, не гадали.

[¶26] “And do you feel sad here?” Pierre inquired.

> Russian: — Чтò ж, тебе скучно здесь? — спросил Пьер.

[¶27] “How can one help it, lad? My name is Platón, and the surname is Karatáev,” he added, evidently wishing to make it easier for Pierre to address him. “They call me ‘little falcon’ in the regiment. How is one to help feeling sad? Moscow—she’s the mother of cities. How can one see all this and not feel sad? But ‘the maggot gnaws the cabbage, yet dies first’; that’s what the old folks used to tell us,” he added rapidly.

> Russian: — Как не скучно, соколик. Меня Платоном звать; Каратаевы прозвище, — прибавил он видимо с тем, чтоб облегчить Пьеру обращение к нему. — Соколиком на службе прозвали. Как не скучать, соколик!. Москва, она городам мать. Как не скучать на это смотреть. Да червь капусту гложе, а сам прежде того пропадае: так-то старички говаривали, — прибавил он быстро.

[¶28] “What? What did you say?” asked Pierre.

> Russian: — Как, как это ты сказал? — спросил Пьер.

[¶29] “Who? I?” said Karatáev. “I say things happen not as we plan but as God judges,” he replied, thinking that he was repeating what he had said before, and immediately continued: “Well, and you, have you a family estate, sir? And a house? So you have abundance, then? And a housewife? And your old parents, are they still living?” he asked. And though it was too dark for Pierre to see, he felt that a suppressed smile of kindliness puckered the soldier’s lips as he put these questions. He seemed grieved that Pierre had no parents, especially that he had no mother.

> Russian: — Я-то? — спросил Каратаев. — Я говорю не нашим умом, а Божьим судом, — сказал он, думая, что повторяет сказанное. И тотчас же продолжал: — Как же у вас, барин, и вотчины есть? И дом есть? Стало быть полная чаша! И хозяйка есть? А старики-родители живы?— спрашивал он и, хотя Пьер не видел в темноте, но чувствовал, что у солдата морщились губы сдержанною улыбкой ласки, в то время как он спрашивал это. Он видимо был огорчен тем, что у Пьера не было родителей, в особенности матери.

[¶30] “A wife for counsel, a mother-in-law for welcome, but there’s none as dear as one’s own mother!” said he. “Well, and have you little ones?” he went on asking. Again Pierre’s negative answer seemed to distress him, and he hastened to add: “Never mind! You’re young folks yet, and please God may still have some. The great thing is to live in harmony....”

> Russian: — Жена для совета, теща для привета, а нет милей родной матушки! — сказал он. — Ну а детки есть? — продолжал он спрашивать. Отрицательный ответ Пьера опять видимо огорчил его, и он поспешил прибавить: — Что ж люди молодые, еще даст Бог, будут. Только бы в совете жить...

[¶31] “But it’s all the same now,” Pierre could not help saying.

> Russian: — Да теперь всё равно, — невольно сказал Пьер.

[¶32] “Ah, my dear fellow!” rejoined Karatáev, “never decline a prison or a beggar’s sack!” He seated himself more comfortably and coughed, evidently preparing to tell a long story. “Well, my dear fellow, I was still living at home,” he began. “We had a well-to-do homestead, plenty of land, we peasants lived well and our house was one to thank God for. When Father and we went out mowing there were seven of us. We lived well. We were real peasants. It so happened...” And Platón Karatáev told a long story of how he had gone into someone’s copse to take wood, how he had been caught by the keeper, had been tried, flogged, and sent to serve as a soldier. “Well, lad,” and a smile changed the tone of his voice, “we thought it was a misfortune but it turned out a blessing! If it had not been for my sin, my brother would have had to go as a soldier. But he, my younger brother, had five little ones, while I, you see, only left a wife behind. We had a little girl, but God took her before I went as a soldier. I come home on leave and I’ll tell you how it was, I look and see that they are living better than before. The yard full of cattle, the women at home, two brothers away earning wages, and only Michael the youngest, at home. Father, he says, ‘All my children are the same to me: it hurts the same whichever finger gets bitten. But if Platón hadn’t been shaved for a soldier, Michael would have had to go.’ called us all to him and, will you believe it, placed us in front of the icons. ‘Michael,’ he says, ‘come here and bow down to his feet; and you, young woman, you bow down too; and you, grandchildren, also bow down before him! Do you understand?’ he says. That’s how it is, dear fellow. Fate looks for a head. But we are always judging, ‘that’s not well—that’s not right!’ Our luck is like water in a dragnet: you pull at it and it bulges, but when you’ve drawn it out it’s empty! That’s how it is.” And Platón shifted his seat on the straw.

> Russian: — Эх, милый человек ты, — возразил Платон. — От сумы, да от тюрьмы никогда не отказывайся. — Он уселся получше, прокашлялся, видимо приготовляясь к длинному рассказу. — Так-то, друг мой любезный, жил я еще дома, — начал он. — Вотчина у нас богатая, земли много, хорошо живут мужики, и наш дом, слава тебе Богу. Сам сем батюшка косить выходил. Жили хорошо. Христьяне настоящие были. Случись... — и Платон Каратаев рассказал длинную историю о том, как он поехал в чужую рощу за лесом и попался сторожу, как его секли, судили и отдали в солдаты. — Чтò ж, соколик, — говорил он изменяющимся от улыбки голосом, — думали горе, ан радость! Брату бы итти, кабы не мой грех. А у брата меньшого сам-пят ребят, а у меня, гляди, одна солдатка осталась. Была девочка, да еще до солдатства Бог прибрал. Пришел я на побывку, скажу я тебе. Гляжу — лучше прежнего живут. Животов полон двор, бабы дома, два брата на заработках. Один Михайло, меньшой, дома. Батюшка и говорит, все детки равны: какой палец ни укуси, всё больно. А кабы не Платона тогда забрили, Михайле бы итти. Позвал нас всех — веришь — поставил пред образа. Михайло, говорит, поди сюда, кланяйся ему в ноги, и ты, баба, кланяйся, и внучата, кланяйтесь. Поняли? говорит. — Так-то, друг мой любезный. Рок головы ищет. А мы всё судим: то не хорошо, то не ладно. Наше счастье, дружок, как вода в бредне: тянешь — надулось, а вытащишь — ничего нету. Так-то. — И Платон пересел на своей соломе.

[¶33] After a short silence he rose.

> Russian: Помолчав несколько времени, Платон встал.

[¶34] “Well, I think you must be sleepy,” said he, and began rapidly crossing himself and repeating:

> Russian: — Чтò ж, я чай, спать хочешь? — сказал он и быстро начал креститься, приговаривая:

[¶35] “Lord Jesus Christ, holy Saint Nicholas, Frola and Lavra! Lord Jesus Christ, holy Saint Nicholas, Frola and Lavra! Lord Jesus Christ, have mercy on us and save us!” he concluded, then bowed to the ground, got up, sighed, and sat down again on his heap of straw. “That’s the way. Lay me down like a stone, O God, and raise me up like a loaf,” he muttered as he lay down, pulling his coat over him.

> Russian: — Господи, Иисус Христос, Никола угодник, Фрола и Лавра, Господи Иисус Христос, Никола угодник! Фрола и Лавра, Господи Иисус Христос — помилуй и спаси нас! — заключил он, поклонился в землю, встал, вздохнул и сел на свою солому. — Вот так-то. Положи, Боже, камушком, подними калачиком, — проговорил он и лег, натягивая на себя шинель.

[¶36] “What prayer was that you were saying?” asked Pierre.

> Russian: — Какую это ты молитву читал? — спросил Пьер.

[¶37] “Eh?” murmured Platón, who had almost fallen asleep. “What was I saying? I was praying. Don’t you pray?”

> Russian: — Ась? — проговорил Платон (он было уже заснул). Читал чтò? Богу молился. А ты разве не молишься?

[¶38] “Yes, I do,” said Pierre. “But what was that you said: Frola and Lavra?”

> Russian: — Нет, и я молюсь, — сказал Пьер. — Но что ты говорил: Фрола и Лавра?

[¶39] “Well, of course,” replied Platón quickly, “the horses’ saints. One must pity the animals too. Eh, the rascal! Now you’ve curled up and got warm, you daughter of a bitch!” said Karatáev, touching the dog that lay at his feet, and again turning over he fell asleep immediately.

> Russian: — А как же, — быстро отвечал Платон, — лошадиный праздник. И скота жалеть надо, — сказал Каратаев. — Вишь, шельма, свернулась. Угрелась, сукина дочь, — сказал он, ощупав собаку у своих ног и, повернувшись опять, тотчас же заснул.

[¶40] Sounds of crying and screaming came from somewhere in the distance outside, and flames were visible through the cracks of the shed, but inside it was quiet and dark. For a long time Pierre did not sleep, but lay with eyes open in the darkness, listening to the regular snoring of Platón who lay beside him, and he felt that the world that had been shattered was once more stirring in his soul with a new beauty and on new and unshakable foundations.

> Russian: Наружи слышались где-то вдалеке плач и крики, и сквозь щели балагана виднелся огонь; но в балагане было тихо и темно. Пьер долго не спал и с открытыми глазами лежал в темноте на своем месте, прислушиваясь к мерному храпенью Платона, лежавшего подле него, и чувствовал, что прежде разрушенный мир теперь с новою красотой, на каких-то новых и незыблемых основах, двигался в его душе.

## 271. Book Twelve · Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/271/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/271/#p-N

[¶0] Twenty-three soldiers, three officers, and two officials were confined in the shed in which Pierre had been placed and where he remained for four weeks.

> Russian: В балагане, в который поступил Пьер и в котором он пробыл четыре недели, было 23 человека пленных солдат, три офицера и два чиновника.

[¶1] When Pierre remembered them afterwards they all seemed misty figures to him except Platón Karatáev, who always remained in his mind a most vivid and precious memory and the personification of everything Russian, kindly, and round. When Pierre saw his neighbor next morning at dawn the first impression of him, as of something round, was fully confirmed: Platón’s whole figure—in a French overcoat girdled with a cord, a soldier’s cap, and bast shoes—was round. His head was quite round, his back, chest, shoulders, and even his arms, which he held as if ever ready to embrace something, were rounded, his pleasant smile and his large, gentle brown eyes were also round.

> Russian: Все они потом как в тумане представлялись Пьеру, но Платон Каратаев остался навсегда в душе Пьера самым сильным и дорогим воспоминанием и олицетворением всего русского доброго и круглого. Когда на другой день, на рассвете, Пьер увидал своего соседа, первое впечатление чего-то круглого подтвердилось вполне: вся фигура Платона в его подпоясанной веревкою французской шинели, в фуражке и лаптях, была круглая, голова была совершенно круглая, спина, грудь, плечи, даже руки, которые он носил как бы всегда собираясь обнять что-то, были круглые; приятная улыбка и большие карие, нежные глаза были круглые.

[¶2] Platón Karatáev must have been fifty, judging by his stories of campaigns he had been in, told as by an old soldier. He did not himself know his age and was quite unable to determine it. But his brilliantly white, strong teeth which showed in two unbroken semicircles when he laughed—as he often did—were all sound and good, there was not a gray hair in his beard or on his head, and his whole body gave an impression of suppleness and especially of firmness and endurance.

> Russian: Платону Каратаеву должно было быть за 50 лет, судя по его рассказам о походах, в которых он участвовал давнишним солдатом. Он сам не знал и никак не мог определить, сколько ему было лет; но зубы его, ярко белые и крепкие, которые все выказывались своими двумя полукругами, когда он смеялся (чтò он часто делал), были все хороши, и целы; ни одного седого волоса не было в его бороде и волосах, и всё тело его имело вид гибкости и в особенности твердости и сносливости.

[¶3] His face, despite its fine, rounded wrinkles, had an expression of innocence and youth, his voice was pleasant and musical. But the chief peculiarity of his speech was its directness and appositeness. It was evident that he never considered what he had said or was going to say, and consequently the rapidity and justice of his intonation had an irresistible persuasiveness.

> Russian: Лицо его, несмотря на мелкие круглые морщинки, имело выражение невинности и юности; голос у него был приятный и певучий. Но главная особенность его речи состояла в непосредственности и спорости. Он видимо никогда не думал о том, чтò он сказал и чтò он скажет; и от этого в быстроте и верности его интонаций была особенная неотразимая убедительность.

[¶4] His physical strength and agility during the first days of his imprisonment were such that he seemed not to know what fatigue and sickness meant. Every night before lying down, he said: “Lord, lay me down as a stone and raise me up as a loaf!” and every morning on getting up, he said: “I lay down and curled up, I get up and shake myself.” And indeed he only had to lie down, to fall asleep like a stone, and he only had to shake himself, to be ready without a moment’s delay for some work, just as children are ready to play directly they awake. He could do everything, not very well but not badly. He baked, cooked, sewed, planed, and mended boots. He was always busy, and only at night allowed himself conversation—of which he was fond—and songs. He did not sing like a trained singer who knows he is listened to, but like the birds, evidently giving vent to the sounds in the same way that one stretches oneself or walks about to get rid of stiffness, and the sounds were always high-pitched, mournful, delicate, and almost feminine, and his face at such times was very serious.

> Russian: Физические силы его и поворотливость были таковы первое время плена, что казалось, он не понимал, чтò такое усталость и болезнь. Каждый день утром и вечером он, ложась, говорил — «положи, Господи, камушком, подними калачиком»; поутру, вставая, всегда одинаково пожимая плечами, говорил: «лег свернулся, встал встряхнулся». И действительно, стоило ему лечь, чтобы тотчас же заснуть камнем и стоило встряхнуться, чтобы тотчас же, без секунды промедления, взяться за какое-нибудь дело, как дети, вставши, берутся за игрушки. Он всё умел делать не очень хорошо, но и не дурно. Он пек, варил, шил, строгал, точал сапоги. Он всегда был занят и только по ночам позволял себе разговоры, которые он любил, и песни. Он пел песни, не так, как поют песенники, знающие, что их слушают, но пел как поют птицы, очевидно потому, что звуки эти ему было так же необходимо издавать, как необходимо бывает потянуться или расходиться; и звуки эти всегда бывали тонкие, нежные, почти женские, заунывные, и лицо его при этом бывало очень серьезно.

[¶5] Having been taken prisoner and allowed his beard to grow, he seemed to have thrown off all that had been forced upon him—everything military and alien to himself—and had returned to his former peasant habits.

> Russian: Попав в плен и обросши бородою, он видимо отбросил от себя всё напущенное на него чуждое, солдатское и невольно возвратился к прежнему крестьянскому, народному складу.

[¶6] “A soldier on leave—a shirt outside breeches,” he would say.

> Russian: — Солдат в отпуску — рубаха из порток, — говаривал он.

[¶7] He did not like talking about his life as a soldier, though he did not complain, and often mentioned that he had not been flogged once during the whole of his army service. When he related anything it was generally some old and evidently precious memory of his “Christian” life, as he called his peasant existence. The proverbs, of which his talk was full, were for the most part not the coarse and indecent saws soldiers employ, but those folk sayings which taken without a context seem so insignificant, but when used appositely suddenly acquire a significance of profound wisdom.

> Russian: Он неохотно говорил про свое солдатское время, хотя не жаловался, и часто повторял, что он всю службу ни разу бит не был. Когда он рассказывал, то преимущественно рассказывал из своих старых и видимо-дорогих ему воспоминаний «христианского», как он выговаривал, крестьянского быта. Поговорки, которые наполняли его речь, не были те, большею частию неприличные и бойкие поговорки, которые говорят солдаты, но это были те народные изречения, которые кажутся столь незначительными взятые отдельно, и которые получают вдруг значение глубокой мудрости, когда они сказаны кстати.

[¶8] He would often say the exact opposite of what he had said on a previous occasion, yet both would be right. He liked to talk and he talked well, adorning his speech with terms of endearment and with folk sayings which Pierre thought he invented himself, but the chief charm of his talk lay in the fact that the commonest events—sometimes just such as Pierre had witnessed without taking notice of them—assumed in Karatáev’s a character of solemn fitness. He liked to hear the folk tales one of the soldiers used to tell of an evening (they were always the same), but most of all he liked to hear stories of real life. He would smile joyfully when listening to such stories, now and then putting in a word or asking a question to make the moral beauty of what he was told clear to himself. Karatáev had no attachments, friendships, or love, as Pierre understood them, but loved and lived affectionately with everything life brought him in contact with, particularly with man—not any particular man, but those with whom he happened to be. He loved his dog, his comrades, the French, and Pierre who was his neighbor, but Pierre felt that in spite of Karatáev’s affectionate tenderness for him (by which he unconsciously gave Pierre’s spiritual life its due) he would not have grieved for a moment at parting from him. And Pierre began to feel in the same way toward Karatáev.

> Russian: Часто он говорил совершенно противоположное тому, чтò он говорил прежде, но и то, и другое было справедливо. Он любил говорить и говорил хорошо, украшая свою речь ласкательными и пословицами, которые, Пьеру казалось, он сам выдумывал; но главная прелесть его рассказов состояла в том, что в его речи события самые простые, иногда те самые, которые, не замечая их, видел Пьер, получали характер торжественного благообразия. Он любил слушать сказки, которые рассказывал по вечерам (всё одни и те же) один солдат, но больше всего он любил слушать рассказы о настоящей жизни. Он радостно улыбался, слушая такие рассказы, вставляя слова и делая вопросы, клонившиеся к тому, чтоб уяснить себе благообразие того, чтò ему рассказывали. Привязанностей, дружбы, любви, как понимал Пьер, Каратаев не имел никаких; но он любил и любовно жил со всем, с чем его сводила жизнь, и в особенности с человеком — не с известным каким-нибудь человеком, а с теми людьми, которые были перед его глазами. Он любил свою шавку, любил товарищей, французов, любил Пьера, который был его соседом; но Пьер чувствовал, что Каратаев, несмотря на всю свою ласковую нежность к нему (которою он невольно отдавал должное духовной жизни Пьера), ни на минуту не огорчился бы разлукой с ним. И Пьер то же чувство начинал испытывать к Каратаеву.

[¶9] To all the other prisoners Platón Karatáev seemed a most ordinary soldier. They called him “little falcon” or “Platósha,” chaffed him good-naturedly, and sent him on errands. But to Pierre he always remained what he had seemed that first night: an unfathomable, rounded, eternal personification of the spirit of simplicity and truth.

> Russian: Платон Каратаев был для всех остальных пленных самым обыкновенным солдатом; его звали соколик или Платоша, добродушно трунили над ним, посылали его за посылками. Но для Пьера, каким он представился в первую ночь, непостижимым, круглым и вечным олицетворением духа простоты и правды, таким он и остался навсегда.

[¶10] Platón Karatáev knew nothing by heart except his prayers. When he began to speak he seemed not to know how he would conclude.

> Russian: Платон Каратаев ничего не знал наизусть кроме своей молитвы. Когда он говорил свои речи, он, начиная их, казалось, не знал, чем он их кончит.

[¶11] Sometimes Pierre, struck by the meaning of his words, would ask him to repeat them, but Platón could never recall what he had said a moment before, just as he never could repeat to Pierre the words of his favorite song: native and birch tree and my heart is sick occurred in it, but when spoken and not sung, no meaning could be got out of it. He did not, and could not, understand the meaning of words apart from their context. Every word and action of his was the manifestation of an activity unknown to him, which was his life. But his life, as he regarded it, had no meaning as a separate thing. It had meaning only as part of a whole of which he was always conscious. His words and actions flowed from him as evenly, inevitably, and spontaneously as fragrance exhales from a flower. He could not understand the value or significance of any word or deed taken separately.

> Russian: Когда Пьер, иногда пораженный смыслом его речи, просил повторить сказанное, Платон не мог вспомнить того, чтò он сказал минуту тому назад, так же, как он никак не мог словами сказать Пьеру свою любимую песню. Там было: «родимая, березанька и тошненько мне», но на словах не выходило никакого смысла. Он не понимал и не мог понять значения слов, отдельно взятых из речи. Каждое слово его и каждое действие было проявлением неизвестной ему деятельности, которая была его жизнь. Но жизнь его, как он сам смотрел на нее, не имела смысла, как отдельная жизнь. Она имела смысл только как частица целого, которое он постоянно чувствовал. Его слова и действия выливались из него так же равномерно, необходимо и непосредственно, как запах отделяется от цветка. Он не мог понять ни цены, ни значения отдельно-взятого действия или слова.

## 272. Book Twelve · Chapter XIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/272/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/272/#p-N

[¶0] When Princess Mary heard from Nicholas that her brother was with the Rostóvs at Yaroslávl she at once prepared to go there, in spite of her aunt’s efforts to dissuade her—and not merely to go herself but to take her nephew with her. Whether it were difficult or easy, possible or impossible, she did not ask and did not want to know: it was her duty, not only to herself, to be near her brother who was perhaps dying, but to do everything possible to take his son to him, and so she prepared to set off. That she had not heard from Prince Andrew himself, Princess Mary attributed to his being too weak to write or to his considering the long journey too hard and too dangerous for her and his son.

> Russian: Получив от Николая известие о том, что брат ее находится с Ростовыми, в Ярославле, княжна Марья, несмотря на отговариванья тетки, тотчас же собралась ехать, и не только одна, но с племянником. Трудно ли, не трудно ли, возможно ли, невозможно ли это было, она не спрашивала и не хотела знать: ее обязанность была не только самой быть подле, может быть, умирающего брата, но и сделать всё возможное для того, чтобы привезти ему сына, и она поднялась ехать. Если князь Андрей сам не уведомлял ее, то это княжна Марья объясняла или тем, что он был слишком слаб, чтобы писать, или тем, что он считал для нее и для своего сына этот длинный переезд слишком трудным и опасным.

[¶1] In a few days Princess Mary was ready to start. Her equipages were the huge family coach in which she had traveled to Vorónezh, a semiopen trap, and a baggage cart. With her traveled Mademoiselle Bourienne, little Nicholas and his tutor, her old nurse, three maids, Tíkhon, and a young footman and courier her aunt had sent to accompany her.

> Russian: В несколько дней княжна Марья собралась в дорогу. Экипажи ее состояли из огромной, княжеской кареты, в которой она приехала в Воронеж, брички и повозки. С ней ехали m-lle Bourienne, Николушка с гувернером, старая няня, три девушки, Тихон, молодой лакей и гайдук, которого тетка отпустила с нею.

[¶2] The usual route through Moscow could not be thought of, and the roundabout way Princess Mary was obliged to take through Lípetsk, Ryazán, Vladímir, and Shúya was very long and, as post horses were not everywhere obtainable, very difficult, and near Ryazán where the French were said to have shown themselves was even dangerous.

> Russian: Ехать обыкновенным путем на Москву нельзя было и думать, и потому окольный путь, который должна была сделать княжна Марья на Липецк, Рязань, Владимир, Шую, был очень длинен, по неимению везде почтовых лошадей очень труден и, около Рязани, где (как говорили) показывались французы, даже опасен.

[¶3] During this difficult journey Mademoiselle Bourienne, Dessalles, and Princess Mary’s servants were astonished at her energy and firmness of spirit. She went to bed later and rose earlier than any of them, and no difficulties daunted her. Thanks to her activity and energy, which infected her fellow travelers, they approached Yaroslávl by the end of the second week.

> Russian: Во время этого трудного путешествия, m-llе Bourienne, Десаль и прислуга княжны Марьи были удивлены ее твердостью духа и деятельностью. Она позже всех ложилась, раньше всех вставала, и никакие затруднения не могли остановить ее. Благодаря ее деятельности и энергии, возбуждавших ее спутников, к концу второй недели они подъезжали к Ярославлю.

[¶4] The last days of her stay in Vorónezh had been the happiest of her life. Her love for Rostóv no longer tormented or agitated her. It filled her whole soul, had become an integral part of herself, and she no longer struggled against it. Latterly she had become convinced that she loved and was beloved, though she never said this definitely to herself in words. She had become convinced of it at her last interview with Nicholas, when he had come to tell her that her brother was with the Rostóvs. Not by a single word had Nicholas alluded to the fact that Prince Andrew’s relations with Natásha might, if he recovered, be renewed, but Princess Mary saw by his face that he knew and thought of this. Yet in spite of that, his relation to her—considerate, delicate, and loving—not only remained unchanged, but it sometimes seemed to Princess Mary that he was even glad that the family connection between them allowed him to express his friendship more freely. She knew that she loved for the first and only time in her life and felt that she was beloved, and was happy in regard to it.

> Russian: В последнее время своего пребывания в Воронеже, княжна Марья испытала лучшее счастие в своей жизни. Любовь ее к Ростову уже не мучила, не волновала ее. Любовь эта наполняла всю ее душу, сделалась нераздельною частью ее самой, и она не боролась более против нее. В последнее время княжна Марья убедилась — хотя она никогда ясно словами определенно не говорила себе этого — убедилась, что она была любима и любила. В этом она убедилась в последнее свое свидание с Николаем, когда он приехал ей объявить о том, что ее брат был с Ростовыми. Николай ни одним словом не намекнул на то, что теперь (в случае выздоровления князя Андрея) прежние отношения между ним и Наташей могли возобновиться, но княжна Марья видела по его лицу, что он знал и думал это. И, несмотря на то, его отношения к ней — осторожные, нежные и любовные, не только не изменились, но он, казалось, радовался тому, что теперь родство между ним и княжной Марьей позволяло ему свободнее выражать ей свою дружбу-любовь, как иногда думала княжна Марья. Княжна Марья знала, что она любила в первый и последний раз в жизни, и чувствовала, что она любима, и была счастлива, спокойна в этом отношении.

[¶5] But this happiness on one side of her spiritual nature did not prevent her feeling grief for her brother with full force; on the contrary, that spiritual tranquility on the one side made it the more possible for her to give full play to her feeling for her brother. That feeling was so strong at the moment of leaving Vorónezh that those who saw her off, as they looked at her careworn, despairing face, felt sure she would fall ill on the journey. But the very difficulties and preoccupations of the journey, which she took so actively in hand, saved her for a while from her grief and gave her strength.

> Russian: Но это счастье одной стороны душевной не только не мешало ей во всей силе чувствовать горе о брате, но, напротив, это душевное спокойствие, в одном отношении, давало ей большую возможность отдаваться вполне своему чувству к брату. Чувство это было так сильно в первую минуту выезда из Воронежа, что провожавшие ее были уверены, глядя на ее измученное, отчаянное лицо, что она непременно заболеет дорогой; но именно трудности и заботы путешествия, за которые с такою деятельностью взялась княжна Марья, спасли ее на время от ее горя и придали ей силы.

[¶6] As always happens when traveling, Princess Mary thought only of the journey itself, forgetting its object. But as she approached Yaroslávl the thought of what might await her there—not after many days, but that very evening—again presented itself to her and her agitation increased to its utmost limit.

> Russian: Как и всегда это бывает во время путешествия, княжна Марья думала только об одном путешествии, забывая о том, чтò было его целью. Но подъезжая к Ярославлю, когда открылось опять то, чтò могло предстоять ей и уже не через много дней, а нынче вечером, волнение княжны Марьи дошло до крайних пределов.

[¶7] The courier who had been sent on in advance to find out where the Rostóvs were staying in Yaroslávl, and in what condition Prince Andrew was, when he met the big coach just entering the town gates was appalled by the terrible pallor of the princess’ face that looked out at him from the window.

> Russian: Когда посланный вперед гайдук, чтоб узнать в Ярославле, где стоят Ростовы и в каком положении находится князь Андрей, встретил у заставы большую въезжавшую карету, он ужаснулся, увидав страшно-бледное лицо княжны, которое высунулось ему из окна.

[¶8] “I have found out everything, your excellency: the Rostóvs are staying at the merchant Brónnikov’s house, in the Square not far from here, right above the Vólga,” said the courier.

> Russian: — Всё узнал, ваше сиятельство: Ростовские стоят на площади, в доме купца Бронникова. Недалече, над самой над Волгой, — сказал гайдук.

[¶9] Princess Mary looked at him with frightened inquiry, not understanding why he did not reply to what she chiefly wanted to know: how was her brother? Mademoiselle Bourienne put that question for her.

> Russian: Княжна Марья испуганно-вопросительно смотрела в его лицо, не понимая, почему он не отвечал на главный вопрос: чтò брат? М-llе Bourienne сделала этот вопрос за княжну.

[¶10] “How is the prince?” she asked.

> Russian: — Чтò князь? — спросила она.

[¶11] “His excellency is staying in the same house with them.”

> Russian: — Их сиятельство с ними в том же доме стоят.

[¶12] “Then he is alive,” thought Princess Mary, and asked in a low voice: “How is he?”

> Russian: «Стало быть, он жив», подумала княжна и тихо спросила, — чтò он?

[¶13] “The servants say he is still the same.”

> Russian: — Люди сказывают: всё в том же положении.

[¶14] What “still the same” might mean Princess Mary did not ask, but with an unnoticed glance at little seven-year-old Nicholas, who was sitting in front of her looking with pleasure at the town, she bowed her head and did not raise it again till the heavy coach, rumbling, shaking and swaying, came to a stop. The carriage steps clattered as they were let down.

> Russian: Что значило «всё в том же положении», княжна не стала спрашивать и мельком только, незаметно взглянув на семилетнего Николушку, сидевшего перед нею и радовавшегося на город, опустила голову и не поднимала ее до тех пор, пока тяжелая карета, гремя, трясясь и колыхаясь, не остановилась где-то. Загремели откидываемые подножки.

[¶15] The carriage door was opened. On the left there was water—a great river—and on the right a porch. There were people at the entrance: servants, and a rosy girl with a large plait of black hair, smiling as it seemed to Princess Mary in an unpleasantly affected way. (This was Sónya.) Princess Mary ran up the steps. “This way, this way!” said the girl, with the same artificial smile, and the princess found herself in the hall facing an elderly woman of Oriental type, who came rapidly to meet her with a look of emotion. This was the countess. She embraced Princess Mary and kissed her.

> Russian: Отворились дверцы. Слева была вода — река большая, справа — крыльцо; на крыльце были люди, прислуга, и какая-то румяная, с большою черною косой, девушка, которая неприятно-притворно улыбалась, как показалось княжне Марье (это была Соня). Княжна взбежала по лестнице, притворно улыбавшаяся девушка сказала: сюда, сюда! и княжна очутилась, в передней перед старою женщиной с восточным типом лица, которая с растроганным выражением быстро шла ей навстречу. Это была старая графиня. Она обняла княжну Марью и стала целовать ее.

[¶16] “Mon enfant!” she muttered, “je vous aime et vous connais depuis longtemps.” * * “My child! I love you and have known you a long time.”

> Russian: — Mon enfant! — проговорила она, — je vous aime et vous connais depuis longtemps.

[¶17] Despite her excitement, Princess Mary realized that this was the countess and that it was necessary to say something to her. Hardly knowing how she did it, she contrived to utter a few polite phrases in French in the same tone as those that had been addressed to her, and asked: “How is he?”

> Russian: Несмотря на всё свое волнение, княжна Марья поняла, что это была графиня, и что надо было ей сказать что-нибудь. Она, сама не зная как, проговорила какие-то учтивые французские слова, в том же тоне, в котором были те, которые ей говорили, и спросила: — чтò он?

[¶18] “The doctor says that he is not in danger,” said the countess, but as she spoke she raised her eyes with a sigh, and her gesture conveyed a contradiction of her words.

> Russian: — Доктор говорит, что нет опасности, — сказала графиня, но в то время, как она говорила это, она со вздохом подняла глаза кверху, и в этом жесте было выражение, противуречащее ее словам.

[¶19] “Where is he? Can I see him—can I?” asked the princess.

> Russian: — Где он? Можно его видеть, можно? — спросила княжна.

[¶20] “One moment, Princess, one moment, my dear! Is this his son?” said the countess, turning to little Nicholas who was coming in with Dessalles. “There will be room for everybody, this is a big house. Oh, what a lovely boy!”

> Russian: — Сейчас, княжна, сейчас, мой дружок. Это его сын? — сказала она, обращаясь к Николушке, который входил с Десалем. — Мы все поместимся, дом большой. О, какой прелестный мальчик!

[¶21] The countess took Princess Mary into the drawing room, where Sónya was talking to Mademoiselle Bourienne. The countess caressed the boy, and the old count came in and welcomed the princess. He had changed very much since Princess Mary had last seen him. Then he had been a brisk, cheerful, self-assured old man; now he seemed a pitiful, bewildered person. While talking to Princess Mary he continually looked round as if asking everyone whether he was doing the right thing. After the destruction of Moscow and of his property, thrown out of his accustomed groove he seemed to have lost the sense of his own significance and to feel that there was no longer a place for him in life.

> Russian: Графиня ввела княжну в гостиную. Соня разговаривала с m-lle Bourienne. Графиня ласкала мальчика. Старый граф вошел в комнату, приветствуя княжну. Старый граф чрезвычайно переменился с тех пор, как его в последний раз видела княжна. Тогда он был бойкий, веселый, самоуверенный старичок, теперь он казался жалким, затерянным человеком. Он, говоря с княжной, беспрестанно оглядывался, как бы спрашивая у всех, то ли он делает, чтò надобно. После разорения Москвы и его имения, выбитый из привычной колеи, он видимо потерял сознание своего значения и чувствовал, что ему уже нет места в жизни.

[¶22] In spite of her one desire to see her brother as soon as possible, and her vexation that at the moment when all she wanted was to see him they should be trying to entertain her and pretending to admire her nephew, the princess noticed all that was going on around her and felt the necessity of submitting, for a time, to this new order of things which she had entered. She knew it to be necessary, and though it was hard for her she was not vexed with these people.

> Russian: Несмотря на одно желание поскорее увидать брата и на досаду за то, что в эту минуту, когда ей одного хочется — увидать его — ее занимают и притворно хвалят ее племянника, княжна замечала всё, чтò делалось вокруг нее и чувствовала необходимость на время подчиниться этому новому порядку, в который она вступила. Она знала, что всё это необходимо, и хотя, ей было это трудно, но она не досадовала на них.

[¶23] “This is my niece,” said the count, introducing Sónya—“You don’t know her, Princess?”

> Russian: — Это моя племянница, — сказал граф, представляя Соню, — вы не знаете ее, княжна?

[¶24] Princess Mary turned to Sónya and, trying to stifle the hostile feeling that arose in her toward the girl, she kissed her. But she felt oppressed by the fact that the mood of everyone around her was so far from what was in her own heart.

> Russian: Княжна повернулась к ней и, стараясь затушить поднявшееся в ее душе враждебное чувство к этой девушке, поцеловала ее. Но ей становилось тяжело от того, что настроение всех окружающих было так далеко от того, чтò было в ее душе.

[¶25] “Where is he?” she asked again, addressing them all.

> Russian: — Где он? — спросила она еще раз, обращаясь ко всем.

[¶26] “He is downstairs. Natásha is with him,” answered Sónya, flushing. “We have sent to ask. I think you must be tired, Princess.”

> Russian: — Он внизу, Наташа с ним, — отвечала Соня краснея. — Пошли узнать. Вы, я думаю, устали, княжна?

[¶27] Tears of vexation showed themselves in Princess Mary’s eyes. She turned away and was about to ask the countess again how to go to him, when light, impetuous, and seemingly buoyant steps were heard at the door. The princess looked round and saw Natásha coming in, almost running—that Natásha whom she had liked so little at their meeting in Moscow long since.

> Russian: У княжны выступили на глаза слезы досады. Она отвернулась и хотела опять спросить у графини, где пройти к нему, как в дверях послышались легкие, стремительные, как будто веселые шаги. Княжна оглянулась и увидела почти вбегающую Наташу, ту Наташу, которая в то давнишнее свидание в Москве так не понравилась ей.

[¶28] But hardly had the princess looked at Natásha’s face before she realized that here was a real comrade in her grief, and consequently a friend. She ran to meet her, embraced her, and began to cry on her shoulder.

> Russian: Но не успела княжна взглянуть на лицо этой Наташи, как она поняла, что это был ее искренний товарищ по горю, и потому ее друг. Она бросилась ей навстречу и, обняв ее, заплакала на ее плече.

[¶29] As soon as Natásha, sitting at the head of Prince Andrew’s bed, heard of Princess Mary’s arrival, she softly left his room and hastened to her with those swift steps that had sounded buoyant to Princess Mary.

> Russian: Как только Наташа, сидевшая у изголовья князя Андрея, узнала о приезде княжны Марьи, она тихо вышла из его комнаты теми быстрыми, как показалось княжне Марье, как будто веселыми шагами и побежала к ней.

[¶30] There was only one expression on her agitated face when she ran into the drawing room—that of love—boundless love for him, for her, and for all that was near to the man she loved; and of pity, suffering for others, and passionate desire to give herself entirely to helping them. It was plain that at that moment there was in Natásha’s heart no thought of herself or of her own relations with Prince Andrew.

> Russian: На взволнованном лице ее, когда она вбежала в комнату, было только одно выражение — выражение любви, беспредельной любви к нему, к ней, ко всему тому, чтò было близко любимому человеку, выраженье жалости, страданья за других и страстного желанья отдать себя всю для того, чтобы помочь им. Видно было, что в эту минуту ни одной мысли о себе, о своих отношениях к нему, не было в душе Наташи.

[¶31] Princess Mary, with her acute sensibility, understood all this at the first glance at Natásha’s face, and wept on her shoulder with sorrowful pleasure.

> Russian: Чуткая княжна Марья с первого взгляда на лицо Наташи поняла всё это, и с горестным наслаждением плакала на ее плече.

[¶32] “Come, come to him, Mary,” said Natásha, leading her into the other room.

> Russian: — Пойдемте, пойдемте к нему, Мари, — проговорила Наташа, отводя ее в другую комнату.

[¶33] Princess Mary raised her head, dried her eyes, and turned to Natásha. She felt that from her she would be able to understand and learn everything.

> Russian: Княжна Марья подняла лицо, отерла глаза и обратилась к Наташе. Она чувствовала, что от нее она всё поймет и узнает.

[¶34] “How...” she began her question but stopped short. She felt that it was impossible to ask, or to answer, in words. Natásha’s face and eyes would have to tell her all more clearly and profoundly.

> Russian: — Чтó... — начала она вопрос, но вдруг остановилась. Она почувствовала, что словами нельзя ни спросить, ни ответить. Лицо и глаза Наташи должны были сказать всё яснее и глубже.

[¶35] Natásha was gazing at her, but seemed afraid and in doubt whether to say all she knew or not; she seemed to feel that before those luminous eyes which penetrated into the very depths of her heart, it was impossible not to tell the whole truth which she saw. And suddenly, Natásha’s lips twitched, ugly wrinkles gathered round her mouth, and covering her face with her hands she burst into sobs.

> Russian: Наташа смотрела на нее, но, казалось, была в страхе и сомнении — сказать или не сказать всё то, чтò она знала; она как будто почувствовала, что перед этими лучистыми глазами, проникавшими в самую глубь ее сердца, нельзя не сказать всю, всю истину, какою она ее видела. Губа Наташи вдруг дрогнула, уродливые морщины образовались вокруг ее рта, и она, зарыдав, закрыла лицо руками.

[¶36] Princess Mary understood.

> Russian: Княжна Марья поняла всё.

[¶37] But she still hoped, and asked, in words she herself did not trust:

> Russian: Но она всё-таки надеялась и спросила словами, в которые она не верила:

[¶38] “But how is his wound? What is his general condition?”

> Russian: — Но как его рана? Вообще в каком он положении?

[¶39] “You, you... will see,” was all Natásha could say.

> Russian: — Вы, вы... увидите — только могла сказать Наташа.

[¶40] They sat a little while downstairs near his room till they had left off crying and were able to go to him with calm faces.

> Russian: Они посидели несколько времени внизу подле его комнаты с тем, чтобы перестать плакать и войти к нему с спокойными лицами.

[¶41] “How has his whole illness gone? Is it long since he grew worse? When did this happen?” Princess Mary inquired.

> Russian: — Как шла вся болезнь? Давно ли ему было хуже? Когда это случилось? — спрашивала княжна Марья.

[¶42] Natásha told her that at first there had been danger from his feverish condition and the pain he suffered, but at Tróitsa that had passed and the doctor had only been afraid of gangrene. That danger had also passed. When they reached Yaroslávl the wound had begun to fester (Natásha knew all about such things as festering) and the doctor had said that the festering might take a normal course. Then fever set in, but the doctor had said the fever was not very serious. “But two days ago this suddenly happened,” said Natásha, struggling with her sobs. “I don’t know why, but you will see what he is like.”

> Russian: Наташа рассказала, что первое время была опасность от горячечного состояния и страдания, но у Троицы это прошло, и доктор боялся одного — Антонова огня. Но и эта опасность миновалась. Когда приехали в Ярославль, рана стала гноиться (Наташа знала всё, чтò касалось нагноения и т. п.) и доктор говорил, что нагноение может пойти правильно. Сделалась лихорадка. Доктор говорил, что лихорадка эта не так опасна. — Но два дня тому назад, — начала Наташа, — вдруг это сделалось... — Она удержала рыданья. — Я не знаю отчего, но вы увидите, какой он стал.

[¶43] “Is he weaker? Thinner?” asked the princess.

> Russian: — Ослабел? похудел?.. — спрашивала княжна.

[¶44] “No, it’s not that, but worse. You will see. O, Mary, he is too good, he cannot, cannot live, because...”

> Russian: — Нет, не то, но хуже. Вы увидите. Ах, Мари, он слишком хорош, он не может, не может жить, потому что...

## 273. Book Twelve · Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/273/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/273/#p-N

[¶0] When Natásha opened Prince Andrew’s door with a familiar movement and let Princess Mary pass into the room before her, the princess felt the sobs in her throat. Hard as she had tried to prepare herself, and now tried to remain tranquil, she knew that she would be unable to look at him without tears.

> Russian: Когда Наташа привычным движением отворила его дверь, пропуская вперед себя княжну, княжна Марья чувствовала уже в горле своем готовые рыданья. Сколько она ни готовилась, ни старалась успокоиться, она знала, что не в силах будет без слез увидать его.

[¶1] The princess understood what Natásha had meant by the words: “two days ago this suddenly happened.” She understood those words to mean that he had suddenly softened and that this softening and gentleness were signs of approaching death. As she stepped to the door she already saw in imagination Andrew’s face as she remembered it in childhood, a gentle, mild, sympathetic face which he had rarely shown, and which therefore affected her very strongly. She was sure he would speak soft, tender words to her such as her father had uttered before his death, and that she would not be able to bear it and would burst into sobs in his presence. Yet sooner or later it had to be, and she went in. The sobs rose higher and higher in her throat as she more and more clearly distinguished his form and her shortsighted eyes tried to make out his features, and then she saw his face and met his gaze.

> Russian: Княжна Марья понимала то, чтò Наташа разумела словами: с ним случилось это два дня тому назад. Она понимала, что это означало то, что он вдруг смягчился, и что смягчение, умиление эти были признаками смерти. Она, подходя к двери, уже видела в воображении своем то лицо Андрюши, которое она знала в детстве, нежное, кроткое, умиленное, которое так редко бывало у него и потому так сильно всегда на нее действовало. Она знала, что он скажет ей тихие, нежные слова как те, которые сказал ей отец перед смертью, и что она не вынесет этого и разрыдается над ним. Но рано ли, поздно ли, это должно было быть, и она вошла в комнату. Рыданья всё ближе и ближе подступали ей к горлу, в то время как она своими близорукими глазами яснее и яснее различала его форму и отыскивала его черты, и вот она увидала его лицо и встретилась с ним взглядом.

[¶2] He was lying in a squirrel-fur dressing gown on a divan, surrounded by pillows. He was thin and pale. In one thin, translucently white hand he held a handkerchief, while with the other he stroked the delicate mustache he had grown, moving his fingers slowly. His eyes gazed at them as they entered.

> Russian: Он лежал на диване, обложенный подушками, в меховом, беличьем халате. Он был худ и бледен. Одна худая, прозрачно-белая рука его держала платок, другою он, тихими движениями пальцев, трогал тонкие отросшие усы. Глаза его смотрели на входивших.

[¶3] On seeing his face and meeting his eyes Princess Mary’s pace suddenly slackened, she felt her tears dry up and her sobs ceased. She suddenly felt guilty and grew timid on catching the expression of his face and eyes.

> Russian: Увидав его лицо и встретившись с ним взглядом, княжна Марья вдруг умерила быстроту своего шага и почувствовала, что слезы вдруг пересохли и рыдания остановились. Уловив выражение его лица и взгляда, она вдруг оробела и почувствовала себя виноватою.

[¶4] “But in what am I to blame?” she asked herself. And his cold, stern look replied: “Because you are alive and thinking of the living, while I...”

> Russian: «Да в чем же я виновата»? спросила она себя. — «В том, что живешь и думаешь о живом, а я»!.. отвечал его холодный, строгий взгляд.

[¶5] In the deep gaze that seemed to look not outwards but inwards there was an almost hostile expression as he slowly regarded his sister and Natásha.

> Russian: В глубоком, не из себя, а в себя смотревшем взгляде, была почти враждебность, когда он медленно оглянул сестру и Наташу.

[¶6] He kissed his sister, holding her hand in his as was their wont.

> Russian: Он поцеловался с сестрой, рука в руку, по их привычке.

[¶7] “How are you, Mary? How did you manage to get here?” said he in a voice as calm and aloof as his look. Had he screamed in agony, that scream would not have struck such horror into Princess Mary’s heart as the tone of his voice.

> Russian: — Здравствуй, Мари, как это ты добралась? — сказал он голосом таким же ровным и чуждым, каким был его взгляд. Ежели бы он завизжал отчаянным криком, то этот крик менее бы ужаснул княжну Марью, чем звук этого голоса.

[¶8] “And have you brought little Nicholas?” he asked in the same slow, quiet manner and with an obvious effort to remember.

> Russian: — И Николушку привезла? — сказал он также ровно и медленно и с очевидным усилием воспоминанья.

[¶9] “How are you now?” said Princess Mary, herself surprised at what she was saying.

> Russian: — Как твое здоровье теперь? — говорила княжна Марья, сама удивляясь тому, чтò она говорила.

[¶10] “That, my dear, you must ask the doctor,” he replied, and again making an evident effort to be affectionate, he said with his lips only (his words clearly did not correspond to his thoughts):

> Russian: — Это, мой друг, у доктора спрашивать надо, — сказал он и, видимо сделав еще усилие, чтобы быть ласковым, он сказал одним ртом (видно было, что он вовсе не думал того, чтò говорил):

[¶11] “Merci, chère amie, d’être venue.” * * “Thank you for coming, my dear.”

> Russian: — Merci, chère amie, d’être venue.

[¶12] Princess Mary pressed his hand. The pressure made him wince just perceptibly. He was silent, and she did not know what to say. She now understood what had happened to him two days before. In his words, his tone, and especially in that calm, almost antagonistic look could be felt an estrangement from everything belonging to this world, terrible in one who is alive. Evidently only with an effort did he understand anything living; but it was obvious that he failed to understand, not because he lacked the power to do so but because he understood something else—something the living did not and could not understand—and which wholly occupied his mind.

> Russian: Княжна Марья пожала его руку. Он чуть заметно поморщился от пожатия ее руки. Он молчал, и она не знала, чтò говорить. Она поняла то, чтò случилось с ним за два дня. В словах, в тоне его, в особенности во взгляде этом, — холодном, почти враждебном взгляде — чувствовалась страшная для живого человека отчужденность от всего мирского. Он видимо с трудом понимал всё живое; но вместе с тем чувствовалось, что он не понимал живого не потому, что он был лишен силы пониманья, но потому что он понимал что-то другое, такое, чего не понимали и не могли понимать живые и чтò поглощало его всего.

[¶13] “There, you see how strangely fate has brought us together,” said he, breaking the silence and pointing to Natásha. “She looks after me all the time.”

> Russian: — Да, вот как странно судьба свела нас! — сказал он, прерывая молчание и указывая на Наташу. — Она всё ходит за мной.

[¶14] Princess Mary heard him and did not understand how he could say such a thing. He, the sensitive, tender Prince Andrew, how could he say that, before her whom he loved and who loved him? Had he expected to live he could not have said those words in that offensively cold tone. If he had not known that he was dying, how could he have failed to pity her and how could he speak like that in her presence? The only explanation was that he was indifferent, because something else, much more important, had been revealed to him.

> Russian: Княжна Марья слушала и не понимала того, что он говорил. Он, чуткий, нежный князь Андрей, как мог он говорить это при той, которую он любил и которая его любила! Ежели бы он думал жить, то не таким холодно-оскорбительным тоном он сказал бы это. Ежели бы он не знал, что умрет, то как же ему не жалко было ее, как он мог при ней говорить это! Одно объяснение только могло быть этому, это то, что ему было всё равно, и всё равно от того, что что-то другое, важнейшее, было открыто ему.

[¶15] The conversation was cold and disconnected and continually broke off.

> Russian: Разговор был холодный, несвязный и прерывался каждую минуту.

[¶16] “Mary came by way of Ryazán,” said Natásha. Prince Andrew did not notice that she called his sister Mary, and only after calling her so in his presence did Natásha notice it herself.

> Russian: — Мари проехала через Рязань, — сказала Наташа. — Князь Андрей не заметил, что она называла его сестру Мари. А Наташа, при нем назвав ее так, в первый раз сама это заметила.

[¶17] “Really?” he asked.

> Russian: — Ну чтò же? — сказал он.

[¶18] “They told her that all Moscow has been burned down, and that...”

> Russian: — Ей рассказывали, что Москва вся сгорела, совершенно, что будто бы...

[¶19] Natásha stopped. It was impossible to talk. It was plain that he was making an effort to listen, but could not do so.

> Russian: Наташа остановилась: нельзя было говорить. Он очевидно делал усилия, чтобы слушать, и всё-таки не мог.

[¶20] “Yes, they say it’s burned,” he said. “It’s a great pity,” and he gazed straight before him, absently stroking his mustache with his fingers.

> Russian: — Да, сгорела, говорят, — сказал он. — Это очень жалко, и он стал смотреть вперед, пальцами рассеянно расправляя усы.

[¶21] “And so you have met Count Nicholas, Mary?” Prince Andrew suddenly said, evidently wishing to speak pleasantly to them. “He wrote here that he took a great liking to you,” he went on simply and calmly, evidently unable to understand all the complex significance his words had for living people. “If you liked him too, it would be a good thing for you to get married,” he added rather more quickly, as if pleased at having found words he had long been seeking. Princess Mary heard his words but they had no meaning for her, except as a proof of how far away he now was from everything living.

> Russian: — А ты встретилась, Мари, с графом Николаем? — сказал вдруг князь Андрей, видимо желая сделать им приятное. — Он писал сюда, что ты ему очень полюбилась, — продолжал он просто, спокойно, видимо не в силах понимать всего того сложного значения, которое имели его слова для живых людей. — Ежели бы ты его полюбила тоже, то было бы очень хорошо... чтобы вы женились, — прибавил он несколько скорее, как бы обрадованный словами, которые он долго искал и нашел наконец. Княжна Марья слышала его слова, но они не имели для нее никакого другого значения кроме того, что доказывали, как страшно далек он был теперь от всего живого.

[¶22] “Why talk of me?” she said quietly and glanced at Natásha. Natásha, who felt her glance, did not look at her. All three were again silent.

> Russian: — Чтó обо мне говорить! — сказала она спокойно и взглянула на Наташу. Наташа, чувствуя на себе ее взгляд, не смотрела на нее. Опять все молчали.

[¶23] “Andrew, would you like...” Princess Mary suddenly said in a trembling voice, “would you like to see little Nicholas? He is always talking about you!”

> Russian: — André, ты хоч... — вдруг сказала княжна Марья содрогнувшимся голосом, — ты хочешь видеть Николушку? Он всё время вспоминал о тебе.

[¶24] Prince Andrew smiled just perceptibly and for the first time, but Princess Mary, who knew his face so well, saw with horror that he did not smile with pleasure or affection for his son, but with quiet, gentle irony because he thought she was trying what she believed to be the last means of arousing him.

> Russian: Князь Андрей чуть заметно улыбнулся в первый раз, но княжна Марья, так знавшая его лицо, с ужасом поняла, что это была улыбка не радости, не нежности к сыну, но тихой, кроткой насмешки над тем, что княжна Марья употребляла по ее мнению последнее средство для приведения его в чувство.

[¶25] “Yes, I shall be very glad to see him. Is he quite well?”

> Russian: — Да, я очень рад Николушке. Он здоров?

[¶26] When little Nicholas was brought into Prince Andrew’s room he looked at his father with frightened eyes, but did not cry, because no one else was crying. Prince Andrew kissed him and evidently did not know what to say to him.

> Russian: ————— Когда привели к князю Андрею Николушку, испуганно смотревшего на отца, но не плакавшего, потому что никто не плакал, князь Андрей поцеловал его и очевидно не знал, чтó говорить с ним.

[¶27] When Nicholas had been led away, Princess Mary again went up to her brother, kissed him, and unable to restrain her tears any longer began to cry.

> Russian: Когда Николушку уводили, княжна Марья подошла еще раз к брату, поцеловала его и, не в силах удержаться более, заплакала.

[¶28] He looked at her attentively.

> Russian: Он пристально посмотрел на нее.

[¶29] “Is it about Nicholas?” he asked.

> Russian: — Ты о Николушке? — спросил он.

[¶30] Princess Mary nodded her head, weeping.

> Russian: Княжна Марья, плача, утвердительно нагнула голову.

[¶31] “Mary, you know the Gosp...” but he broke off.

> Russian: — Мари, ты знаешь Еван... — но он вдруг замолчал.

[¶32] “What did you say?”

> Russian: — Что ты говоришь?

[¶33] “Nothing. You mustn’t cry here,” he said, looking at her with the same cold expression.

> Russian: — Ничего. Не надо плакать здесь, — сказал он, тем же холодным взглядом глядя на нее.

[¶34] When Princess Mary began to cry, he understood that she was crying at the thought that little Nicholas would be left without a father. With a great effort he tried to return to life and to see things from their point of view.

> Russian: ————— Когда княжна Марья заплакала, он понял, что она плакала о том, что Николушка останется без отца. С большим усилием над собой, он постарался вернуться назад в жизнь и перенесся на их точку зрения.

[¶35] “Yes, to them it must seem sad!” he thought. “But how simple it is.

> Russian: «Да, им это должно казаться жалко!» подумал он. «А как это просто!

[¶36] “The fowls of the air sow not, neither do they reap, yet your Father feedeth them,” he said to himself and wished to say to Princess Mary; “but no, they will take it their own way, they won’t understand! They can’t understand that all those feelings they prize so—all our feelings, all those ideas that seem so important to us, are unnecessary. We cannot understand one another,” and he remained silent.

> Russian: «Птицы небесные ни сеют, ни жнут, но Отец ваш питает их», сказал он сам себе и хотел то же сказать княжне; «но нет, они поймут это по своему, они не поймут! Этого они не могут понимать, что все эти чувства, которыми они дорожат, все эти мысли, которые кажутся нам так важны, что они — не нужны. Мы не можем понимать друг друга!» и он замолчал.

[¶37] Prince Andrew’s little son was seven. He could scarcely read, and knew nothing. After that day he lived through many things, gaining knowledge, observation, and experience, but had he possessed all the faculties he afterwards acquired, he could not have had a better or more profound understanding of the meaning of the scene he had witnessed between his father, Mary, and Natásha, than he had then. He understood it completely, and, leaving the room without crying, went silently up to Natásha who had come out with him and looked shyly at her with his beautiful, thoughtful eyes, then his uplifted, rosy upper lip trembled and leaning his head against her he began to cry.

> Russian: ————— Маленькому сыну князя Андрея было семь лет. Он едва умел читать, он ничего не знал. Он многое пережил после этого дня, приобретая знания, наблюдательность, опытность; но ежели бы он владел тогда всеми этими после приобретенными способностями, он не мог бы лучше, глубже понять всё значение той сцены, которую он видел между отцом, княжной Марьей и Наташей, чем он ее понял теперь. Он всё понял и, не плача, вышел из комнаты, молча подошел к Наташе, вышедшей за ним, застенчиво взглянул на нее задумчивыми прекрасными глазами; приподнятая румяная верхняя губа его дрогнула, он прислонился к ней головой и заплакал.

[¶38] After that he avoided Dessalles and the countess who caressed him and either sat alone or came timidly to Princess Mary, or to Natásha of whom he seemed even fonder than of his aunt, and clung to them quietly and shyly.

> Russian: С этого дня он избегал Десаля, избегал ласкавшую его графиню и либо сидел один, либо робко подходил к княжне Марье и к Наташе, которую он, казалось, полюбил еще более своей тетки, и тихо и застенчиво ласкался к ним.

[¶39] When Princess Mary had left Prince Andrew she fully understood what Natásha’s face had told her. She did not speak any more to Natásha of hopes of saving his life. She took turns with her beside his sofa, and did not cry any more, but prayed continually, turning in soul to that Eternal and Unfathomable, whose presence above the dying man was now so evident.

> Russian: Княжна Марья, выйдя от князя Андрея, поняла вполне всё то, чтó сказало ей лицо Наташи. Она не говорила больше с Наташей о надежде на спасение его жизни. Она чередовалась с нею у его дивана и не плакала больше, но беспрестанно молилась, обращаясь душою к тому Вечному, Непостижимому, Которого присутствие так ощутительно было теперь над умиравшим человеком.

## 274. Book Twelve · Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/274/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/274/#p-N

[¶0] Not only did Prince Andrew know he would die, but he felt that he was dying and was already half dead. He was conscious of an aloofness from everything earthly and a strange and joyous lightness of existence. Without haste or agitation he awaited what was coming. That inexorable, eternal, distant, and unknown the presence of which he had felt continually all his life—was now near to him and, by the strange lightness he experienced, almost comprehensible and palpable....

> Russian: Князь Андрей не только знал, что он умрет, но он чувствовал, что он умирает, что он уже умер наполовину. Он испытывал сознание отчужденности от всего земного и радостной, и странной легкости бытия. Он, не торопясь и не тревожась, ожидал того, чтó предстояло ему. То грозное, вечное, неведомое и далекое, присутствие которого он не переставал ощущать в продолжение всей своей жизни, теперь для него было близкое и, — по той странной легкости бытия, которую он испытывал — почти понятное и ощущаемое.................................... ............................................................

[¶1] Formerly he had feared the end. He had twice experienced that terribly tormenting fear of death—the end—but now he no longer understood that fear.

> Russian: Прежде он боялся конца. Он два раза испытал это страшное мучительное чувство страха смерти, конца, и теперь уже не понимал его.

[¶2] He had felt it for the first time when the shell spun like a top before him, and he looked at the fallow field, the bushes, and the sky, and knew that he was face to face with death. When he came to himself after being wounded and the flower of eternal, unfettered love had instantly unfolded itself in his soul as if freed from the bondage of life that had restrained it, he no longer feared death and ceased to think about it.

> Russian: Первый раз он испытал это чувство тогда, когда граната волчком вертелась перед ним, и он смотрел на жнивье, на кусты, на небо, и знал, что перед ним была смерть. Когда он очнулся после раны и в душе его, мгновенно, как бы освобожденный от удерживавшего его гнета жизни, распустился этот цветок любви вечной, свободной, не зависящей от этой жизни, он уже не боялся смерти и не думал о ней.

[¶3] During the hours of solitude, suffering, and partial delirium he spent after he was wounded, the more deeply he penetrated into the new principle of eternal love revealed to him, the more he unconsciously detached himself from earthly life. To love everything and everybody and always to sacrifice oneself for love meant not to love anyone, not to live this earthly life. And the more imbued he became with that principle of love, the more he renounced life and the more completely he destroyed that dreadful barrier which—in the absence of such love—stands between life and death. When during those first days he remembered that he would have to die, he said to himself: “Well, what of it? So much the better!”

> Russian: Чем больше он, в те часы страдальческого уединения и полубреда, которые он провел после своей раны, вдумывался в новое, открытое ему начало вечной любви, тем более он, сам не чувствуя того, отрекался от земной жизни. Всё, всех любить, всегда жертвовать собой для любви, значило никого не любить, значило не жить этою земною жизнию. И чем больше он проникался этим началом любви, тем больше он отрекался от жизни и тем совершеннее уничтожал ту страшную преграду, которая, когда у нас нет любви, стоит между жизнью и смертью. Когда он, это первое время, вспоминал о том, что ему надо было умереть, он говорил себе: ну чтó ж, тем лучше.

[¶4] But after the night in Mytíshchi when, half delirious, he had seen her for whom he longed appear before him and, having pressed her hand to his lips, had shed gentle, happy tears, love for a particular woman again crept unobserved into his heart and once more bound him to life. And joyful and agitating thoughts began to occupy his mind. Recalling the moment at the ambulance station when he had seen Kurágin, he could not now regain the feeling he then had, but was tormented by the question whether Kurágin was alive. And he dared not inquire.

> Russian: Но после той ночи в Мытищах, когда в полу-бреду перед ним явилась та, которую он желал и когда он, прижав к своим губам ее руку, заплакал тихими, радостными слезами, любовь к одной женщине незаметно закралась в его сердце и опять привязала его к жизни. И радостные, и тревожные мысли стали приходить ему. Вспоминая ту минуту на перевязочном пункте, когда он увидал Курагина, он теперь не мог возвратиться к тому чувству: его теперь мучил вопрос о том, жив ли он? И он не смел спросить это.

[¶5] His illness pursued its normal physical course, but what Natásha referred to when she said: “This suddenly happened,” had occurred two days before Princess Mary arrived. It was the last spiritual struggle between life and death, in which death gained the victory. It was the unexpected realization of the fact that he still valued life as presented to him in the form of his love for Natásha, and a last, though ultimately vanquished, attack of terror before the unknown.

> Russian: Болезнь его шла своим физическим порядком, но то, чтò Наташа называла: это сделалось с ним, случилось с ним два дня перед приездом княжны Марьи. Это была та последняя, нравственная борьба между жизнью и смертью, в которой смерть одержала победу. Это было неожиданное сознание того, что он еще дорожил жизнью, представлявшеюся ему в любви к Наташе, и последний, покоренный припадок ужаса перед неведомым.

[¶6] It was evening. As usual after dinner he was slightly feverish, and his thoughts were preternaturally clear. Sónya was sitting by the table. He began to doze. Suddenly a feeling of happiness seized him.

> Russian: Это было вечером. Он был, как обыкновенно после обеда, в легком, лихорадочном состоянии, и мысли его были чрезвычайно ясны. Соня сидела у стола. Он задремал. Вдруг ощущение счастья охватило его.

[¶7] “Ah, she has come!” thought he.

> Russian: «А, это она вошла!» подумал он.

[¶8] And so it was: in Sónya’s place sat Natásha who had just come in noiselessly.

> Russian: Действительно, на месте Сони сидела только-что неслышными шагами вошедшая Наташа.

[¶9] Since she had begun looking after him, he had always experienced this physical consciousness of her nearness. She was sitting in an armchair placed sideways, screening the light of the candle from him, and was knitting a stocking. She had learned to knit stockings since Prince Andrew had casually mentioned that no one nursed the sick so well as old nurses who knit stockings, and that there is something soothing in the knitting of stockings. The needles clicked lightly in her slender, rapidly moving hands, and he could clearly see the thoughtful profile of her drooping face. She moved, and the ball rolled off her knees. She started, glanced round at him, and screening the candle with her hand stooped carefully with a supple and exact movement, picked up the ball, and regained her former position.

> Russian: С тех пор как она стала ходить за ним, он всегда испытывал это физическое ощущение ее близости. Она сидела на кресле, боком к нему, заслоняя собой от него свет свечи, и вязала чулок. (Она выучилась вязать чулки с тех пор, как раз князь Андрей сказал ей, что никто так не умеет ходить за больными, как старые няни, которые вяжут чулки, и что в вязании чулка есть что-то успокоительное). Тонкие пальцы ее быстро перебирали изредка сталкивающиеся спицы, и задумчивый профиль ее опущенного лица был ясно виден ему. Она сделала движенье — клубок скатился с ее колен. Она вздрогнула, оглянулась на него и, заслоняя свечу рукой, осторожным, гибким и точным движением изогнулась, подняла клубок и села в прежнее положение.

[¶10] He looked at her without moving and saw that she wanted to draw a deep breath after stooping, but refrained from doing so and breathed cautiously.

> Russian: Он смотрел на нее не шевелясь и видел, что ей нужно было после своего движения вздохнуть во всю грудь, но она не решалась этого сделать и осторожно переводила дыханье.

[¶11] At the Tróitsa monastery they had spoken of the past, and he had told her that if he lived he would always thank God for his wound which had brought them together again, but after that they never spoke of the future.

> Russian: В Троицкой Лавре они говорили о прошедшем, и он сказал ей, что ежели бы он был жив, он благодарил бы вечно Бога за свою рану, которая свела его опять с нею; но с тех пор они никогда не говорили о будущем.

[¶12] “Can it or can it not be?” he now thought as he looked at her and listened to the light click of the steel needles. “Can fate have brought me to her so strangely only for me to die?... Is it possible that the truth of life has been revealed to me only to show me that I have spent my life in falsity? I love her more than anything in the world! But what am I to do if I love her?” he thought, and he involuntarily groaned, from a habit acquired during his sufferings.

> Russian: «Могло или не могло это быть?» думал он теперь, глядя на нее и прислушиваясь к легкому стальному звуку спиц. «Неужели только за тем так странно свела меня с нею судьба, чтобы мне умереть?.. Неужели мне открылась истина жизни только для того, чтоб я жил во лжи? Я люблю ее больше всего в мире. Но чтó же делать мне, ежели я люблю ее?» сказал он, и он вдруг невольно застонал по привычке, которую он приобрел во время своих страданий.

[¶13] On hearing that sound Natásha put down the stocking, leaned nearer to him, and suddenly, noticing his shining eyes, stepped lightly up to him and bent over him.

> Russian: Услыхав этот звук, Наташа положила чулок, перегнулась ближе к нему, и вдруг, заметив его светящиеся глаза, подошла к нему легким шагом и нагнулась.

[¶14] “You are not asleep?”

> Russian: — Вы не спите?

[¶15] “No, I have been looking at you a long time. I felt you come in. No one else gives me that sense of soft tranquillity that you do... that light. I want to weep for joy.”

> Russian: — Нет, я давно смотрю на вас; я почувствовал, когда вы вошли. Никто, как вы, не дает мне той мягкой тишины... того света. Мне так и хочется плакать от радости.

[¶16] Natásha drew closer to him. Her face shone with rapturous joy.

> Russian: Наташа ближе придвинулась к нему. Лицо ее сияло восторженною радостью.

[¶17] “Natásha, I love you too much! More than anything in the world.”

> Russian: — Наташа, я слишком люблю вас. Больше всего на свете.

[¶18] “And I!”—She turned away for an instant. “Why too much?” she asked.

> Russian: — А я? — Она отвернулась на мгновение. — Отчего же слишком? — сказала она.

[¶19] “Why too much?... Well, what do you, what do you feel in your soul, your whole soul—shall I live? What do you think?”

> Russian: — Отчего слишком?.. Ну, как вы думаете, как вы чувствуете по душе, по всей душе, буду я жив? Как вам кажется?

[¶20] “I am sure of it, sure!” Natásha almost shouted, taking hold of both his hands with a passionate movement.

> Russian: — Я уверена, я уверена! — почти вскрикнула Наташа, страстным движением взяв его за обе руки.

[¶21] He remained silent awhile.

> Russian: Он помолчал.

[¶22] “How good it would be!” and taking her hand he kissed it.

> Russian: — Как бы хорошо! — И, взяв ее руку, он поцеловал ее.

[¶23] Natásha felt happy and agitated, but at once remembered that this would not do and that he had to be quiet.

> Russian: Наташа была счастлива и взволнована; и тотчас же она вспомнила, что этого нельзя, что ему нужно спокойствие. —

[¶24] “But you have not slept,” she said, repressing her joy. “Try to sleep... please!”

> Russian: — Однако вы не спали, — сказала она, подавляя свою радость. — Постарайтесь заснуть... пожалуста.

[¶25] He pressed her hand and released it, and she went back to the candle and sat down again in her former position. Twice she turned and looked at him, and her eyes met his beaming at her. She set herself a task on her stocking and resolved not to turn round till it was finished.

> Russian: Он выпустил, пожав, ее руку, и она перешла к свече и опять села в прежнее положение. Два раза она оглянулась на него, глаза его светились ей навстречу. Она задала себе урок на чулке и сказала себе, что до тех пор она не оглянется, пока не кончит его.

[¶26] Soon he really shut his eyes and fell asleep. He did not sleep long and suddenly awoke with a start and in a cold perspiration.

> Russian: Действительно, скоро после этого он закрыл глаза и заснул. Он спал недолго и вдруг в холодном поту тревожно проснулся.

[¶27] As he fell asleep he had still been thinking of the subject that now always occupied his mind—about life and death, and chiefly about death. He felt himself nearer to it.

> Russian: Засыпая он думал всё о том же, о чем он думал всё это время — о жизни и смерти. И больше о смерти. Он чувствовал себя ближе к ней.

[¶28] “Love? What is love?” he thought.

> Russian: «Любовь? Чтó такое любовь?» думал он.

[¶29] “Love hinders death. Love is life. All, everything that I understand, I understand only because I love. Everything is, everything exists, only because I love. Everything is united by it alone. Love is God, and to die means that I, a particle of love, shall return to the general and eternal source.” These thoughts seemed to him comforting. But they were only thoughts. Something was lacking in them, they were not clear, they were too one-sidedly personal and brain-spun. And there was the former agitation and obscurity. He fell asleep.

> Russian: «Любовь мешает смерти. Любовь есть жизнь. Всё, всё, чтò я понимаю, я понимаю только потому, что люблю. Всё есть, всё существует только потому, что я люблю. Всё связано одною ею. Любовь есть Бог, и умереть, — значит мне, частице любви, вернуться к общему и вечному источнику». Мысли эти показались ему утешительны. Но это были только мысли. Чего-то не доставало в них, что-то было односторонне-личное, умственное — не было очевидности. И было то же беспокойство и неясность. Он заснул.

[¶30] He dreamed that he was lying in the room he really was in, but that he was quite well and unwounded. Many various, indifferent, and insignificant people appeared before him. He talked to them and discussed something trivial. They were preparing to go away somewhere. Prince Andrew dimly realized that all this was trivial and that he had more important cares, but he continued to speak, surprising them by empty witticisms. Gradually, unnoticed, all these persons began to disappear and a single question, that of the closed door, superseded all else. He rose and went to the door to bolt and lock it. Everything depended on whether he was, or was not, in time to lock it. He went, and tried to hurry, but his legs refused to move and he knew he would not be in time to lock the door though he painfully strained all his powers. He was seized by an agonizing fear. And that fear was the fear of death. It stood behind the door. But just when he was clumsily creeping toward the door, that dreadful something on the other side was already pressing against it and forcing its way in. Something not human—death—was breaking in through that door, and had to be kept out. He seized the door, making a final effort to hold it back—to lock it was no longer possible—but his efforts were weak and clumsy and the door, pushed from behind by that terror, opened and closed again.

> Russian: Он видел во сне, что он лежит в той же комнате, в которой он лежал в действительности, но что он не ранен, а здоров. Много разных лиц, ничтожных, равнодушных, является перед князем Андреем. Он говорит с ними, спорит о чем-то ненужном. Они сбираются ехать куда-то. Князь. Андрей смутно припоминает, что всё это ничтожно и что у него есть другие важнейшие заботы, но продолжает говорить, удивляя их, какие-то пустые, остроумные слова. Понемногу, незаметно, все эти лица начинают исчезать, и всё заменяется одним вопросом о затворенной двери. Он встает и идет к двери, чтобы задвинуть задвижку и запереть ее. От того, что он успеет или не успеет запереть ее, зависит все. Он идет, спешит, но ноги его не двигаются, и он знает, что не успеет запереть дверь, но всё-таки болезненно напрягает все свои силы. И мучительный страх охватывает его. И этот страх есть страх смерти: за дверью стоит оно. Но в то же время, как он бессильно-неловко подползает к двери, это что-то ужасное, уже надавливая с другой стороны, ломится в нее. Что-то не человеческое — смерть — ломится в дверь, и надо удержать ее. Он ухватывается за дверь, напрягает последние усилия — запереть уже нельзя — хоть удержать ее; но силы его слабы, неловки, и надавливаемая ужасным, дверь отворяется и опять затворяется.

[¶31] Once again it pushed from outside. His last superhuman efforts were vain and both halves of the door noiselessly opened. It entered, and it was death, and Prince Andrew died.

> Russian: Еще раз оно надавило оттуда. Последние, сверхъестественные усилия тщетны, и обе половинки отворились беззвучно. Оно вошло, и оно есть смерть. И князь Андрей умер.

[¶32] But at the instant he died, Prince Andrew remembered that he was asleep, and at the very instant he died, having made an effort, he awoke.

> Russian: Но в то же мгновение как он умер, князь Андрей вспомнил, что он спит, и в то же мгновение как он умер, он, сделав над собою усилие, проснулся.

[¶33] “Yes, it was death! I died—and woke up. Yes, death is an awakening!” And all at once it grew light in his soul and the veil that had till then concealed the unknown was lifted from his spiritual vision. He felt as if powers till then confined within him had been liberated, and that strange lightness did not again leave him.

> Russian: «Да, это была смерть. Я умер — я проснулся. Да, смерть — пробуждение», вдруг просветлело в его душе, и завеса, скрывавшая до сих пор неведомое, была приподнята перед его душевным взором. Он почувствовал как бы освобождение прежде связанной в нем силы и ту странную легкость, которая с тех пор не оставляла его.

[¶34] When, waking in a cold perspiration, he moved on the divan, Natásha went up and asked him what was the matter. He did not answer and looked at her strangely, not understanding.

> Russian: Когда он, очнувшись в холодном поту, зашевелился на диване, Наташа подошла к нему и спросила, чтò с ним. Он не ответил ей и, не понимая ее, посмотрел на нее странным взглядом.

[¶35] That was what had happened to him two days before Princess Mary’s arrival. From that day, as the doctor expressed it, the wasting fever assumed a malignant character, but what the doctor said did not interest Natásha, she saw the terrible moral symptoms which to her were more convincing.

> Russian: Это-то было то, чтò случилось с ним за два дня до приезда княжны Марьи. С этого же дня, как говорил доктор, изнурительная лихорадка приняла дурной характер, но Наташа не интересовалась тем, чтò говорил доктор: она видела эти страшные, более для нее несомненные, нравственные признаки.

[¶36] From that day an awakening from life came to Prince Andrew together with his awakening from sleep. And compared to the duration of life it did not seem to him slower than an awakening from sleep compared to the duration of a dream.

> Russian: С этого дня началось для князя Андрея вместе с пробуждением от сна — пробуждение от жизни. И относительно продолжительности жизни оно не казалось ему более медленно, чем пробуждение от сна относительно продолжительности сновидения.

[¶37] There was nothing terrible or violent in this comparatively slow awakening.

> Russian: Ничего не было страшного и резкого в этом, относительно-медленном, пробуждении.

[¶38] His last days and hours passed in an ordinary and simple way. Both Princess Mary and Natásha, who did not leave him, felt this. They did not weep or shudder and during these last days they themselves felt that they were not attending on him (he was no longer there, he had left them) but on what reminded them most closely of him—his body. Both felt this so strongly that the outward and terrible side of death did not affect them and they did not feel it necessary to foment their grief. Neither in his presence nor out of it did they weep, nor did they ever talk to one another about him. They felt that they could not express in words what they understood.

> Russian: Последние дни и часы его прошли обыкновенно и просто. И княжна Марья и Наташа, не отходившие от него, чувствовали это. Они не плакали, не содрогались и, последнее время, сами чувствуя это, ходили уже не за ним (его уже не было, он ушел от них), а за самым близким воспоминанием о нем — за его телом. Чувства обеих были так сильны, что на них не действовала внешняя, страшная сторона смерти, и они не находили нужным растравлять свое горе. Они не плакали ни при нем, ни без него, но и никогда не говорили про него между собою. Они чувствовали, что не могли выразить словами того, чтò они понимали.

[¶39] They both saw that he was sinking slowly and quietly, deeper and deeper, away from them, and they both knew that this had to be so and that it was right.

> Russian: Они обе видели, как он глубже и глубже, медленно и спокойно, опускался от них куда-то туда, и обе знали, что это так должно быть, и что это хорошо.

[¶40] He confessed, and received communion: everyone came to take leave of him. When they brought his son to him, he pressed his lips to the boy’s and turned away, not because he felt it hard and sad (Princess Mary and Natásha understood that) but simply because he thought it was all that was required of him, but when they told him to bless the boy, he did what was demanded and looked round as if asking whether there was anything else he should do.

> Russian: Его исповедывали, причастили; все приходили к нему прощаться. Когда ему привели сына, он приложил к нему свои губы и отвернулся не потому, чтоб ему было тяжело и жалко (княжна Марья и Наташа понимали это), но только потому, что он полагал, что это всё, чтó от него требовали; но когда ему сказали, чтоб он благословил его, он исполнил требуемое и оглянулся, как будто спрашивая, не нужно ли еще что-нибудь сделать.

[¶41] When the last convulsions of the body, which the spirit was leaving, occurred, Princess Mary and Natásha were present.

> Russian: Когда происходили последние содрогания тела, оставляемого духом, княжна Марья и Наташа были тут.

[¶42] “Is it over?” said Princess Mary when his body had for a few minutes lain motionless, growing cold before them. Natásha went up, looked at the dead eyes, and hastened to close them. She closed them but did not kiss them, but clung to that which reminded her most nearly of him—his body.

> Russian: — Кончилось?! — сказала княжна Марья, после того как тело его уже несколько минут, неподвижно, холодея, лежало перед ними. Наташа подошла, взглянула в мертвые глаза и поспешила закрыть их. Она закрыла их и не поцеловала их, а приложилась к тому, чтò было ближайшим воспоминанием о нем.

[¶43] “Where has he gone? Where is he now?...”

> Russian: «Куда он ушел? Где он теперь...?»

[¶44] When the body, washed and dressed, lay in the coffin on a table, everyone came to take leave of him and they all wept.

> Russian: Когда одетое, обмытое тело лежало в гробу на столе, все подходили к нему прощаться и все плакали.

[¶45] Little Nicholas cried because his heart was rent by painful perplexity. The countess and Sónya cried from pity for Natásha and because he was no more. The old count cried because he felt that before long, he, too, must take the same terrible step.

> Russian: Николушка плакал от страдальческого недоумения, разрывавшего его сердце. Графиня и Соня плакали от жалости к Наташе и о том, что его нет больше. Старый граф плакал о том, что скоро, он чувствовал, и ему предстояло сделать тот же страшный шаг.

[¶46] Natásha and Princess Mary also wept now, but not because of their own personal grief; they wept with a reverent and softening emotion which had taken possession of their souls at the consciousness of the simple and solemn mystery of death that had been accomplished in their presence.

> Russian: Наташа и княжна Марья теперь тоже плакали, но они плакали не от своего личного горя; они плакали от благоговейного умиления, охватившего их души перед сознанием простого и торжественного таинства смерти, совершившегося перед ними. —————

## 275. Book Thirteen · Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/275/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/275/#p-N

### Book Thirteen: 1812 · Том четвертый, часть вторая

[¶1] Man’s mind cannot grasp the causes of events in their completeness, but the desire to find those causes is implanted in man’s soul. And without considering the multiplicity and complexity of the conditions any one of which taken separately may seem to be the cause, he snatches at the first approximation to a cause that seems to him intelligible and says: “This is the cause!” In historical events (where the actions of men are the subject of observation) the first and most primitive approximation to present itself was the will of the gods and, after that, the will of those who stood in the most prominent position—the heroes of history. But we need only penetrate to the essence of any historic event—which lies in the activity of the general mass of men who take part in it—to be convinced that the will of the historic hero does not control the actions of the mass but is itself continually controlled. It may seem to be a matter of indifference whether we understand the meaning of historical events this way or that; yet there is the same difference between a man who says that the people of the West moved on the East because Napoleon wished it and a man who says that this happened because it had to happen, as there is between those who declared that the earth was stationary and that the planets moved round it and those who admitted that they did not know what upheld the earth, but knew there were laws directing its movement and that of the other planets. There is, and can be, no cause of an historical event except the one cause of all causes. But there are laws directing events, and some of these laws are known to us while we are conscious of others we cannot comprehend. The discovery of these laws is only possible when we have quite abandoned the attempt to find the cause in the will of some one man, just as the discovery of the laws of the motion of the planets was possible only when men abandoned the conception of the fixity of the earth.

> Russian: Для человеческого ума недоступна совокупность причин явлений. Но потребность отыскивать причины вложена в душу человека. И человеческий ум, не вникнувши в бесчисленность и сложность условий явлений, из которых каждое отдельно может представляться причиною, хватается за первое, самое понятное сближение и говорит: вот причина. В исторических событиях (где предметом наблюдения суть действия людей) самым первобытным сближением представляется воля богов, потом воля тех людей, которые стоят на самом видном историческом месте — исторических героев. Но стòит только вникнуть в сущность каждого исторического события, т. е. в деятельность всей массы людей, участвовавших в событии, чтобы убедиться, что воля исторического героя не только не руководит действиями масс, но сама постоянно руководима. Казалось бы, всё равно понимать значение исторического события так или иначе. Но между человеком, который говорит, что народы Запада пошли на Восток, потому что Наполеон захотел этого, и человеком, который говорит, что это совершилось, потому что должно было совершиться, существует то же различие, которое существовало между людьми, утверждавшими, что земля стоит твердо и планеты движутся вокруг нее, и теми, которые говорили, что они не знают на чем держится земля, но знают, что есть законы, управляющие движением и ее и других планет. Причин исторического события — нет и не может быть, кроме единственной причины всех причин. Но есть законы, управляющие событиями, отчасти неизвестные, отчасти нащупываемые нами. Открытие этих законов возможно только тогда, когда мы вполне отрешимся от отыскиванья причин в воле одного человека, точно так же, как открытие законов движения планет стало возможно только тогда, когда люди отрешились от представления утвержденности земли.

[¶2] The historians consider that, next to the battle of Borodinó and the occupation of Moscow by the enemy and its destruction by fire, the most important episode of the war of 1812 was the movement of the Russian army from the Ryazána to the Kalúga road and to the Tarútino camp—the so-called flank march across the Krásnaya Pakhrá River. They ascribe the glory of that achievement of genius to different men and dispute as to whom the honor is due. Even foreign historians, including the French, acknowledge the genius of the Russian commanders when they speak of that flank march. But it is hard to understand why military writers, and following them others, consider this flank march to be the profound conception of some one man who saved Russia and destroyed Napoleon. In the first place it is hard to understand where the profundity and genius of this movement lay, for not much mental effort was needed to see that the best position for an army when it is not being attacked is where there are most provisions; and even a dull boy of thirteen could have guessed that the best position for an army after its retreat from Moscow in 1812 was on the Kalúga road. So it is impossible to understand by what reasoning the historians reach the conclusion that this maneuver was a profound one. And it is even more difficult to understand just why they think that this maneuver was calculated to save Russia and destroy the French; for this flank march, had it been preceded, accompanied, or followed by other circumstances, might have proved ruinous to the Russians and salutary for the French. If the position of the Russian army really began to improve from the time of that march, it does not at all follow that the march was the cause of it.

> Russian: После Бородинского сражения, занятия неприятелем Москвы и сожжения ее, важнейшим эпизодом войны 1812 года историки признают движение русской армии с Рязанской на Калужскую дорогу и к Тарутинскому лагерю — так называемый фланговый марш за Красною Пахрой. Историки приписывают славу этого гениального подвига различным лицам и спорят о том, кому собственно она принадлежит. Даже иностранные, даже французские историки признают гениальность русских полководцев, говоря об этом фланговом марше. Но почему военные писатели, а за ними и все, полагают, что этот фланговый марш есть весьма глубокомысленное изобретение какого-нибудь одного лица, спасшее Россию и погубившее Наполеона, — весьма трудно понять. Во-первых, трудно понять, в чем состоит глубокомыслие и гениальность этого движения; ибо для того, чтобы догадаться, что самое лучшее положение армии (когда ее не атакуют) находиться там, где больше продовольствия, не нужно большого умственного напряжения. И каждый, даже глупый тринадцатилетний мальчик, без труда мог догадаться, что в 1812 году самое выгодное положение армии, после отступления от Москвы, было на Калужской дороге. Итак нельзя понять, во-первых, какими умозаключениями доходят историки до того, чтобы видеть что-то глубокомысленное в этом маневре. Во-вторых, еще труднее понять, в чем именно историки видят спасительность этого маневра для русских и пагубность его для французов; ибо фланговый марш этот, при других, предшествующих, сопутствовавших и последовавших обстоятельствах, мог быть пагубным для русского и спасительным для французского войска. Если с того времени, как совершилось это движение, положение русского войска стало улучшаться, то из этого никак не следует, чтоб это движение было тому причиною.

[¶3] That flank march might not only have failed to give any advantage to the Russian army, but might in other circumstances have led to its destruction. What would have happened had Moscow not burned down? If Murat had not lost sight of the Russians? If Napoleon had not remained inactive? If the Russian army at Krásnaya Pakhrá had given battle as Bennigsen and Barclay advised? What would have happened had the French attacked the Russians while they were marching beyond the Pakhrá? What would have happened if on approaching Tarútino, Napoleon had attacked the Russians with but a tenth of the energy he had shown when he attacked them at Smolénsk? What would have happened had the French moved on Petersburg?... In any of these eventualities the flank march that brought salvation might have proved disastrous.

> Russian: Этот фланговый марш не только не мог бы принести какие-нибудь выгоды, но мог бы погубить русскую армию, ежели бы при том не было совпадения других условий. Чтò бы было, если бы не сгорела Москва? Если бы Мюрат не потерял из виду русских? Если бы Наполеон не находился в бездействии? Если бы под Красною Пахрой русская армия, по совету Бенигсена и Барклая, дала бы сражение? Чтò бы было, если бы французы атаковали русских, когда они шли за Пахрой? Чтò бы было, если бы впоследствии Наполеон, подойдя к Тарутину, атаковал бы русских, хотя бы с одною десятою долей той энергии, с которою он атаковал в Смоленске? Чтò бы было, если бы французы пошли на Петербург?.. При всех этих предположениях, спасительность флангового марша могла перейти в пагубность.

[¶4] The third and most incomprehensible thing is that people studying history deliberately avoid seeing that this flank march cannot be attributed to any one man, that no one ever foresaw it, and that in reality, like the retreat from Filí, it did not suggest itself to anyone in its entirety, but resulted—moment by moment, step by step, event by event—from an endless number of most diverse circumstances and was only seen in its entirety when it had been accomplished and belonged to the past.

> Russian: В-третьих, и самое непонятное, состоит в том, что люди, изучающие историю, умышленно не хотят видеть того, что фланговый марш нельзя приписывать никакому одному человеку, что никто никогда его не предвидел, что маневр этот, точно так же, как и отступление в Филях, в настоящем никогда никому не представлялся в его цельности, а шаг за шагом, событие зa событием, мгновение за мгновением, вытекал из бесчисленного количества самых разнообразных условий, и только тогда представился во всей своей цельности, когда он совершился и стал прошедшим.

[¶5] At the council at Filí the prevailing thought in the minds of the Russian commanders was the one naturally suggesting itself, namely, a direct retreat by the Nízhni road. In proof of this there is the fact that the majority of the council voted for such a retreat, and above all there is the well-known conversation after the council, between the commander in chief and Lanskóy, who was in charge of the commissariat department. Lanskóy informed the commander in chief that the army supplies were for the most part stored along the Oká in the Túla and Ryazán provinces, and that if they retreated on Nízhni the army would be separated from its supplies by the broad river Oká, which cannot be crossed early in winter. This was the first indication of the necessity of deviating from what had previously seemed the most natural course—a direct retreat on Nízhni-Nóvgorod. The army turned more to the south, along the Ryazán road and nearer to its supplies. Subsequently the inactivity of the French (who even lost sight of the Russian army), concern for the safety of the arsenal at Túla, and especially the advantages of drawing nearer to its supplies caused the army to turn still further south to the Túla road. Having crossed over, by a forced march, to the Túla road beyond the Pakhrá, the Russian commanders intended to remain at Podólsk and had no thought of the Tarútino position; but innumerable circumstances and the reappearance of French troops who had for a time lost touch with the Russians, and projects of giving battle, and above all the abundance of provisions in Kalúga province, obliged our army to turn still more to the south and to cross from the Túla to the Kalúga road and go to Tarútino, which was between the roads along which those supplies lay. Just as it is impossible to say when it was decided to abandon Moscow, so it is impossible to say precisely when, or by whom, it was decided to move to Tarútino. Only when the army had got there, as the result of innumerable and varying forces, did people begin to assure themselves that they had desired this movement and long ago foreseen its result.

> Russian: На совете в Филях, у русского начальства преобладающею мыслью было само собой разумевшееся отступление по прямому направлению назад, т. е. по Нижегородской дороге. Доказательствами тому служит то, что большинство голосов на совете было подано в этом смысле и, главное, известный разговор после совета главнокомандующего с Ланским, заведывавшим провиантскою частью. Ланской донес главнокомандующему, что продовольствие для армии собрано преимущественно по Оке, в Тульской и Калужской губерниях, и что в случае отступления на Нижний, запасы провианта будут отделены от армии большою рекою Окой, через которую перевоз в первозимье бывает невозможен. Это был первый признак необходимости уклонения от прежде представлявшегося самым естественным прямого направления на Нижний. Армия подержалась южнее, по Рязанской дороге, и ближе к запасам. Впоследствии бездействие французов, потерявших даже из виду русскую армию, заботы о защите Тульского завода и, главное, выгоды приближения к своим запасам, заставили армию отклониться еще южнее, на Тульскую дорогу. Перейдя отчаянным движением за Пахрой на Тульскую дорогу, военачальники русской армии думали оставаться у Подольска, и не было мысли о Тарутинской позиции; но бесчисленное количество обстоятельств и появление опять французских войск, прежде потерявших из виду русских, и проекты сражения и, главное, обилие провианта в Калуге заставили нашу армию еще более отклониться к югу и перейти в середину путей своего продовольствия, с Тульской на Калужскую дорогу, к Тарутину. Точно так же, как нельзя отвечать на тот вопрос, когда оставлена была Москва, нельзя отвечать и на то, когда именно и кем решено было перейти к Тарутину. Только тогда, когда войска пришли уже к Тарутину вследствие бесчисленных, диференциальных сил, тогда только стали люди уверять себя, что они этого хотели и давно это предвидели.

## 276. Book Thirteen · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/276/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/276/#p-N

[¶0] The famous flank movement merely consisted in this: after the advance of the French had ceased, the Russian army, which had been continually retreating straight back from the invaders, deviated from that direct course and, not finding itself pursued, was naturally drawn toward the district where supplies were abundant.

> Russian: Знаменитый фланговый марш состоял только в том, что русское войско, отступая всё прямо назад по обратному направлению наступления, после того как наступление французов прекратилось, отклонилось от принятого сначала прямого направления и, не видя за собой преследования, естественно подалось в ту сторону, куда его влекло обилие продовольствия.

[¶1] If instead of imagining to ourselves commanders of genius leading the Russian army, we picture that army without any leaders, it could not have done anything but make a return movement toward Moscow, describing an arc in the direction where most provisions were to be found and where the country was richest.

> Russian: Если бы представить себе не гениальных полководцев во главе русской армии, но просто одну армию без начальников, то и эта армия не могла бы сделать ничего другого, кроме обратного движения к Москве, описывая дугу с той стороны, с которой было больше продовольствия и край был обильнее.

[¶2] That movement from the Nízhni to the Ryazán, Túla, and Kalúga roads was so natural that even the Russian marauders moved in that direction, and demands were sent from Petersburg for Kutúzov to take his army that way. At Tarútino Kutúzov received what was almost a reprimand from the Emperor for having moved his army along the Ryazán road, and the Emperor’s letter indicated to him the very position he had already occupied near Kalúga.

> Russian: Передвижение это с Нижегородской на Рязанскую, Тульскую и Калужскую дороги было до такой степени естественно, что в этом самом направлении отбегали мародеры русской армии, и что в этом самом направлении требовалось из Петербурга, чтобы Кутузов перевел свою армию. В Тарутине Кутузов получил почти выговор от государя за то, что он отвел армию на Рязанскую дорогу, и ему указывалось то самое положение против Калуги, в котором он уже находился, в то время как получил письмо государя.

[¶3] Having rolled like a ball in the direction of the impetus given by the whole campaign and by the battle of Borodinó, the Russian army—when the strength of that impetus was exhausted and no fresh push was received—assumed the position natural to it.

> Russian: Откатывавшийся по направлению толчка, данного ему во время всей кампании и в Бородинском сражении, шар русского войска, при уничтожении силы толчка и не получая новых толчков, принял то положение, которое было ему естественно.

[¶4] Kutúzov’s merit lay, not in any strategic maneuver of genius, as it is called, but in the fact that he alone understood the significance of what had happened. He alone then understood the meaning of the French army’s inactivity, he alone continued to assert that the battle of Borodinó had been a victory, he alone—who as commander in chief might have been expected to be eager to attack—employed his whole strength to restrain the Russian army from useless engagements.

> Russian: Заслуга Кутузова состояла не в каком-нибудь гениальном, как это называют, стратегическом маневре, а в том, что он один понимал значение совершавшегося события. Он один понимал уже тогда значение бездействия французской армии, он один продолжал утверждать, что Бородинское сражение была победа; он один — тот, который, казалось бы, по своему положению главнокомандующего, должен был быть расположен к наступлению — он один все силы свои употреблял на то, чтоб удержать русскую армию от бесполезных сражений.

[¶5] The beast wounded at Borodinó was lying where the fleeing hunter had left him; but whether he was still alive, whether he was strong and merely lying low, the hunter did not know. Suddenly the beast was heard to moan.

> Russian: Подбитый зверь под Бородиным лежал там где-то, где его оставил отбежавший охотник; но жив ли, силен ли он был, или он только притаился, охотник не знал этого. Вдруг послышался стон этого зверя.

[¶6] The moan of that wounded beast (the French army) which betrayed its calamitous condition was the sending of Lauriston to Kutúzov’s camp with overtures for peace.

> Russian: Стон этого раненого зверя французской армии, обличитель ее погибели, была присылка Лористона в лагерь Кутузова с просьбой о мире.

[¶7] Napoleon, with his usual assurance that whatever entered his head was right, wrote to Kutúzov the first words that occurred to him, though they were meaningless.

> Russian: Наполеон с своею уверенностью в том, что не то хорошо, чтò хорошо, а то, чтò ему пришло в голову, написал Кутузову слова, первые пришедшие ему в голову и не имеющие никакого смысла.

[¶8] MONSIEUR LE PRINCE KOUTOUZOV: I am sending one of my adjutants-general to discuss several interesting questions with you. I beg your Highness to credit what he says to you, especially when he expresses the sentiment of esteem and special regard I have long entertained for your person. This letter having no other object, I pray God, monsieur le prince Koutouzov, to keep you in His holy and gracious protection! NAPOLEON

> Russian: «Monsieur le prince Koutouzov, писал он, j’envoie près de vous un de mes aides d camps généraux pour vous entretenir de plusieurs objets intéressants. Je désire que votre Altesse ajoute foi à ce qu’il lui dira, surtout lorsqu’il exprimera les sentiments d’estime et de particulière considération que j’ai depuis longtemps pour sa personne.. Cette lettre n’étant à autre fin, je prie Dieu, Monsieur le prince Koutouzov, qu’ ll vous ait en Sa sainte et digne garde. Moscou, le 30 Octobre, 1812. Signé:

[¶9] MOSCOW, OCTOBER 30, 1812

> Russian: Napoléon».

[¶10] Kutúzov replied: “I should be cursed by posterity were I looked on as the initiator of a settlement of any sort. Such is the present spirit of my nation.” But he continued to exert all his powers to restrain his troops from attacking.

> Russian: «Je serais maudit par la postérité si l’on me regardait comme le premier moteur d’un accommodement quelconque. Tel est l’esprit actuel de ma nation», — отвечал Кутузов и продолжал употреблять все свои силы на то, чтоб удерживать войска от наступления.

[¶11] During the month that the French troops were pillaging in Moscow and the Russian troops were quietly encamped at Tarútino, a change had taken place in the relative strength of the two armies—both in spirit and in number—as a result of which the superiority had passed to the Russian side. Though the condition and numbers of the French army were unknown to the Russians, as soon as that change occurred the need of attacking at once showed itself by countless signs. These signs were: Lauriston’s mission; the abundance of provisions at Tarútino; the reports coming in from all sides of the inactivity and disorder of the French; the flow of recruits to our regiments; the fine weather; the long rest the Russian soldiers had enjoyed, and the impatience to do what they had been assembled for, which usually shows itself in an army that has been resting; curiosity as to what the French army, so long lost sight of, was doing; the boldness with which our outposts now scouted close up to the French stationed at Tarútino; the news of easy successes gained by peasants and guerrilla troops over the French, the envy aroused by this; the desire for revenge that lay in the heart of every Russian as long as the French were in Moscow, and (above all) a dim consciousness in every soldier’s mind that the relative strength of the armies had changed and that the advantage was now on our side. There was a substantial change in the relative strength, and an advance had become inevitable. And at once, as a clock begins to strike and chime as soon as the minute hand has completed a full circle, this change was shown by an increased activity, whirring, and chiming in the higher spheres.

> Russian: В месяц грабежа французского войска в Москве и спокойной стоянки русского войска под Тарутиным, совершилось изменение в отношении сил обоих войск (духа и численности), вследствие которого преимущество силы оказалось на стороне русских. Несмотря на то, что положение французского войска и его численность были неизвестны русским, как скоро изменилось отношение, необходимость наступления тотчас же выразилась в бесчисленном количестве признаков. Признаками этими были: и присылка Лористона, и изобилие провианта в Тарутине, и сведения приходившие со всех сторон о бездействии и беспорядке французов, и комплектование наших полков рекрутами, и хорошая погода, и продолжительный отдых русских солдат, и обыкновенно возникающее в войсках вследствие отдыха нетерпение исполнять то дело, для которого все собраны, и любопытство о том, чтò делалось во французской армии, так давно потерянной из виду, и смелость, с которою теперь шныряли русские аванпосты около стоявших в Тарутине французов, и известия о легких победах над французами мужиков и партизанов, и зависть, возбуждаемая этим, и чувство мести, лежавшее в душе каждого человека до тех пор пока французы были в Москве, и — главное — неясное, но возникшее в душе каждого солдата сознание того, что отношение силы изменилось теперь, и преимущество находится на нашей стороне. Существенное отношение сил изменилось, и наступление стало необходимым. И тотчас же, так же верно, как начинают бить и играть в часах куранты, когда стрелка совершила полный круг, в высших сферах, соответственно существенному изменению сил, отразилось усиленное движение, шипение и игра курантов.

## 277. Book Thirteen · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/277/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/277/#p-N

[¶0] The Russian army was commanded by Kutúzov and his staff, and also by the Emperor from Petersburg. Before the news of the abandonment of Moscow had been received in Petersburg, a detailed plan of the whole campaign had been drawn up and sent to Kutúzov for his guidance. Though this plan had been drawn up on the supposition that Moscow was still in our hands, it was approved by the staff and accepted as a basis for action. Kutúzov only replied that movements arranged from a distance were always difficult to execute. So fresh instructions were sent for the solution of difficulties that might be encountered, as well as fresh people who were to watch Kutúzov’s actions and report upon them.

> Russian: Русская армия управлялась Кутузовым с его штабом и государем из Петербурга. В Петербурге, еще до получения известия об оставлении Москвы, был составлен подробный план всей войны и прислан Кутузову для руководства. Несмотря на то, что план этот был составлен в предположении того, что Москва еще в наших руках, план этот был одобрен штабом и принят к исполнению. Кутузов писал только, что дальние диверсии всегда трудно исполнимы. И, для разрешения встречавшихся трудностей, присылались новые наставления и лица, долженствовавшие следить за его действиями и доносить о них.

[¶1] Besides this, the whole staff of the Russian army was now reorganized. The posts left vacant by Bagratión, who had been killed, and by Barclay, who had gone away in dudgeon, had to be filled. Very serious consideration was given to the question whether it would be better to put A in B’s place and B in D’s, or on the contrary to put D in A’s place, and so on—as if anything more than A’s or B’s satisfaction depended on this.

> Russian: Кроме того, теперь в русской армии преобразовался весь штаб. Замещались места убитого Багратиона и обиженного, удалившегося Барклая. Весьма серьезно обдумывали, что будет лучше: А. поместить на место Б., а Б. на место Д., или, напротив, Д. на место А. и т. д., как будто чтò-нибудь, кроме удовольствия А. и Б., могло зависеть от этого.

[¶2] As a result of the hostility between Kutúzov and Bennigsen, his Chief of Staff, the presence of confidential representatives of the Emperor, and these transfers, a more than usually complicated play of parties was going on among the staff of the army. A was undermining B, D was undermining C, and so on in all possible combinations and permutations. In all these plottings the subject of intrigue was generally the conduct of the war, which all these men believed they were directing; but this affair of the war went on independently of them, as it had to go: that is, never in the way people devised, but flowing always from the essential attitude of the masses. Only in the highest spheres did all these schemes, crossings, and interminglings appear to be a true reflection of what had to happen.

> Russian: В штабе армии, по случаю враждебности Кутузова с своим начальником штаба, Бенигсеном, и присутствия доверенных лиц государя и этих перемещений, шла более чем обыкновенно сложная игра партий: А. подкапывался под Б., Д. под С. и т. д., во всех возможных перемещениях и сочетаниях. При всех этих подкапываниях, предметом интриг большею частью было то военное дело, которым думали руководить все эти люди; но это военное дело шло независимо от них, именно так, как оно должно было итти, т. е. никогда не совпадая с тем, чтó придумывали люди, а вытекая из сущности отношения масс. Все эти придумыванья, скрещиваясь, перепутываясь, представляли в высших сферах только верное отражение того, чтò должно было совершиться.

[¶3] Prince Michael Ilariónovich! (wrote the Emperor on the second of October in a letter that reached Kutúzov after the battle at Tarútino) Since September 2 Moscow has been in the hands of the enemy. Your last reports were written on the twentieth, and during all this time not only has no action been taken against the enemy or for the relief of the ancient capital, but according to your last report you have even retreated farther. Sérpukhov is already occupied by an enemy detachment and Túla with its famous arsenal, so indispensable to the army, is in danger. From General Wintzingerode’s reports, I see that an enemy corps of ten thousand men is moving on the Petersburg road. Another corps of several thousand men is moving on Dmítrov. A third has advanced along the Vladímir road, and a fourth, rather considerable detachment is stationed between Rúza and Mozháysk. Napoleon himself was in Moscow as late as the twenty-fifth. In view of all this information, when the enemy has scattered his forces in large detachments, and with Napoleon and his Guards in Moscow, is it possible that the enemy’s forces confronting you are so considerable as not to allow of your taking the offensive? On the contrary, he is probably pursuing you with detachments, or at most with an army corps much weaker than the army entrusted to you. It would seem that, availing yourself of these circumstances, you might advantageously attack a weaker one and annihilate him, or at least oblige him to retreat, retaining in our hands an important part of the provinces now occupied by the enemy, and thereby averting danger from Túla and other towns in the interior. You will be responsible if the enemy is able to direct a force of any size against Petersburg to threaten this capital in which it has not been possible to retain many troops; for with the army entrusted to you, and acting with resolution and energy, you have ample means to avert this fresh calamity. Remember that you have still to answer to our offended country for the loss of Moscow. You have experienced my readiness to reward you. That readiness will not weaken in me, but I and Russia have a right to expect from you all the zeal, firmness, and success which your intellect, military talent, and the courage of the troops you command justify us in expecting.

> Russian: «Князь Михаил Иларионович! — писал государь от 2-го октября, в письме, полученном после Тарутинского сражения. — С 2-го сентября Москва в руках неприятельских. Последние ваши рапорты от 20-го; и в течение всего сего времени, не только что ничего не предпринято для действия противу неприятеля и освобождения первопрестольной столицы, но даже, по последним рапортам вашим, вы еще отступили назад. Серпухов уже занят отрядом неприятельским, и Тула, с знаменитым и столь для армии необходимым своим заводом, в опасности. По рапортам от генерала Винцингероде вижу я, что неприятельский 10 000-й корпус подвигается к Петербургской дороге. Другой, в нескольких тысячах, также подается к Дмитрову. Третий подвинулся вперед по Владимирской дороге. Четвертый, довольно значительный, стоит между Рузою и Можайском. Наполеон же сам по 25-е число находился в Москве. По всем сим сведениям, когда неприятель сильными отрядами раздробил свои силы, когда Наполеон еще в Москве сам, с своею гвардией, возможно ли, чтобы силы неприятельские, находящиеся перед вами, были значительны и не позволяли вам действовать наступательно? С вероятностью, напротив того, можно полагать, что он вас преследует отрядами, или по крайней мере, корпусом, гораздо слабее армии, вам вверенной. Казалось, что пользуясь сими обстоятельствами, могли бы вы с выгодою атаковать неприятеля слабее вас и истребить оного или, по меньшей мере, заставя его отступить, сохранить в наших руках знатную часть губерний, ныне неприятелем занимаемых, и тем самым отвратить опасность от Тулы и прочих внутренних наших городов. На вашей ответственности останется, если неприятель в состоянии будет отрядить значительный корпус на Петербург для угрожания сей столице, в которой не могло остаться много войска, ибо с вверенною вам армиею, действуя с решительностью и деятельностью, вы имеете все средства отвратить сие новое несчастие. Вспомните, что вы еще обязаны ответом оскорбленному отечеству в потере Москвы. Вы имели опыты моей готовности вас награждать. Сия готовность не ослабнет во мне, но я и Россия вправе ожидать с вашей стороны всего усердия, твердости и успехов, которые ум ваш, воинские таланты ваши и храбрость войск, вами предводительствуемых, нам предвещают».

[¶4] But by the time this letter, which proved that the real relation of the forces had already made itself felt in Petersburg, was dispatched, Kutúzov had found himself unable any longer to restrain the army he commanded from attacking and a battle had taken place.

> Russian: Но в то время как письмо это, доказывающее то, что существенное отношение сил уже отражалось и в Петербурге, было в дороге, Кутузов не мог уже удержать командуемую им армию от наступления, и сражение уже было дано.

[¶5] On the second of October a Cossack, Shapoválov, who was out scouting, killed one hare and wounded another. Following the wounded hare he made his way far into the forest and came upon the left flank of Murat’s army, encamped there without any precautions. The Cossack laughingly told his comrades how he had almost fallen into the hands of the French. A cornet, hearing the story, informed his commander.

> Russian: 2-го октября казак Шаповалов, находясь в разъезде, убил из ружья одного и подстрелил другого зайца. Гоняясь за подстреленным зайцем, Шаповалов забрел далеко в лес и наткнулся на левый фланг армии Мюрата, стоящий без всяких предосторожностей. Казак смеясь рассказал товарищам, как он чуть не попался французам. Хорунжий, услыхав этот разсказ, сообщил его командиру.

[¶6] The Cossack was sent for and questioned. The Cossack officers wished to take advantage of this chance to capture some horses, but one of the superior officers, who was acquainted with the higher authorities, reported the incident to a general on the staff. The state of things on the staff had of late been exceedingly strained. Ermólov had been to see Bennigsen a few days previously and had entreated him to use his influence with the commander in chief to induce him to take the offensive.

> Russian: Казака призвали, расспросили; казачьи командиры хотели воспользоваться этим случаем, чтоб отбить лошадей, но один из начальников, знакомый с высшими чинами армии, сообщил этот факт штабному генералу. В последнее время в штабе армии положение было в высшей степени натянутое. Ермолов, за несколько дней перед этим, придя к Бенигсену, умолял его употребить свое влияние на главнокомандующего, для того чтобы сделано было наступление.

[¶7] “If I did not know you I should think you did not want what you are asking for. I need only advise anything and his Highness is sure to do the opposite,” replied Bennigsen.

> Russian: — Ежели бы я не знал вас, я подумал бы, что вы не хотите того, о чем вы просите. Стòит мне посоветовать одно, чтобы светлейший наверное сделал противоположное, — отвечал Бенигсен.

[¶8] The Cossack’s report, confirmed by horse patrols who were sent out, was the final proof that events had matured. The tightly coiled spring was released, the clock began to whirr and the chimes to play. Despite all his supposed power, his intellect, his experience, and his knowledge of men, Kutúzov—having taken into consideration the Cossack’s report, a note from Bennigsen who sent personal reports to the Emperor, the wishes he supposed the Emperor to hold, and the fact that all the generals expressed the same wish—could no longer check the inevitable movement, and gave the order to do what he regarded as useless and harmful—gave his approval, that is, to the accomplished fact.

> Russian: Известие казаков, подтвержденное посланными разъездами, доказало окончательную зрелость события. Натянутая струна соскочила, и зашипели часы, и заиграли куранты. Несмотря на всю свою мнимую власть, на свой ум, опытность, знание людей, Кутузов, приняв во внимание записку Бенигсена, посылавшего лично донесения государю, выражаемое всеми генералами одно и то же желание, предполагаемое им желание государя и сведение казаков, уже не мог удержать неизбежного движения и, отдав приказание на то, чтò он считал бесполезным и вредным — благословил совершившийся факт.

## 278. Book Thirteen · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/278/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/278/#p-N

[¶0] Bennigsen’s note and the Cossack’s information that the left flank of the French was unguarded were merely final indications that it was necessary to order an attack, and it was fixed for the fifth of October.

> Russian: Записка, поданная Бенигсеном о необходимости наступления и сведения казаков о незакрытом левом фланге французов были только последние признаки необходимости отдать приказание о наступлении, и наступление было назначено на 5-е октября.

[¶1] On the morning of the fourth of October Kutúzov signed the dispositions. Toll read them to Ermólov, asking him to attend to the further arrangements.

> Russian: 4-го октября утром Кутузов подписал диспозицию. Толь прочел ее Ермолову, предлагая ему заняться дальнейшими распоряжениями.

[¶2] “All right—all right. I haven’t time just now,” replied Ermólov, and left the hut. The dispositions drawn up by Toll were very good. As in the Austerlitz dispositions, it was written—though not in German this time:

> Russian: — Хорошо, хорошо, мне теперь некогда, — сказал Ермолов и вышел из избы. Диспозиция, составленная Толем, была очень хорошая. Так же, как и в Аустерлицкой диспозиции было написано, хотя и не по-немецки:

[¶3] “The First Column will march here and here,” “the Second Column will march there and there,” and so on; and on paper, all these columns arrived at their places at the appointed time and destroyed the enemy. Everything had been admirably thought out as is usual in dispositions, and as is always the case, not a single column reached its place at the appointed time.

> Russian: «Die erste Colonne marschirt туда-то и туда-то, die zweite Colonne marschirt туда-то и туда-то,» и т. д. И все эти колонны на бумаге приходили в назначенное время в свое место и уничтожали неприятеля. Всё было, как и во всех диспозициях, прекрасно придумано, и, как и по всем диспозициям, ни одна колонна не пришла в свое время и на свое место.

[¶4] When the necessary number of copies of the dispositions had been prepared, an officer was summoned and sent to deliver them to Ermólov to deal with. A young officer of the Horse Guards, Kutúzov’s orderly, pleased at the importance of the mission entrusted to him, went to Ermólov’s quarters.

> Russian: Когда диспозиция была готова в должном количестве экземпляров, был призван офицер и послан к Ермолову, чтобы передать ему бумаги для исполнения. Молодой кавалергардский офицер, ординарец Кутузова, довольный важностью данного ему поручения, отправился на квартиру Ермолова.

[¶5] “Gone away,” said Ermólov’s orderly. The officer of the Horse Guards went to a general with whom Ermólov was often to be found.

> Russian: — Уехали, — отвечал денщик Ермолова. Кавалергардский офицер пошел к генералу, у которого часто бывал Ермолов.

[¶6] “No, and the general’s out too.”

> Russian: — Нет, и генерала нет.

[¶7] The officer, mounting his horse, rode off to someone else.

> Russian: Кавалергардский офицер, сев верхом, поехал к другому.

[¶8] “No, he’s gone out.”

> Russian: — Нет, уехали.

[¶9] “If only they don’t make me responsible for this delay! What a nuisance it is!” thought the officer, and he rode round the whole camp. One man said he had seen Ermólov ride past with some other generals, others said he must have returned home. The officer searched till six o’clock in the evening without even stopping to eat. Ermólov was nowhere to be found and no one knew where he was. The officer snatched a little food at a comrade’s, and rode again to the vanguard to find Milorádovich. Milorádovich too was away, but here he was told that he had gone to a ball at General Kíkin’s and that Ermólov was probably there too.

> Russian: «Как бы мне не отвечать за промедление! Вот досада!» думал офицер. Он объездил весь лагерь. Кто говорил, что видели, как Ермолов проехал с другими генералами куда-то, кто говорил, что он верно опять дома. Офицер, не обедая, искал до шести часов вечера. Нигде Ермолова не было, и никто не знал, где он был. Офицер наскоро перекусил у товарища и поехал опять в авангард к Милорадовичу. Милорадовича не было тоже дома, но тут ему сказали, что Милорадович на балу у генерала Кикина, что должно быть и Ермолов там.

[¶10] “But where is it?”

> Russian: — Да где же это?

[¶11] “Why, there, over at Échkino,” said a Cossack officer, pointing to a country house in the far distance.

> Russian: — А вон, в Ечкине, — сказал казачий офицер, указывая на далекий, помещичий дом.

[¶12] “What, outside our line?”

> Russian: — Да как же там, за цепью?

[¶13] “They’ve put two regiments as outposts, and they’re having such a spree there, it’s awful! Two bands and three sets of singers!”

> Russian: — Выслали два полка наших в цепь. Там нынче такой кутеж идет, беда! Две музыки, три хора песенников.

[¶14] The officer rode out beyond our lines to Échkino. While still at a distance he heard as he rode the merry sounds of a soldier’s dance song proceeding from the house.

> Russian: Офицер поехал за цепь к Ечкину. Издалека еще, подъезжая к дому, он услыхал дружные, веселые звуки плясовой солдатской песни.

[¶15] “In the meadows... in the meadows!” he heard, accompanied by whistling and the sound of a torban, drowned every now and then by shouts. These sounds made his spirits rise, but at the same time he was afraid that he would be blamed for not having executed sooner the important order entrusted to him. It was already past eight o’clock. He dismounted and went up into the porch of a large country house which had remained intact between the Russian and French forces. In the refreshment room and the hall, footmen were bustling about with wine and viands. Groups of singers stood outside the windows. The officer was admitted and immediately saw all the chief generals of the army together, and among them Ermólov’s big imposing figure. They all had their coats unbuttoned and were standing in a semicircle with flushed and animated faces, laughing loudly. In the middle of the room a short handsome general with a red face was dancing the trepák with much spirit and agility.

> Russian: — «Во-олузях... во-олузях!.. » с присвистом и с торбаном слышалось ему, изредка заглушаемое криком голосов. Офицеру и весело стало на душе от этих звуков, но вместе с тем и страшно за то, что он виноват, так долго не передав важного, порученного ему, приказания. Был уже девятый час. Он слез с лошади и вошел на крыльцо большого, сохранившегося в целости помещичьего дома, находившегося между русских и французов. В буфете и в передней суетились лакеи с винами и яствами. Под окнами стояли песенники. Офицера ввели в дверь, и он увидал вдруг всех вместе важных генералов армии, в том числе и большую, заметную фигуру Ермолова. Все генералы были в расстегнутых сюртуках, с красными, оживленными лицами и громко смеялись, стоя полукругом. В середине залы, красивый, невысокий генерал с красным лицом бойко и ловко выделывал трепака.

[¶16] “Ha, ha, ha! Bravo, Nicholas Iványch! Ha, ha, ha!”

> Russian: — Ха, ха, ха! Ай да Николай Иванович! ха, ха, ха!..

[¶17] The officer felt that by arriving with important orders at such a moment he was doubly to blame, and he would have preferred to wait; but one of the generals espied him and, hearing what he had come about, informed Ermólov. Ermólov came forward with a frown on his face and, hearing what the officer had to say, took the papers from him without a word.

> Russian: Офицер чувствовал, что, входя в эту минуту с важным приказанием, он делается вдвойне виноват, и он хотел подождать; но один из генералов увидал его и, узнав зачем он, сказал Ермолову. Ермолов с нахмуренным лицом вышел к офицеру и, выслушав, взял от него бумагу, ничего не сказав ему.

[¶18] “You think he went off just by chance?” said a comrade, who was on the staff that evening, to the officer of the Horse Guards, referring to Ermólov. “It was a trick. It was done on purpose to get Konovnítsyn into trouble. You’ll see what a mess there’ll be tomorrow.”

> Russian: — Ты думаешь, это он нечаянно уехал? — сказал в этот вечер штабный товарищ кавалергардскому офицеру про Ермолова. — Это штуки, это всё нарочно. Коновницына подкатить. Посмотри, завтра каша какая будет!

## 279. Book Thirteen · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/279/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/279/#p-N

[¶0] Next day the decrepit Kutúzov, having given orders to be called early, said his prayers, dressed, and, with an unpleasant consciousness of having to direct a battle he did not approve of, got into his calèche and drove from Letashóvka (a village three and a half miles from Tarútino) to the place where the attacking columns were to meet. He sat in the calèche, dozing and waking up by turns, and listening for any sound of firing on the right as an indication that the action had begun. But all was still quiet. A damp dull autumn morning was just dawning. On approaching Tarútino Kutúzov noticed cavalrymen leading their horses to water across the road along which he was driving. Kutúzov looked at them searchingly, stopped his carriage, and inquired what regiment they belonged to. They belonged to a column that should have been far in front and in ambush long before then. “It may be a mistake,” thought the old commander in chief. But a little further on he saw infantry regiments with their arms piled and the soldiers, only partly dressed, eating their rye porridge and carrying fuel. He sent for an officer. The officer reported that no order to advance had been received.

> Russian: На другой день, рано утром, дряхлый Кутузов встал, помолился Богу, оделся и с неприятным сознанием того, что он должен руководить сражением, которого он не одобрял, сел в коляску и выехал из Леташевки, в пяти верстах позади Тарутина, к тому месту, где должны были быть собраны наступающие колонны. Кутузов ехал, засыпая и просыпаясь и прислушиваясь, нет ли справа выстрелов, не началось ли дело? Но все еще было тихо. Только начинался рассвет сырого и пасмурного осеннего дня. Подъезжая к Тарутину, Кутузов заметил кавалеристов, ведших на водопой лошадей через дорогу, по которой ехала коляска. Кутузов присмотрелся к ним, остановил коляску и спросил, какого полка? Кавалеристы были из той колонны, которая должна была быть уже далеко впереди в засаде. «Ошибка, может быть», подумал старый главнокомандующий. Но проехав еще дальше, Кутузов увидал пехотные полки, ружья в козлах, солдат за кашей и с дровами в подштанниках. Позвали офицера. Офицер доложил, что никакого приказания о выступлении не было.

[¶1] “How! Not rec...” Kutúzov began, but checked himself immediately and sent for a senior officer. Getting out of his calèche, he waited with drooping head and breathing heavily, pacing silently up and down. When Eýkhen, the officer of the general staff whom he had summoned, appeared, Kutúzov went purple in the face, not because that officer was to blame for the mistake, but because he was an object of sufficient importance for him to vent his wrath on. Trembling and panting the old man fell into that state of fury in which he sometimes used to roll on the ground, and he fell upon Eýkhen, threatening him with his hands, shouting and loading him with gross abuse. Another man, Captain Brózin, who happened to turn up and who was not at all to blame, suffered the same fate.

> Russian: — Как не бы... — начал Кутузов, но тотчас же замолчал и приказал позвать к себе старшего офицера. Вылезши из коляски, опустив голову и тяжело дыша, молча ожидая, ходил он взад и вперед. Когда явился потребованный офицер генерального штаба Эйхен, Кутузов побагровел не оттого, что этот офицер был виною ошибки, но оттого, что он был достойный предмет для выражения гнева. И трясясь, задыхаясь, старый человек, придя в то состояние бешенства, в которое он в состоянии был приходить, когда валялся по земле от гнева, он напустился на Эйхена, угрожая руками, крича и ругаясь площадными словами. Другой подвернувшийся капитан Брозин, ни в чем не виноватый, потерпел ту же участь.

[¶2] “What sort of another blackguard are you? I’ll have you shot! Scoundrels!” yelled Kutúzov in a hoarse voice, waving his arms and reeling. He was suffering physically. He, the commander in chief, a Serene Highness who everybody said possessed powers such as no man had ever had in Russia, to be placed in this position—made the laughingstock of the whole army! “I needn’t have been in such a hurry to pray about today, or have kept awake thinking everything over all night,” thought he to himself. “When I was a chit of an officer no one would have dared to mock me so... and now!” He was in a state of physical suffering as if from corporal punishment, and could not avoid expressing it by cries of anger and distress. But his strength soon began to fail him, and looking about him, conscious of having said much that was amiss, he again got into his calèche and drove back in silence.

> Russian: — Это что за каналья еще? Расстрелять! Мерзавцы! — хрипло кричал он, махая руками и шатаясь. Он испытывал физическое страдание. Он, главнокомандующий, светлейший, которого все уверяют, что никто никогда не имел в России такой власти, как он, он поставлен в это положение — поднят на смех перед всею армией. «Напрасно так хлопотал молиться о нынешнем дне, напрасно не спал ночь и всё обдумывал!» думал он о самом себе. «Когда был мальчишкой-офицером, никто бы не смел так надсмеяться надо мной... А теперь!» Он испытывал физическое страдание, как от телесного наказания, и не мог не выражать его гневными и страдальческими криками: но скоро силы его ослабели, и он, оглядываясь, чувствуя, что много наговорил нехорошего, сел в коляску и молча уехал назад.

[¶3] His wrath, once expended, did not return, and blinking feebly he listened to excuses and self-justifications (Ermólov did not come to see him till the next day) and to the insistence of Bennigsen, Konovnítsyn, and Toll that the movement that had miscarried should be executed next day. And once more Kutúzov had to consent.

> Russian: Излившийся гнев уже не возвращался более, и Кутузов, слабо мигая глазами, выслушивал оправдания и слова защиты (Ермолов сам не являлся к нему до другого дня) и настояния Бенигсена, Коновницына и Толя о том, чтобы то же неудавшееся движение сделать на другой день. И Кутузов должен был опять согласиться.

## 280. Book Thirteen · Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/280/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/280/#p-N

[¶0] Next day the troops assembled in their appointed places in the evening and advanced during the night. It was an autumn night with dark purple clouds, but no rain. The ground was damp but not muddy, and the troops advanced noiselessly, only occasionally a jingling of the artillery could be faintly heard. The men were forbidden to talk out loud, to smoke their pipes, or to strike a light, and they tried to prevent their horses neighing. The secrecy of the undertaking heightened its charm and they marched gaily. Some columns, supposing they had reached their destination, halted, piled arms, and settled down on the cold ground, but the majority marched all night and arrived at places where they evidently should not have been.

> Russian: На другой день войска с вечера собрались в назначенных местах и ночью выступили. Была осенняя ночь с чернолиловатыми тучами, но без дождя. Земля была влажна, но грязи не было, и войска шли без шума, только слабо слышно было изредка бренчанье артиллерии. Запретили разговаривать громко, курить трубки, высекать огонь; лошадей удерживали от ржания. Таинственность предприятия увеличивала его привлекательность. Люди шли весело. Некоторые колонны остановились, поставили ружья в козлы и улеглись на холодной земле, полагая, что они пришли туда, куда надо было; некоторые (большинство) колонны шли целую ночь и очевидно зашли не туда, куда им надо было.

[¶1] Only Count Orlóv-Denísov with his Cossacks (the least important detachment of all) got to his appointed place at the right time. This detachment halted at the outskirts of a forest, on the path leading from the village of Stromílova to Dmítrovsk.

> Russian: Граф Орлов-Денисов с казаками (самый незначительный отряд из всех других) один попал на свое место и в свое время. Отряд этот остановился у крайней опушки леса, на тропинке из деревни Стромиловой в Дмитровское.

[¶2] Toward dawn, Count Orlóv-Denísov, who had dozed off, was awakened by a deserter from the French army being brought to him. This was a Polish sergeant of Poniatowski’s corps, who explained in Polish that he had come over because he had been slighted in the service: that he ought long ago to have been made an officer, that he was braver than any of them, and so he had left them and wished to pay them out. He said that Murat was spending the night less than a mile from where they were, and that if they would let him have a convoy of a hundred men he would capture him alive. Count Orlóv-Denísov consulted his fellow officers. The offer was too tempting to be refused. Everyone volunteered to go and everybody advised making the attempt. After much disputing and arguing, Major-General Grékov with two Cossack regiments decided to go with the Polish sergeant.

> Russian: Перед зарею, задремавшего графа Орлова разбудили. Привели перебежчика из французского лагеря. Это был польский унтер-офицер корпуса Понятовского. Унтер-офицер этот по польски объяснил, что он перебежал потому, что его обидели по службе, что ему давно бы пора быть офицером, что он храбрее всех, и потому бросил их и хочет их наказать. Он говорил, что Мюрат ночует в версте от них, и что ежели ему дадут сто человек конвою, он живьем возьмет его. Граф Орлов-Денисов посоветовался с своими товарищами. Предложение было слишком лестно, чтоб отказаться. Все вызывались ехать, все советовали попытаться. После многих споров и соображений генерал-майор Греков с двумя казачьими полками решился ехать с унтером-офицером.

[¶3] “Now, remember,” said Count Orlóv-Denísov to the sergeant at parting, “if you have been lying I’ll have you hanged like a dog; but if it’s true you shall have a hundred gold pieces!”

> Russian: — Но помни же, — сказал граф Орлов-Денисов унтер-офицеру, отпуская его: — в случае ты соврал, я тебя велю повесить, как собаку, а правда — сто червонцев.

[¶4] Without replying, the sergeant, with a resolute air, mounted and rode away with Grékov whose men had quickly assembled. They disappeared into the forest, and Count Orlóv-Denísov, having seen Grékov off, returned, shivering from the freshness of the early dawn and excited by what he had undertaken on his own responsibility, and began looking at the enemy camp, now just visible in the deceptive light of dawn and the dying campfires. Our columns ought to have begun to appear on an open declivity to his right. He looked in that direction, but though the columns would have been visible quite far off, they were not to be seen. It seemed to the count that things were beginning to stir in the French camp, and his keen-sighted adjutant confirmed this.

> Russian: Унтер-офицер с решительным видом не отвечал на эти слова, сел верхом и поехал с быстро собравшимся Грековым. Они скрылись в лесу. Граф Орлов, пожимаясь от свежести начинавшего брезжить утра, взволнованный тем, чтò им затеяно на свою ответственность, проводив Грекова, вышел из леса и стал оглядывать неприятельский лагерь, видневшийся теперь обманчиво в свете начинавшегося утра и догоравших костров. Справа от графа Орлова-Денисова, по открытому склону должны были показаться наши колонны. Граф Орлов глядел туда; но, несмотря на то, что издалека они были бы заметны, колонн этих не было видно. Во французском лагере, как показалось графу Орлову-Денисову, и особенно по словам его очень зоркого адъютанта, начинали шевелиться.

[¶5] “Oh, it is really too late,” said Count Orlóv, looking at the camp. As often happens when someone we have trusted is no longer before our eyes, it suddenly seemed quite clear and obvious to him that the sergeant was an impostor, that he had lied, and that the whole Russian attack would be ruined by the absence of those two regiments, which he would lead away heaven only knew where. How could one capture a commander in chief from among such a mass of troops!

> Russian: — Ах, право поздно, — сказал граф Орлов, поглядев на лагерь. Ему вдруг, как это часто бывает, после того как человека, которому мы поверим, нет больше перед глазами, ему вдруг совершенно ясно и очевидно стало, что унтер-офицер этот обманщик, что он наврал и только испортит всё дело атаки отсутствием этих двух полков, которых он заведет Бог знает куда. Можно ли из такой массы войск выхватить главнокомандующего?

[¶6] “I am sure that rascal was lying,” said the count.

> Russian: — Право он врет, этот шельма, — сказал граф.

[¶7] “They can still be called back,” said one of his suite, who like Count Orlóv felt distrustful of the adventure when he looked at the enemy’s camp.

> Russian: — Можно воротить, — сказал один из свиты, который почувствовал так же, как и граф Орлов-Денисов, недоверие к предприятию, когда посмотрел на лагерь.

[¶8] “Eh? Really... what do you think? Should we let them go on or not?”

> Russian: — А? Право?.. как вы думаете, или оставить? Или нет?

[¶9] “Will you have them fetched back?”

> Russian: — Прикажете воротить?

[¶10] “Fetch them back, fetch them back!” said Count Orlóv with sudden determination, looking at his watch. “It will be too late. It is quite light.”

> Russian: — Воротить, воротить! — вдруг решительно сказал граф Орлов, глядя на часы, — поздно будет, совсем светло.

[¶11] And the adjutant galloped through the forest after Grékov. When Grékov returned, Count Orlóv-Denísov, excited both by the abandoned attempt and by vainly awaiting the infantry columns that still did not appear, as well as by the proximity of the enemy, resolved to advance. All his men felt the same excitement.

> Russian: И адъютант поскакал лесом за Грековым. Когда Греков вернулся, граф Орлов-Денисов, взволнованный и этою отмененною попыткой, и тщетным ожиданием пехотных колонн, которые всё не показывались, и близостью неприятеля (все люди его отряда испытывали то же), решил наступать.

[¶12] “Mount!” he commanded in a whisper. The men took their places and crossed themselves.... “Forward, with God’s aid!”

> Russian: Шопотом прокомандовал он: садись! Распределились, перекрестились... — С Богом!

[¶13] “Hurrah-ah-ah!” reverberated in the forest, and the Cossack companies, trailing their lances and advancing one after another as if poured out of a sack, dashed gaily across the brook toward the camp.

> Russian: Урааааа! зашумело по лесу, и одна сотня за другою, как из мешка высыпаясь, полетели весело казаки с своими дротиками на перевес, через ручей к лагерю.

[¶14] One desperate, frightened yell from the first French soldier who saw the Cossacks, and all who were in the camp, undressed and only just waking up, ran off in all directions, abandoning cannons, muskets, and horses.

> Russian: Один отчаянный, испуганный крик первого увидавшего казаков француза, и всё, чтò было в лагере, неодетое, спросонков бросило пушки, ружья, лошадей, и побежало куда попало.

[¶15] Had the Cossacks pursued the French, without heeding what was behind and around them, they would have captured Murat and everything there. That was what the officers desired. But it was impossible to make the Cossacks budge when once they had got booty and prisoners. None of them listened to orders. Fifteen hundred prisoners and thirty-eight guns were taken on the spot, besides standards and (what seemed most important to the Cossacks) horses, saddles, horsecloths, and the like. All this had to be dealt with, the prisoners and guns secured, the booty divided—not without some shouting and even a little fighting among themselves—and it was on this that the Cossacks all busied themselves.

> Russian: Ежели бы казаки преследовали французов, не обращая внимания на то, чтò было позади и вокруг них, они взяли бы и Мюрата, и всё чтò тут было. Начальники и хотели этого. Но нельзя было сдвинуть с места казаков, когда они добрались до добычи и пленных. Команды никто не слушал. Взято было тут же 1500 человек пленных, 38 орудий, знамена, и чтò важнее всего для казаков, лошади, седла, одеяла и различные предметы. Со всем этим надо было обойтись, прибрать к рукам пленных, пушки, поделить добычу, покричать, даже подраться между собой: всем этим занялись казаки.

[¶16] The French, not being farther pursued, began to recover themselves: they formed into detachments and began firing. Orlóv-Denísov, still waiting for the other columns to arrive, advanced no further.

> Russian: Французы, не преследуемые более, стали опоминаться, собрались командами и принялись стрелять. Орлов-Денисов ожидал все колонны и не наступал дальше.

[¶17] Meantime, according to the dispositions which said that “the First Column will march” and so on, the infantry of the belated columns, commanded by Bennigsen and directed by Toll, had started in due order and, as always happens, had got somewhere, but not to their appointed places. As always happens the men, starting cheerfully, began to halt; murmurs were heard, there was a sense of confusion, and finally a backward movement. Adjutants and generals galloped about, shouted, grew angry, quarreled, said they had come quite wrong and were late, gave vent to a little abuse, and at last gave it all up and went forward, simply to get somewhere. “We shall get somewhere or other!” And they did indeed get somewhere, though not to their right places; a few eventually even got to their right place, but too late to be of any use and only in time to be fired at. Toll, who in this battle played the part of Weyrother at Austerlitz, galloped assiduously from place to place, finding everything upside down everywhere. Thus he stumbled on Bagovút’s corps in a wood when it was already broad daylight, though the corps should long before have joined Orlóv-Denísov. Excited and vexed by the failure and supposing that someone must be responsible for it, Toll galloped up to the commander of the corps and began upbraiding him severely, saying that he ought to be shot. General Bagovút, a fighting old soldier of placid temperament, being also upset by all the delay, confusion, and cross-purposes, fell into a rage to everybody’s surprise and quite contrary to his usual character and said disagreeable things to Toll.

> Russian: Между тем по диспозиции: «die erste Colonne marschirt» и т. д., пехотные войска опоздавших колонн, которыми командовал Бенигсен и управлял Толь, выступили как следует и, как всегда бывает, пришли куда-то, но не туда, куда им было назначено. Как и всегда бывает, люди, вышедшие весело, стали останавливаться; послышалось неудовольствие, сознание путаницы, двинулись куда-то назад. Проскакавшие адъютанты и генералы кричали, сердились, ссорились, говорили, что совсем не туда и опоздали, кого-то бранили и т. д., и наконец, все махнули рукой и пошли только с тем, чтоб итти куда-нибудь. — «Куда-нибудь да придем!» И действительно пришли, но не туда, а некоторые и туда, но опоздали так, что пришли без всякой пользы, только для того, чтобы в них стреляли. Толь, который в этом сражении играл роль Вейротера в Аустерлицком, старательно скакал из места в место, и везде находил всё навыворот. Так он наскакал на корпус Багговута в лесу, когда уже было совсем светло, а корпус этот давно уже должен был быть там, с Орловым-Денисовым. Взволнованный, огорченный неудачей и полагая, что кто-нибудь должен быть виноват в этом, Толь подскакал к корпусному командиру и строго стал упрекать его, говоря, что за это расстрелять следует. Багговут, старый, боевой, спокойный генерал, тоже измученный всеми остановками, путаницей, противоречиями, к удивлению всех, совершенно противно своему характеру, пришел в бешенство и наговорил неприятных вещей Толю.

[¶18] “I prefer not to take lessons from anyone, but I can die with my men as well as anybody,” he said, and advanced with a single division.

> Russian: — Я уроков принимать ни от кого не хочу, а умирать с своими солдатами умею не хуже другого, — сказал он и с одною дивизией пошел вперед.

[¶19] Coming out onto a field under the enemy’s fire, this brave general went straight ahead, leading his men under fire, without considering in his agitation whether going into action now, with a single division, would be of any use or no. Danger, cannon balls, and bullets were just what he needed in his angry mood. One of the first bullets killed him, and other bullets killed many of his men. And his division remained under fire for some time quite uselessly.

> Russian: Выйдя на поле под французские выстрелы, взволнованный и храбрый Багговут, не соображая того, полезно или бесполезно его вступление в дело теперь и с одною дивизией, пошел прямо и повел свои войска под выстрелы. Опасность, ядра, пули были то самое, чтò ему было нужно в его гневном настроении. Одна из первых пуль убила его, следующие пули убили многих солдат. И дивизия его постояла несколько времени без пользы под огнем.

## 281. Book Thirteen · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/281/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/281/#p-N

[¶0] Meanwhile another column was to have attacked the French from the front, but Kutúzov accompanied that column. He well knew that nothing but confusion would come of this battle undertaken against his will, and as far as was in his power held the troops back. He did not advance.

> Russian: Между тем с фронта другая колонна должна была напасть на французов, но при этой колонне был Кутузов. Он знал хорошо, что ничего кроме путаницы не выйдет из этого против его воли начатого сражения и, насколько то было в его власти, удерживал войска. Он не двигался.

[¶1] He rode silently on his small gray horse, indolently answering suggestions that they should attack.

> Russian: Кутузов молча ехал на своей серенькой лошадке, лениво отвечая на предложения атаковать.

[¶2] “The word attack is always on your tongue, but you don’t see that we are unable to execute complicated maneuvers,” said he to Milorádovich who asked permission to advance.

> Russian: — У вас всё на языке атаковать, а не видите, что мы не умеем делать сложных маневров, — сказал он Милорадовичу, просившемуся вперед.

[¶3] “We couldn’t take Murat prisoner this morning or get to the place in time, and nothing can be done now!” he replied to someone else.

> Russian: — Не умели утром взять живьем Мюрата и притти вовремя на место: теперь нечего делать! — отвечал он другому.

[¶4] When Kutúzov was informed that at the French rear—where according to the reports of the Cossacks there had previously been nobody—there were now two battalions of Poles, he gave a sidelong glance at Ermólov who was behind him and to whom he had not spoken since the previous day.

> Russian: Когда Кутузову доложили, что в тылу французов, где по донесениям казаков прежде никого не было, теперь было два батальона поляков, он покосился назад на Ермолова (он с ним не говорил еще со вчерашнего дня).

[¶5] “You see! They are asking to attack and making plans of all kinds, but as soon as one gets to business nothing is ready, and the enemy, forewarned, takes measures accordingly.”

> Russian: — Вот просят наступления, предлагают разные проекты, а чуть приступишь к делу, ничего не готово, и предупрежденный неприятель берет свои меры.

[¶6] Ermólov screwed up his eyes and smiled faintly on hearing these words. He understood that for him the storm had blown over, and that Kutúzov would content himself with that hint.

> Russian: Ермолов прищурил глаза и слегка улыбнулся, услыхав эти слова. Он понял, что для него гроза прошла, и что Кутузов ограничится этим намеком.

[¶7] “He’s having a little fun at my expense,” said Ermólov softly, nudging with his knee Raévski who was at his side.

> Russian: — Это он на мой счет забавляется, — тихо сказал Ермолов, толкнув коленкой Раевского, стоявшего подле него.

[¶8] Soon after this, Ermólov moved up to Kutúzov and respectfully remarked:

> Russian: Вскоре после этого Ермолов выдвинулся вперед к Кутузову и почтительно доложил:

[¶9] “It is not too late yet, your Highness—the enemy has not gone away—if you were to order an attack! If not, the Guards will not so much as see a little smoke.”

> Russian: — Время не упущено, ваша светлость, неприятель не ушел. Если прикажете наступать? А то гвардия и дыма не увидит.

[¶10] Kutúzov did not reply, but when they reported to him that Murat’s troops were in retreat he ordered an advance, though at every hundred paces he halted for three quarters of an hour.

> Russian: Кутузов ничего не сказал, но когда ему донесли, что войска Мюрата отступают, он приказал наступленье; но через каждые сто шагов останавливался на три четверти часа.

[¶11] The whole battle consisted in what Orlóv-Denísov’s Cossacks had done: the rest of the army merely lost some hundreds of men uselessly.

> Russian: Всё сраженье состояло только в том, чтò сделали казаки Opлова-Денисова; остальные войска лишь напрасно потеряли несколько сот людей.

[¶12] In consequence of this battle Kutúzov received a diamond decoration, and Bennigsen some diamonds and a hundred thousand rubles, others also received pleasant recognitions corresponding to their various grades, and following the battle fresh changes were made in the staff.

> Russian: Вследствие этого сражения, Кутузов получил алмазный знак, Бенигсен тоже алмазы и сто тысяч рублей, другие по чинам соответственно получили тоже много приятного, и после этого сражения сделаны еще новые перемещения в штабе.

[¶13] “That’s how everything is done with us, all topsy-turvy!” said the Russian officers and generals after the Tarútino battle, letting it be understood that some fool there is doing things all wrong but that we ourselves should not have done so, just as people speak today. But people who talk like that either do not know what they are talking about or deliberately deceive themselves. No battle—Tarútino, Borodinó, or Austerlitz—takes place as those who planned it anticipated. That is an essential condition.

> Russian: «Вот как у нас всегда делается, все навыворот!» говорили после Тарутинского сражения русские офицеры и генералы, точно так же, как говорят и теперь, давая чувствовать, что кто-то там глупый делает так навыворот, а мы бы не так сделали. Но люди, говорящие так, или не знают дела, про которое говорят, или умышленно обманывают себя. Всякое сражение — Тарутинское, Бородинское, Аустерлицкое, всякое совершается не так, как предполагали его распорядители. Это есть существенное условие.

[¶14] A countless number of free forces (for nowhere is man freer than during a battle, where it is a question of life and death) influence the course taken by the fight, and that course never can be known in advance and never coincides with the direction of any one force.

> Russian: Бесчисленное количество свободных сил (ибо нигде человек не бывает свободнее, как во время сражения, где дело идет о жизни и смерти) влияет на направление сражения, и это направление никогда не может быть известно вперед и никогда не совпадает с направлением какой-нибудь одной силы.

[¶15] If many simultaneously and variously directed forces act on a given body, the direction of its motion cannot coincide with any one of those forces, but will always be a mean—what in mechanics is represented by the diagonal of a parallelogram of forces.

> Russian: Ежели многие, одновременно и разнообразно-направленные, силы действуют на какое-нибудь тело, то направление движения этого тела не может совпадать ни с одного из сил; а будет всегда среднее, кратчайшее направление, то, чтò в механике выражается диагональю параллелограмма сил.

[¶16] If in the descriptions given by historians, especially French ones, we find their wars and battles carried out in accordance with previously formed plans, the only conclusion to be drawn is that those descriptions are false.

> Russian: Ежели в описаниях историков, в особенности французских, мы находим, что у них войны и сражения исполняются по вперед определенному плану, то единственный вывод, который мы можем сделать из этого, состоит в том, что описания эти не верны.

[¶17] The battle of Tarútino obviously did not attain the aim Toll had in view—to lead the troops into action in the order prescribed by the dispositions; nor that which Count Orlóv-Denísov may have had in view—to take Murat prisoner; nor the result of immediately destroying the whole corps, which Bennigsen and others may have had in view; nor the aim of the officer who wished to go into action to distinguish himself; nor that of the Cossack who wanted more booty than he got, and so on. But if the aim of the battle was what actually resulted and what all the Russians of that day desired—to drive the French out of Russia and destroy their army—it is quite clear that the battle of Tarútino, just because of its incongruities, was exactly what was wanted at that stage of the campaign. It would be difficult and even impossible to imagine any result more opportune than the actual outcome of this battle. With a minimum of effort and insignificant losses, despite the greatest confusion, the most important results of the whole campaign were attained: the transition from retreat to advance, an exposure of the weakness of the French, and the administration of that shock which Napoleon’s army had only awaited to begin its flight.

> Russian: Тарутинское сражение очевидно не достигло той цели, которую имел в виду Толь: по порядку ввести по диспозиции в дело войска, и той — которую мог иметь граф Орлов, взять в плен Мюрата, или цели истребления мгновенно всего корпуса, которую могли иметь Бенигсен и другие лица, или цели офицера, желавшего попасть в дело и отличиться, или казака, который хотел приобрести больше добычи, чем он приобрел, и т. д. Но, если целью было то, чтò действительно совершилось и то, чтò для всех русских людей тогда было общим желанием (изгнание французов из России и истребление их армии), то будет совершенно ясно, что Тарутинское сражение, именно вследствие его несообразностей, было то самое, чтò было нужно в тот период кампании. Трудно и невозможно придумать какой-нибудь исход этого сражения, более целесообразный, чем тот, который оно имело. При самом малом напряжении, при величайшей путанице и при самой ничтожной потере, были приобретены самые большие результаты во всю кампанию, был сделан переход от отступления к наступлению, была обличена слабость французов и был дан тот толчок, которого только и ожидало Наполеоновское войско для начатия бегства.

## 282. Book Thirteen · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/282/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/282/#p-N

[¶0] Napoleon enters Moscow after the brilliant victory de la Moskowa; there can be no doubt about the victory for the battlefield remains in the hands of the French. The Russians retreat and abandon their ancient capital. Moscow, abounding in provisions, arms, munitions, and incalculable wealth, is in Napoleon’s hands. The Russian army, only half the strength of the French, does not make a single attempt to attack for a whole month. Napoleon’s position is most brilliant. He can either fall on the Russian army with double its strength and destroy it; negotiate an advantageous peace, or in case of a refusal make a menacing move on Petersburg, or even, in the case of a reverse, return to Smolénsk or Vílna; or remain in Moscow; in short, no special genius would seem to be required to retain the brilliant position the French held at that time. For that, only very simple and easy steps were necessary: not to allow the troops to loot, to prepare winter clothing—of which there was sufficient in Moscow for the whole army—and methodically to collect the provisions, of which (according to the French historians) there were enough in Moscow to supply the whole army for six months. Yet Napoleon, that greatest of all geniuses, who the historians declare had control of the army, took none of these steps.

> Russian: Наполеон вступает в Москву после блестящей победы de la Moskowa; сомнения в победе не может быть, так как поле сражения остается за французами. Русские отступают и отдают столицу. Москва, наполненная провиантом, оружием, снарядами и несметными богатствами, — в руках Наполеона. Русское войско вдвое слабейшее французского, в продолжение месяца не делает ни одной попытки нападения. Положение Наполеона самое блестящее. Для того, чтобы двойными силами навалиться на остатки русской армии и истребить ее, для того чтобы выговорить выгодный мир или, в случае отказа, сделать угрожающее движение на Петербург, для того, чтобы даже, в случае неудачи, вернуться в Смоленск или в Вильну, или остаться в Москве; для того, одним словом, чтоб удержать то блестящее положение, в котором находилось в то время французское войско, казалось бы не нужно особенной гениальности. Для этого нужно было сделать самое простое и легкое: не допустить войско до грабежа, заготовить зимние одежды, которых достало бы в Москве на всю армию, и правильно собрать находившийся в Москве более чем на полгода (по показанию французских историков) провиант для всего войска. Наполеон, этот гениальнейший из гениев и имевший власть управлять армиею, как утверждают историки, ничего этого не сделал.

[¶1] He not merely did nothing of the kind, but on the contrary he used his power to select the most foolish and ruinous of all the courses open to him. Of all that Napoleon might have done: wintering in Moscow, advancing on Petersburg or on Nízhni-Nóvgorod, or retiring by a more northerly or more southerly route (say by the road Kutúzov afterwards took), nothing more stupid or disastrous can be imagined than what he actually did. He remained in Moscow till October, letting the troops plunder the city; then, hesitating whether to leave a garrison behind him, he quitted Moscow, approached Kutúzov without joining battle, turned to the right and reached Málo-Yaroslávets, again without attempting to break through and take the road Kutúzov took, but retiring instead to Mozháysk along the devastated Smolénsk road. Nothing more stupid than that could have been devised, or more disastrous for the army, as the sequel showed. Had Napoleon’s aim been to destroy his army, the most skillful strategist could hardly have devised any series of actions that would so completely have accomplished that purpose, independently of anything the Russian army might do.

> Russian: Он не только не сделал ничего этого, но, напротив, употребил свою власть на то, чтоб из всех представлявшихся ему путей деятельности выбрать то, что было глупее и пагубнее всего. Из всего, чтò мог сделать Наполеон: зимовать в Москве, итти на Петербург, итти на Нижний Новгород, итти назад, севернее или южнее, тем путем, которым пошел потом Кутузов, ну чтò бы ни придумать, глупее и пагубнее того, чтò сделал Наполеон, т. е. оставаться до октября в Москве, предоставляя войскам грабить город, потом колеблясь оставить гарнизон, выйти из Москвы, подойти к Кутузову, не начать сражения, пойти вправо, дойти до Малого Ярославца, опять не испытав случайности пробиться, пойти не по той дороге, по которой пошел Кутузов, а пойти назад на Можайск по разоренной Смоленской дороге — глупее этого, пагубнее для войска ничего нельзя было придумать, как то и показали последствия. Пускай самые искусные стратегики придумают, представив себе, что цель Наполеона состояла в том, чтобы погубить свою армию, придумают другой ряд действий, который бы с такою же несомненностью и независимостью от всего того, чтò бы ни предприняли русские войска, погубил бы так совершенно всю французскую армию, как то, чтò сделал Наполеон.

[¶2] Napoleon, the man of genius, did this! But to say that he destroyed his army because he wished to, or because he was very stupid, would be as unjust as to say that he had brought his troops to Moscow because he wished to and because he was very clever and a genius.

> Russian: Гениальный Наполеон сделал это. Но сказать, что Наполеон погубил свою армию потому, что он хотел этого или потому, что он был очень глуп, было бы точно так же несправедливо, как сказать, что Наполеон довел свои войска до Москвы потому, что он хотел этого, и потому, что он был очень умен и гениален.

[¶3] In both cases his personal activity, having no more force than the personal activity of any soldier, merely coincided with the laws that guided the event.

> Russian: В том и другом случае, личная деятельность его, не имевшая больше силы, чем личная деятельность каждого солдата, только совпадала с теми законами, по которым совершалось явление.

[¶4] The historians quite falsely represent Napoleon’s faculties as having weakened in Moscow, and do so only because the results did not justify his actions. He employed all his ability and strength to do the best he could for himself and his army, as he had done previously and as he did subsequently in 1813. His activity at that time was no less astounding than it was in Egypt, in Italy, in Austria, and in Prussia. We do not know for certain in how far his genius was genuine in Egypt—where forty centuries looked down upon his grandeur—for his great exploits there are all told us by Frenchmen. We cannot accurately estimate his genius in Austria or Prussia, for we have to draw our information from French or German sources, and the incomprehensible surrender of whole corps without fighting and of fortresses without a siege must incline Germans to recognize his genius as the only explanation of the war carried on in Germany. But we, thank God, have no need to recognize his genius in order to hide our shame. We have paid for the right to look at the matter plainly and simply, and we will not abandon that right.

> Russian: Совершенно ложно (только потому, что последствия не оправдали деятельности Наполеона) представляют нам историки силы Наполеона ослабевшими в Москве. Он точно так же, как и прежде, как и после в 13-м году, употреблял всё свое уменье и силы на то, чтобы сделать наилучшее для себя и своей армии. Деятельность Наполеона за это время не менее изумительна, чем в Египте, в Италии, в Австрии и в Пруссии. Мы не знаем верно о том, в какой степени была действительна гениальность Наполеона в Египте, где 40 веков смотрели на его величие, потому что эти все великие подвиги описаны нам только французами. Мы не можем верно судить о его гениальности в Австрии и Пруссии, так как сведения о его деятельности там должны черпать из французских и немецких источников; а непостижимая сдача в плен корпусов без сражений и крепостей без осады должна склонять немцев к признанию гениальности как к единственному объяснению той войны, которая велась в Германии. Но нам признавать его гениальность, чтобы скрыть свой стыд, слава Богу, нет причины. Мы заплатили за то, чтоб иметь право просто и прямо смотреть на дело, и мы не уступим этого права.

[¶5] His activity in Moscow was as amazing and as full of genius as elsewhere. Order after order and plan after plan were issued by him from the time he entered Moscow till the time he left it. The absence of citizens and of a deputation, and even the burning of Moscow, did not disconcert him. He did not lose sight either of the welfare of his army or of the doings of the enemy, or of the welfare of the people of Russia, or of the direction of affairs in Paris, or of diplomatic considerations concerning the terms of the anticipated peace.

> Russian: Деятельность его в Москве так же изумительна и гениальна, как и везде. Приказания за приказаниями и планы за планами исходят из него со времени его вступления в Москву и до выхода из нее. Отсутствие жителей и депутации, и самый пожар Москвы, не смущают его. Он не упускает из виду ни блага своей армии, ни действий неприятеля, ни блага народов России, ни управления делами Парижа, ни дипломатических соображений о предстоящих условиях мира.

## 283. Book Thirteen · Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/283/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/283/#p-N

[¶0] With regard to military matters, Napoleon immediately on his entry into Moscow gave General Sabastiani strict orders to observe the movements of the Russian army, sent army corps out along the different roads, and charged Murat to find Kutúzov. Then he gave careful directions about the fortification of the Krémlin, and drew up a brilliant plan for a future campaign over the whole map of Russia. With regard to diplomatic questions, Napoleon summoned Captain Yákovlev, who had been robbed and was in rags and did not know how to get out of Moscow, minutely explained to him his whole policy and his magnanimity, and having written a letter to the Emperor Alexander in which he considered it his duty to inform his Friend and Brother that Rostopchín had managed affairs badly in Moscow, he dispatched Yákovlev to Petersburg. Having similarly explained his views and his magnanimity to Tutólmin, he dispatched that old man also to Petersburg to negotiate.

> Russian: В военном отношении, тотчас по вступлении в Москву, Наполеон строго приказывает генералу Себастиани следить за движениями русской армии, рассылает корпуса по разным дорогам и Мюрату приказывает найти Кутузова. Потом он старательно распоряжается об укреплении Кремля; потом делает гениальный план будущей кампании по всей карте России. В отношении дипломатическом, Наполеон призывает к себе ограбленного и оборванного капитана Яковлева, не знающего как выбраться из Москвы, подробно излагает ему всю свою политику и свое великодушие и, написав письмо к императору Александру, в котором он считает своим долгом сообщить своему другу и брату, что Растопчин дурно распорядился в Москве, он отправляет Яковлева в Петербург. Изложив так же подробно свои виды и великодушие перед Тутолминым, он и этого старичка отправляет в Петербург для переговоров.

[¶1] With regard to legal matters, immediately after the fires he gave orders to find and execute the incendiaries. And the scoundrel Rostopchín was punished by an order to burn down his houses.

> Russian: В отношении юридическом, тотчас же после пожаров, велено найти виновных и казнить их. И злодей Растопчин наказан тем, что велено сжечь его дома.

[¶2] With regard to administrative matters, Moscow was granted a constitution. A municipality was established and the following announcement issued:

> Russian: В отношении административном, Москве дарована конституция, учрежден муниципалитет и обнародовано следующее:

[¶3] INHABITANTS OF MOSCOW!

> Russian: «Жители Москвы!

[¶4] Your misfortunes are cruel, but His Majesty the Emperor and King desires to arrest their course. Terrible examples have taught you how he punishes disobedience and crime. Strict measures have been taken to put an end to disorder and to re-establish public security. A paternal administration, chosen from among yourselves, will form your municipality or city government. It will take care of you, of your needs, and of your welfare. Its members will be distinguished by a red ribbon worn across the shoulder, and the mayor of the city will wear a white belt as well. But when not on duty they will only wear a red ribbon round the left arm.

> Russian: «Несчастия ваши жестоки, но Его Величество Император и Король хочет прекратить течение оных. Страшные примеры вас научили, каким образом он наказывает непослушание и преступление. Строгие меры взяты, чтобы прекратить беспорядок и возвратить общую безопасность. Отеческая администрация, избранная из самих вас, составлять будет ваш муниципалитет или градское правление. Оное будет пещись об вас, об ваших нуждах, об вашей пользе. Члены оного отличаются красною лентою, которую будут носить через плечо, а градской голова будет иметь сверх оного белый пояс. Но, исключая время должности их, они будут иметь только красную ленту вокруг левой руки».

[¶5] The city police is established on its former footing, and better order already prevails in consequence of its activity. The government has appointed two commissaries general, or chiefs of police, and twenty commissaries or captains of wards have been appointed to the different wards of the city. You will recognize them by the white ribbon they will wear on the left arm. Several churches of different denominations are open, and divine service is performed in them unhindered. Your fellow citizens are returning every day to their homes and orders have been given that they should find in them the help and protection due to their misfortunes. These are the measures the government has adopted to re-establish order and relieve your condition. But to achieve this aim it is necessary that you should add your efforts and should, if possible, forget the misfortunes you have suffered, should entertain the hope of a less cruel fate, should be certain that inevitable and ignominious death awaits those who make any attempt on your persons or on what remains of your property, and finally that you should not doubt that these will be safeguarded, since such is the will of the greatest and most just of monarchs. Soldiers and citizens, of whatever nation you may be, re-establish public confidence, the source of the welfare of a state, live like brothers, render mutual aid and protection one to another, unite to defeat the intentions of the evil-minded, obey the military and civil authorities, and your tears will soon cease to flow!

> Russian: «Городовая полиция учреждена по прежнему положению, а чрез ее деятельность уже лучший существует порядок. Правительство назначило двух генеральных комиссаров или полицмейстеров и 20 комиссаров или частных приставов, поставленных во всех частях города. Вы их узнаете по белой ленте, которую будут они носить вокруг левой руки. Некоторые церкви разного исповедания открыты, и в них беспрепятственно отправляется божественная служба. Ваши сограждане возвращаются ежедневно в свои жилища, и даны приказы, чтоб они в них находили помощь и покровительство, следуемые несчастию. Сии суть средства, которые правительство употребило, чтобы возвратить порядок и облегчить ваше положение; но чтобы достигнуть до того, нужно, чтобы вы с ним соединили ваши старания, чтобы забыли, если можно, ваши несчастия, которые претерпели, предались надежде не столь жестокой судьбы, были уверены, что неизбежимая и постыдная смерть ожидает тех, кои дерзнут на ваши особы и оставшиеся ваши имущества, а напоследок и не сомневались, что оные будут сохранены, ибо такая есть воля величайшего и справедливейшего из всех монархов. Солдаты и жители, какой бы вы нации ни были! Восстановите публичное доверие, источник счастия государства, живите как братья, дайте взаимно друг другу помощь и покровительство, соединитесь, чтоб опровергнуть намерения зломыслящих, повинуйтесь воинским и гражданским начальствам, и скоро ваши слезы течь перестанут».

[¶6] With regard to supplies for the army, Napoleon decreed that all the troops in turn should enter Moscow à la maraude * to obtain provisions for themselves, so that the army might have its future provided for. * As looters.

> Russian: В отношении продовольствия войска, Наполеон предписал всем войскам поочередно ходить в Москву à la maraude для заготовления себе провианта, так чтобы таким образом армия была обеспечена на будущее время.

[¶7] With regard to religion, Napoleon ordered the priests to be brought back and services to be again performed in the churches.

> Russian: В отношении религиозном, Наполеон приказал ramener les popes и возобновить служение в церквах.

[¶8] With regard to commerce and to provisioning the army, the following was placarded everywhere:

> Russian: В торговом отношении и для продовольствия армии, было развешено везде следующее.

[¶9] PROCLAMATION

> Russian: ПРОВОЗГЛАШЕНИЕ.

[¶10] You, peaceful inhabitants of Moscow, artisans and workmen whom misfortune has driven from the city, and you scattered tillers of the soil, still kept out in the fields by groundless fear, listen! Tranquillity is returning to this capital and order is being restored in it. Your fellow countrymen are emerging boldly from their hiding places on finding that they are respected. Any violence to them or to their property is promptly punished. His Majesty the Emperor and King protects them, and considers no one among you his enemy except those who disobey his orders. He desires to end your misfortunes and restore you to your homes and families. Respond, therefore, to his benevolent intentions and come to us without fear. Inhabitants, return with confidence to your abodes! You will soon find means of satisfying your needs. Craftsmen and industrious artisans, return to your work, your houses, your shops, where the protection of guards awaits you! You shall receive proper pay for your work. And lastly you too, peasants, come from the forests where you are hiding in terror, return to your huts without fear, in full assurance that you will find protection! Markets are established in the city where peasants can bring their surplus supplies and the products of the soil. The government has taken the following steps to ensure freedom of sale for them: (1) From today, peasants, husbandmen, and those living in the neighborhood of Moscow may without any danger bring their supplies of all kinds to two appointed markets, of which one is on the Mokhováya Street and the other at the Provision Market. (2) Such supplies will be bought from them at such prices as seller and buyer may agree on, and if a seller is unable to obtain a fair price he will be free to take his goods back to his village and no one may hinder him under any pretense. (3) Sunday and Wednesday of each week are appointed as the chief market days and to that end a sufficient number of troops will be stationed along the highroads on Tuesdays and Saturdays at such distances from the town as to protect the carts. (4) Similar measures will be taken that peasants with their carts and horses may meet with no hindrance on their return journey. (5) Steps will immediately be taken to re-establish ordinary trading. Inhabitants of the city and villages, and you, workingmen and artisans, to whatever nation you belong, you are called on to carry out the paternal intentions of His Majesty the Emperor and King and to co-operate with him for the public welfare! Lay your respect and confidence at his feet and do not delay to unite with us!

> Russian: «Вы, спокойные московские жители, мастеровые и рабочие люди, которых несчастия удалили из города, и вы, рассеянные земледельцы, которых неосновательный страх еще задерживает в полях, слушайте! Тишина возвращается в сию столицу, и порядок в ней восстановляется. Ваши земляки выходят смело из своих убежищ, видя, что их уважают. Всякое насильствие, учиненное против их и их собственности, немедленно наказывается. Его величество император и король их покровительствует и между вами никого не почитает за своих неприятелей, кроме тех, кои ослушиваются его повелениям. Он хочет прекратить ваши несчастия и возвратить вас вашим дворам и вашим семействам. Соответствуйте же его благотворительным намерениям и приходите к нам без всякой опасности. Жители! Возвращайтесь с доверием в ваши жилища: вы скоро найдете способы удовлетворить вашим нуждам! Ремесленники и трудолюбивые мастеровые! Приходите обратно к вашим рукоделиям: домы, лавки, охранительные караулы вас ожидают, а за вашу работу получите должную вам плату! И вы, наконец, крестьяне, выходите из лесов, где от ужаса скрылись, возвращайтесь без страха в ваши избы, в точном уверении, что найдете защищение. Лабазы учреждены в городе, куда крестьяне могут привозить излишние свои запасы и земельные растения. Правительство приняло следующие меры, чтоб обеспечить им свободную продажу: 1) Считая от сего числа, крестьяне, земледельцы и живущие в окрестностях Москвы могут без всякой опасности привозить в город свои припасы, какого бы роду они ни были, в двух назначенных лабазах, т. е. на Моховую и в Охотный ряд. 2) Оные продовольствия будут покупаться у них по такой цене, на какую покупатель и продавец согласятся между собою; но ежели продавец не получит требуемую им справедливую цену, то продавец волен будет повезти их обратно в свою деревню, в чем никто ему ни под каким видом препятствовать не может. 3) Каждое воскресенье и среда назначены еженедельно для больших, торговых дней; почему достаточное число войск будет расставлено по вторникам и субботам на всех больших дорогах, в таком расстоянии от города, чтоб защищать те обозы. 4) Таковые же меры будут взяты, чтоб на возвратном пути крестьянам с их повозками и лошадьми не последовало препятствия. 5) Немедленно средства употреблены будут для восстановления обыкновенных торгов. Жители города и деревень, и вы, работники и мастеровые, какой бы вы нации ни были! Вас взывают исполнять отеческие намерения его величества императора и короля и способствовать с ним к общему благополучию. Несите к его стопам почтение и доверие и не медлите соединиться с нами!»

[¶11] With the object of raising the spirits of the troops and of the people, reviews were constantly held and rewards distributed. The Emperor rode through the streets to comfort the inhabitants, and, despite his preoccupation with state affairs, himself visited the theaters that were established by his order.

> Russian: В отношении поднятия духа войска и народа, беспрестанно делались смотры, раздавались награды. Император разъезжал верхом по улицам и утешал жителей; и, несмотря на всю озабоченность государственными делами, сам посетил учрежденные по его приказанию театры.

[¶12] In regard to philanthropy, the greatest virtue of crowned heads, Napoleon also did all in his power. He caused the words Maison de ma Mère to be inscribed on the charitable institutions, thereby combining tender filial affection with the majestic benevolence of a monarch. He visited the Foundling Hospital and, allowing the orphans saved by him to kiss his white hands, graciously conversed with Tutólmin. Then, as Thiers eloquently recounts, he ordered his soldiers to be paid in forged Russian money which he had prepared: “Raising the use of these means by an act worthy of himself and of the French army, he let relief be distributed to those who had been burned out. But as food was too precious to be given to foreigners, who were for the most part enemies, Napoleon preferred to supply them with money with which to purchase food from outside, and had paper rubles distributed to them.” With reference to army discipline, orders were continually being issued to inflict severe punishment for the nonperformance of military duties and to suppress robbery.

> Russian: В отношении благотворительности, лучшей доблести венценосцев, Наполеон тоже делал всё, чтò от него зависело. На богоугодных заведениях он велел надписать Maison de ma mère, соединяя этим актом нежное сыновнее чувство с величием добродетели монарха. Он посетил Воспитательный Дом и, дав облобызать свои белые руки спасенным им сиротам, милостиво беседовал с Тутолминым. Потом, по красноречивому изложению Тьера, он велел раздать жалованье своим войскам русскими, сделанными им, фальшивыми деньгами. Relevant l’emploi de ces moyens par un acte digne de lui et de l’armée Française, il fit distribuer des secours aux incendiés. Mais les vivres étant trop précieux pour être donnés à des étrangers la plupart ennemis, Napoléon aima mieux leur fournir de l’argent àfin qu’ils se fournissent au dehors, et il leur fit distributer des roubles papiers. В отношении дисциплины армии, беспрестанно выдавались приказы о строгих взысканиях за неисполнение долга службы и о прекращении грабежа.

## 284. Book Thirteen · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/284/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/284/#p-N

[¶0] But strange to say, all these measures, efforts, and plans—which were not at all worse than others issued in similar circumstances—did not affect the essence of the matter but, like the hands of a clock detached from the mechanism, swung about in an arbitrary and aimless way without engaging the cogwheels.

> Russian: Но странное дело, все эти распоряжения, заботы и планы, бывшие вовсе не хуже других издаваемых в подобных же случаях, не затрогивали сущности дела, а как стрелки циферблата в часах, отделенного от механизма, вертелись произвольно и бесцельно, не захватывая колес.

[¶1] With reference to the military side—the plan of campaign—that work of genius of which Thiers remarks that, “His genius never devised anything more profound, more skillful, or more admirable,” and enters into a polemic with M. Fain to prove that this work of genius must be referred not to the fourth but to the fifteenth of October—that plan never was or could be executed, for it was quite out of touch with the facts of the case. The fortifying of the Krémlin, for which la Mosquée (as Napoleon termed the church of Basil the Beatified) was to have been razed to the ground, proved quite useless. The mining of the Krémlin only helped toward fulfilling Napoleon’s wish that it should be blown up when he left Moscow—as a child wants the floor on which he has hurt himself to be beaten. The pursuit of the Russian army, about which Napoleon was so concerned, produced an unheard-of result. The French generals lost touch with the Russian army of sixty thousand men, and according to Thiers it was only eventually found, like a lost pin, by the skill—and apparently the genius—of Murat.

> Russian: В военном отношении, гениальный план кампании, про который Тьер говорит: que son génie n’avait jamais rien imaginé de plus profond, de plus habile et de plus admirable и относительно которого Тьер, вступая в полемику с г-м Феном, доказывает, что составление этого гениального плана должно быть отнесено не к 4-му, а к 15-му октября, план этот никогда не был и не мог быть исполнен, потому что ничего не имел близкого к действительности. Укрепление Кремля, для которого надо было срыть la Mosquée (так Наполеон назвал церковь Василия Блаженного), оказалось совершенно бесполезным. Подведение мин под Кремль только содействовало исполнению желания императора при выходе из Москвы, чтобы Кремль был взорван, т. е. чтобы был побит тот пол, о который убился ребенок. Преследование русской армии, которое так озабочивало Наполеона, представило неслыханное явление. Французские военачальники потеряли 60-ти тысячную русскую армию, и только, по словам Тьера, искусству и кажется тоже гениальности Мюрата удалось найти, как булавку, эту 60-ти тысячную русскую армию.

[¶2] With reference to diplomacy, all Napoleon’s arguments as to his magnanimity and justice, both to Tutólmin and to Yákovlev (whose chief concern was to obtain a greatcoat and a conveyance), proved useless; Alexander did not receive these envoys and did not reply to their embassage.

> Russian: В дипломатическом отношении, все доводы Наполеона о своем великодушии и справедливости, и перед Тутолминым, и перед Яковлевым, озабоченным преимущественно приобретением шинели и повозки, оказались бесполезны: Александр не принял этих послов и не отвечал на их посольство.

[¶3] With regard to legal matters, after the execution of the supposed incendiaries the rest of Moscow burned down.

> Russian: В отношении юридическом, после казни мнимых поджигателей, сгорела другая половина Москвы.

[¶4] With regard to administrative matters, the establishment of a municipality did not stop the robberies and was only of use to certain people who formed part of that municipality and under pretext of preserving order looted Moscow or saved their own property from being looted.

> Russian: В отношении административном, учреждение муниципалитета не остановило грабежа и принесло только пользу некоторым лицам, участвовавшим в этом муниципалитете и, под предлогом соблюдения порядка, грабившим Москву или сохранившим свое от грабежа.

[¶5] With regard to religion, as to which in Egypt matters had so easily been settled by Napoleon’s visit to a mosque, no results were achieved. Two or three priests who were found in Moscow did try to carry out Napoleon’s wish, but one of them was slapped in the face by a French soldier while conducting service, and a French official reported of another that: “The priest whom I found and invited to say Mass cleaned and locked up the church. That night the doors were again broken open, the padlocks smashed, the books mutilated, and other disorders perpetrated.”

> Russian: В отношении религиозном, дело так легко устроенное в Египте посредством посещения мечети, здесь не принесло никаких результатов. Два или три священника, найденные в Москве, попробовали исполнить волю Наполеона, но одного из них по щекам прибил французский солдат во время службы, а про другого доносил следующее французский чиновник: Le prêtre, que j’avais découvert et invité à recommencer à dire la messe, a nettoyé et fermé l’égise. Cette nuit on est venu de nouveau enfoncer les portes, casser les cadenas, déchirer les livres et commettre d’autres désordres.

[¶6] With reference to commerce, the proclamation to industrious workmen and to peasants evoked no response. There were no industrious workmen, and the peasants caught the commissaries who ventured too far out of town with the proclamation and killed them.

> Russian: В торговом отношении, на провозглашение трудолюбивым ремесленникам и всем крестьянам не последовало никакого ответа. Трудолюбивых ремесленников не было, а крестьяне ловили тех комиссаров, которые слишком далеко заезжали с этим провозглашением, и убивали их.

[¶7] As to the theaters for the entertainment of the people and the troops, these did not meet with success either. The theaters set up in the Krémlin and in Posnyákov’s house were closed again at once because the actors and actresses were robbed.

> Russian: В отношении увеселений народа и войска театрами, дело точно так же не удалось. Учрежденные в Кремле и в доме Познякова театры тотчас же закрылись, потому, что актрисы и актеры были ограблены.

[¶8] Even philanthropy did not have the desired effect. The genuine as well as the false paper money which flooded Moscow lost its value. The French, collecting booty, cared only for gold. Not only was the paper money valueless which Napoleon so graciously distributed to the unfortunate, but even silver lost its value in relation to gold.

> Russian: Благотворительность, и та не принесла желаемых результатов. Фальшивые и не фальшивые ассигнации наполняли Москву, и не имели цены. Для французов, собиравших добычу, нужно было только золото. Не только фальшивые ассигнации, которые Наполеон так милостиво раздавал несчастным, не имели цены, но и серебро отдавалось ниже своей стоимости за золото.

[¶9] But the most amazing example of the ineffectiveness of the orders given by the authorities at that time was Napoleon’s attempt to stop the looting and re-establish discipline.

> Russian: Но самое поразительное явление недействительности высших распоряжений в то время, было старание Наполеона остановить грабежи и восстановить дисциплину.

[¶10] This is what the army authorities were reporting:

> Russian: Вот что доносили чины армии.

[¶11] “Looting continues in the city despite the decrees against it. Order is not yet restored and not a single merchant is carrying on trade in a lawful manner. The sutlers alone venture to trade, and they sell stolen goods.”

> Russian: «Грабежи продолжаются в городе, несмотря на повеление прекратить их. Порядок еще не восстановлен, и нет ни одного купца, отправляющего торговлю законным образом. Только маркитанты позволяют себе продавать, да и то награбленные вещи.

[¶12] “The neighborhood of my ward continues to be pillaged by soldiers of the 3rd Corps who, not satisfied with taking from the unfortunate inhabitants hiding in the cellars the little they have left, even have the ferocity to wound them with their sabers, as I have repeatedly witnessed.”

> Russian: «La partie de mon arrondissement continue à être en proie au pillage des soldats du 3 corps, qui, non contents d’arracher aux malheureux réfugiés dans des souterrains le peu qui leur reste, ont même la réfocité de les blesser à coups de sabre, comme j’en ai vu plusieurs exemples».

[¶13] “Nothing new, except that the soldiers are robbing and pillaging—October 9.”

> Russian: «Rien de nouveau outre que les soldats se permettent de voler et de piller. Le 9 octobre».

[¶14] “Robbery and pillaging continue. There is a band of thieves in our district who ought to be arrested by a strong force—October 11.”

> Russian: «Le vol et le pillage continuent. Il y a une bande de voleurs dans notre district qu’il faudra faire arrêter par de fortes gardes: Le 11 octobre».

[¶15] “The Emperor is extremely displeased that despite the strict orders to stop pillage, parties of marauding Guards are continually seen returning to the Krémlin. Among the Old Guard disorder and pillage were renewed more violently than ever yesterday evening, last night, and today. The Emperor sees with regret that the picked soldiers appointed to guard his person, who should set an example of discipline, carry disobedience to such a point that they break into the cellars and stores containing army supplies. Others have disgraced themselves to the extent of disobeying sentinels and officers, and have abused and beaten them.”

> Russian: «Император чрезвычайно недоволен, что, несмотря на строгие повеления остановить грабеж, только и видны отряды гвардейских мародеров, возвращающиеся в Кремль. В старой гвардии беспорядки и грабеж сильнее, нежели когда-либо, возобновились вчера, в последнюю ночь и сегодня. С соболезнованием видит император, что отборные солдаты, назначенные охранять его особу, долженствующие подавать пример подчиненности, до такой степени простирают ослушание, что разбивают погреба и магазины, заготовленные для армии. Другие унизились до того, что не слушали часовых и караульных офицеров, ругали их и били».

[¶16] “The Grand Marshal of the palace,” wrote the governor, “complains bitterly that in spite of repeated orders, the soldiers continue to commit nuisances in all the courtyards and even under the very windows of the Emperor.”

> Russian: «Le grand maréchal du palais se plaint vivement», писал губернатор «que malgré les défenses réiterées, les soldats continuent à faire leurs besoins dans toutes les cours et même jusque sous les fenêtres de l’Empereur».

[¶17] That army, like a herd of cattle run wild and trampling underfoot the provender which might have saved it from starvation, disintegrated and perished with each additional day it remained in Moscow. But it did not go away.

> Russian: Войско это, как распущенное стадо, топча под ногами тот корм, который мог бы спасти его от голодной смерти, распадалось и гибло с каждым днем лишнего пребывания в Москве. Но оно не двигалось.

[¶18] It began to run away only when suddenly seized by a panic caused by the capture of transport trains on the Smolénsk road, and by the battle of Tarútino. The news of that battle of Tarútino, unexpectedly received by Napoleon at a review, evoked in him a desire to punish the Russians (Thiers says), and he issued the order for departure which the whole army was demanding.

> Russian: Оно побежало только тогда, когда его вдруг охватил панический страх, произведенный перехватами обозов по Смоленской дороге и Тарутинским сражением. Это же самое известие о Тарутинском сражении, неожиданно на смотру полученное Наполеоном, вызвало в нем желание наказать русских, как говорит Тьер, и он отдал приказание о выступлении, которого требовало всё войско.

[¶19] Fleeing from Moscow the soldiers took with them everything they had stolen. Napoleon, too, carried away his own personal trésor, but on seeing the baggage trains that impeded the army, he was (Thiers says) horror-struck. And yet with his experience of war he did not order all the superfluous vehicles to be burned, as he had done with those of a certain marshal when approaching Moscow. He gazed at the calèches and carriages in which soldiers were riding and remarked that it was a very good thing, as those vehicles could be used to carry provisions, the sick, and the wounded.

> Russian: Убегая из Москвы, люди этого войска захватили с собой всё, чтò было награблено. Наполеон тоже увозил с собой свой собственный trésor. Увидав обоз, загромождавший армию, Наполеон ужаснулся (как говорит Тьер). Но он, с своею опытностью войны, не велел сжечь все лишние повозки, как он это сделал с повозками маршала, подходя к Москве; он посмотрел на эти коляски и кареты, в которых ехали солдаты, и сказал, что это очень хорошо, что экипажи эти употребятся для провианта, больных и раненых.

[¶20] The plight of the whole army resembled that of a wounded animal which feels it is perishing and does not know what it is doing. To study the skillful tactics and aims of Napoleon and his army from the time it entered Moscow till it was destroyed is like studying the dying leaps and shudders of a mortally wounded animal. Very often a wounded animal, hearing a rustle, rushes straight at the hunter’s gun, runs forward and back again, and hastens its own end. Napoleon, under pressure from his whole army, did the same thing. The rustle of the battle of Tarútino frightened the beast, and it rushed forward onto the hunter’s gun, reached him, turned back, and finally—like any wild beast—ran back along the most disadvantageous and dangerous path, where the old scent was familiar.

> Russian: Положение всего войска было подобно положению раненого животного, чувствующего свою погибель и не знающего, чтò оно делает. Изучать искусные маневры и цели Наполеона и его войска, со времени вступления в Москву и до уничтожения этого войска, всё равно, что изучать значение предсмертных прыжков и судорог смертельно раненого животного. Очень часто раненое животное, заслышав шорох, бросается на выстрел на охотника, бежит вперед, назад и само ускоряет свой конец. То же самое делал Наполеон под давлением всего своего войска. Шорох Тарутинского сражения спугнул зверя, и он бросился вперед на выстрел, добежал до охотника, вернулся опять назад, и наконец, как всякий зверь, побежал назад, по самому невыгодному, опасному пути, но по знакомому, старому следу.

[¶21] During the whole of that period Napoleon, who seems to us to have been the leader of all these movements—as the figurehead of a ship may seem to a savage to guide the vessel—acted like a child who, holding a couple of strings inside a carriage, thinks he is driving it.

> Russian: Наполеон, представляющийся нам руководителем всего этого движения, (как диким фигура вырезанная на носу корабля представлялась силою руководящею корабль), Наполеон во всё это время своей деятельности был подобен ребенку, который, держась за тесемочки, привязанные внутри кареты, воображает, что он правит.

## 285. Book Thirteen · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/285/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/285/#p-N

[¶0] Early in the morning of the sixth of October Pierre went out of the shed, and on returning stopped by the door to play with a little blue-gray dog, with a long body and short bandy legs, that jumped about him. This little dog lived in their shed, sleeping beside Karatáev at night; it sometimes made excursions into the town but always returned again. Probably it had never had an owner, and it still belonged to nobody and had no name. The French called it Azor; the soldier who told stories called it Femgálka; Karatáev and others called it Gray, or sometimes Flabby. Its lack of a master, a name, or even of a breed or any definite color did not seem to trouble the blue-gray dog in the least. Its furry tail stood up firm and round as a plume, its bandy legs served it so well that it would often gracefully lift a hind leg and run very easily and quickly on three legs, as if disdaining to use all four. Everything pleased it. Now it would roll on its back, yelping with delight, now bask in the sun with a thoughtful air of importance, and now frolic about playing with a chip of wood or a straw.

> Russian: 6-го октября, рано утром, Пьер вышел из балагана и, вернувшись назад, остановился у двери, играя с длинною, на коротких, кривых ножках, лиловою собаченкой, вертевшеюся около него. Собаченка эта жила у них в балагане, ночуя с Каратаевым, но иногда ходила куда-то в город, и опять возвращалась. Она вероятно никогда никому не принадлежала, и теперь она была ничья и не имела никакого названия. Французы звали ее Азор, солдат-сказочник звал ее Фемгалкой, Каратаев и другие звали ее Серый, иногда Вислый. Непринадлежание ее никому и отсутствие имени и даже породы, даже определенного цвета, казалось, нисколько не затрудняло лиловую собаченку. Пушной хвост панашем, твердо и кругло, стоял кверху, кривые ноги служили ей так хорошо, что часто она, как бы пренебрегая употреблением всех четырех ног, поднимала грациозно одну заднюю и очень ловко и скоро бежала на трех лапах. Всё для нее было предметом удовольствия. То, взвизгивая от радости, она валялась на спине, то грелась на солнце с задумчивым и значительным видом, то резвилась, играя с щепкой или соломенкой.

[¶1] Pierre’s attire by now consisted of a dirty torn shirt (the only remnant of his former clothing), a pair of soldier’s trousers which by Karatáev’s advice he tied with string round the ankles for warmth, and a peasant coat and cap. Physically he had changed much during this time. He no longer seemed stout, though he still had the appearance of solidity and strength hereditary in his family. A beard and mustache covered the lower part of his face, and a tangle of hair, infested with lice, curled round his head like a cap. The look of his eyes was resolute, calm, and animatedly alert, as never before. The former slackness which had shown itself even in his eyes was now replaced by an energetic readiness for action and resistance. His feet were bare.

> Russian: Одеяние Пьера теперь состояло из грязной продранной рубашки, единственном остатке его прежнего платья, солдатских порток, завязанных для тепла веревочками на щиколках по совету Каратаева, из кафтана и мужицкой шапки. Пьер очень изменился физически в это время. Он не казался уже толст, хотя и имел всё тот же вид крупности и силы, наследственной в их породе. Борода и усы обросли нижнюю часть лица; отросшие, спутанные волосы на голове, наполненные вшами, курчавились теперь шапкою. Выражение глаз было твердое, спокойное и оживленно-готовое, такое, какого никогда не имел прежде взгляд Пьера. Прежняя его распущенность, выражавшаяся и во взгляде, заменилась теперь энергическою, готовою на деятельность и отпор — подобранностью. Ноги его были босые.

[¶2] Pierre first looked down the field across which vehicles and horsemen were passing that morning, then into the distance across the river, then at the dog who was pretending to be in earnest about biting him, and then at his bare feet which he placed with pleasure in various positions, moving his dirty thick big toes. Every time he looked at his bare feet a smile of animated self-satisfaction flitted across his face. The sight of them reminded him of all he had experienced and learned during these weeks and this recollection was pleasant to him.

> Russian: Пьер смотрел то вниз по полю, по которому в нынешнее утро разъездились повозки и верховые, то в даль за реку, то на собаченку, притворявшуюся, что она не на шутку хочет укусить его, то на свои босые ноги, которые он с удовольствием переставлял в различные положения, пошевеливая грязными, толстыми, большими пальцами. И всякий раз, как он взглядывал на свои босые ноги, на лице его пробегала улыбка оживления и самодовольства. Вид этих босых ног напоминал ему всё то, чтò он пережил и понял за это время, и воспоминание это было ему приятно.

[¶3] For some days the weather had been calm and clear with slight frosts in the mornings—what is called an “old wives’ summer.”

> Russian: Погода уже несколько дней стояла тихая, ясная с легкими заморозками по утрам — так называемое бабье лето.

[¶4] In the sunshine the air was warm, and that warmth was particularly pleasant with the invigorating freshness of the morning frost still in the air.

> Russian: В воздухе, на солнце, было тепло, и тепло это, смешиваясь с крепительною свежестью утреннего заморозка, еще чувствовавшегося в воздухе, было особенно приятно.

[¶5] On everything—far and near—lay the magic crystal glitter seen only at that time of autumn. The Sparrow Hills were visible in the distance, with the village, the church, and the large white house. The bare trees, the sand, the bricks and roofs of the houses, the green church spire, and the corners of the white house in the distance, all stood out in the transparent air in most delicate outline and with unnatural clearness. Near by could be seen the familiar ruins of a half-burned mansion occupied by the French, with lilac bushes still showing dark green beside the fence. And even that ruined and befouled house—which in dull weather was repulsively ugly—seemed quietly beautiful now, in the clear, motionless brilliance.

> Russian: На всем, и на дальних, и на ближних предметах, лежал тот волшебно-хрустальный блеск, который бывает только в эту пору осени. Вдалеке виднелись Воробьевы горы, с деревнею, церковью и большим белым домом. И оголенные деревья, и песок, и камни, и крыши домов, и зеленый шпиль церкви, и углы дальнего белого дома, всё это неестественно-отчетливо, тончайшими линиями вырезывалось в прозрачном воздухе. Вблизи виднелись знакомые развалины полуобгорелого барского дома, занимаемого французами, с темнозелеными еще кустами сирени, росшими по ограде. И даже этот разваленный и загаженный дом, отталкивающий своим безобразием в пасмурную погоду, теперь, в ярком, неподвижном блеске, казался чем-то успокоительно-прекрасным.

[¶6] A French corporal, with coat unbuttoned in a homely way, a skullcap on his head, and a short pipe in his mouth, came from behind a corner of the shed and approached Pierre with a friendly wink.

> Russian: Французский капрал, по домашнему расстегнутый, в колпаке, с коротенькою трубкой в зубах, вышел из-за угла балагана и, дружески подмигнув, подошел к Пьеру.

[¶7] “What sunshine, Monsieur Kiril!” (Their name for Pierre.) “Eh? Just like spring!” And the corporal leaned against the door and offered Pierre his pipe, though whenever he offered it Pierre always declined it.

> Russian: — Quel soleil, hein Monsieur Kiril? (так звали Пьера все французы). On dirait le printemps. — И капрал прислонился к двери и предложил Пьеру трубку, несмотря на то, что всегда он ее предлагал и всегда Пьер отказывался.

[¶8] “To be on the march in such weather...” he began.

> Russian: — Si l’on marchait par un temps comme celui-là... — начал он.

[¶9] Pierre inquired what was being said about leaving, and the corporal told him that nearly all the troops were starting and there ought to be an order about the prisoners that day. Sokolóv, one of the soldiers in the shed with Pierre, was dying, and Pierre told the corporal that something should be done about him. The corporal replied that Pierre need not worry about that as they had an ambulance and a permanent hospital and arrangements would be made for the sick, and that in general everything that could happen had been foreseen by the authorities.

> Russian: Пьер расспросил его, чтò слышно о выступлении, и капрал рассказал, что почти все войска выступают, и что нынче должен быть приказ и о пленных. В балагане, в котором был Пьер, один из солдат, Соколов, был при смерти болен, и Пьер сказал капралу, что надо распорядиться этим солдатом. Капрал сказал, что Пьер может быть спокоен, что на это есть подвижной и постоянный госпитали, и что о больных будет распоряжение, и что вообще всё, чтò только может случиться, всё предвидено начальством.

[¶10] “Besides, Monsieur Kiril, you have only to say a word to the captain, you know. He is a man who never forgets anything. Speak to the captain when he makes his round, he will do anything for you.”

> Russian: — Et puis, M-r Kiril, vous n’avez qu’à dire un mot au capitaine, vous savez. Oh, c’est un... qui n’oublie jamais rien. Dites au capitaine quand il fera sa tournée, il fera tout pour vous...

[¶11] (The captain of whom the corporal spoke often had long chats with Pierre and showed him all sorts of favors.)

> Russian: Капитан, про которого говорил капрал, по часту и по долгу беседовал с Пьером и оказывал ему всякого рода снисхождения.

[¶12] “‘You see, St. Thomas,’ he said to me the other day. ‘Monsieur Kiril is a man of education, who speaks French. He is a Russian seigneur who has had misfortunes, but he is a man. He knows what’s what.... If he wants anything and asks me, he won’t get a refusal. When one has studied, you see, one likes education and well-bred people.’ It is for your sake I mention it, Monsieur Kiril. The other day if it had not been for you that affair would have ended ill.”

> Russian: — Vois-tu, St. Thomas, qu’il me disait l’autre jour: Kiril c’est un homme qui a de l’instruction, qui parle français; c’est un seigneur russe, qui a eu des malheurs, mais c’est un homme. Et il s’y entend le........ S’il demande quelque chose, qu’il me dise, il n’y a pas de refus. Quand on a fait ses études, voyez vous, on aime l’instruction et les gens comme il faut. C’est pour vous que je dis celà, M. Kiril. Dans l’affaire de l’autre jour si ce n’était grâce à vous, ça aurait fini mal.

[¶13] And after chatting a while longer, the corporal went away. (The affair he had alluded to had happened a few days before—a fight between the prisoners and the French soldiers, in which Pierre had succeeded in pacifying his comrades.) Some of the prisoners who had heard Pierre talking to the corporal immediately asked what the Frenchman had said. While Pierre was repeating what he had been told about the army leaving Moscow, a thin, sallow, tattered French soldier came up to the door of the shed. Rapidly and timidly raising his fingers to his forehead by way of greeting, he asked Pierre whether the soldier Platoche to whom he had given a shirt to sew was in that shed.

> Russian: И поболтав еще несколько времени, капрал ушел. (Дело случившееся намедни, о котором упоминал капрал, была драка между пленными и французами, в которой Пьеру удалось усмирить своих товарищей.) Несколько человек пленных слушали разговор Пьера с капралом и тотчас же стали спрашивать, чтò он сказал. В то время как Пьер рассказывал своим товарищам то, чтò капрал сказал о выступлении, к двери балагана подошел худощавый, желтый и оборванный французский солдат. Быстрым и робким движением приподняв пальцы ко лбу в знак поклона, он обратился к Пьеру и спросил его в этом ли балагане солдат Platoche, которому он отдал шить рубаху.

[¶14] A week before the French had had boot leather and linen issued to them, which they had given out to the prisoners to make up into boots and shirts for them.

> Russian: С неделю тому назад французы получили сапожный товар и полотно и роздали шить сапоги и рубахи пленным солдатам.

[¶15] “Ready, ready, dear fellow!” said Karatáev, coming out with a neatly folded shirt.

> Russian: — Готово, готово, соколик! — сказал Каратаев, выходя с аккуратно сложенною рубахой.

[¶16] Karatáev, on account of the warm weather and for convenience at work, was wearing only trousers and a tattered shirt as black as soot. His hair was bound round, workman fashion, with a wisp of lime-tree bast, and his round face seemed rounder and pleasanter than ever.

> Russian: Каратаев, по случаю тепла и для удобства работы, был в одних портках и черной, как земля, продранной рубашке. Волоса его, как это делают мастеровые, были обвязаны мочалочкой, и круглое лицо его казалось еще круглее и миловиднее.

[¶17] “A promise is own brother to performance! I said Friday and here it is, ready,” said Platón, smiling and unfolding the shirt he had sewn.

> Russian: — Уговорец — делу родной братец. Как сказал к пятнице, так и сделал, — говорил Платон, улыбаясь и развертывая сшитую им рубашку.

[¶18] The Frenchman glanced around uneasily and then, as if overcoming his hesitation, rapidly threw off his uniform and put on the shirt. He had a long, greasy, flowered silk waistcoat next to his sallow, thin bare body, but no shirt. He was evidently afraid the prisoners looking on would laugh at him, and thrust his head into the shirt hurriedly. None of the prisoners said a word.

> Russian: Француз беспокойно оглянулся и, как будто преодолев сомнение, быстро скинул мундир и надел рубаху. Под мундиром на французе не было рубахи, а на голое, желтое, худое тело был надет длинный, засаленный, шелковый с цветочками жилет. Француз, видимо, боялся, чтобы пленные, смотревшие на него, не засмеялись, и поспешно сунул голову в рубашку. Никто из пленных не сказал ни слова.

[¶19] “See, it fits well!” Platón kept repeating, pulling the shirt straight. The Frenchman, having pushed his head and hands through, without raising his eyes, looked down at the shirt and examined the seams.

> Russian: — Вишь, в самый раз, — приговаривал Платон, обдергивая рубаху. Француз, просунув голову и руки, не поднимая глаз, оглядывал на себе рубашку и рассматривал шов.

[¶20] “You see, dear man, this is not a sewing shop, and I had no proper tools; and, as they say, one needs a tool even to kill a louse,” said Platón with one of his round smiles, obviously pleased with his work.

> Russian: — Чтò ж, соколик, ведь это не швальня, и струмента настоящего нет; а сказано: без снасти и вша не убьешь, — говорил Платон, кругло улыбаясь и видимо сам радуясь на свою работу.

[¶21] “It’s good, quite good, thank you,” said the Frenchman, in French, “but there must be some linen left over.”

> Russian: — C’est bien, c’est bien, merci, mais vous devez avoir de la toile de reste, — сказал француз.

[¶22] “It will fit better still when it sets to your body,” said Karatáev, still admiring his handiwork. “You’ll be nice and comfortable....”

> Russian: — Она еще ладнее будет, как ты на тело-то наденешь, — говорил Каратаев, продолжая радоваться на свое произведение. — Вот и хорошо и приятно будет...

[¶23] “Thanks, thanks, old fellow.... But the bits left over?” said the Frenchman again and smiled. He took out an assignation ruble note and gave it to Karatáev. “But give me the pieces that are over.”

> Russian: — Merci, merci, mon vieux, le reste?.. — повторил француз, улыбаясь и, достав ассигнацию, дал Каратаеву, — mais le reste...

[¶24] Pierre saw that Platón did not want to understand what the Frenchman was saying, and he looked on without interfering. Karatáev thanked the Frenchman for the money and went on admiring his own work. The Frenchman insisted on having the pieces returned that were left over and asked Pierre to translate what he said.

> Russian: Пьер видел, что Платон не хотел понимать того, чтò говорил француз, и, не вмешиваясь, смотрел на них. Каратаев поблагодарил за деньги и продолжал любоваться своею работой. Француз настаивал на остатках и попросил Пьера перевести то, что он говорил.

[¶25] “What does he want the bits for?” said Karatáev. “They’d make fine leg bands for us. Well, never mind.” And Karatáev, with a suddenly changed and saddened expression, took a small bundle of scraps from inside his shirt and gave it to the Frenchman without looking at him. “Oh dear!” muttered Karatáev and went away. The Frenchman looked at the linen, considered for a moment, then looked inquiringly at Pierre and, as if Pierre’s look had told him something, suddenly blushed and shouted in a squeaky voice:

> Russian: — На чтò же ему остатки-то? — сказал Каратаев. — Нам подверточки-то важные бы вышли. Ну, да Бог с ним. — И Каратаев с вдруг изменившимся, грустным лицом достал из-за пазухи сверточек обрезков, и не глядя на него, подал французу. — Эх ма! — проговорил Каратаев и пошел назад. Француз поглядел на полотно, задумался, взглянул вопросительно на Пьера, и как будто взгляд Пьера что-то сказал ему:

[¶26] “Platoche! Eh, Platoche! Keep them yourself!” And handing back the odd bits he turned and went out.

> Russian: — Platoche, dites donc, Platoche, — вдруг покраснев, крикнул француз пискливым голосом. — Gardez pour vous, — сказал он, подавая обрезки, повернулся и ушел.

[¶27] “There, look at that,” said Karatáev, swaying his head. “People said they were not Christians, but they too have souls. It’s what the old folk used to say: ‘A sweating hand’s an open hand, a dry hand’s close.’ He’s naked, but yet he’s given it back.” Karatáev smiled thoughtfully and was silent awhile looking at the pieces. “But they’ll make grand leg bands, dear friend,” he said, and went back into the shed.

> Russian: — Вот поди ты, — сказал Каратаев, покачивая головой. Говорят нехристи, а тоже душа есть. — То-то старички говаривали: потная рука таровата, сухая неподатлива. Сам голый, а вот отдал же. — Каратаев, задумчиво улыбаясь и глядя на обрезки, помолчал несколько времени. — А подверточки, дружок, важнеющие выдут, — сказал он и вернулся в балаган.

## 286. Book Thirteen · Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/286/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/286/#p-N

[¶0] Four weeks had passed since Pierre had been taken prisoner and though the French had offered to move him from the men’s to the officers’ shed, he had stayed in the shed where he was first put.

> Russian: Прошло четыре недели с тех пор, как Пьер был в плену. Несмотря на то, что французы предлагали перевести его из солдатского балагана в офицерский, он остался в том балагане, в который поступил с первого дня.

[¶1] In burned and devastated Moscow Pierre experienced almost the extreme limits of privation a man can endure; but thanks to his physical strength and health, of which he had till then been unconscious, and thanks especially to the fact that the privations came so gradually that it was impossible to say when they began, he endured his position not only lightly but joyfully. And just at this time he obtained the tranquillity and ease of mind he had formerly striven in vain to reach. He had long sought in different ways that tranquillity of mind, that inner harmony which had so impressed him in the soldiers at the battle of Borodinó. He had sought it in philanthropy, in Freemasonry, in the dissipations of town life, in wine, in heroic feats of self-sacrifice, and in romantic love for Natásha; he had sought it by reasoning—and all these quests and experiments had failed him. And now without thinking about it he had found that peace and inner harmony only through the horror of death, through privation, and through what he recognized in Karatáev. Those dreadful moments he had lived through at the executions had as it were forever washed away from his imagination and memory the agitating thoughts and feelings that had formerly seemed so important. It did not now occur to him to think of Russia, or the war, or politics, or Napoleon. It was plain to him that all these things were no business of his, and that he was not called on to judge concerning them and therefore could not do so. “Russia and summer weather are not bound together,” he thought, repeating words of Karatáev’s which he found strangely consoling. His intention of killing Napoleon and his calculations of the cabalistic number of the beast of the Apocalypse now seemed to him meaningless and even ridiculous. His anger with his wife and anxiety that his name should not be smirched now seemed not merely trivial but even amusing. What concern was it of his that somewhere or other that woman was leading the life she preferred? What did it matter to anybody, and especially to him, whether or not they found out that their prisoner’s name was Count Bezúkhov?

> Russian: В разоренной и сожженной Москве Пьер испытал почти крайние пределы лишений, которые может переносить человек; но, благодаря своему сильному сложению и здоровью, которого он не сознавал до сих пор и в особенности благодаря тому, что эти лишения подходили так незаметно, что нельзя было сказать, когда они начались, он переносил не только легко, но и радостно свое положение. И именно в это-то самое время он получил то спокойствие и довольство собой, к которым он тщетно стремился прежде. Он долго в своей жизни искал с разных сторон этого успокоения, согласия с самим собою, того, чтò так поразило его в солдатах в Бородинском сражении — он искал этого в филантропии, в масонстве, в рассеянии светской жизни, в вине, в геройском подвиге самопожертвования, в романтической любви к Наташе; он искал этого путем мысли, и все эти искания и попытки обманули его. И он, сам не думая о том, получил это успокоение и это согласие с самим собою только через ужас смерти, через лишения и через то, что он понял в Каратаеве. Те страшные минуты, которые он пережил во время казни, как будто смыли навсегда из его воображения и воспоминания тревожные мысли и чувства, прежде казавшиеся ему важными. Ему не приходило и мысли ни о России, ни о войне, ни о политике, ни о Наполеоне. Ему очевидно было, что всё это не касалось его, что он не призван был и потому не мог судить обо всем этом. «России да лету — союзу нету», повторял он слова Каратаева, и эти слова странно успокоивали его. Ему казалось теперь непонятным и даже смешным его намерение убить Наполеона и его вычисления о кабалистическом числе и звере Апокалипсиса. Озлобление его против жены и тревога о том, чтобы не было посрамлено его имя, теперь казались ему не только ничтожны, но забавны. Чтò ему было за дело до того, что эта женщина вела там где-то ту жизнь, которая ей нравилась? Кому, в особенности ему, какое дело было до того, что узнают или не узнают, что имя их пленного было граф Безухов?

[¶2] He now often remembered his conversation with Prince Andrew and quite agreed with him, though he understood Prince Andrew’s thoughts somewhat differently. Prince Andrew had thought and said that happiness could only be negative, but had said it with a shade of bitterness and irony as though he was really saying that all desire for positive happiness is implanted in us merely to torment us and never be satisfied. But Pierre believed it without any mental reservation. The absence of suffering, the satisfaction of one’s needs and consequent freedom in the choice of one’s occupation, that is, of one’s way of life, now seemed to Pierre to be indubitably man’s highest happiness. Here and now for the first time he fully appreciated the enjoyment of eating when he wanted to eat, drinking when he wanted to drink, sleeping when he wanted to sleep, of warmth when he was cold, of talking to a fellow man when he wished to talk and to hear a human voice. The satisfaction of one’s needs—good food, cleanliness, and freedom—now that he was deprived of all this, seemed to Pierre to constitute perfect happiness; and the choice of occupation, that is, of his way of life—now that that was so restricted—seemed to him such an easy matter that he forgot that a superfluity of the comforts of life destroys all joy in satisfying one’s needs, while great freedom in the choice of occupation—such freedom as his wealth, his education, and his social position had given him in his own life—is just what makes the choice of occupation insolubly difficult and destroys the desire and possibility of having an occupation.

> Russian: Теперь он часто вспоминал свой разговор с князем Андреем и вполне соглашался с ним, только несколько иначе понимая мысль князя Андрея. Князь Андрей думал и говорил, что счастье бывает только отрицательное, но он говорил это с оттенком горечи и иронии. Как будто, говоря это, он высказывал другую мысль — о том, что все вложенные в нас стремленья к счастью положительному вложены только для того, чтобы, не удовлетворяя, мучить нас. Но Пьер без всякой задней мысли признавал справедливость этого. Отсутствие страданий, удовлетворение потребностей и вследствие того свобода выбора занятий, т. е. образа жизни, представлялись теперь Пьеру несомненным и высшим счастьем человека. Здесь, теперь только, в первый раз Пьер вполне оценил наслажденье еды, когда хотелось есть, питья, когда хотелось пить, сна, когда хотелось спать, тепла, когда было холодно, разговора с человеком, когда хотелось говорить и послушать человеческий голос. Удовлетворение потребностей — хорошая пища, чистота, свобода — теперь, когда он был лишен всего этого, казались Пьеру совершенным счастием, а выбор занятия, т. е. жизнь, теперь, когда выбор этот был так ограничен, казались ему таким легким делом, что он забывал то, что избыток удобств жизни уничтожает всё счастие удовлетворения потребностей, а бòльшая свобода выбора занятий, та свобода которую ему в его жизни давали образование, богатство, положение в свете, что эта-то свобода и делает выбор занятий неразрешимо-трудным, и уничтожает самую потребность и возможность занятия.

[¶3] All Pierre’s daydreams now turned on the time when he would be free. Yet subsequently, and for the rest of his life, he thought and spoke with enthusiasm of that month of captivity, of those irrecoverable, strong, joyful sensations, and chiefly of the complete peace of mind and inner freedom which he experienced only during those weeks.

> Russian: Все мечтания Пьера теперь стремились к тому времени, когда он будет свободен. А, между тем, впоследствии и во всю свою жизнь, Пьер с восторгом думал и говорил об этом месяце плена, о тех невозвратимых, сильных и радостных ощущениях и, главное, о том полном душевном спокойствии, о совершенной внутренней свободе, которые он испытывал только в это время.

[¶4] When on the first day he got up early, went out of the shed at dawn, and saw the cupolas and crosses of the New Convent of the Virgin still dark at first, the hoarfrost on the dusty grass, the Sparrow Hills, and the wooded banks above the winding river vanishing in the purple distance, when he felt the contact of the fresh air and heard the noise of the crows flying from Moscow across the field, and when afterwards light gleamed from the east and the sun’s rim appeared solemnly from behind a cloud, and the cupolas and crosses, the hoarfrost, the distance and the river, all began to sparkle in the glad light—Pierre felt a new joy and strength in life such as he had never before known. And this not only stayed with him during the whole of his imprisonment, but even grew in strength as the hardships of his position increased.

> Russian: Когда он в первый день, встав рано утром, вышел на заре из балагана и увидал сначала темные купола, кресты Новодевичьего монастыря, увидал морозную росу на пыльной траве, увидал холмы Воробьевых гор и извивающийся над рекою и скрывающийся в лиловой дали лесистый берег, когда ощутил прикосновение свежего воздуха и услыхал звуки летевших из Москвы через поле галок и когда потом вдруг брызнуло светом с востока и торжественно выплыл край солнца из-за тучи, и купола, и кресты, и роса, и даль, и река, всё заиграло в радостном свете, — Пьер почувствовал новое, неиспытанное чувство радости и крепости жизни. И чувство это не только не покидало его во всё время плена, но напротив возрастало в нем по мере того, как увеличивались трудности его положения.

[¶5] That feeling of alertness and of readiness for anything was still further strengthened in him by the high opinion his fellow prisoners formed of him soon after his arrival at the shed. With his knowledge of languages, the respect shown him by the French, his simplicity, his readiness to give anything asked of him (he received the allowance of three rubles a week made to officers); with his strength, which he showed to the soldiers by pressing nails into the walls of the hut; his gentleness to his companions, and his capacity for sitting still and thinking without doing anything (which seemed to them incomprehensible), he appeared to them a rather mysterious and superior being. The very qualities that had been a hindrance, if not actually harmful, to him in the world he had lived in—his strength, his disdain for the comforts of life, his absent-mindedness and simplicity—here among these people gave him almost the status of a hero. And Pierre felt that their opinion placed responsibilities upon him.

> Russian: Чувство этой готовности на всё, нравственной подобранности, еще более поддерживалось в Пьере тем высоким мнением, которое, вскоре по его вступлении в балаган, установилось о нем между его товарищами. Пьер с своим знанием языков, с тем уважением, которое ему оказывали французы, с своею простотой, отдававший всё, что у него просили (он получал офицерские три рубля в неделю), с своею силой, которую он показал солдатам, вдавливая гвозди в стену балагана, с кротостью, которую он выказывал в обращении с товарищами, с своею непонятною для них способностью сидеть неподвижно и, ничего не делая, думать, представлялся солдатам несколько таинственным и высшим существом. Те самые свойства его, которые в том свете, в котором он жил прежде, были для него, если не вредны, то стеснительны, — его сила, пренебрежение к удобствам жизни, рассеянность, простота, здесь, между этими людьми, давали ему положение почти героя. И Пьер чувствовал, что этот взгляд обязывал его.

## 287. Book Thirteen · Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/287/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/287/#p-N

[¶0] The French evacuation began on the night between the sixth and seventh of October: kitchens and sheds were dismantled, carts loaded, and troops and baggage trains started.

> Russian: В ночь с 6-го на 7-е октября началось движение выступавших французов: ломались кухни, балаганы, укладывались повозки, и двигались войска и обозы.

[¶1] At seven in the morning a French convoy in marching trim, wearing shakos and carrying muskets, knapsacks, and enormous sacks, stood in front of the sheds, and animated French talk mingled with curses sounded all along the lines.

> Russian: В семь часов утра конвой французов, в походной форме, в киверах, с ружьями, ранцами и огромными мешками, стоял перед балаганами, и французский, оживленный говор, пересыпаемый ругательствами, перекатывался по всей линии.

[¶2] In the shed everyone was ready, dressed, belted, shod, and only awaited the order to start. The sick soldier, Sokolóv, pale and thin with dark shadows round his eyes, alone sat in his place barefoot and not dressed. His eyes, prominent from the emaciation of his face, gazed inquiringly at his comrades who were paying no attention to him, and he moaned regularly and quietly. It was evidently not so much his sufferings that caused him to moan (he had dysentery) as his fear and grief at being left alone.

> Russian: В балагане все были готовы, одеты, подпоясаны, обуты и ждали только приказания выходить. Больной солдат Соколов, бледный, худой, с синими кругами вокруг глаз, один, не обутый и не одетый, сидел на своем месте, и выкатившимися от худобы глазами вопросительно смотрел на не обращавших на него внимания товарищей и не громко и равномерно стонал. Видимо не столько страдания — он был болен кровавым поносом — сколько страх и горе оставаться одному, заставляли его стонать.

[¶3] Pierre, girt with a rope round his waist and wearing shoes Karatáev had made for him from some leather a French soldier had torn off a tea chest and brought to have his boots mended with, went up to the sick man and squatted down beside him.

> Russian: Пьер, обутый в башмаки, сшитые для него Каратаевым из цибика, который принес француз для подшивки себе подошв, подпоясанный веревкою, подошел к больному и присел перед ним на корточки.

[¶4] “You know, Sokolóv, they are not all going away! They have a hospital here. You may be better off than we others,” said Pierre.

> Russian: — Что ж, Соколов, они ведь не совсем уходят! У них тут гошпиталь. Может, тебе еще лучше нашего будет, — сказал Пьер.

[¶5] “O Lord! Oh, it will be the death of me! O Lord!” moaned the man in a louder voice.

> Russian: — О Господи! О смерть моя! О Господи! — громче застонал солдат.

[¶6] “I’ll go and ask them again directly,” said Pierre, rising and going to the door of the shed. Just as Pierre reached the door, the corporal who had offered him a pipe the day before came up to it with two soldiers. The corporal and soldiers were in marching kit with knapsacks and shakos that had metal straps, and these changed their familiar faces.

> Russian: — Да я сейчас еще спрошу их, — сказал Пьер и, поднявшись, пошел к двери балагана. В то время, как Пьер подходил к двери, снаружи подходил с двумя солдатами тот капрал, который вчера угощал Пьера трубкой. И капрал, и солдаты были в походной форме, в ранцах и киверах с застегнутыми чешуями, изменявшими их знакомые лица.

[¶7] The corporal came, according to orders, to shut the door. The prisoners had to be counted before being let out.

> Russian: Капрал шел к двери с тем, чтобы по приказанию начальства затворить ее. Перед выпуском надо было пересчитать пленных.

[¶8] “Corporal, what will they do with the sick man?...” Pierre began. But even as he spoke he began to doubt whether this was the corporal he knew or a stranger, so unlike himself did the corporal seem at that moment. Moreover, just as Pierre was speaking a sharp rattle of drums was suddenly heard from both sides. The corporal frowned at Pierre’s words and, uttering some meaningless oaths, slammed the door. The shed became semidark, and the sharp rattle of the drums on two sides drowned the sick man’s groans.

> Russian: — Caporal, que fera-t-on du malade?... — начал Пьер; но в ту минуту, как он говорил это, он усомнился, тот ли это знакомый его капрал или другой неизвестный человек: так не похож был на себя капрал в эту минуту. Кроме того, в ту минуту, как Пьер говорил это, с двух сторон вдруг послышался треск барабанов. Капрал нахмурился на слова Пьера и, проговорив бессмысленное ругательство, захлопнул дверь. В балагане стало полутемно; с двух сторон резко трещали барабаны, заглушая стоны больного.

[¶9] “There it is!... It again!...” said Pierre to himself, and an involuntary shudder ran down his spine. In the corporal’s changed face, in the sound of his voice, in the stirring and deafening noise of the drums, he recognized that mysterious, callous force which compelled people against their will to kill their fellow men—that force the effect of which he had witnessed during the executions. To fear or to try to escape that force, to address entreaties or exhortations to those who served as its tools, was useless. Pierre knew this now. One had to wait and endure. He did not again go to the sick man, nor turn to look at him, but stood frowning by the door of the hut.

> Russian: «Вот оно!.. Опять оно!» сказал себе Пьер, и невольный холод пробежал по его спине. В измененном лице капрала, в звуке его голоса, в возбуждающем и заглушающем треске барабанов Пьер узнал ту таинственную, безучастную силу, которая заставляла людей против своей воли умерщвлять себе подобных, ту силу, действие которой он видел во время казни. Бояться, стараться избегать этой силы, обращаться с просьбами или увещаниями к людям, которые служили орудиями ее, было бесполезно. Это знал теперь Пьер. Надо было ждать и терпеть. Пьер не подошел больше к больному и не оглянулся на него. Он, молча, нахмурившись, стоял у двери балагана.

[¶10] When that door was opened and the prisoners, crowding against one another like a flock of sheep, squeezed into the exit, Pierre pushed his way forward and approached that very captain who as the corporal had assured him was ready to do anything for him. The captain was also in marching kit, and on his cold face appeared that same it which Pierre had recognized in the corporal’s words and in the roll of the drums.

> Russian: Когда двери балагана отворились, и пленные, как стадо баранов, давя друг друга, затеснились в выходе, Пьер пробился вперед их и подошел к тому самому капитану, который, по уверению капрала, готов был всё сделать для Пьера. Капитан тоже был в походной форме, и из холодного лица его смотрело тоже «оно», которое Пьер узнал в словах капрала и в треске барабанов.

[¶11] “Pass on, pass on!” the captain reiterated, frowning sternly, and looking at the prisoners who thronged past him. Pierre went up to him, though he knew his attempt would be vain.

> Russian: — Filеz, filez, — приговаривал капитан, строго хмурясь и глядя на толпившихся мимо него пленных. Пьер знал, что его попытка будет напрасна, но подошел к нему.

[¶12] “What now?” the officer asked with a cold look as if not recognizing Pierre. Pierre told him about the sick man.

> Russian: — Eh bien, qu’est ce qu’il y a? — холодно оглянувшись, как бы не узнав, сказал офицер. Пьер сказал про больного.

[¶13] “He’ll manage to walk, devil take him!” said the captain. “Pass on, pass on!” he continued without looking at Pierre.

> Russian: — Il pourra marcher, que diable! — сказал капитан. — Filez, filez, — продолжал он приговаривать, не глядя на Пьера.

[¶14] “But he is dying,” Pierre again began.

> Russian: — Mais non, il est à l’agonie... — начал было Пьер.

[¶15] “Be so good...” shouted the captain, frowning angrily.

> Russian: — Voulez vous bien!?.. — злобно нахмурившись, крикнул капитан.

[¶16] “Dram-da-da-dam, dam-dam...” rattled the drums, and Pierre understood that this mysterious force completely controlled these men and that it was now useless to say any more.

> Russian: Драм да да дам, дам, дам, трещали барабаны. И Пьер понял, что таинственная сила уже вполне овладела этими людьми и что теперь говорить еще что-нибудь было бесполезно.

[¶17] The officer prisoners were separated from the soldiers and told to march in front. There were about thirty officers, with Pierre among them, and about three hundred men.

> Russian: Пленных офицеров отделили от солдат, и велели им итти впереди. Офицеров, в числе которых был Пьер, было человек 30, солдатов человек 300.

[¶18] The officers, who had come from the other sheds, were all strangers to Pierre and much better dressed than he. They looked at him and at his shoes mistrustfully, as at an alien. Not far from him walked a fat major with a sallow, bloated, angry face, who was wearing a Kazán dressing gown tied round with a towel, and who evidently enjoyed the respect of his fellow prisoners. He kept one hand, in which he clasped his tobacco pouch, inside the bosom of his dressing gown and held the stem of his pipe firmly with the other. Panting and puffing, the major grumbled and growled at everybody because he thought he was being pushed and that they were all hurrying when they had nowhere to hurry to and were all surprised at something when there was nothing to be surprised at. Another, a thin little officer, was speaking to everyone, conjecturing where they were now being taken and how far they would get that day. An official in felt boots and wearing a commissariat uniform ran round from side to side and gazed at the ruins of Moscow, loudly announcing his observations as to what had been burned down and what this or that part of the city was that they could see. A third officer, who by his accent was a Pole, disputed with the commissariat officer, arguing that he was mistaken in his identification of the different wards of Moscow.

> Russian: Пленные офицеры, выпущенные из других балаганов, были все чужие, были гораздо лучше одеты, чем Пьер, и смотрели на него, в его обуви, с недоверчивостью и отчужденностью. Недалеко от Пьера, шел видимо пользующийся общим уважением своих товарищей пленных толстый майор в казанском халате, подпоясанный полотенцем, с пухлым, желтым, сердитым лицом. Он одну руку с кисетом держал за пазухой, другою опирался на чубук. Майор, пыхтя и отдуваясь, ворчал и сердился на всех за то, что ему казалось, что его толкают и что все торопятся, когда торопиться нèкуда, все чему-то удивляются, когда ни в чем ничего нет удивительного. Другой маленький, худой офицер со всеми заговаривал, делая предположения о том, куда их ведут теперь, и как далеко они успеют пройти нынешний день. Чиновник, в валеных сапогах и комиссариатской форме, забегал с разных сторон и высматривал сгоревшую Москву, громко сообщая свои наблюдения о том, чтò сгорело и какая была та или эта видневшаяся часть Москвы. Третий офицер, польского происхождения по акценту, спорил с комиссариатским чиновником, доказывая ему, что он ошибался в определении кварталов Москвы.

[¶19] “What are you disputing about?” said the major angrily. “What does it matter whether it is St. Nicholas or St. Blasius? You see it’s burned down, and there’s an end of it.... What are you pushing for? Isn’t the road wide enough?” said he, turning to a man behind him who was not pushing him at all.

> Russian: — О чем спорите? — сердито говорил майор. — Николы ли, Власа ли, всё одно; видите, всё сгорело, ну и конец... Что толкаетесь-то, разве дороги мало, — обратился он сердито к шедшему сзади и вовсе не толкавшему его.

[¶20] “Oh, oh, oh! What have they done?” the prisoners on one side and another were heard saying as they gazed on the charred ruins. “All beyond the river, and Zúbova, and in the Krémlin.... Just look! There’s not half of it left. Yes, I told you—the whole quarter beyond the river, and so it is.”

> Russian: — Ай, ай, ай, чтò наделали! — слышались однако то с той, то с другой стороны голоса пленных, оглядывающих пожарища. И Замоскворечье-то, и Зубово, и в Кремле-то... Смотрите, половины нет. Да я вам говорил, что всё Замоскворечье, вон так и есть.

[¶21] “Well, you know it’s burned, so what’s the use of talking?” said the major.

> Russian: — Ну, знаете, что сгорело, ну о чем же толковать! — говорил майор.

[¶22] As they passed near a church in the Khamóvniki (one of the few unburned quarters of Moscow) the whole mass of prisoners suddenly started to one side and exclamations of horror and disgust were heard.

> Russian: Проходя через Хамовники (один из немногих, несгоревших кварталов Москвы) мимо церкви, вся толпа пленных вдруг пожалась к одной стороне, и послышались восклицания ужаса и омерзения.

[¶23] “Ah, the villains! What heathens! Yes; dead, dead, so he is... And smeared with something!”

> Russian: — Ишь мерзавцы! То-то нехристи! Да мертвый, мертвый и есть... Вымазали чем-то.

[¶24] Pierre too drew near the church where the thing was that evoked these exclamations, and dimly made out something leaning against the palings surrounding the church. From the words of his comrades who saw better than he did, he found that this was the body of a man, set upright against the palings with its face smeared with soot.

> Russian: Пьер тоже подвинулся к церкви, у которой было то, чтò вызывало восклицания, и смутно увидал что-то прислоненное к ограде церкви. Из слов товарищей, видевших лучше его, он узнал, что это что-то был труп человека, поставленный стоймя у ограды и вымазанный в лице сажей.

[¶25] “Go on! What the devil... Go on! Thirty thousand devils!...” the convoy guards began cursing and the French soldiers, with fresh virulence, drove away with their swords the crowd of prisoners who were gazing at the dead man.

> Russian: — Marchez, sacré nom... Filez... trente mille diables... — послышались ругательства конвойных, и французские солдаты с новым озлоблением разогнали тесаками толпу пленных, смотревшую на мертвого человека.

## 288. Book Thirteen · Chapter XIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/288/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/288/#p-N

[¶0] Through the cross streets of the Khamóvniki quarter the prisoners marched, followed only by their escort and the vehicles and wagons belonging to that escort, but when they reached the supply stores they came among a huge and closely packed train of artillery mingled with private vehicles.

> Russian: По переулкам Хамовников пленные шли одни с своим конвоем и повозками и фурами, принадлежавшими конвойным и ехавшими сзади; но, выйдя к провиантским магазинам, они попали в средину огромного, тесно двигавшегося артиллерийского обоза, перемешанного с частными повозками.

[¶1] At the bridge they all halted, waiting for those in front to get across. From the bridge they had a view of endless lines of moving baggage trains before and behind them. To the right, where the Kalúga road turns near Neskúchny, endless rows of troops and carts stretched away into the distance. These were troops of Beauharnais’ corps which had started before any of the others. Behind, along the riverside and across the Stone Bridge, were Ney’s troops and transport.

> Russian: У самого моста все остановились, дожидаясь того, чтобы продвинулись ехавшие впереди. С моста пленным открылись сзади и впереди бесконечные ряды других двигавшихся обозов. Направо, там, где загибалась Калужская дорога мимо Нескучного, пропадая вдали, тянулись бесконечные ряды войск и обозов. Это были вышедшие прежде всех войска корпуса Богарне; назади, по набережной и через Каменный мост тянулись войска и обозы Нея.

[¶2] Davout’s troops, in whose charge were the prisoners, were crossing the Crimean bridge and some were already debouching into the Kalúga road. But the baggage trains stretched out so that the last of Beauharnais’ train had not yet got out of Moscow and reached the Kalúga road when the vanguard of Ney’s army was already emerging from the Great Ordýnka Street.

> Russian: Войска Даву, к которым принадлежали пленные, шли через Крымский брод и уже отчасти вступали в Калужскую улицу. Но обозы так растянулись, что последние обозы Богарне еще не вышли из Москвы в Калужскую улицу, а голова войск Нея уже выходила из Большой Ордынки.

[¶3] When they had crossed the Crimean bridge the prisoners moved a few steps forward, halted, and again moved on, and from all sides vehicles and men crowded closer and closer together. They advanced the few hundred paces that separated the bridge from the Kalúga road, taking more than an hour to do so, and came out upon the square where the streets of the Transmoskvá ward and the Kalúga road converge, and the prisoners jammed close together had to stand for some hours at that crossway. From all sides, like the roar of the sea, were heard the rattle of wheels, the tramp of feet, and incessant shouts of anger and abuse. Pierre stood pressed against the wall of a charred house, listening to that noise which mingled in his imagination with the roll of the drums.

> Russian: Пройдя Крымский брод, пленные двигались по нескольку шагов и останавливались, и опять двигались, и со всех сторон экипажи и люди всё больше и больше стеснялись. Пройдя более часа те несколько сот шагов, которые отделяют мост от Калужской улицы и дойдя до площади, где сходятся Замоскворецкие улицы с Калужскою, пленные, сжатые в кучу, остановились и несколько часов простояли на этом перекрестке. Со всех сторон слышался неумолкаемый, как шум моря, грохот колес, и топот ног, и неумолкаемые, сердитые крики и ругательства. Пьер стоял прижатый к стене обгорелого дома, слушая этот звук, слившийся в его воображении с звуками барабана.

[¶4] To get a better view, several officer prisoners climbed onto the wall of the half-burned house against which Pierre was leaning.

> Russian: Несколько пленных офицеров, чтобы лучше видеть, влезли на стену обгорелого дома, подле которого стоял Пьер.

[¶5] “What crowds! Just look at the crowds!... They’ve loaded goods even on the cannon! Look there, those are furs!” they exclaimed. “Just see what the blackguards have looted.... There! See what that one has behind in the cart.... Why, those are settings taken from some icons, by heaven!... Oh, the rascals!... See how that fellow has loaded himself up, he can hardly walk! Good lord, they’ve even grabbed those chaises!... See that fellow there sitting on the trunks.... Heavens! They’re fighting.”

> Russian: — Народу-то! Эка народу!.. И на пушках-то навалили! Смотри: меха... — говорили они. — Вишь, стервецы, награбили... Вон у того-то сзади, на телеге... Ведь это — с иконы, ей Богу!.. Это немцы должно быть. И наш мужик, ей Богу !.. Ах, подлецы!.. Вишь навьючился-то, насилу идет! Вот-те на, дрожки и те захватили!.. Вишь уселся на сундуках-то. Батюшки!.. Подрались!..

[¶6] “That’s right, hit him on the snout—on his snout! Like this, we shan’t get away before evening. Look, look there.... Why, that must be Napoleon’s own. See what horses! And the monograms with a crown! It’s like a portable house.... That fellow’s dropped his sack and doesn’t see it. Fighting again... A woman with a baby, and not bad-looking either! Yes, I dare say, that’s the way they’ll let you pass.... Just look, there’s no end to it. Russian wenches, by heaven, so they are! In carriages—see how comfortably they’ve settled themselves!”

> Russian: — Так его по морде-то, по морде! Этак до вечера не дождешься. Гляди, глядите... а это верно самого Наполеона. Видишь, лошади-то какие! в вензелях с короной. Это дом складной. Уронил мешок, не видит. Опять подрались... Женщина с ребеночком и не дурна. Да, как же, так тебя и пропустят... Смотри, и конца нет. Девки русские, ей Богу девки! В колясках ведь как покойно уселись!

[¶7] Again, as at the church in Khamóvniki, a wave of general curiosity bore all the prisoners forward onto the road, and Pierre, thanks to his stature, saw over the heads of the others what so attracted their curiosity. In three carriages involved among the munition carts, closely squeezed together, sat women with rouged faces, dressed in glaring colors, who were shouting something in shrill voices.

> Russian: Опять волна общего любопытства, как и около церкви в Хамовниках, надвинула всех пленных к дороге, и Пьер, благодаря своему росту, через головы других увидал то, чтò так привлекло любопытство пленных. В трех колясках, замешавшихся между зарядными ящиками, ехали, тесно сидя друг на друге, разряженные в ярких цветах, нарумяненные, что-то кричащие пискливыми голосами женщины.

[¶8] From the moment Pierre had recognized the appearance of the mysterious force nothing had seemed to him strange or dreadful: neither the corpse smeared with soot for fun nor these women hurrying away nor the burned ruins of Moscow. All that he now witnessed scarcely made an impression on him—as if his soul, making ready for a hard struggle, refused to receive impressions that might weaken it.

> Russian: С той минуты как Пьер сознал появление таинственной силы, ничто не казалось ему странно или страшно: ни труп, вымазанный для забавы сажей, ни эти женщины, спешившие куда-то, ни пожарища Москвы. Всё, чтò видел теперь Пьер, не производило на него почти никакого впечатления — как будто душа его, готовясь к трудной борьбе, отказывалась принимать впечатления, которые могли ослабить ее.

[¶9] The women’s vehicles drove by. Behind them came more carts, soldiers, wagons, soldiers, gun carriages, carriages, soldiers, ammunition carts, more soldiers, and now and then women.

> Russian: Поезд женщин проехал. За ним тянулись опять телеги, солдаты, фуры, солдаты, кареты, солдаты, ящики, солдаты, изредка женщины.

[¶10] Pierre did not see the people as individuals but saw their movement.

> Russian: Пьер не видал людей отдельно, а видел движение их.

[¶11] All these people and horses seemed driven forward by some invisible power. During the hour Pierre watched them they all came flowing from the different streets with one and the same desire to get on quickly; they all jostled one another, began to grow angry and to fight, white teeth gleamed, brows frowned, ever the same words of abuse flew from side to side, and all the faces bore the same swaggeringly resolute and coldly cruel expression that had struck Pierre that morning on the corporal’s face when the drums were beating.

> Russian: Все эти люди и лошади как будто гнались какою-то невидимою силою. Все они, в продолжение часа, во время которого их наблюдал Пьер, выплывали из разных улиц с одним и тем же желанием скорее пройти; все они одинаково, сталкиваясь с другими, начинали сердиться, драться; оскаливались белые зубы, хмурились брови, перебрасывались всё одни и те же ругательства, и на всех лицах было одно и то же молодечески-решительное и жестко-холодное выражение, которое по утру поразило Пьера при звуке барабана на лице капрала.

[¶12] It was not till nearly evening that the officer commanding the escort collected his men and with shouts and quarrels forced his way in among the baggage trains, and the prisoners, hemmed in on all sides, emerged onto the Kalúga road.

> Russian: Уже перед вечером конвойный начальник собрал свою команду и с криком и спорами втеснился в обозы, и пленные, окруженные со всех сторон, вышли на Калужскую дорогу.

[¶13] They marched very quickly, without resting, and halted only when the sun began to set. The baggage carts drew up close together and the men began to prepare for their night’s rest. They all appeared angry and dissatisfied. For a long time, oaths, angry shouts, and fighting could be heard from all sides. A carriage that followed the escort ran into one of the carts and knocked a hole in it with its pole. Several soldiers ran toward the cart from different sides: some beat the carriage horses on their heads, turning them aside, others fought among themselves, and Pierre saw that one German was badly wounded on the head by a sword.

> Russian: Шли очень скоро, не отдыхая, и остановились только, когда уже солнце стало садиться. Обозы надвинулись одни на других, и люди стали готовиться к ночлегу. Все казались сердитыми и недовольными. Долго с разных сторон слышались ругательства, злобные крики и драки. Карета, ехавшая сзади конвойных, надвинулась на повозку конвойных и пробила ее дышлом. Несколько солдат с разных сторон сбежались к повозке; одни били по головам лошадей, запряженных в карете, сворачивая их, другие дрались между собой, и Пьер видел, что одного немца тяжело ранили тесаком в голову.

[¶14] It seemed that all these men, now that they had stopped amid fields in the chill dusk of the autumn evening, experienced one and the same feeling of unpleasant awakening from the hurry and eagerness to push on that had seized them at the start. Once at a standstill they all seemed to understand that they did not yet know where they were going, and that much that was painful and difficult awaited them on this journey.

> Russian: Казалось, все эти люди испытывали теперь, когда остановились посреди поля в холодных сумерках осеннего вечера, одно и то же чувство неприятного пробуждения от охватившей всех при выходе поспешности и стремительного куда-то движения. Остановившись, все как будто поняли, что неизвестно еще куда идут и что на этом движении много будет тяжелого и трудного.

[¶15] During this halt the escort treated the prisoners even worse than they had done at the start. It was here that the prisoners for the first time received horseflesh for their meat ration.

> Russian: С пленными на этом привале конвойные обращались еще хуже, чем при выступлении. На этом привале в первый раз мясная пища пленных была выдана кониною.

[¶16] From the officer down to the lowest soldier they showed what seemed like personal spite against each of the prisoners, in unexpected contrast to their former friendly relations.

> Russian: От офицеров до последнего солдата было заметно в каждом как будто личное озлобление против каждого из пленных, так неожиданно заменившее прежде дружелюбные отношения.

[¶17] This spite increased still more when, on calling over the roll of prisoners, it was found that in the bustle of leaving Moscow one Russian soldier, who had pretended to suffer from colic, had escaped. Pierre saw a Frenchman beat a Russian soldier cruelly for straying too far from the road, and heard his friend the captain reprimand and threaten to court-martial a noncommissioned officer on account of the escape of the Russian. To the noncommissioned officer’s excuse that the prisoner was ill and could not walk, the officer replied that the order was to shoot those who lagged behind. Pierre felt that that fatal force which had crushed him during the executions, but which he had not felt during his imprisonment, now again controlled his existence. It was terrible, but he felt that in proportion to the efforts of that fatal force to crush him, there grew and strengthened in his soul a power of life independent of it.

> Russian: Озлобление это еще более усилилось, когда при пересчитывании пленных оказалось, что во время суеты, выходя из Москвы, один русский солдат, притворявшийся больным от живота — бежал. Пьер видел, как француз избил русского солдата за то, что тот отошел далеко от дороги, и слышал, как капитан, его приятель, выговаривал унтер-офицеру за побег русского солдата и угрожал ему судом. На отговорку унтер-офицера, что солдат был болен и не мог итти, офицер сказал, что велено пристреливать тех, кто будет отставать. Пьер чувствовал, что та роковая сила, которая смяла его во время казни, и которая была незаметна во время плена, теперь опять овладела его существованием. Ему было страшно; но он чувствовал, как по мере усилий, которые делала роковая сила, чтобы раздавить его, в душе его выростала и крепла независимая от нее сила жизни.

[¶18] He ate his supper of buckwheat soup with horseflesh and chatted with his comrades.

> Russian: Пьер поужинал похлебкою из ржаной муки с лошадиным мясом и поговорил с товарищами.

[¶19] Neither Pierre nor any of the others spoke of what they had seen in Moscow, or of the roughness of their treatment by the French, or of the order to shoot them which had been announced to them. As if in reaction against the worsening of their position they were all particularly animated and gay. They spoke of personal reminiscences, of amusing scenes they had witnessed during the campaign, and avoided all talk of their present situation.

> Russian: Ни Пьер, и никто из товарищей его не говорили ни о том, чтò они видели в Москве, ни о грубости обращения французов, ни о том распоряжении пристреливать, которое было объявлено им: все были, как бы в отпор ухудшающемуся положению, особенно оживлены и веселы. Говорили о личных воспоминаниях, о смешных сценах, виденных во время похода, и заминали разговоры о настоящем положении.

[¶20] The sun had set long since. Bright stars shone out here and there in the sky. A red glow as of a conflagration spread above the horizon from the rising full moon, and that vast red ball swayed strangely in the gray haze. It grew light. The evening was ending, but the night had not yet come. Pierre got up and left his new companions, crossing between the campfires to the other side of the road where he had been told the common soldier prisoners were stationed. He wanted to talk to them. On the road he was stopped by a French sentinel who ordered him back.

> Russian: Солнце давно село. Яркие звезды зажглись кое-где по небу; красное, подобное пожару зарево встающего полного месяца разлилось по краю неба, и огромный, красный шар удивительно колебался в сероватой мгле. Становилось светло. Вечер уже кончился, но ночь еще не начиналась. Пьер встал от своих новых товарищей и пошел между костров на другую сторону дороги, где, ему сказали, стояли пленные солдаты. Ему хотелось поговорить с ними. На дороге французский часовой остановил его и велел воротиться.

[¶21] Pierre turned back, not to his companions by the campfire, but to an unharnessed cart where there was nobody. Tucking his legs under him and dropping his head he sat down on the cold ground by the wheel of the cart and remained motionless a long while sunk in thought. Suddenly he burst out into a fit of his broad, good-natured laughter, so loud that men from various sides turned with surprise to see what this strange and evidently solitary laughter could mean.

> Russian: Пьер вернулся, но не к костру, к товарищам, а к отпряженной повозке, у которой никого не было. Он, поджав ноги и опустив голову, сел на холодную землю у колеса повозки и долго неподвижно сидел, думая. Прошло более часа. Никто не тревожил Пьера. Вдруг он захохотал своим толстым, добродушным смехом так громко, что с разных сторон с удивлением оглянулись люди на этот странный, очевидно-одинокий смех.

[¶22] “Ha-ha-ha!” laughed Pierre. And he said aloud to himself: “The soldier did not let me pass. They took me and shut me up. They hold me captive. What, me? Me? My immortal soul? Ha-ha-ha! Ha-ha-ha!...” and he laughed till tears started to his eyes.

> Russian: — Ха, ха, ха! — смеялся Пьер. И он проговорил вслух сам с собою: — Не пустил меня солдат. Поймали меня, заперли меня. В плену держат меня. Кого меня? Меня? Меня — мою бессмертную душу! Ха, ха, ха!.. Ха, ха, ха!.. — смеялся он с выступившими на глаза слезами.

[¶23] A man got up and came to see what this queer big fellow was laughing at all by himself. Pierre stopped laughing, got up, went farther away from the inquisitive man, and looked around him.

> Russian: Какой-то человек встал и подошел посмотреть, о чем один смеется этот странный, большой человек. Пьер перестал смеяться, встал, отошел подальше от любопытного и оглянулся вокруг себя.

[¶24] The huge, endless bivouac that had previously resounded with the crackling of campfires and the voices of many men had grown quiet, the red campfires were growing paler and dying down. High up in the light sky hung the full moon. Forests and fields beyond the camp, unseen before, were now visible in the distance. And farther still, beyond those forests and fields, the bright, oscillating, limitless distance lured one to itself. Pierre glanced up at the sky and the twinkling stars in its faraway depths. “And all that is me, all that is within me, and it is all I!” thought Pierre. “And they caught all that and put it into a shed boarded up with planks!” He smiled, and went and lay down to sleep beside his companions.

> Russian: Прежде громко шумевший треском костров и говором людей, огромный, нескончаемый бивак затихал; красные огни костров потухали и бледнели. Высоко в светлом небе стоял полный месяц. Леса и поля, невидные прежде вне расположения лагеря, открывались теперь вдали. И еще дальше этих лесов и полей виднелась светлая, колеблющаяся, зовущая в себя бесконечная даль. Пьер взглянул в небо, в глубь уходящих, играющих звезд. «И всё это мое, и всё это во мне, и всё это я!» думал Пьер. «И всё это они поймали и посадили в балаган, загороженный досками!» Он улыбнулся и пошел укладываться спать к своим товарищам.

## 289. Book Thirteen · Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/289/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/289/#p-N

[¶0] In the early days of October another envoy came to Kutúzov with a letter from Napoleon proposing peace and falsely dated from Moscow, though Napoleon was already not far from Kutúzov on the old Kalúga road. Kutúzov replied to this letter as he had done to the one formerly brought by Lauriston, saying that there could be no question of peace.

> Russian: В первых числах октября к Кутузову приезжал еще парламентер с письмом от Наполеона и предложением мира, обманчиво означенным из Москвы, тогда как Наполеон уже был недалеко впереди Кутузова на старой Калужской дороге. Кутузов отвечал на это письмо так же, как на первое, присланное с Лористоном: он сказал, что о мире речи быть не может.

[¶1] Soon after that a report was received from Dórokhov’s guerrilla detachment operating to the left of Tarútino that troops of Broussier’s division had been seen at Formínsk and that being separated from the rest of the French army they might easily be destroyed. The soldiers and officers again demanded action. Generals on the staff, excited by the memory of the easy victory at Tarútino, urged Kutúzov to carry out Dórokhov’s suggestion. Kutúzov did not consider any offensive necessary. The result was a compromise which was inevitable: a small detachment was sent to Formínsk to attack Broussier.

> Russian: Вскоре после этого из партизанского отряда Дорохова, ходившего налево от Тарутина, получено донесение о том, что в Фоминском показались войска, что они состоят из дивизии Брусье, и что дивизия эта, отделенная от других войск, легко может быть истреблена. Солдаты и офицеры опять требовали деятельности. Штабные генералы, возбужденные воспоминанием о легкости победы под Тарутиным, настаивали у Кутузова об исполнении предложения Дорохова. Кутузов не считал нужным никакого наступления. Вышло среднее, то чтò должно было совершиться; послан был в Фоминское небольшой отряд, который должен был атаковать Брусье.

[¶2] By a strange coincidence, this task, which turned out to be a most difficult and important one, was entrusted to Dokhtúrov—that same modest little Dokhtúrov whom no one had described to us as drawing up plans of battles, dashing about in front of regiments, showering crosses on batteries, and so on, and who was thought to be and was spoken of as undecided and undiscerning—but whom we find commanding wherever the position was most difficult all through the Russo-French wars from Austerlitz to the year 1813. At Austerlitz he remained last at the Augezd dam, rallying the regiments, saving what was possible when all were flying and perishing and not a single general was left in the rear guard. Ill with fever he went to Smolénsk with twenty thousand men to defend the town against Napoleon’s whole army. In Smolénsk, at the Malákhov Gate, he had hardly dozed off in a paroxysm of fever before he was awakened by the bombardment of the town—and Smolénsk held out all day long. At the battle of Borodinó, when Bagratión was killed and nine tenths of the men of our left flank had fallen and the full force of the French artillery fire was directed against it, the man sent there was this same irresolute and undiscerning Dokhtúrov—Kutúzov hastening to rectify a mistake he had made by sending someone else there first. And the quiet little Dokhtúrov rode thither, and Borodinó became the greatest glory of the Russian army. Many heroes have been described to us in verse and prose, but of Dokhtúrov scarcely a word has been said.

> Russian: По странной случайности, это назначение — самое трудное и самое важное, как оказалось впоследствии, получил Дохтуров; тот самый, скромный, маленький Дохтуров, которого никто не описывал нам составляющим планы сражений, летающим перед полками, кидающим кресты на батареи, и т. п., которого считали и называли нерешительным и непроницательным, но тот самый Дохтуров, которого, во время всех войн русских с французами, с Аустерлица и до 13-го года, мы находим начальствующим везде, где только положение трудно. В Аустерлице он остается последним у плотины Аугеста, собирая полки, спасая чтò можно, когда всё бежит и гибнет, и ни одного генерала нет в ариергарде. Он, больной в лихорадке, идет в Смоленск с 20-ю тысячами защищать город против всей Наполеоновской армии. В Смоленске, едва задремал он на Малаховских воротах, в пароксизме лихорадки, его будит канонада по Смоленску, и Смоленск держится целый день. В Бородинском сражении, когда убит Багратион и войска нашего левого фланга перебиты в пропорции 9 к 1, и вся сила французской артиллерии направлена туда, посылается ни кто другой, а именно нерешительный и непроницательный Дохтуров, и Кутузов торопится поправить свою ошибку, когда он послал было туда другого. И маленький, тихенький Дохтуров едет туда, и Бородино — лучшая слава русского войска. И много героев описано нам в стихах и прозе, но о Дохтурове почти ни слова.

[¶3] It was Dokhtúrov again whom they sent to Formínsk and from there to Málo-Yaroslávets, the place where the last battle with the French was fought and where the obvious disintegration of the French army began; and we are told of many geniuses and heroes of that period of the campaign, but of Dokhtúrov nothing or very little is said and that dubiously. And this silence about Dokhtúrov is the clearest testimony to his merit.

> Russian: Опять Дохтурова посылают туда в Фоминское и оттуда в Малый Ярославец, в то место, где было последнее сражение с французами, и в то место, с которого очевидно уже начинается погибель французов, и опять много гениев и героев описывают нам в этот период кампании, но о Дохтурове ни слова, или очень мало, или сомнительно. Это-то умолчание о Дохтурове очевиднее всего доказывает его достоинства.

[¶4] It is natural for a man who does not understand the workings of a machine to imagine that a shaving that has fallen into it by chance and is interfering with its action and tossing about in it is its most important part. The man who does not understand the construction of the machine cannot conceive that the small connecting cogwheel which revolves quietly is one of the most essential parts of the machine, and not the shaving which merely harms and hinders the working.

> Russian: Естественно, что для человека, не понимающего хода машины, при виде ее действия кажется, что важнейшая часть этой машины есть та щепка, которая случайно попала в нее и, мешая ее ходу, треплется в ней. Человек, не знающий устройства машины, не может понять того, что не эта портящая и мешающая делу щепка, а та маленькая, передаточная шестерня, которая не слышно вертится, есть одна из существеннейших частей машины.

[¶5] On the tenth of October when Dokhtúrov had gone halfway to Formínsk and stopped at the village of Aristóvo, preparing faithfully to execute the orders he had received, the whole French army having, in its convulsive movement, reached Murat’s position apparently in order to give battle—suddenly without any reason turned off to the left onto the new Kalúga road and began to enter Formínsk, where only Broussier had been till then. At that time Dokhtúrov had under his command, besides Dórokhov’s detachment, the two small guerrilla detachments of Figner and Seslávin.

> Russian: 10-го октября, в тот самый день, как Дохтуров прошел половину дороги до Фоминского и остановился в деревне Аристове, приготавливаясь в точности исполнить отданное приказание, всё французское войско, в своем судорожном движении дойдя до позиции Мюрата, как казалось для того, чтобы дать сражение, вдруг без причины повернуло влево на новую, Калужскую дорогу и стало входить в Фоминское, в котором прежде стоял один Брусье. У Дохтурова под командою в это время были, кроме Дорохова, два небольшие отряда Фигнера и Сеславина.

[¶6] On the evening of October 11 Seslávin came to the Aristóvo headquarters with a French guardsman he had captured. The prisoner said that the troops that had entered Formínsk that day were the vanguard of the whole army, that Napoleon was there and the whole army had left Moscow four days previously. That same evening a house serf who had come from Bórovsk said he had seen an immense army entering the town. Some Cossacks of Dokhtúrov’s detachment reported having sighted the French Guards marching along the road to Bórovsk. From all these reports it was evident that where they had expected to meet a single division there was now the whole French army marching from Moscow in an unexpected direction—along the Kalúga road. Dokhtúrov was unwilling to undertake any action, as it was not clear to him now what he ought to do. He had been ordered to attack Formínsk. But only Broussier had been there at that time and now the whole French army was there. Ermólov wished to act on his own judgment, but Dokhtúrov insisted that he must have Kutúzov’s instructions. So it was decided to send a dispatch to the staff.

> Russian: Вечером 11-го октября Сеславин приехал в Аристово к начальству с пойманным пленным французским гвардейцем. Пленный говорил, что войска, вошедшие нынче в Фоминское, составляли авангард всей большой армии, что Наполеон был тут же, что армия вся уже пятый день вышла из Москвы. В тот же вечер дворовый человек, пришедший из Боровска, рассказал, как он видел вступление огромного войска в город. Казаки из отряда Дорохова доносили, что они видели французскую гвардию, шедшую по дороге к Боровску. Из всех этих известий стало очевидно, что там, где думали найти одну дивизию, теперь была вся армия французов, шедшая из Москвы по неожиданному направлению — по старой Калужской дороге. Дохтуров ничего не хотел предпринимать, так как ему не ясно было теперь, в чем состоит его обязанность. Ему велено было атаковать Фоминское. Но в Фоминском прежде был один Брусье, теперь была вся французская армия. Ермолов хотел поступить по своему усмотрению, но Дохтуров настаивал на том, что ему нужно иметь приказание от светлейшего. Решено было послать донесение в штаб.

[¶7] For this purpose a capable officer, Bolkhovítinov, was chosen, who was to explain the whole affair by word of mouth, besides delivering a written report. Toward midnight Bolkhovítinov, having received the dispatch and verbal instructions, galloped off to the General Staff accompanied by a Cossack with spare horses.

> Russian: Для этого избран толковый офицер, Болховитинов, который кроме письменного донесения должен был на словах рассказать всё дело. В 12-м часу ночи Болховитинов, получив конверт и словесное приказание, поскакал, сопутствуемый казаком, с запасными лошадьми в главный штаб.

## 290. Book Thirteen · Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/290/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/290/#p-N

[¶0] It was a warm, dark, autumn night. It had been raining for four days. Having changed horses twice and galloped twenty miles in an hour and a half over a sticky, muddy road, Bolkhovítinov reached Litashëvka after one o’clock at night. Dismounting at a cottage on whose wattle fence hung a signboard, GENERAL STAFF, and throwing down his reins, he entered a dark passage.

> Russian: Ночь была темная, теплая, осенняя. Шел дождик уже четвертый день. Два раза переменив лошадей и в полтора часа проскакав 30 верст по грязной вязкой дороге, Болховитинов во втором часу ночи был в Леташевке. Слезши у избы, на плетневом заборе которой была вывеска: «Главный Штаб», и бросив лошадь, он вошел в темные сени.

[¶1] “The general on duty, quick! It’s very important!” said he to someone who had risen and was sniffing in the dark passage.

> Russian: — Дежурного генерала скорее! Очень важное! — проговорил он кому-то, поднимавшемуся и сопевшему в темноте сеней.

[¶2] “He has been very unwell since the evening and this is the third night he has not slept,” said the orderly pleadingly in a whisper. “You should wake the captain first.”

> Russian: — С вечера нездоровы очень были, третью ночь не спят, — заступнически прошептал денщицкий голос. — Уж вы капитана разбудите сначала.

[¶3] “But this is very important, from General Dokhtúrov,” said Bolkhovítinov, entering the open door which he had found by feeling in the dark. The orderly had gone in before him and began waking somebody. “Your honor, your honor! A courier.” “What? What’s that? From whom?” came a sleepy voice.

> Russian: — Очень важное, от генерала Дохтурова, — сказал Болховитинов, входя в ощупанную им растворенную дверь. Денщик прошел вперед его и стал будить кого-то. — Ваше благородие, ваше благородие — кульер. — Чтò, чтò? от кого? — проговорил чей-то сонный голос.

[¶4] “From Dokhtúrov and from Alexéy Petróvich. Napoleon is at Formínsk,” said Bolkhovítinov, unable to see in the dark who was speaking but guessing by the voice that it was not Konovnítsyn.

> Russian: — От Дохтурова и от Алексея Петровича. Наполеон в Фоминском, — сказал Болховитинов, не видя в темноте того, кто спрашивал его, но по звуку голоса предполагая, что это был не Коновницын.

[¶5] The man who had wakened yawned and stretched himself.

> Russian: Разбуженный человек зевал и тянулся.

[¶6] “I don’t like waking him,” he said, fumbling for something. “He is very ill. Perhaps this is only a rumor.”

> Russian: — Будить-то мне его не хочется, — сказал он, ощупывая что-то. — Больнешенек! Может так, слухи.

[¶7] “Here is the dispatch,” said Bolkhovítinov. “My orders are to give it at once to the general on duty.”

> Russian: — Вот донесение, — сказал Болховитинов: — велено сейчас же передать дежурному генералу.

[¶8] “Wait a moment, I’ll light a candle. You damned rascal, where do you always hide it?” said the voice of the man who was stretching himself, to the orderly. (This was Shcherbínin, Konovnítsyn’s adjutant.) “I’ve found it, I’ve found it!” he added.

> Russian: — Постойте, огня зажгу. Куда ты, проклятый, всегда засунешь? — обращаясь к денщику, сказал тянувшийся человек. Это был Щербинин, адъютант Коновницына. — Нашел, нашел, — прибавил он.

[¶9] The orderly was striking a light and Shcherbínin was fumbling for something on the candlestick.

> Russian: Денщик рубил огонь, Щербинин ощупывал подсвечник.

[¶10] “Oh, the nasty beasts!” said he with disgust.

> Russian: — Ах, мерзкие, — с отвращением сказал он.

[¶11] By the light of the sparks Bolkhovítinov saw Shcherbínin’s youthful face as he held the candle, and the face of another man who was still asleep. This was Konovnítsyn.

> Russian: При свете искр Болховитинов увидел молодое лицо Щербинина со свечей и в переднем углу еще спящего человека. Это был Коновницын.

[¶12] When the flame of the sulphur splinters kindled by the tinder burned up, first blue and then red, Shcherbínin lit the tallow candle, from the candlestick of which the cockroaches that had been gnawing it were running away, and looked at the messenger. Bolkhovítinov was bespattered all over with mud and had smeared his face by wiping it with his sleeve.

> Russian: Когда сначала синим и потом красным пламенем загорелись серники о трут, Щербинин зажег сальную свечку, с подсвечника которой побежали обгладывавшие ее прусаки, и осмотрел вестника. Болховитинов был весь в грязи и, рукавом обтираясь, размазывал себе лицо.

[¶13] “Who gave the report?” inquired Shcherbínin, taking the envelope.

> Russian: — Да кто доносит? — сказал Щербинин, взяв конверт.

[¶14] “The news is reliable,” said Bolkhovítinov. “Prisoners, Cossacks, and the scouts all say the same thing.”

> Russian: — Известие верное, — сказал Болховитинов. — И пленные, и казаки, и лазутчики, все единогласно показывают одно и то же.

[¶15] “There’s nothing to be done, we’ll have to wake him,” said Shcherbínin, rising and going up to the man in the nightcap who lay covered by a greatcoat. “Peter Petróvich!” said he. (Konovnítsyn did not stir.) “To the General Staff!” he said with a smile, knowing that those words would be sure to arouse him. And in fact the head in the nightcap was lifted at once. On Konovnítsyn’s handsome, resolute face with cheeks flushed by fever, there still remained for an instant a faraway dreamy expression remote from present affairs, but then he suddenly started and his face assumed its habitual calm and firm appearance.

> Russian: — Нечего делать, надо будить, — сказал Щербинин, вставая и подходя к человеку в ночном колпаке, укрытому шинелью; — Петр Петрович! — проговорил он. Коновницын не шевелился. — В главный штаб! — проговорил он улыбнувшись, зная, что эти слова наверное разбудят его. И действительно, голова в ночном колпаке поднялась тотчас же. На красивом, твердом лице Коновницына с лихорадочно-воспаленными щеками, на мгновение оставалось еще выражение далеких от настоящего положения мечтаний сна, но потом вдруг он вздрогнул: лицо это приняло обычно-спокойное и твердое выражение.

[¶16] “Well, what is it? From whom?” he asked immediately but without hurry, blinking at the light. While listening to the officer’s report Konovnítsyn broke the seal and read the dispatch. Hardly had he done so before he lowered his legs in their woolen stockings to the earthen floor and began putting on his boots. Then he took off his nightcap, combed his hair over his temples, and donned his cap.

> Russian: — Ну чтò такое? От кого? — неторопливо, но тотчас же спросил он, мигая от света. Слушая донесение офицера, Коновницын распечатал и прочел. Едва прочтя, он опустил ноги в шерстяных чулках на земляной пол и стал обуваться. Потом снял колпак и, причесав виски, надел фуражку.

[¶17] “Did you get here quickly? Let us go to his Highness.”

> Russian: — Ты скоро доехал? Пойдем к светлейшему.

[¶18] Konovnítsyn had understood at once that the news brought was of great importance and that no time must be lost. He did not consider or ask himself whether the news was good or bad. That did not interest him. He regarded the whole business of the war not with his intelligence or his reason but by something else. There was within him a deep unexpressed conviction that all would be well, but that one must not trust to this and still less speak about it, but must only attend to one’s own work. And he did his work, giving his whole strength to the task.

> Russian: Коновницын тотчас понял, что привезенное известие имело большую важность, и что нельзя медлить. Хорошо ли, дурно ли это было, он не думал и не спрашивал себя. Его это не интересовало. На всё дело войны он смотрел не умом, не рассуждением, а чем-то другим. В душе его было глубокое, не высказанное убеждение, что всё будет хорошо; но что этому верить не надо, и тем более не надо говорить этого, а надо делать только свое дело. И это свое дело он делал, отдавая ему все свои силы.

[¶19] Peter Petróvich Konovnítsyn, like Dokhtúrov, seems to have been included merely for propriety’s sake in the list of the so-called heroes of 1812—the Barclays, Raévskis, Ermólovs, Plátovs, and Milorádoviches. Like Dokhtúrov he had the reputation of being a man of very limited capacity and information, and like Dokhtúrov he never made plans of battle but was always found where the situation was most difficult. Since his appointment as general on duty he had always slept with his door open, giving orders that every messenger should be allowed to wake him up. In battle he was always under fire, so that Kutúzov reproved him for it and feared to send him to the front, and like Dokhtúrov he was one of those unnoticed cogwheels that, without clatter or noise, constitute the most essential part of the machine.

> Russian: Петр Петрович Коновницын, так же, как и Дохтуров, только как бы из приличия внесенный в список так называемых героев 12-го года — Барклаев, Раевских, Ермоловых, Платовых, Милорадовичей, так же, как и Дохтуров, пользовался репутацией человека весьма ограниченных способностей и сведений, и так же, как и Дохтуров, Коновницын никогда не делал проектов сражений, но всегда находился там, где было труднее всего; спал всегда с раскрытою дверью с тех пор, как был назначен дежурным генералом, приказывая каждому посланному будить себя, всегда во время сраженья был под огнем, так что Кутузов упрекал его за то и боялся посылать, и был так же, как и Дохтуров, одною из тех незаметных шестерен, которые, не треща и не шумя, составляют самую существенную часть машины.

[¶20] Coming out of the hut into the damp, dark night Konovnítsyn frowned—partly from an increased pain in his head and partly at the unpleasant thought that occurred to him, of how all that nest of influential men on the staff would be stirred up by this news, especially Bennigsen, who ever since Tarútino had been at daggers drawn with Kutúzov; and how they would make suggestions, quarrel, issue orders, and rescind them. And this premonition was disagreeable to him though he knew it could not be helped.

> Russian: Выходя из избы в сырую, темную ночь, Коновницын нахмурился частью от головной усилившейся боли, частью от неприятной, пришедшей ему в голову мысли о том, как теперь взволнуется всё это гнездо штабных, влиятельных людей, при этом известии, в особенности Бенигсен, после Тарутина бывший на ножах с Кутузовым; как будут предлагать, спорить, приказывать, отменять. И это предчувствие неприятно ему было, хотя он и знал, что без этого нельзя.

[¶21] And in fact Toll, to whom he went to communicate the news, immediately began to expound his plans to a general sharing his quarters, until Konovnítsyn, who listened in weary silence, reminded him that they must go to see his Highness.

> Russian: Действительно, Толь, к которому он зашел сообщить новое известие, тотчас же стал излагать свои соображения генералу, жившему с ним, и Коновницын молча и устало слушавший, напомнил ему, что надо итти к светлейшему.

## 291. Book Thirteen · Chapter XVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/291/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/291/#p-N

[¶0] Kutúzov like all old people did not sleep much at night. He often fell asleep unexpectedly in the daytime, but at night, lying on his bed without undressing, he generally remained awake thinking.

> Russian: Кутузов, как и все старые люди, мало сыпал по ночам. Он днем часто неожиданно задремывал; но ночью он, лежа не раздетый на своей постеле, большею частию не спал и думал.

[¶1] So he lay now on his bed, supporting his large, heavy, scarred head on his plump hand, with his one eye open, meditating and peering into the darkness.

> Russian: Так он лежал и теперь на своей кровати, облокотив тяжелую, большую, изуродованную голову на пухлую руку и думал, открытым одним глазом присматриваясь к темноте.

[¶2] Since Bennigsen, who corresponded with the Emperor and had more influence than anyone else on the staff, had begun to avoid him, Kutúzov was more at ease as to the possibility of himself and his troops being obliged to take part in useless aggressive movements. The lesson of the Tarútino battle and of the day before it, which Kutúzov remembered with pain, must, he thought, have some effect on others too.

> Russian: С тех пор как Бенигсен, переписывавшийся с государем и имевший более всех силы в штабе, избегал его, Кутузов был спокойнее в том отношении, что его с войсками не заставят опять участвовать в бесполезных наступательных действиях. Урок Тарутинского сражения и кануна его, болезненно памятный Кутузову, тоже должен был подействовать, думал он.

[¶3] “They must understand that we can only lose by taking the offensive. Patience and time are my warriors, my champions,” thought Kutúzov. He knew that an apple should not be plucked while it is green. It will fall of itself when ripe, but if picked unripe the apple is spoiled, the tree is harmed, and your teeth are set on edge. Like an experienced sportsman he knew that the beast was wounded, and wounded as only the whole strength of Russia could have wounded it, but whether it was mortally wounded or not was still an undecided question. Now by the fact of Lauriston and Barthélemi having been sent, and by the reports of the guerrillas, Kutúzov was almost sure that the wound was mortal. But he needed further proofs and it was necessary to wait.

> Russian: «Они должны понять, что мы только можем проиграть, действуя наступательно. Терпение и время, вот мои воины-богатыри!» думал Кутузов. Он знал, что не надо срывать яблока, пока оно зелено. Оно само упадет, когда будет зрело, а сорвешь зелено, испортишь яблоко и дерево, и сам оскомину набьешь. Он, как опытный охотник, знал, что зверь ранен, ранен так, как только могла ранить вся русская сила, но смертельно или нет, это был еще неразъясненный вопрос. Теперь, по присылкам Лористона и Бертелеми и по донесениям партизанов, Кутузов почти знал, что он ранен смертельно. Но нужны были еще доказательства, надо было ждать.

[¶4] “They want to run to see how they have wounded it. Wait and we shall see! Continual maneuvers, continual advances!” thought he. “What for? Only to distinguish themselves! As if fighting were fun. They are like children from whom one can’t get any sensible account of what has happened because they all want to show how well they can fight. But that’s not what is needed now.

> Russian: «Им хочется бежать посмотреть, как они его убили. Подождите, увидите. Всё маневры, всё наступления!» думал он. «К чему? Всё отличиться. Точно что-то веселое есть в том, чтобы драться. Они точно дети, от которых не добьешся толку, как было дело, оттого что все хотят доказать, как они умеют драться. Да не в том теперь дело».

[¶5] “And what ingenious maneuvers they all propose to me! It seems to them that when they have thought of two or three contingencies” (he remembered the general plan sent him from Petersburg) “they have foreseen everything. But the contingencies are endless.”

> Russian: «И какие искусные маневры предлагают мне все эти! Им кажется, что когда они выдумали две-три случайности (он вспомнил об общем плане из Петербурга), они выдумали их все. А им всем нет числа!»

[¶6] The undecided question as to whether the wound inflicted at Borodinó was mortal or not had hung over Kutúzov’s head for a whole month. On the one hand the French had occupied Moscow. On the other Kutúzov felt assured with all his being that the terrible blow into which he and all the Russians had put their whole strength must have been mortal. But in any case proofs were needed; he had waited a whole month for them and grew more impatient the longer he waited. Lying on his bed during those sleepless nights he did just what he reproached those younger generals for doing. He imagined all sorts of possible contingencies, just like the younger men, but with this difference, that he saw thousands of contingencies instead of two or three and based nothing on them. The longer he thought the more contingencies presented themselves. He imagined all sorts of movements of the Napoleonic army as a whole or in sections—against Petersburg, or against him, or to outflank him. He thought too of the possibility (which he feared most of all) that Napoleon might fight him with his own weapon and remain in Moscow awaiting him. Kutúzov even imagined that Napoleon’s army might turn back through Medýn and Yukhnóv, but the one thing he could not foresee was what happened—the insane, convulsive stampede of Napoleon’s army during its first eleven days after leaving Moscow: a stampede which made possible what Kutúzov had not yet even dared to think of—the complete extermination of the French. Dórokhov’s report about Broussier’s division, the guerrillas’ reports of distress in Napoleon’s army, rumors of preparations for leaving Moscow, all confirmed the supposition that the French army was beaten and preparing for flight. But these were only suppositions, which seemed important to the younger men but not to Kutúzov. With his sixty years’ experience he knew what value to attach to rumors, knew how apt people who desire anything are to group all news so that it appears to confirm what they desire, and he knew how readily in such cases they omit all that makes for the contrary. And the more he desired it the less he allowed himself to believe it. This question absorbed all his mental powers. All else was to him only life’s customary routine. To such customary routine belonged his conversations with the staff, the letters he wrote from Tarútino to Madame de Staël, the reading of novels, the distribution of awards, his correspondence with Petersburg, and so on. But the destruction of the French, which he alone foresaw, was his heart’s one desire.

> Russian: Неразрешенный вопрос о том, смертельна или не смертельна была рана, нанесенная в Бородине, уже целый месяц висел над головой Кутузова. С одной стороны французы заняли Москву. С другой стороны несомненно всем существом своим Кутузов чувствовал, что тот страшный удар, в котором он вместе со всеми русскими людьми напряг все свои силы, должен был быть смертелен. Но во всяком случае нужны были доказательства, и он ждал их уже месяц и чем дальше проходило время, тем нетерпеливее он становился. Лежа на своей постели в свои бессонные ночи, он делал то самое, чтò делала эта молодежь генералов, то самое, за чтò он упрекал их. Он придумывал все возможные случайности так же, как и молодежь, но с тою разницей только, что он ничего не основывал на этих предположениях, и что он видел их не две и три, а тысячи. Чем дальше он думал, тем больше их представлялось. Он придумывал всякого рода движения Наполеоновской армии, всей или частей ее — к Петербургу, на него, в обход его, придумывал (чего он больше всего боялся) и ту случайность, что Наполеон станет бороться против него его же оружием, что он останется в Москве, выжидая его. Кутузов придумывал даже движение Наполеоновской армии назад на Медынь и Юхнов; но одного, чего он не мог предвидеть, это того, чтò совершилось, того безумного, судорожного метания войска Наполеона в продолжение первых одиннадцати дней его выступления из Москвы, — метания, которое сделало возможным то, о чем всё-таки не смел еще тогда думать Кутузов: совершенное истребление французов. Донесения Дорохова о дивизии Брусье, известия от партизанов о бедствиях армии Наполеона, слухи о сборах к выступлению из Москвы — всё подтверждало предположение, что французская армия разбита и сбирается бежать; но это были только предположения, казавшиеся важными для молодежи, но не для Кутузова. Он с своею шестидесятилетнею опытностью знал, какой вес надо приписывать слухам, знал, как способны люди, желающие чего-нибудь, группировать все известия так, что они как будто подтверждают желаемое, и знал, как в этом случае охотно упускают всё противоречащее. И чем больше желал этого Кутузов, тем меньше он позволял себе этому верить. Вопрос этот занимал все его душевные силы. Всё остальное было для него только привычным исполнением жизни. Таким привычным исполнением и подчинением жизни были его разговоры с штабными, письма к m-me Staël, которые он писал из Тарутина, чтение романов, раздачи наград, переписка с Петербургом и т. п. Но погибель французов, предвиденная им одним, было его душевное, единственное желание.

[¶7] On the night of the eleventh of October he lay leaning on his arm and thinking of that.

> Russian: В ночь 11-го октября он лежал, облокотившись на руку, и думал об этом.

[¶8] There was a stir in the next room and he heard the steps of Toll, Konovnítsyn, and Bolkhovítinov.

> Russian: В соседней комнате зашевелилось и послышались шаги Толя, Коновницына и Болховитинова.

[¶9] “Eh, who’s there? Come in, come in! What news?” the field marshal called out to them.

> Russian: — Эй, кто там? Войдите, войди! Чтò новенького? — окликнул их фельдмаршал.

[¶10] While a footman was lighting a candle, Toll communicated the substance of the news.

> Russian: Пока лакей зажигал свечку, Толь рассказывал содержание известий.

[¶11] “Who brought it?” asked Kutúzov with a look which, when the candle was lit, struck Toll by its cold severity.

> Russian: — Кто привез? — спросил Кутузов с лицом, поразившим Толя, когда загорелась свеча, своею холодною строгостью.

[¶12] “There can be no doubt about it, your Highness.”

> Russian: — Не может быть сомнения, ваша светлость.

[¶13] “Call him in, call him here.”

> Russian: — Позови, позови его сюда!

[¶14] Kutúzov sat up with one leg hanging down from the bed and his big paunch resting against the other which was doubled under him. He screwed up his seeing eye to scrutinize the messenger more carefully, as if wishing to read in his face what preoccupied his own mind.

> Russian: Кутузов сидел, спустив одну ногу с кровати и навалившись большим животом на другую, согнутую ногу. Он щурил свой зрячий глаз, чтобы лучше рассмотреть посланного, как будто в его чертах он хотел прочесть то, чтò занимало его.

[¶15] “Tell me, tell me, friend,” said he to Bolkhovítinov in his low, aged voice, as he pulled together the shirt which gaped open on his chest, “come nearer—nearer. What news have you brought me? Eh? That Napoleon has left Moscow? Are you sure? Eh?”

> Russian: — Скажи, скажи, дружок, — сказал он Болховитинову своим тихим, старческим голосом, закрывая распахнувшуюся на груди рубашку. — Подойди, подойди поближе. Какие ты привез мне весточки? А? Наполеон из Москвы ушел? Воистину так? А?

[¶16] Bolkhovítinov gave a detailed account from the beginning of all he had been told to report.

> Russian: Болховитинов подробно доносил сначала всё то, чтò ему было приказано.

[¶17] “Speak quicker, quicker! Don’t torture me!” Kutúzov interrupted him.

> Russian: — Говори, говори скорее, не томи душу, — перебил его Кутузов.

[¶18] Bolkhovítinov told him everything and was then silent, awaiting instructions. Toll was beginning to say something but Kutúzov checked him. He tried to say something, but his face suddenly puckered and wrinkled; he waved his arm at Toll and turned to the opposite side of the room, to the corner darkened by the icons that hung there.

> Russian: Болховитинов рассказал всё и замолчал, ожидая приказания. Толь начал было говорить что-то, но Кутузов перебил его. Он хотел сказать что-то, но вдруг лицо его сщурилось, сморщилось; он, махнув рукой на Толя, повернулся в противную сторону, к красному углу избы, черневшему от образов.

[¶19] “O Lord, my Creator, Thou has heard our prayer...” said he in a tremulous voice with folded hands. “Russia is saved. I thank Thee, O Lord!” and he wept.

> Russian: — Господи, Создатель мой! Внял Ты молитве нашей... — дрожащим голосом сказал он, сложив руки. — Спасена Россия. Благодарю Тебя, Господи! И он заплакал.

## 292. Book Thirteen · Chapter XVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/292/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/292/#p-N

[¶0] From the time he received this news to the end of the campaign all Kutúzov’s activity was directed toward restraining his troops, by authority, by guile, and by entreaty, from useless attacks, maneuvers, or encounters with the perishing enemy. Dokhtúrov went to Málo-Yaroslávets, but Kutúzov lingered with the main army and gave orders for the evacuation of Kalúga—a retreat beyond which town seemed to him quite possible.

> Russian: Со времени известия о выходе французов из Москвы и до конца кампании, вся деятельность Кутузова заключается только в том, чтобы властию, хитростию, просьбами удерживать свои войска от бесполезных наступлений, маневров и столкновений с гибнущим врагом. Дохтуров идет к Малоярославцу, но Кутузов медлит со всею армией и отдает приказания об очищении Калуги, отступление за которую представляется ему весьма возможным.

[¶1] Everywhere Kutúzov retreated, but the enemy without waiting for his retreat fled in the opposite direction.

> Russian: Кутузов везде отступает, но неприятель, не дожидаясь его отступления, бежит назад в противную сторону.

[¶2] Napoleon’s historians describe to us his skilled maneuvers at Tarútino and Málo-Yaroslávets, and make conjectures as to what would have happened had Napoleon been in time to penetrate into the rich southern provinces.

> Russian: Историки Наполеона описывают нам искусный маневр eго на Тарутино и Малоярославец и делают предположения о том, чтò бы было, если бы Наполеон успел проникнуть в богатые полуденные губернии.

[¶3] But not to speak of the fact that nothing prevented him from advancing into those southern provinces (for the Russian army did not bar his way), the historians forget that nothing could have saved his army, for then already it bore within itself the germs of inevitable ruin. How could that army—which had found abundant supplies in Moscow and had trampled them underfoot instead of keeping them, and on arriving at Smolénsk had looted provisions instead of storing them—how could that army recuperate in Kalúga province, which was inhabited by Russians such as those who lived in Moscow, and where fire had the same property of consuming what was set ablaze?

> Russian: Но не говоря о том, что ничто не мешало Наполеону итти в эти полуденные губернии (так как русская армия давала ему дорогу) историки забывают то, что армия Наполеона не могла быть спасена ничем, потому что она в самой себе несла уже тогда неизбежные условия гибели. Почему эта армия, нашедшая обильное продовольствие в Москве и не могшая удержать его, а стоптавшая его под ногами, эта армия, которая, придя в Смоленск, не разбирала продовольствия, а грабила его, почему эта армия могла бы поправиться в Калужской губернии, населенной теми же русскими, как и в Москве и с тем же свойством огня сжигать то, чтò зажигают?

[¶4] That army could not recover anywhere. Since the battle of Borodinó and the pillage of Moscow it had borne within itself, as it were, the chemical elements of dissolution.

> Russian: Армия не могла нигде поправиться. Она, с Бородинского сражения и грабежа Москвы, несла в себе уже как бы химические условия разложения.

[¶5] The members of what had once been an army—Napoleon himself and all his soldiers--fled without knowing whither, each concerned only to make his escape as quickly as possible from this position, of the hopelessness of which they were all more or less vaguely conscious.

> Russian: Люди этой бывшей армии бежали с своими предводителями сами не зная куда, желая (Наполеон и каждый солдат) только одного: выпутаться лично как можно скорее из того безвыходного положения, которое, хотя и неясно, они все сознавали.

[¶6] So it came about that at the council at Málo-Yaroslávets, when the generals pretending to confer together expressed various opinions, all mouths were closed by the opinion uttered by the simple-minded soldier Mouton who, speaking last, said what they all felt: that the one thing needful was to get away as quickly as possible; and no one, not even Napoleon, could say anything against that truth which they all recognized.

> Russian: Только поэтому, на совете в Малоярославце, когда притворяясь, что они, генералы, совещаются, подавая разные мнения, последнее мнение простодушного солдата Мутона, сказавшего то, чтò все думали, что надо только уйти как можно скорее, закрыло все рты, и никто, даже Наполеон не мог сказать ничего против этой, всеми сознаваемой истины.

[¶7] But though they all realized that it was necessary to get away, there still remained a feeling of shame at admitting that they must flee. An external shock was needed to overcome that shame, and this shock came in due time. It was what the French called “le hourra de l’Empereur.”

> Russian: Но хотя все и знали, что надо было уйти, оставался еще стыд сознания того, что надо бежать. И нужен был внешний толчок, который победил бы этот стыд. И толчок этот явился в нужное время. Это было так называемое у французов, le Hourra de l’Empereur.

[¶8] The day after the council at Málo-Yaroslávets Napoleon rode out early in the morning amid the lines of his army with his suite of marshals and an escort, on the pretext of inspecting the army and the scene of the previous and of the impending battle. Some Cossacks on the prowl for booty fell in with the Emperor and very nearly captured him. If the Cossacks did not capture Napoleon then, what saved him was the very thing that was destroying the French army, the booty on which the Cossacks fell. Here as at Tarútino they went after plunder, leaving the men. Disregarding Napoleon they rushed after the plunder and Napoleon managed to escape.

> Russian: На другой день после совета, Наполеон, рано утром, притворяясь, что хочет осматривать войска и поле прошедшего и будущего сражения, с свитой маршалов и конвоя, ехал по середине линии расположения войск. Казаки, шнырявшие около добычи, наткнулись на самого императора и чуть-чуть не поймали его. Ежели казаки не поймали в этот раз Наполеона, то спасло его то же, чтò губило французов: добыча, на которую и в Тарутине и здесь, оставляя людей, бросались казаки. Они, не обращая внимания на Наполеона, бросились на добычу, и Наполеон успел уйти.

[¶9] When les enfants du Don might so easily have taken the Emperor himself in the midst of his army, it was clear that there was nothing for it but to fly as fast as possible along the nearest, familiar road. Napoleon with his forty-year-old stomach understood that hint, not feeling his former agility and boldness, and under the influence of the fright the Cossacks had given him he at once agreed with Mouton and issued orders—as the historians tell us—to retreat by the Smolénsk road.

> Russian: Когда вот-вот les enfants du Don могли поймать самого императора в середине его армии, ясно было, что нечего больше делать, как только бежать как можно скорее по ближайшей знакомой дороге. Наполеон, с своим 40-летним брюшком, не чувствуя в себе уже прежней поворотливости и смелости, понял этот намек. И под влиянием страха, которого он набрался от казаков, тотчас же согласился с Мутоном, и отдал, как говорят историки, приказание об отступлении назад на Смоленскую дорогу.

[¶10] That Napoleon agreed with Mouton, and that the army retreated, does not prove that Napoleon caused it to retreat, but that the forces which influenced the whole army and directed it along the Mozháysk (that is, the Smolénsk) road acted simultaneously on him also.

> Russian: То, что Наполеон согласился с Мутоном, и что войска пошли назад, не доказывает того, что он приказал это, но что силы, действовавшие на всю армию, в смысле направления ее по Можайской дороге, одновременно действовали и на Наполеона.

## 293. Book Thirteen · Chapter XIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/293/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/293/#p-N

[¶0] A man in motion always devises an aim for that motion. To be able to go a thousand miles he must imagine that something good awaits him at the end of those thousand miles. One must have the prospect of a promised land to have the strength to move.

> Russian: Когда человек находится в движении, он всегда придумывает себе цель этого движения. Для того чтобы итти тысячу верст, человеку необходимо думать, что что-то хорошее есть за этими 1000-ю верст. Нужно представление об обетованной земле для того, чтоб иметь силы двигаться.

[¶1] The promised land for the French during their advance had been Moscow, during their retreat it was their native land. But that native land was too far off, and for a man going a thousand miles it is absolutely necessary to set aside his final goal and to say to himself: “Today I shall get to a place twenty-five miles off where I shall rest and spend the night,” and during the first day’s journey that resting place eclipses his ultimate goal and attracts all his hopes and desires. And the impulses felt by a single person are always magnified in a crowd.

> Russian: Обетованная земля при наступлении французов была Москва, при отступлении была родина. Но родина была слишком далеко, и для человека, идущего 1000 верст, непременно нужно сказать себе, забыв о конечной цели, «нынче я приду за 40 верст на место отдыха и ночлега», и в первый переход это место отдыха заслоняет конечную цель и сосредоточивает на себе все желанья и надежды. Те стремления, которые выражаются в отдельном человеке, всегда увеличиваются в толпе.

[¶2] For the French retreating along the old Smolénsk road, the final goal—their native land—was too remote, and their immediate goal was Smolénsk, toward which all their desires and hopes, enormously intensified in the mass, urged them on. It was not that they knew that much food and fresh troops awaited them in Smolénsk, nor that they were told so (on the contrary their superior officers, and Napoleon himself, knew that provisions were scarce there), but because this alone could give them strength to move on and endure their present privations. So both those who knew and those who did not know deceived themselves, and pushed on to Smolénsk as to a promised land.

> Russian: Для французов, пошедших назад по старой Смоленской дороге, конечная цель родины была слишком отдалена, и ближайшая цель, та, к которой, в огромной пропорции усиливаясь в толпе, стремились все желанья и надежды, — была Смоленск. Не потому, чтобы люди знали, что в Смоленске было много правианту и свежих войск, не потому, чтоб им говорили это (напротив, высшие чины армии и сам Наполеон знали, что там мало провианта), но потому, что это одно могло дать им силу двигаться и переносить настоящие лишения. Они, и те, которые знали, и те, которые не знали, одинаково обманывая себя, как к обетованной земле стремились к Смоленску.

[¶3] Coming out onto the highroad the French fled with surprising energy and unheard-of rapidity toward the goal they had fixed on. Besides the common impulse which bound the whole crowd of French into one mass and supplied them with a certain energy, there was another cause binding them together—their great numbers. As with the physical law of gravity, their enormous mass drew the individual human atoms to itself. In their hundreds of thousands they moved like a whole nation.

> Russian: Выйдя на большую дорогу, французы с поразительною энергией, с быстротою неслыханною, побежали к своей выдуманной цели. Кроме этой причины общего стремления, связывавшей в одно целое толпы французов и придававшей им некоторую энергию, была еще другая причина, связывавшая их. Причина эта состояла в их количестве. Сама огромная масса их, как в физическом законе притяжения, притягивала к себе отдельные атомы людей. Они двигались своею стотысячною массой как целым государством.

[¶4] Each of them desired nothing more than to give himself up as a prisoner to escape from all this horror and misery; but on the one hand the force of this common attraction to Smolénsk, their goal, drew each of them in the same direction; on the other hand an army corps could not surrender to a company, and though the French availed themselves of every convenient opportunity to detach themselves and to surrender on the slightest decent pretext, such pretexts did not always occur. Their very numbers and their crowded and swift movement deprived them of that possibility and rendered it not only difficult but impossible for the Russians to stop this movement, to which the French were directing all their energies. Beyond a certain limit no mechanical disruption of the body could hasten the process of decomposition.

> Russian: Каждый человек из них желал только одного — отдаться в плен, избавиться от всех ужасов и несчастий. Но с одной стороны сила общего стремления к цели Смоленска увлекала каждого в одном и том же направлении; с другой стороны нельзя было корпусу отдаться в плен роте, и несмотря на то, что французы пользовались всяким удобным случаем для того, чтоб отделаться друг от друга, и при малейшем приличном предлоге отдаваться в плен, предлоги эти не всегда случались. Самое число их и тесное, быстрое движение, лишало их этой возможности и делало для русских не только трудным, но невозможным остановить это движение, на которое направлена была вся энергия массы французов. Механическое разрывание тела не могло дальше известного предела ускорить совершавшийся процесс разложения.

[¶5] A lump of snow cannot be melted instantaneously. There is a certain limit of time in less than which no amount of heat can melt the snow. On the contrary the greater the heat the more solidified the remaining snow becomes.

> Russian: Ком снега невозможно растопить мгновенно. Существует известный предел времени, ранее которого никакие усилия тепла не могут растопить снега. Напротив, чем больше тепла, тем более крепнет остающийся снег.

[¶6] Of the Russian commanders Kutúzov alone understood this. When the flight of the French army along the Smolénsk road became well defined, what Konovnítsyn had foreseen on the night of the eleventh of October began to occur. The superior officers all wanted to distinguish themselves, to cut off, to seize, to capture, and to overthrow the French, and all clamored for action.

> Russian: Из русских военачальников никто кроме Кутузова не понимал этого. Когда определилось направление бегства французской армии по Смоленской дороге, тогда то, чтò предвидел Коновницын в ночь 11-го октября, начало сбываться. Все высшие чины армии хотели отличиться, отрезать, перехватить, полонить, опрокинуть французов и все требовали наступления.

[¶7] Kutúzov alone used all his power (and such power is very limited in the case of any commander in chief) to prevent an attack.

> Russian: Кутузов один все силы свои (силы эти очень не велики у каждого главнокомандующего) употреблял на то, чтобы противодействовать наступлению.

[¶8] He could not tell them what we say now: “Why fight, why block the road, losing our own men and inhumanly slaughtering unfortunate wretches? What is the use of that, when a third of their army has melted away on the road from Moscow to Vyázma without any battle?” But drawing from his aged wisdom what they could understand, he told them of the golden bridge, and they laughed at and slandered him, flinging themselves on, rending and exulting over the dying beast.

> Russian: Он не мог им сказать то, чтò мы говорим теперь: зачем сраженье и загораживанье дороги и потеря своих людей и бесчеловечное добиванье несчастных? Зачем всё это, когда от Москвы до Вязьмы без сражения растаяла одна треть этого войска? Но он говорил им, выводя из своей старческой мудрости то, чтò они могли бы понять — он говорил им про золотой мост, и они смеялись над ним, клеветали на него, и рвали, и метали, и куражились над убитым зверем.

[¶9] Ermólov, Milorádovich, Plátov, and others in proximity to the French near Vyázma could not resist their desire to cut off and break up two French corps, and by way of reporting their intention to Kutúzov they sent him a blank sheet of paper in an envelope.

> Russian: Под Вязьмой Ермолов, Милорадович, Платов и другие, находясь в близости от французов, не могли воздержаться от желания отрезать и опрокинуть два французские корпуса. Кутузову, извещая его о своем намерении, они прислали в конверте, вместо донесения, лист белой бумаги.

[¶10] And try as Kutúzov might to restrain the troops, our men attacked, trying to bar the road. Infantry regiments, we are told, advanced to the attack with music and with drums beating, and killed and lost thousands of men.

> Russian: И сколько ни старался Кутузов удержать войска, войска наши атаковали, стараясь загородить дорогу. Пехотные полки, как рассказывают, с музыкой и барабанным боем ходили в атаку, и побили и потеряли тысячи людей.

[¶11] But they did not cut off or overthrow anybody and the French army, closing up more firmly at the danger, continued, while steadily melting away, to pursue its fatal path to Smolénsk.

> Russian: Но отрезать — никого не отрезали, и не опрокинули. И французское войско, стянувшись крепче от опасности, продолжало, равномерно тая, всё тот же свой гибельный путь к Смоленску.

## 294. Book Fourteen · Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/294/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/294/#p-N

### Book Fourteen: 1812 · Том четвертый, часть третья

[¶1] The Battle of Borodinó, with the occupation of Moscow that followed it and the flight of the French without further conflicts, is one of the most instructive phenomena in history.

> Russian: Бородинское сражение с последовавшими за ним занятием Москвы и бегством французов, без новых сражений — есть одно из самых поучительных явлений истории.

[¶2] All historians agree that the external activity of states and nations in their conflicts with one another is expressed in wars, and that as a direct result of greater or less success in war the political strength of states and nations increases or decreases.

> Russian: Все историки согласны в том, что внешняя деятельность государств и народов, в их столкновениях между собой, выражается войнами; что непосредственно, вследствие больших или меньших успехов военных, увеличивается или уменьшается политическая сила государств и народов.

[¶3] Strange as may be the historical account of how some king or emperor, having quarreled with another, collects an army, fights his enemy’s army, gains a victory by killing three, five, or ten thousand men, and subjugates a kingdom and an entire nation of several millions, all the facts of history (as far as we know it) confirm the truth of the statement that the greater or lesser success of one army against another is the cause, or at least an essential indication, of an increase or decrease in the strength of the nation—even though it is unintelligible why the defeat of an army—a hundredth part of a nation—should oblige that whole nation to submit. An army gains a victory, and at once the rights of the conquering nation have increased to the detriment of the defeated. An army has suffered defeat, and at once a people loses its rights in proportion to the severity of the reverse, and if its army suffers a complete defeat the nation is quite subjugated.

> Russian: Как ни странны исторические описания того, как какой-нибудь король или император, поссорившись с другим императором или королем, собрал войско, сразился с войском врага, одержал победу, убил три, пять, десять тысяч человек, и, вследствие того, покорил государство и целый народ в несколько миллионов; как ни непонятно, почему поражение одной армии, одною сотой всех сил народа, заставило покориться народ, — все факты истории (насколько она нам известна), подтверждают справедливость того, что бòльшие или меньшие успехи войска одного народа, против войска другого народа, суть причины или, по крайней мере, существенные признаки увеличения или уменьшения силы народов. Войско одержало победу, и тотчас же увеличились права победившего народа в ущерб побежденному. Войско понесло поражение, и тотчас же по степени поражения народ лишается прав, а при совершенном поражении своего войска совершенно покоряется.

[¶4] So according to history it has been found from the most ancient times, and so it is to our own day. All Napoleon’s wars serve to confirm this rule. In proportion to the defeat of the Austrian army Austria loses its rights, and the rights and the strength of France increase. The victories of the French at Jena and Auerstädt destroy the independent existence of Prussia.

> Russian: Так было (по истории) с древнейших времен и до настоящего времени. Все войны Наполеона служат подтверждением этого правила. По степени поражения австрийских войск, Австрия лишается своих прав, и увеличиваются права и силы Франции. Победа французов под Иеной и Ауерштетом уничтожает самостоятельное существование Пруссии.

[¶5] But then, in 1812, the French gain a victory near Moscow. Moscow is taken and after that, with no further battles, it is not Russia that ceases to exist, but the French army of six hundred thousand, and then Napoleonic France itself. To strain the facts to fit the rules of history: to say that the field of battle at Borodinó remained in the hands of the Russians, or that after Moscow there were other battles that destroyed Napoleon’s army, is impossible.

> Russian: Но вдруг в 1812-м году французами одержана победа под Москвой, Москва взята, и вслед за тем без новых сражений не Россия перестала существовать, а перестала существовать 600-тысячная армия, потом наполеоновская Франция. Натянуть факты на правила истории, сказать, что поле сражения в Бородине осталось за русскими, что после Москвы были сражения, уничтожившие армию Наполеона, — невозможно.

[¶6] After the French victory at Borodinó there was no general engagement nor any that were at all serious, yet the French army ceased to exist. What does this mean? If it were an example taken from the history of China, we might say that it was not an historic phenomenon (which is the historians’ usual expedient when anything does not fit their standards); if the matter concerned some brief conflict in which only a small number of troops took part, we might treat it as an exception; but this event occurred before our fathers’ eyes, and for them it was a question of the life or death of their fatherland, and it happened in the greatest of all known wars.

> Russian: После Бородинской победы французов, не было ни одного не только генерального, но сколько-нибудь значительного сражения, и французская армия перестала существовать. Чтò это значит? Ежели бы это был пример из истории Китая, мы бы могли сказать, что это явление не историческое (лазейка историков, когда чтò не подходит под их мерку); ежели бы дело касалось столкновения непродолжительного, в котором участвовали бы малые количества войск, мы бы могли принять это явление за исключение; но событие это совершилось на глазах наших отцов, для которых решался вопрос жизни и смерти отечества, и война эта была величайшая из всех известных войн...

[¶7] The period of the campaign of 1812 from the battle of Borodinó to the expulsion of the French proved that the winning of a battle does not produce a conquest and is not even an invariable indication of conquest; it proved that the force which decides the fate of peoples lies not in the conquerors, nor even in armies and battles, but in something else.

> Russian: Период кампании 1812 года от Бородинского сражения до изгнания французов доказал, что выигранное сражение не только не есть причина завоевания, но даже и не постоянный признак завоевания; — доказал, что сила, решающая участь народов, лежит не в завоевателях, даже не в армиях и сражениях, а в чем-то другом.

[¶8] The French historians, describing the condition of the French army before it left Moscow, affirm that all was in order in the Grand Army, except the cavalry, the artillery, and the transport—there was no forage for the horses or the cattle. That was a misfortune no one could remedy, for the peasants of the district burned their hay rather than let the French have it.

> Russian: Французские историки, описывая положение французского войска перед выходом из Москвы, утверждают, что всё в Великой армии было в порядке, исключая кавалерии, артиллерии и обозов, да не было фуража для корма лошадей и рогатого скота. Этому бедствию не могло помочь ничто, потому что окрестные мужики жгли свое сено и не давали французам.

[¶9] The victory gained did not bring the usual results because the peasants Karp and Vlas (who after the French had evacuated Moscow drove in their carts to pillage the town, and in general personally failed to manifest any heroic feelings), and the whole innumerable multitude of such peasants, did not bring their hay to Moscow for the high price offered them, but burned it instead.

> Russian: Выигранное сражение не принесло обычных результатов, потому что мужики Карп и Влас, которые после выступления французов приехали в Москву с подводами грабить город и вообще не выказывали лично геройских чувств, и всё бесчисленное количество таких мужиков не везли сена в Москву за хорошие деньги, которые им предлагали, а жгли его.

[¶10] Let us imagine two men who have come out to fight a duel with rapiers according to all the rules of the art of fencing. The fencing has gone on for some time; suddenly one of the combatants, feeling himself wounded and understanding that the matter is no joke but concerns his life, throws down his rapier, and seizing the first cudgel that comes to hand begins to brandish it. Then let us imagine that the combatant who so sensibly employed the best and simplest means to attain his end was at the same time influenced by traditions of chivalry and, desiring to conceal the facts of the case, insisted that he had gained his victory with the rapier according to all the rules of art. One can imagine what confusion and obscurity would result from such an account of the duel.

> Russian: Представим себе двух людей, вышедших со шпагами на поединок по всем правилам фехтовального искусства: фехтование продолжалось довольно долгое время; вдруг, один из противников, почувствовав себя раненым — поняв, что дело это не шутка, а касается его жизни, бросил шпагу и, взяв первую попавшуюся дубину, начал ворочать ею. Но представим себе, что человек, так разумно употребивший лучшее и простейшее средство для достижения цели, вместе с тем воодушевленный преданиями рыцарства, захотел бы скрыть сущность дела и настаивал бы на том, что он по всем правилам искусства победил на шпагах. Можно себе представить, какая путаница и неясность произошла бы от такого описания происшедшего поединка!

[¶11] The fencer who demanded a contest according to the rules of fencing was the French army; his opponent who threw away the rapier and snatched up the cudgel was the Russian people; those who try to explain the matter according to the rules of fencing are the historians who have described the event.

> Russian: Фехтовальщик, требовавший борьбы по правилам искусства, были французы; его противник, бросивший шпагу и поднявший дубину, были русские; люди, старающиеся объяснить всё по правилам фехтования, — историки, которые писали об этом событии.

[¶12] After the burning of Smolénsk a war began which did not follow any previous traditions of war. The burning of towns and villages, the retreats after battles, the blow dealt at Borodinó and the renewed retreat, the burning of Moscow, the capture of marauders, the seizure of transports, and the guerrilla war were all departures from the rules.

> Russian: Со времени пожара Смоленска началась война, не подходящая ни под какие прежние предания войн. Сожжение городов и деревень, отступление после сражений, удар Бородина и опять отступление, пожар Москвы, ловля мародеров, переимка транспортов, партизанская война, всё это были отступления от правил.

[¶13] Napoleon felt this, and from the time he took up the correct fencing attitude in Moscow and instead of his opponent’s rapier saw a cudgel raised above his head, he did not cease to complain to Kutúzov and to the Emperor Alexander that the war was being carried on contrary to all the rules—as if there were any rules for killing people. In spite of the complaints of the French as to the nonobservance of the rules, in spite of the fact that to some highly placed Russians it seemed rather disgraceful to fight with a cudgel and they wanted to assume a pose en quarte or en tierce according to all the rules, and to make an adroit thrust en prime, and so on—the cudgel of the people’s war was lifted with all its menacing and majestic strength, and without consulting anyone’s tastes or rules and regardless of anything else, it rose and fell with stupid simplicity, but consistently, and belabored the French till the whole invasion had perished.

> Russian: Наполеон чувствовал это и с самого того времени, когда он в правильной позе фехтования остановился в Москве и вместо шпаги противника, увидал поднятую над собой дубину, он не переставал жаловаться Кутузову и императору Александру на то, что война велась противно всем правилам (как будто существуют какие-то правила для того, чтоб убивать людей). Несмотря на жалобы французов о неисполнении правил, несмотря на то, что высшим по положению русским людям казалось почему-то стыдным драться дубиной, а хотелось по всем правилам стать в позицию en quarte или en tierce, сделать искусное выпадение в prime и т. д., — дубина народной войны поднялась со всею своею грозною и величественною силой и, не спрашивая ничьих вкусов и правил, с глупою простотой, но с целесообразностью, не разбирая ничего, поднималась, опускалась и гвоздила французов до тех пор, пока не погибло всё нашествие.

[¶14] And it is well for a people who do not—as the French did in 1813—salute according to all the rules of art, and, presenting the hilt of their rapier gracefully and politely, hand it to their magnanimous conqueror, but at the moment of trial, without asking what rules others have adopted in similar cases, simply and easily pick up the first cudgel that comes to hand and strike with it till the feeling of resentment and revenge in their soul yields to a feeling of contempt and compassion.

> Russian: И благо тому народу, который не как французы в 1813 году, отсалютовав по всем правилам искусства и перевернув шпагу эфесом, грациозно и учтиво передают ее великодушному победителю, а благо тому народу, который в минуту испытания, не спрашивая о том, как по правилам поступали другие в подобных случаях, с простотою и легкостью поднимает первую попавшуюся дубину и гвоздит ею до тех пор, пока в душе его чувство оскорбления и мести не заменится презрением и жалостью.

## 295. Book Fourteen · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/295/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/295/#p-N

[¶0] One of the most obvious and advantageous departures from the so-called laws of war is the action of scattered groups against men pressed together in a mass. Such action always occurs in wars that take on a national character. In such actions, instead of two crowds opposing each other, the men disperse, attack singly, run away when attacked by stronger forces, but again attack when opportunity offers. This was done by the guerrillas in Spain, by the mountain tribes in the Caucasus, and by the Russians in 1812.

> Russian: Одним из самых осязательных и выгодных отступлений от так называемых правил войны есть действие разрозненных людей против людей жмущихся в кучу. Такого рода действия всегда проявляются в войне, принимающей народный характер. Действия эти состоят в том, что, вместо того, чтобы становиться толпой против толпы, люди расходятся врозь, нападают по одиночке и тотчас же бегут, когда на них нападают большими силами, а потом опять нападают, когда представляется случай. Это делали гверильясы в Испании; это делали горцы на Кавказе; это делали русские в 1812-м году.

[¶1] People have called this kind of war “guerrilla warfare” and assume that by so calling it they have explained its meaning. But such a war does not fit in under any rule and is directly opposed to a well-known rule of tactics which is accepted as infallible. That rule says that an attacker should concentrate his forces in order to be stronger than his opponent at the moment of conflict.

> Russian: Войну такого рода назвали партизанскою и полагали, что, назвав ее так, объяснили ее значение. Между тем, такого рода война не только не подходит ни под какие правила, но прямо противуположна известному и, признанному за непогрешимое, тактическому правилу. Правило это говорит, что атакующий должен сосредоточивать свои войска с тем, чтобы в момент боя быть сильнее противника.

[¶2] Guerrilla war (always successful, as history shows) directly infringes that rule.

> Russian: Партизанская война (всегда успешная как показывает история) прямо противуположна этому правилу.

[¶3] This contradiction arises from the fact that military science assumes the strength of an army to be identical with its numbers. Military science says that the more troops the greater the strength. Les gros bataillons ont toujours raison. *

> Russian: Противоречие это происходит от того, что военная наука принимает силу войск тождественною с их числительностию. Военная наука говорит, что чем больше войска, тем больше силы. Les gros bataillons ont toujours raison.

[¶4] * Large battalions are always victorious. For military science to say this is like defining momentum in mechanics by reference to the mass only: stating that momenta are equal or unequal to each other simply because the masses involved are equal or unequal.

> Russian: Говоря это, военная наука подобна той механике, которая, основываясь на рассмотрении движущихся тел только по отношению к их массам, сказала бы, что силы их равны или не равны между собою, потому что равны или не равны их массы.

[¶5] Momentum (quantity of motion) is the product of mass and velocity.

> Russian: Сила (количество движения) есть произведение из массы на скорость.

[¶6] In military affairs the strength of an army is the product of its mass and some unknown x.

> Russian: В военном деле сила войск есть также произведение из массы на что-то другое, на какое-то неизвестное х.

[¶7] Military science, seeing in history innumerable instances of the fact that the size of any army does not coincide with its strength and that small detachments defeat larger ones, obscurely admits the existence of this unknown factor and tries to discover it—now in a geometric formation, now in the equipment employed, now, and most usually, in the genius of the commanders. But the assignment of these various meanings to the factor does not yield results which accord with the historic facts.

> Russian: Военная наука, видя в истории бесчисленное количество примеров того, что масса войск не совпадает с силой, что малые отряды побеждают большие, смутно признает существование этого неизвестного множителя и старается отыскать его то в геометрическом построении, то в вооружении, то, самое обыкновенное, — в гениальности полководцев. Но подстановление всех этих значений множителя не доставляет результатов, согласных с историческими фактами.

[¶8] Yet it is only necessary to abandon the false view (adopted to gratify the “heroes”) of the efficacy of the directions issued in wartime by commanders, in order to find this unknown quantity.

> Russian: А между тем стоит только отрешиться от установившегося, в угоду героям, ложного взгляда на действительность распоряжений высших властей во время войны и мы отыщем этот неизвестный х.

[¶9] That unknown quantity is the spirit of the army, that is to say, the greater or lesser readiness to fight and face danger felt by all the men composing an army, quite independently of whether they are, or are not, fighting under the command of a genius, in two—or three-line formation, with cudgels or with rifles that repeat thirty times a minute. Men who want to fight will always put themselves in the most advantageous conditions for fighting.

> Russian: X этот есть дух войска, т. е. большее или меньшее желание драться и подвергать себя опасностям всех людей, составляющих войско, совершенно независимо от того, дерутся ли люди под командой гениев или не гениев, в трех или в двух линиях, дубинами или ружьями, стреляющими 30 раз в минуту. Люди, имеющие наибольшее желание драться, всегда поставят себя и в наивыгоднейшие условия для драки.

[¶10] The spirit of an army is the factor which multiplied by the mass gives the resulting force. To define and express the significance of this unknown factor—the spirit of an army—is a problem for science.

> Russian: Дух войска — есть множитель на массу, дающий произведение силы. Определить и выразить значение духа войска, этого неизвестного множителя, есть задача науки.

[¶11] This problem is only solvable if we cease arbitrarily to substitute for the unknown x itself the conditions under which that force becomes apparent—such as the commands of the general, the equipment employed, and so on—mistaking these for the real significance of the factor, and if we recognize this unknown quantity in its entirety as being the greater or lesser desire to fight and to face danger. Only then, expressing known historic facts by equations and comparing the relative significance of this factor, can we hope to define the unknown.

> Russian: Задача эта возможна только тогда, когда мы перестанем произвольно подставлять, вместо значения всего неизвестного X, те условия, при которых проявляется сила, как-то: распоряжения полководца, вооружение и т. д., принимая их за значение множителя, а признаем это неизвестное во всей его цельности, т. е. как большее или меньшее желание драться и подвергать себя опасности. Тогда только, выражая уравнениями известные исторические факты, можно из сравнения относительного значения этого неизвестного, надеяться на определение самого неизвестного.

[¶12] Ten men, battalions, or divisions, fighting fifteen men, battalions, or divisions, conquer—that is, kill or take captive—all the others, while themselves losing four, so that on the one side four and on the other fifteen were lost. Consequently the four were equal to the fifteen, and therefore 4x = 15y. Consequently x/y = 15/4. This equation does not give us the value of the unknown factor but gives us a ratio between two unknowns. And by bringing variously selected historic units (battles, campaigns, periods of war) into such equations, a series of numbers could be obtained in which certain laws should exist and might be discovered.

> Russian: Десять человек, батальонов или дивизий, сражаясь с пятнадцатью человеками, батальонами или дивизиями, победили пятнадцать, т. е. убили и забрали в плен всех без остатка и сами потеряли четыре; стало быть, уничтожились с одной стороны четыре, с другой стороны пятнадцать. Следовательно, четыре были равны пятнадцати, и следовательно, 4x = 15 у. Следовательно х : у = 15 : 4. Уравнение это не дает значения неизвестного, но оно дает отношение между двумя неизвестными. И из подведения под таковые уравнения исторических различно взятых единиц (сражений, кампаний, периодов войн) получатся ряды чисел, в которых должны существовать и могут быть открыты законы.

[¶13] The tactical rule that an army should act in masses when attacking, and in smaller groups in retreat, unconsciously confirms the truth that the strength of an army depends on its spirit. To lead men forward under fire more discipline (obtainable only by movement in masses) is needed than is needed to resist attacks. But this rule which leaves out of account the spirit of the army continually proves incorrect and is in particularly striking contrast to the facts when some strong rise or fall in the spirit of the troops occurs, as in all national wars.

> Russian: Тактическое правило о том, что надо действовать массами при наступлении и разрозненно при отступлении, бессознательно подтверждает только ту истину, что сила войска зависит от его духа. Для того чтобы вести людей под ядра, нужно больше дисциплины, достигаемой только движением в массах, чем для того, чтоб отбиваться от нападающих. Но правило это, при котором упускается из виду дух войска, беспрестанно оказывается неверным и в особенности поразительно противоречит действительности там, где является сильный подъем или упадок духа войска — во всех народных войнах.

[¶14] The French, retreating in 1812—though according to tactics they should have separated into detachments to defend themselves—congregated into a mass because the spirit of the army had so fallen that only the mass held the army together. The Russians, on the contrary, ought according to tactics to have attacked in mass, but in fact they split up into small units, because their spirit had so risen that separate individuals, without orders, dealt blows at the French without needing any compulsion to induce them to expose themselves to hardships and dangers.

> Russian: Французы, отступая в 1812-м году, хотя и должны бы защищаться отдельно по тактике, жмутся в кучу, потому что дух войска упал так, что только масса сдерживает войско вместе. Русские, напротив, по тактике должны бы были нападать массой, на деле же раздробляются, потому что дух поднят так, что отдельные лица бьют без приказания французов и не нуждаются в принуждении для того, чтобы подвергать себя трудам и опасностям.

## 296. Book Fourteen · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/296/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/296/#p-N

[¶0] The so-called partisan war began with the entry of the French into Smolénsk.

> Russian: Так называемая партизанская война началась со вступления неприятеля в Смоленск.

[¶1] Before partisan warfare had been officially recognized by the government, thousands of enemy stragglers, marauders, and foragers had been destroyed by the Cossacks and the peasants, who killed them off as instinctively as dogs worry a stray mad dog to death. Denís Davýdov, with his Russian instinct, was the first to recognize the value of this terrible cudgel which regardless of the rules of military science destroyed the French, and to him belongs the credit for taking the first step toward regularizing this method of warfare.

> Russian: Прежде, чем партизанская война была официально принята нашим правительством, уже тысячи людей неприятельской армии — отсталые мародеры, фуражиры — были истреблены казаками и мужиками, побивавшими этих людей так же бессознательно, как бессознательно собаки загрызают забеглую бешеную собаку. Денис Давыдов своим русским чутьем первый понял значение этого страшного орудия, которое не спрашивая правил военного искусства, уничтожало французов, и ему принадлежит слава первого шага для узаконения этого приема войны.

[¶2] On August 24 Davýdov’s first partisan detachment was formed and then others were recognized. The further the campaign progressed the more numerous these detachments became.

> Russian: 24-го августа был учрежден первый партизанский отряд Давыдова и, вслед за его отрядом, стали учреждаться другие. Чем дальше подвигалась кампания, тем больше увеличивалось число этих отрядов.

[¶3] The irregulars destroyed the great army piecemeal. They gathered the fallen leaves that dropped of themselves from that withered tree—the French army—and sometimes shook that tree itself. By October, when the French were fleeing toward Smolénsk, there were hundreds of such companies, of various sizes and characters. There were some that adopted all the army methods and had infantry, artillery, staffs, and the comforts of life. Others consisted solely of Cossack cavalry. There were also small scratch groups of foot and horse, and groups of peasants and landowners that remained unknown. A sacristan commanded one party which captured several hundred prisoners in the course of a month; and there was Vasílisa, the wife of a village elder, who slew hundreds of the French.

> Russian: Партизаны уничтожали великую армию по частям. Они подбирали те отпадавшие листья, которые сами собою сыпались с иссохшего дерева — французского войска, и иногда трясли это дерево. В октябре, в то время как французы бежали к Смоленску, этих партий различных величин и характеров были сотни. Были партии, перенимавшие все приемы армии, с пехотой, артиллерией, штабами, с удобствами жизни; были одни казачьи, кавалерийские; были мелкие, сборные, пешие и конные, были мужицкие и помещичьи, никому неизвестные. Был начальником партии дьячок, взявший в месяц несколько сот пленных. Была старостиха Василиса, побившая сотни французов.

[¶4] The partisan warfare flamed up most fiercely in the latter days of October. Its first period had passed: when the partisans themselves, amazed at their own boldness, feared every minute to be surrounded and captured by the French, and hid in the forests without unsaddling, hardly daring to dismount and always expecting to be pursued. By the end of October this kind of warfare had taken definite shape: it had become clear to all what could be ventured against the French and what could not. Now only the commanders of detachments with staffs, and moving according to rules at a distance from the French, still regarded many things as impossible. The small bands that had started their activities long before and had already observed the French closely considered things possible which the commanders of the big detachments did not dare to contemplate. The Cossacks and peasants who crept in among the French now considered everything possible.

> Russian: Последние числа октября было время самого разгара партизанской войны. Тот первый период этой войны, во время которого партизаны, сами удивляясь своей дерзости, боялись всякую минуту быть пойманными и окруженными французами и, не расседлывая и почти не слезая с лошадей, прятались по лесам, ожидая всякую минуту погони, — уже прошел. Теперь уже война эта определилась, всем стало ясно, чтò можно было предпринять с французами, и чего нельзя было предпринимать. Теперь уже только те начальники отрядов, которые с штабами, по правилам, ходили вдали от французов, считали еще многое невозможным. Мелкие же партизаны, давно уже начавшие свое дело и близко высматривавшие французов, считали возможным то, о чем не смели и думать начальники больших отрядов. Казаки же и мужики, лазившие между французами, считали, что теперь уже всё было возможно.

[¶5] On October 22, Denísov (who was one of the irregulars) was with his group at the height of the guerrilla enthusiasm. Since early morning he and his party had been on the move. All day long he had been watching from the forest that skirted the highroad a large French convoy of cavalry baggage and Russian prisoners separated from the rest of the army, which—as was learned from spies and prisoners—was moving under a strong escort to Smolénsk. Besides Denísov and Dólokhov (who also led a small party and moved in Denísov’s vicinity), the commanders of some large divisions with staffs also knew of this convoy and, as Denísov expressed it, were sharpening their teeth for it. Two of the commanders of large parties—one a Pole and the other a German—sent invitations to Denísov almost simultaneously, requesting him to join up with their divisions to attack the convoy.

> Russian: 22-го октября Денисов, бывший одним из партизанов, находился с своей партиею в самом разгаре партизанской страсти. С утра он с своею партией был на ходу. Он целый день по лесам, примыкавшим к большой дороге, следил за большим французским транспортом кавалерийских вещей и русских пленных, отделившимся от других войск и под сильным прикрытием, как это было известно от лазутчиков и пленных, направлявшимся к Смоленску. Про этот транспорт было известно не только Денисову и Долохову (тоже партизану с небольшою партией), ходившему близко от Денисова, но и начальникам больших отрядов с штабами: все знали про этот транспорт и, как говорил Денисов, точили на него зубы. — Двое из этих больших отрядных начальников — один поляк, другой немец — почти в одно и то же время прислали Денисову приглашение присоединиться, каждый к своему отряду, с тем, чтобы напасть на транспорт.

[¶6] “No, bwother, I have gwown mustaches myself,” said Denísov on reading these documents, and he wrote to the German that, despite his heartfelt desire to serve under so valiant and renowned a general, he had to forgo that pleasure because he was already under the command of the Polish general. To the Polish general he replied to the same effect, informing him that he was already under the command of the German.

> Russian: — Нет брат, я сам с усам, — сказал Денисов, прочтя эти бумаги, и написал немцу, что, несмотря на душевное желание, которое он имел служить под начальством столь доблестного и знаменитого генерала, он должен лишить себя этого счастья, потому что уже поступил под начальство генерала поляка. Генералу же поляку он написал то же самое, уведомляя его, что он уже поступил под начальство немца.

[¶7] Having arranged matters thus, Denísov and Dólokhov intended, without reporting matters to the higher command, to attack and seize that convoy with their own small forces. On October 22 it was moving from the village of Mikúlino to that of Shámshevo. To the left of the road between Mikúlino and Shámshevo there were large forests, extending in some places up to the road itself though in others a mile or more back from it. Through these forests Denísov and his party rode all day, sometimes keeping well back in them and sometimes coming to the very edge, but never losing sight of the moving French. That morning, Cossacks of Denísov’s party had seized and carried off into the forest two wagons loaded with cavalry saddles, which had stuck in the mud not far from Mikúlino where the forest ran close to the road. Since then, and until evening, the party had watched the movements of the French without attacking. It was necessary to let the French reach Shámshevo quietly without alarming them and then, after joining Dólokhov who was to come that evening to a consultation at a watchman’s hut in the forest less than a mile from Shámshevo, to surprise the French at dawn, falling like an avalanche on their heads from two sides, and rout and capture them all at one blow.

> Russian: Распорядившись таким образом, Денисов намеревался, без донесения о том высшим начальникам, вместе с Долоховым атаковать и взять этот транспорт своими небольшими силами. Транспорт шел 22-го октября от деревни Микулиной к деревне Шамшевой. С левой стороны дороги от Микулина к Шамшеву шли большие леса, местами подходившие к самой дороге, местами отдалявшиеся от дороги на версту и больше. По этим-то лесам целый день, то углубляясь в середину их, то выезжая на опушку, ехал с партией Денисов, не выпуская из виду двигавшихся французов. С утра недалеко от Микулина, там, где лес близко подходил к дороге, казаки из партии Денисова захватили две, ставшие в грязи, фуры с кавалерийскими седлами и увезли их в лес. С тех пор и до самого вечера партия, не нападая, следила за движением французов. Надо было, не испугав их, дать спокойно дойти до Шамшева и тогда, соединившись с Долоховым, который должен был к вечеру приехать на совещание к караулке, в лесу (в версте от Шамшева), на рассвете пасть с двух сторон как снег на голову и побить и забрать всех разом.

[¶8] In their rear, more than a mile from Mikúlino where the forest came right up to the road, six Cossacks were posted to report if any fresh columns of French should show themselves.

> Russian: Позади, в двух верстах от Микулина, там, где лес подходил к самой дороге, было оставлено шесть казаков, которые должны были донести сейчас же, как только покажутся новые колонны французов.

[¶9] Beyond Shámshevo, Dólokhov was to observe the road in the same way, to find out at what distance there were other French troops. They reckoned that the convoy had fifteen hundred men. Denísov had two hundred, and Dólokhov might have as many more, but the disparity of numbers did not deter Denísov. All that he now wanted to know was what troops these were and to learn that he had to capture a “tongue”—that is, a man from the enemy column. That morning’s attack on the wagons had been made so hastily that the Frenchmen with the wagons had all been killed; only a little drummer boy had been taken alive, and as he was a straggler he could tell them nothing definite about the troops in that column.

> Russian: Впереди Шамшева точно так же Долохов должен был исследовать дорогу, чтобы знать, на каком расстоянии есть еще другие французские войска. При транспорте предполагалось 1500 человек. У Денисова было 200 человек, у Долохова могло быть столько же. Но превосходство числа не останавливало Денисова. Одно только, чтò еще нужно было знать ему, это то, какие именно были эти войска; и для этой цели Денисову нужно было взять языка (т. е. человека из неприятельской колонны). В утреннее нападение на фуры дело сделалось с такою поспешностью, что бывших при фурах французов всех перебили и захватили живым только мальчишку барабанщика, который был отсталый и ничего не мог сказать положительно о том, какие были войска в колонне.

[¶10] Denísov considered it dangerous to make a second attack for fear of putting the whole column on the alert, so he sent Tíkhon Shcherbáty, a peasant of his party, to Shámshevo to try and seize at least one of the French quartermasters who had been sent on in advance.

> Russian: Нападать другой раз Денисов считал опасным, чтобы не встревожить всю колонну, и потому он послал вперед в Шамшево бывшего при его партии мужика Тихона Щербатого захватить, ежели можно, хоть одного из бывших там французских передовых квартирьеров.

## 297. Book Fourteen · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/297/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/297/#p-N

[¶0] It was a warm rainy autumn day. The sky and the horizon were both the color of muddy water. At times a sort of mist descended, and then suddenly heavy slanting rain came down.

> Russian: Был осенний, теплый, дождливый день. Небо и горизонт были одного и того же цвета мутной воды. То падал как будто туман, то вдруг припускал косой, крупный дождь.

[¶1] Denísov in a felt cloak and a sheepskin cap from which the rain ran down was riding a thin thoroughbred horse with sunken sides. Like his horse, which turned its head and laid its ears back, he shrank from the driving rain and gazed anxiously before him. His thin face with its short, thick black beard looked angry.

> Russian: На породистой, худой, с подтянутыми боками лошади, в бурке и папахе, с которых струилась вода, ехал Денисов. Он так же, как и его лошадь, косившая голову и поджимавшая уши, морщился от косого дождя и озабоченно присматривался вперед. Исхудавшее и обросшее густою, короткою, черною бородой лицо его казалось сердито.

[¶2] Beside Denísov rode an esaul, * Denísov’s fellow worker, also in felt cloak and sheepskin cap, and riding a large sleek Don horse. * A captain of Cossacks.

> Russian: Рядом с Денисовым, также в бурке и папахе, на сытом, крупном донце ехал казачий эсаул — сотрудник Денисова.

[¶3] Esaul Lováyski the Third was a tall man as straight as an arrow, pale-faced, fair-haired, with narrow light eyes and with calm self-satisfaction in his face and bearing. Though it was impossible to say in what the peculiarity of the horse and rider lay, yet at first glance at the esaul and Denísov one saw that the latter was wet and uncomfortable and was a man mounted on a horse, while looking at the esaul one saw that he was as comfortable and as much at ease as always and that he was not a man who had mounted a horse, but a man who was one with his horse, a being consequently possessed of twofold strength.

> Russian: Эсаул Ловайский — третий, также в бурке и папахе, был длинный, плоский как доска, белолицый, белокурый человек с узкими, светлыми глазками и спокойно самодовольным выражением и в лице и в посадке. Хотя и нельзя было сказать, в чем состояла особенность лошади и седока, но при первом взгляде на эсаула и Денисова видно было, что Денисову и мокро, и неловко, — что Денисов человек, который сел на лошадь; тогда как, глядя на эсаула, видно было, что ему так же удобно и покойно, как и всегда, и что он не человек, который сел на лошадь, а человек, составляющий вместе с лошадью одно увеличенное двойною силою существо.

[¶4] A little ahead of them walked a peasant guide, wet to the skin and wearing a gray peasant coat and a white knitted cap.

> Russian: Немного впереди их шел насквозь промокший мужичок проводник, в сером кафтане и белом колпаке.

[¶5] A little behind, on a poor, small, lean Kirghíz mount with an enormous tail and mane and a bleeding mouth, rode a young officer in a blue French overcoat.

> Russian: Немного сзади, на худой, тонкой, киргизской лошаденке с огромным хвостом и гривой и с продранными в кровь губами, ехал молодой офицер в синей, французской шинели.

[¶6] Beside him rode an hussar, with a boy in a tattered French uniform and blue cap behind him on the crupper of his horse. The boy held on to the hussar with cold, red hands, and raising his eyebrows gazed about him with surprise. This was the French drummer boy captured that morning.

> Russian: Рядом с ним ехал гусар, везя за собой на крупе лошади мальчика в французском оборванном мундире и синем колпаке. Мальчик держался красными от холода руками за гусара, пошевеливал, стараясь согреть их, свои босые ноги, и, подняв брови, удивленно оглядывался вокруг себя. Это был взятый утром французский барабанщик.

[¶7] Behind them along the narrow, sodden, cut up forest road came hussars in threes and fours, and then Cossacks: some in felt cloaks, some in French greatcoats, and some with horsecloths over their heads. The horses, being drenched by the rain, all looked black whether chestnut or bay. Their necks, with their wet, close-clinging manes, looked strangely thin. Steam rose from them. Clothes, saddles, reins, were all wet, slippery, and sodden, like the ground and the fallen leaves that strewed the road. The men sat huddled up trying not to stir, so as to warm the water that had trickled to their bodies and not admit the fresh cold water that was leaking in under their seats, their knees, and at the back of their necks. In the midst of the outspread line of Cossacks two wagons, drawn by French horses and by saddled Cossack horses that had been hitched on in front, rumbled over the tree stumps and branches and splashed through the water that lay in the ruts.

> Russian: Сзади по три, по четыре, по узкой, раскиснувшей и изъезженной лесной дороге, тянулись гусары, потом казаки, кто в бурке, кто во французской шинели, кто в попоне, накинутой на голову. Лошади, и рыжие, и гнедые, все казались вороными от струившегося с них дождя. Шеи лошадей казались странно тонкими от смокшихся грив. От лошадей поднимался пар. И одежды, и седла, и поводья, всё было мокро, склизко и раскисло, так же как и земля и опавшие листья, которыми была уложена дорога. Люди сидели нахохлившись, стараясь не шевелиться, чтоб отогревать ту воду, которая пролилась до тела, и не пропускать новую холодную, подтекавшую под сиденья, колени и за шеи. В середине вытянувшихся казаков две фуры на французских и подпряженных в седлах казачьих лошадях громыхали по пням и сучьям и бурчали по наполненным водою колеям дороги.

[¶8] Denísov’s horse swerved aside to avoid a pool in the track and bumped his rider’s knee against a tree.

> Russian: Лошадь Денисова, обходя лужу, которая была на дороге, потянулась в сторону и толкнула его коленкой о дерево.

[¶9] “Oh, the devil!” exclaimed Denísov angrily, and showing his teeth he struck his horse three times with his whip, splashing himself and his comrades with mud. Denísov was out of sorts both because of the rain and also from hunger (none of them had eaten anything since morning), and yet more because he still had no news from Dólokhov and the man sent to capture a “tongue” had not returned.

> Russian: — Э, чорт! — злобно вскрикнул Денисов и, оскалив зубы, плетью раза три ударил лошадь, забрызгав себя и товарищей грязью. Денисов был не в духе: и от дождя, и от голода (с утра никто ничего не ел), и главное от того, что от Долохова до сих пор не было известий и посланный взять языка не возвращался.

[¶10] “There’ll hardly be another such chance to fall on a transport as today. It’s too risky to attack them by oneself, and if we put it off till another day one of the big guerrilla detachments will snatch the prey from under our noses,” thought Denísov, continually peering forward, hoping to see a messenger from Dólokhov.

> Russian: «Едва ли выйдет другой такой случай как нынче напасть на транспорт. Одному нападать слишком рискованно, а отложить до другого дня, — из под носа захватит добычу кто-нибудь из больших партизанов», думал Денисов, беспрестанно взглядывая вперед, думая увидать ожидаемого посланного от Долохова.

[¶11] On coming to a path in the forest along which he could see far to the right, Denísov stopped.

> Russian: Выехав на просеку, по которой видно было далеко направо, Денисов остановился.

[¶12] “There’s someone coming,” said he.

> Russian: — Едет кто-то, — сказал он.

[¶13] The esaul looked in the direction Denísov indicated.

> Russian: Эсаул посмотрел по направлению, указываемому Денисовым.

[¶14] “There are two, an officer and a Cossack. But it is not presupposable that it is the lieutenant colonel himself,” said the esaul, who was fond of using words the Cossacks did not know.

> Russian: — Едут двое, — офицер и казак. Только не предположительно, чтобы был сам подполковник, — сказал эсаул, любивший употреблять неизвестные казакам слова.

[¶15] The approaching riders having descended a decline were no longer visible, but they reappeared a few minutes later. In front, at a weary gallop and using his leather whip, rode an officer, disheveled and drenched, whose trousers had worked up to above his knees. Behind him, standing in the stirrups, trotted a Cossack. The officer, a very young lad with a broad rosy face and keen merry eyes, galloped up to Denísov and handed him a sodden envelope.

> Russian: Ехавшие, спустившись под гору, скрылись из вида и через несколько минут опять показались. Впереди усталым галопом, погоняя нагайкой, ехал офицер — растрепанный, насквозь промокший и с взбившимися выше колен панталонами. За ним, стоя на стременах, рысил казак. Офицер этот, очень молоденький мальчик, с широким, румяным лицом и быстрыми, веселыми глазами, подскакал к Денисову и подал ему промокший конверт.

[¶16] “From the general,” said the officer. “Please excuse its not being quite dry.”

> Russian: — От генерала, — сказал офицер: — извините, что не совсем сухо...

[¶17] Denísov, frowning, took the envelope and opened it.

> Russian: Денисов, нахмурившись, взял конверт и стал распечатывать.

[¶18] “There, they kept telling us: ‘It’s dangerous, it’s dangerous,’” said the officer, addressing the esaul while Denísov was reading the dispatch. “But Komaróv and I”—he pointed to the Cossack—“were prepared. We have each of us two pistols.... But what’s this?” he asked, noticing the French drummer boy. “A prisoner? You’ve already been in action? May I speak to him?”

> Russian: — Вот говорили всё, что опасно, опасно, — сказал офицер, обращаясь к эсаулу, в то время как Денисов читал поданный ему конверт. — Впрочем мы с Комаровым — он указал на казака — приготовились. У нас по два писто... А это чтò ж? — спросил он, увидав французского барабанщика, — пленный? Вы уже в сраженьи были? Можно с ним поговорить?

[¶19] “Wostóv! Pétya!” exclaimed Denísov, having run through the dispatch. “Why didn’t you say who you were?” and turning with a smile he held out his hand to the lad.

> Russian: — Ростов! Петя! — крикнул в это время Денисов, пробежав поданный ему конверт. — Да как же ты не сказал, кто ты? — и Денисов с улыбкой, обернувшись, протянул руку офицеру.

[¶20] The officer was Pétya Rostóv.

> Russian: Офицер этот был Петя Ростов.

[¶21] All the way Pétya had been preparing himself to behave with Denísov as befitted a grown-up man and an officer—without hinting at their previous acquaintance. But as soon as Denísov smiled at him Pétya brightened up, blushed with pleasure, forgot the official manner he had been rehearsing, and began telling him how he had already been in a battle near Vyázma and how a certain hussar had distinguished himself there.

> Russian: Во всю дорогу Петя приготавливался к тому, как он, как следует большому и офицеру, не намекая на прежнее знакомство, будет держать себя с Денисовым. Но как только Денисов улыбнулся ему, Петя тотчас же просиял, покраснел от радости и забыв приготовленную официальность, начал рассказывать о том, как он проехал мимо французов и как он рад, что ему дано такое поручение, и что он был уже в сражении под Вязьмой и что там отличился один гусар.

[¶22] “Well, I am glad to see you,” Denísov interrupted him, and his face again assumed its anxious expression.

> Russian: — Ну, я рад тебя видеть, — перебил его Денисов, и лицо его приняло опять озабоченное выражение.

[¶23] “Michael Feoklítych,” said he to the esaul, “this is again fwom that German, you know. He”—he indicated Pétya—“is serving under him.” And Denísov told the esaul that the dispatch just delivered was a repetition of the German general’s demand that he should join forces with him for an attack on the transport. “If we don’t take it tomowwow, he’ll snatch it fwom under our noses,” he added.

> Russian: — Михаил Феоклитыч, — обратился он к эсаулу, — ведь это опять от немца. Он при нем состоит. — И Денисов рассказал эсаулу, что содержание бумаги, привезенной сейчас, состояло в повторенном требовании от генерала немца присоединиться для нападения на транспорт. — Ежели мы его завтра не возьмем, он у нас из под носа вырвет, — заключил он.

[¶24] While Denísov was talking to the esaul, Pétya—abashed by Denísov’s cold tone and supposing that it was due to the condition of his trousers—furtively tried to pull them down under his greatcoat so that no one should notice it, while maintaining as martial an air as possible.

> Russian: В то время как Денисов говорил с эсаулом, Петя, сконфуженный холодным тоном Денисова и предполагая, что причиной этого тона было положение его панталон, под шинелью поправлял так, чтобы никто этого не заметил, взбившиеся панталоны, стараясь иметь вид как можно воинственнее.

[¶25] “Will there be any orders, your honor?” he asked Denísov, holding his hand at the salute and resuming the game of adjutant and general for which he had prepared himself, “or shall I remain with your honor?”

> Russian: — Будет какое приказание от вашего высокоблагородия? — сказал он Денисову, приставляя руку к козырьку и опять возвращаясь к игре в адъютанта и генерала, к которой он приготовился, — или должен я оставаться при вашем высокоблагородии?

[¶26] “Orders?” Denísov repeated thoughtfully. “But can you stay till tomowwow?”

> Russian: — Приказания?.. — задумчиво сказал Денисов. — Да ты можешь ли остаться до завтрашнего дня?

[¶27] “Oh, please... May I stay with you?” cried Pétya.

> Russian: — Ах, пожалуста... Можно мне при вас остаться? — вскрикнул Петя.

[¶28] “But, just what did the genewal tell you? To weturn at once?” asked Denísov. Pétya blushed.

> Russian: — Да как тебе именно велено от генерала — сейчас вернуться? — спросил Денисов. Петя покраснел.

[¶29] “He gave me no instructions. I think I could?” he returned, inquiringly.

> Russian: — Да он ничего не велел. Я думаю можно? — сказал он вопросительно.

[¶30] “Well, all wight,” said Denísov. And turning to his men he directed a party to go on to the halting place arranged near the watchman’s hut in the forest, and told the officer on the Kirghíz horse (who performed the duties of an adjutant) to go and find out where Dólokhov was and whether he would come that evening. Denísov himself intended going with the esaul and Pétya to the edge of the forest where it reached out to Shámshevo, to have a look at the part of the French bivouac they were to attack next day.

> Russian: — Ну, ладно, — сказал Денисов. И обратившись к своим подчиненным, он сделал распоряжение о том, чтоб партия шла к назначенному у караулки в лесу месту отдыха, и чтоб офицер на киргизской лошади (офицер этот исполнял должность адъютанта), ехал отыскивать Долохова, узнать, где он и придет ли он вечером. Сам же Денисов с эсаулом и Петей намеревался подъехать к опушке леса, выходившей к Шамшеву, с тем чтобы взглянуть на то место расположения французов, на которое должно было быть направлено завтрашнее нападение.

[¶31] “Well, old fellow,” said he to the peasant guide, “lead us to Shámshevo.”

> Russian: — Ну, борода, — обратился он к мужику проводнику, — веди к Шамшеву.

[¶32] Denísov, Pétya, and the esaul, accompanied by some Cossacks and the hussar who had the prisoner, rode to the left across a ravine to the edge of the forest.

> Russian: Денисов, Петя и эсаул, сопутствуемые несколькими казаками и гусаром, который вез пленного, поехали влево, через овраг, к опушке леса.

## 298. Book Fourteen · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/298/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/298/#p-N

[¶0] The rain had stopped, and only the mist was falling and drops from the trees. Denísov, the esaul, and Pétya rode silently, following the peasant in the knitted cap who, stepping lightly with outturned toes and moving noiselessly in his bast shoes over the roots and wet leaves, silently led them to the edge of the forest.

> Russian: Дождик прошел, только падал туман и капли воды с веток деревьев. Денисов, эсаул и Петя молча ехали за мужиком в колпаке, который легко и беззвучно ступая по кореньям и мокрым листьям своими вывернутыми ногами в лаптях, вел к опушке леса.

[¶1] He ascended an incline, stopped, looked about him, and advanced to where the screen of trees was less dense. On reaching a large oak tree that had not yet shed its leaves, he stopped and beckoned mysteriously to them with his hand.

> Russian: Выйдя на изволок, мужик приостановился, огляделся и направился к редевшей стене деревьев. У большого дуба, еще не скинувшего листа, он остановился и таинственно поманил к себе рукою.

[¶2] Denísov and Pétya rode up to him. From the spot where the peasant was standing they could see the French. Immediately beyond the forest, on a downward slope, lay a field of spring rye. To the right, beyond a steep ravine, was a small village and a landowner’s house with a broken roof. In the village, in the house, in the garden, by the well, by the pond, over all the rising ground, and all along the road uphill from the bridge leading to the village, not more than five hundred yards away, crowds of men could be seen through the shimmering mist. Their un-Russian shouting at their horses which were straining uphill with the carts, and their calls to one another, could be clearly heard.

> Russian: Денисов и Петя подъехали к нему. С того места, на котором остановился мужик, были видны французы. Сейчас за лесом шло вниз полубугром яровое поле. Вправо, через крутой овраг, виднелась небольшая деревушка и барский домик с разваленными крышами. В этой деревушке и в барском доме, и по всему бугру, в саду, у колодцев и пруда и по всей дороге в гору от моста к деревне, не более как в 200-х саженях расстояния виднелись в колеблющемся тумане толпы народа. Слышны были явственно их не-русские крики на выдиравшихся в гору лошадей в повозках и призывы друг другу.

[¶3] “Bwing the prisoner here,” said Denísov in a low voice, not taking his eyes off the French.

> Russian: — Пленного дайте сюда, — негромко сказал Денисов, не спуская глаз с французов.

[¶4] A Cossack dismounted, lifted the boy down, and took him to Denísov. Pointing to the French troops, Denísov asked him what these and those of them were. The boy, thrusting his cold hands into his pockets and lifting his eyebrows, looked at Denísov in affright, but in spite of an evident desire to say all he knew gave confused answers, merely assenting to everything Denísov asked him. Denísov turned away from him frowning and addressed the esaul, conveying his own conjectures to him.

> Russian: Казак слез с лошади, снял мальчика и вместе с ним подошел к Денисову. Денисов, указывая на французов, спрашивал, какие и какие это были войска. Мальчик, засунув свои озябшие руки в карманы и подняв брови, испуганно смотрел на Денисова и, несмотря на видимое желание сказать всё, чтò он знал, путался в своих ответах и только подтверждал то, чтò спрашивал Денисов. Денисов, нахмурившись, отвернулся от него и, обратился к эсаулу, сообщая ему свои соображения.

[¶5] Pétya, rapidly turning his head, looked now at the drummer boy, now at Denísov, now at the esaul, and now at the French in the village and along the road, trying not to miss anything of importance.

> Russian: Петя, быстрыми движениями поворачивая голову, оглядывался то на барабанщика, то на Денисова, то на эсаула, то на французов в деревне и на дороге, стараясь не пропустить чего-нибудь важного.

[¶6] “Whether Dólokhov comes or not, we must seize it, eh?” said Denísov with a merry sparkle in his eyes.

> Russian: — Придет, не придет Долохов, надо брать!.. А? — сказал Денисов, весело блеснув глазами.

[¶7] “It is a very suitable spot,” said the esaul.

> Russian: — Место удобное, — сказал эсаул.

[¶8] “We’ll send the infantwy down by the swamps,” Denísov continued. “They’ll cweep up to the garden; you’ll wide up fwom there with the Cossacks”—he pointed to a spot in the forest beyond the village—“and I with my hussars fwom here. And at the signal shot...”

> Russian: — Пехоту низом пошлем — болотами, — продолжал Денисов: — они подлезут к саду; вы заедете с казаками оттуда, — Денисов указал на лес за деревней; — а я отсюда, с своими гусарами. И по выстрелу...

[¶9] “The hollow is impassable—there’s a swamp there,” said the esaul. “The horses would sink. We must ride round more to the left....”

> Russian: — Лощиной нельзя будет, — трясина, — сказал эсаул. — Коней увязишь, надо объезжать полевее...

[¶10] While they were talking in undertones the crack of a shot sounded from the low ground by the pond, a puff of white smoke appeared, then another, and the sound of hundreds of seemingly merry French voices shouting together came up from the slope. For a moment Denísov and the esaul drew back. They were so near that they thought they were the cause of the firing and shouting. But the firing and shouting did not relate to them. Down below, a man wearing something red was running through the marsh. The French were evidently firing and shouting at him.

> Russian: В то время как они вполголоса говорили таким образом, внизу, в лощине от пруда, щелкнул один выстрел, другой, забелелся дымок и послышался дружный, как будто веселый крик сотен голосов французов, бывших на полугоре. В первую минуту и Денисов, и эсаул подались назад. Они были так близко, что им показалось, что они были причиной этих выстрелов и криков. Но выстрелы и крики не относились к ним. Низом, по болотам, бежал человек в чем-то красном. Очевидно по нем стреляли и на него кричали французы.

[¶11] “Why, that’s our Tíkhon,” said the esaul.

> Russian: — Ведь это Тихон наш, — сказал эсаул.

[¶12] “So it is! It is!” “The wascal!” said Denísov.

> Russian: — Он! он и есть! — Эка шельма, — сказал Денисов.

[¶13] “He’ll get away!” said the esaul, screwing up his eyes.

> Russian: — Уйдет! — щуря глаза сказал эсаул.

[¶14] The man whom they called Tíkhon, having run to the stream, plunged in so that the water splashed in the air, and, having disappeared for an instant, scrambled out on all fours, all black with the wet, and ran on. The French who had been pursuing him stopped.

> Russian: Человек, которого они называли Тихоном, подбежав к речке, булдыхнулся в нее так, что брызги полетели и, скрывшись на мгновенье, выбрался на четвереньках, весь черный от воды, и побежал дальше. Французы, бежавшие за ним, остановились.

[¶15] “Smart, that!” said the esaul.

> Russian: — Ну ловок, — сказал эсаул.

[¶16] “What a beast!” said Denísov with his former look of vexation. “What has he been doing all this time?”

> Russian: — Экая бестия! — с тем же выражением досады проговорил Денисов. — И чтò он делал до сих пор?

[¶17] “Who is he?” asked Pétya.

> Russian: — Это кто? — спросил Петя.

[¶18] “He’s our plastún. I sent him to capture a ‘tongue.’”

> Russian: — Это наш пластун. Я его посылал языка взять.

[¶19] “Oh, yes,” said Pétya, nodding at the first words Denísov uttered as if he understood it all, though he really did not understand anything of it.

> Russian: — Ах, да, — сказал Петя с первого слова Денисова, кивая головой, как будто он всё понял, хотя он решительно не понял ни одного слова.

[¶20] Tíkhon Shcherbáty was one of the most indispensable men in their band. He was a peasant from Pokróvsk, near the river Gzhat. When Denísov had come to Pokróvsk at the beginning of his operations and had as usual summoned the village elder and asked him what he knew about the French, the elder, as though shielding himself, had replied, as all village elders did, that he had neither seen nor heard anything of them. But when Denísov explained that his purpose was to kill the French, and asked if no French had strayed that way, the elder replied that some “more-orderers” had really been at their village, but that Tíkhon Shcherbáty was the only man who dealt with such matters. Denísov had Tíkhon called and, having praised him for his activity, said a few words in the elder’s presence about loyalty to the Tsar and the country and the hatred of the French that all sons of the fatherland should cherish.

> Russian: ————— Тихон Щербатый был один из самых нужных людей в партии. Он был мужик из Покровского под Гжатью. Когда, при начале своих действий, Денисов пришел в Покровское и, как всегда, призвав старосту, спросил о том, что им известно про французов, староста отвечал, как отвечали и все старосты, как бы защищаясь, что они ничего знать не знают, ведать не ведают. Но когда Денисов объяснил им, что его цель бить французов и когда он спросил, не забредали ли к ним французы, то староста сказал, что миродеры бывали точно, но что у них в деревне только один Тишка Щербатый занимался этими делами. Денисов велел позвать к себе Тихона и, похвалив его за его деятельность, сказал при старосте несколько слов о той верности царю и отечеству и ненависти к французам, которую должны блюсти сыны отечества.

[¶21] “We don’t do the French any harm,” said Tíkhon, evidently frightened by Denísov’s words. “We only fooled about with the lads for fun, you know! We killed a score or so of ‘more-orderers,’ but we did no harm else....” Next day when Denísov had left Pokróvsk, having quite forgotten about this peasant, it was reported to him that Tíkhon had attached himself to their party and asked to be allowed to remain with it. Denísov gave orders to let him do so.

> Russian: — Мы французам худого не делаем, — сказал Тихон, видимо оробев при этих словах Денисова. — Мы только так, значит, по охоте баловались с ребятами. Миродеров точно десятка два побили, а то мы худого не делали... — На другой день, когда Денисов, совершенно забыв про этого мужика, вышел из Покровского, ему доложили, что Тихон пристал к партии и просился, чтоб его при ней оставили. Денисов велел оставить его.

[¶22] Tíkhon, who at first did rough work, laying campfires, fetching water, flaying dead horses, and so on, soon showed a great liking and aptitude for partisan warfare. At night he would go out for booty and always brought back French clothing and weapons, and when told to would bring in French captives also. Denísov then relieved him from drudgery and began taking him with him when he went out on expeditions and had him enrolled among the Cossacks.

> Russian: Тихон, сначала исправлявший черную работу раскладки костров, доставления воды, обдирания лошадей и т. п., скоро оказал большую охоту и способность к партизанской войне. Он по ночам уходил на добычу и всякий раз приносил с собой платье и оружие французское, а когда ему приказывали, то приводил и пленных. Денисов отставил Тихона от работ, стал брать его с собою в разъезды и зачислил в казаки.

[¶23] Tíkhon did not like riding, and always went on foot, never lagging behind the cavalry. He was armed with a musketoon (which he carried rather as a joke), a pike and an ax, which latter he used as a wolf uses its teeth, with equal ease picking fleas out of its fur or crunching thick bones. Tíkhon with equal accuracy would split logs with blows at arm’s length, or holding the head of the ax would cut thin little pegs or carve spoons. In Denísov’s party he held a peculiar and exceptional position. When anything particularly difficult or nasty had to be done—to push a cart out of the mud with one’s shoulders, pull a horse out of a swamp by its tail, skin it, slink in among the French, or walk more than thirty miles in a day—everybody pointed laughingly at Tíkhon.

> Russian: Тихон не любил ездить верхом и всегда ходил пешком, никогда не отставая от кавалерии. Оружие его составляли мушкетон, который он носил больше для смеха, пика и топор, которым он владел как волк владеет зубами, одинаково легко выбирая ими блох из шерсти и перекусывая толстые кости. Тихон одинаково верно, со всего размаха, раскалывал топором бревна и, взяв топор за обух, выстрагивал им тонкие колушки и вырезывал ложки. В партии Денисова Тихон занимал свое особенное, исключительное место. Когда надо было сделать что-нибудь особенно трудное и гадкое — выворотить плечом из грязи повозку, за хвост вытащить из болота лошадь, ободрать ее, залезть в самую середину французов, пройти в день 50 верст, — все указывали посмеиваясь на Тихона.

[¶24] “It won’t hurt that devil—he’s as strong as a horse!” they said of him.

> Russian: — Что ему, чорту, делается, меренина здоровенный, — говорили про него.

[¶25] Once a Frenchman Tíkhon was trying to capture fired a pistol at him and shot him in the fleshy part of the back. That wound (which Tíkhon treated only with internal and external applications of vodka) was the subject of the liveliest jokes by the whole detachment—jokes in which Tíkhon readily joined.

> Russian: Один раз француз, которого брал Тихон, выстрелил в него из пистолета и попал ему в мякоть спины. Рана эта, от которой Тихон лечился только водкой, внутренно и наружно, была предметом самых веселых шуток во всем отряде, и шуток, которым охотно поддавался Тихон.

[¶26] “Hallo, mate! Never again? Gave you a twist?” the Cossacks would banter him. And Tíkhon, purposely writhing and making faces, pretended to be angry and swore at the French with the funniest curses. The only effect of this incident on Tíkhon was that after being wounded he seldom brought in prisoners.

> Russian: — Чтò, брат, не будешь? Али скрючило? — смеялись ему казаки, и Тихон нарочно скорчившись и делая рожи, притворяясь, что он сердится, самыми смешными ругательствами бранил французов. Случай этот имел на Тихона только то влияние, что после своей раны он редко приводил пленных.

[¶27] He was the bravest and most useful man in the party. No one found more opportunities for attacking, no one captured or killed more Frenchmen, and consequently he was made the buffoon of all the Cossacks and hussars and willingly accepted that role. Now he had been sent by Denísov overnight to Shámshevo to capture a “tongue.” But whether because he had not been content to take only one Frenchman or because he had slept through the night, he had crept by day into some bushes right among the French and, as Denísov had witnessed from above, had been detected by them.

> Russian: Тихон был самый полезный и храбрый человек в партии. Никто больше его не открыл случаев нападения, никто больше его не побрал и не побил французов; и вследствие этого он был шут всех казаков, гусаров и сам охотно поддавался этому чину. Теперь Тихон был послан Денисовым, в ночь еще, в Шамшево для того, чтобы взять языка. Но, или потому что он не удовлетворился одним французом, или потому что он проспал ночь, он днем залез в кусты, в самую середину французов и, как видел с горы Денисов, был открыт ими.

## 299. Book Fourteen · Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/299/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/299/#p-N

[¶0] After talking for some time with the esaul about next day’s attack, which now, seeing how near they were to the French, he seemed to have definitely decided on, Denísov turned his horse and rode back.

> Russian: Поговорив еще несколько времени с эсаулом о завтрашнем нападении, которое теперь, глядя на близость французов, Денисов, казалось, окончательно решил, он повернул лошадь и поехал назад.

[¶1] “Now, my lad, we’ll go and get dwy,” he said to Pétya.

> Russian: — Ну, брат, теперь поедем обсушимся, — сказал он Пете.

[¶2] As they approached the watchhouse Denísov stopped, peering into the forest. Among the trees a man with long legs and long, swinging arms, wearing a short jacket, bast shoes, and a Kazán hat, was approaching with long, light steps. He had a musketoon over his shoulder and an ax stuck in his girdle. When he espied Denísov he hastily threw something into the bushes, removed his sodden hat by its floppy brim, and approached his commander. It was Tíkhon. His wrinkled and pockmarked face and narrow little eyes beamed with self-satisfied merriment. He lifted his head high and gazed at Denísov as if repressing a laugh.

> Russian: Подъезжая к лесной караулке, Денисов остановился, вглядываясь в лес. По лесу, между деревьев большими легкими шагами шел на длинных ногах, с длинными мотающимися руками человек в куртке, лаптях и казанской шляпе с ружьем через плечо и топором за поясом. Увидав Денисова, человек этот поспешно швырнул что-то в куст и, сняв с отвисшими полями мокрую шляпу, подошел к начальнику. Это был Тихон. Изрытое оспой и морщинами лицо его с маленькими узкими глазами сияло самодовольным весельем. Он высоко поднял голову и, как будто удерживаясь от смеха, уставился на Денисова.

[¶3] “Well, where did you disappear to?” inquired Denísov.

> Russian: — Ну, где пропадал? — сказал Денисов.

[¶4] “Where did I disappear to? I went to get Frenchmen,” answered Tíkhon boldly and hurriedly, in a husky but melodious bass voice.

> Russian: — Где пропадал? За французами ходил, — смело и поспешно отвечал Тихон, хриплым, но певучим басом.

[¶5] “Why did you push yourself in there by daylight? You ass! Well, why haven’t you taken one?”

> Russian: — Зачем же ты днем полез? Скотина! Ну что ж не взял?..

[¶6] “Oh, I took one all right,” said Tíkhon.

> Russian: — Взять-то взял, — сказал Тихон.

[¶7] “Where is he?”

> Russian: — Где ж он?

[¶8] “You see, I took him first thing at dawn,” Tíkhon continued, spreading out his flat feet with outturned toes in their bast shoes. “I took him into the forest. Then I see he’s no good and think I’ll go and fetch a likelier one.” “You see?... What a wogue—it’s just as I thought,” said Denísov to the esaul. “Why didn’t you bwing that one?”

> Russian: — Да я его взял сперва на-перво на зорьке еще, — продолжал Тихон, переставляя пошире плоские вывернутые ноги в лаптях — да и свел в лес. Вижу не ладен, Думаю дай схожу, другого поаккуратнее какого возьму. — Ишь шельма, так и есть, — сказал Денисов эсаулу. — Зачем же ты этого не привел?

[¶9] “What was the good of bringing him?” Tíkhon interrupted hastily and angrily—“that one wouldn’t have done for you. As if I don’t know what sort you want!”

> Russian: — Да что ж его водить-то, — сердито и поспешно перебил Тихон, — не гожающий. Разве я не знаю каких вам надо?

[¶10] “What a bwute you are!... Well?”

> Russian: — Эка бестия!.. Ну?..

[¶11] “I went for another one,” Tíkhon continued, “and I crept like this through the wood and lay down.” (He suddenly lay down on his stomach with a supple movement to show how he had done it.) “One turned up and I grabbed him, like this.” (He jumped up quickly and lightly.) “‘Come along to the colonel,’ I said. He starts yelling, and suddenly there were four of them. They rushed at me with their little swords. So I went for them with my ax, this way: ‘What are you up to?’ says I. ‘Christ be with you!’” shouted Tíkhon, waving his arms with an angry scowl and throwing out his chest.

> Russian: — Пошел за другим, — продолжал Тихон, — подполз я таким манером в лес, да и лег. — Тихон неожиданно и гибко лег на брюхо, представляя в лицах как он это сделал. — Один и навернись, — продолжал он. — Я его таким манером и сгреб. — Тихон быстро и легко вскочил. — Пойдем, говорю, к полковнику. Как загалдит. А их тут четверо. Бросились на меня с шпажками. Я на них таким манером топором: что вы, мол, Христос с вами, — вскрикнул Тихон, размахнув руками и грозно хмурясь, выставляя грудь.

[¶12] “Yes, we saw from the hill how you took to your heels through the puddles!” said the esaul, screwing up his glittering eyes.

> Russian: — То-то мы с горы видели как ты стречка задавал, через лужи-то, — сказал эсаул суживая свои блестящие глаза.

[¶13] Pétya badly wanted to laugh, but noticed that they all refrained from laughing. He turned his eyes rapidly from Tíkhon’s face to the esaul’s and Denísov’s, unable to make out what it all meant.

> Russian: Пете очень хотелось смеяться, но он видел, что все удерживались от смеха. Он быстро переводил глаза с лица Тихона на лицо эсаула и Денисова, не понимая, чтò всё это значило.

[¶14] “Don’t play the fool!” said Denísov, coughing angrily. “Why didn’t you bwing the first one?”

> Russian: — Ты дурака то не представляй, — сказал Денисов сердито покашливая. — Зачем первого не привел?

[¶15] Tíkhon scratched his back with one hand and his head with the other, then suddenly his whole face expanded into a beaming, foolish grin, disclosing a gap where he had lost a tooth (that was why he was called Shcherbáty—the gap-toothed). Denísov smiled, and Pétya burst into a peal of merry laughter in which Tíkhon himself joined.

> Russian: Тихон стал чесать одною рукой спину, другою голову, и вдруг вся рожа его растянулась в сияющую глупую улыбку, открывшую недостаток зуба (за чтò он и прозван Щербатый). Денисов улыбнулся и Петя залился веселым смехом, к которому присоединился и сам Тихон.

[¶16] “Oh, but he was a regular good-for-nothing,” said Tíkhon. “The clothes on him—poor stuff! How could I bring him? And so rude, your honor! Why, he says: ‘I’m a general’s son myself, I won’t go!’ he says.”

> Russian: — Да чтò, совсем несправный, — сказал Тихон. — Одежонка плохенькая на нем, куда же его водить-то. Да и грубиян, ваше благородие. Как же, говорит, я сам анаральский сын, не пойду, говорит.

[¶17] “You are a bwute!” said Denísov. “I wanted to question...”

> Russian: — Экая скотина! — сказал Денисов. — Мне расспросить надо...

[¶18] “But I questioned him,” said Tíkhon. “He said he didn’t know much. ‘There are a lot of us,’ he says, ‘but all poor stuff—only soldiers in name,’ he says. ‘Shout loud at them,’ he says, ‘and you’ll take them all,’” Tíkhon concluded, looking cheerfully and resolutely into Denísov’s eyes.

> Russian: — Да я его спрашивал, — сказал Тихон. — Он говорит: плохо знàком. Наших, говорит, и много, да всё плохие; только, говорит, одна названия. Ахните, говорит, хорошенько, всех заберете, — заключил Тихон, весело и решительно взглянув в глаза Денисова.

[¶19] “I’ll give you a hundwed sharp lashes—that’ll teach you to play the fool!” said Denísov severely.

> Russian: — Вот я те всыплю сотню горячих, ты и будешь дурака-то корчить, — сказал Денисов строго.

[¶20] “But why are you angry?” remonstrated Tíkhon, “just as if I’d never seen your Frenchmen! Only wait till it gets dark and I’ll fetch you any of them you want—three if you like.”

> Russian: — Да чтó же серчать-то, — сказал Тихон, — чтó ж я не видал французов ваших? Вот дай позатемняет, я табе каких хошь, хоть троих приведу.

[¶21] “Well, let’s go,” said Denísov, and rode all the way to the watchhouse in silence and frowning angrily.

> Russian: — Ну, поедем, — сказал Денисов. И до самой караулки он ехал сердито нахмурившись и молча.

[¶22] Tíkhon followed behind and Pétya heard the Cossacks laughing with him and at him, about some pair of boots he had thrown into the bushes.

> Russian: Тихон зашел сзади и Петя слышал, как смеялись с ним и над ним казаки о каких-то сапогах, которые он бросил в куст.

[¶23] When the fit of laughter that had seized him at Tíkhon’s words and smile had passed and Pétya realized for a moment that this Tíkhon had killed a man, he felt uneasy. He looked round at the captive drummer boy and felt a pang in his heart. But this uneasiness lasted only a moment. He felt it necessary to hold his head higher, to brace himself, and to question the esaul with an air of importance about tomorrow’s undertaking, that he might not be unworthy of the company in which he found himself.

> Russian: Когда прошел смех, овладевший им при словах и улыбке Тихона, и Петя понял на мгновенье, что Тихон этот убил человека, ему сделалось неловко. Он оглянулся на пленного барабанщика и что-то кольнуло его в сердце. Но эта неловкость продолжалась только одно мгновенье. Он почувствовал необходимость повыше поднять голову, подбодриться и расспросить эсаула с значительным видом о завтрашнем предприятии с тем, чтобы не быть недостойным того общества, в котором он находился.

[¶24] The officer who had been sent to inquire met Denísov on the way with the news that Dólokhov was soon coming and that all was well with him.

> Russian: Посланный офицер встретил Денисова на дороге с известием, что Долохов сам сейчас приедет, и что с его стороны всё благополучно.

[¶25] Denísov at once cheered up and, calling Pétya to him, said: “Well, tell me about yourself.”

> Russian: Денисов вдруг повеселел и подозвал к себе Петю. — Ну расскажи ты мне про себя, — сказал он.

## 300. Book Fourteen · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/300/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/300/#p-N

[¶0] Pétya, having left his people after their departure from Moscow, joined his regiment and was soon taken as orderly by a general commanding a large guerrilla detachment. From the time he received his commission, and especially since he had joined the active army and taken part in the battle of Vyázma, Pétya had been in a constant state of blissful excitement at being grown-up and in a perpetual ecstatic hurry not to miss any chance to do something really heroic. He was highly delighted with what he saw and experienced in the army, but at the same time it always seemed to him that the really heroic exploits were being performed just where he did not happen to be. And he was always in a hurry to get where he was not.

> Russian: Петя при выезде из Москвы, оставив своих родных, присоединился к своему полку и скоро после этого был взят ординарцем к генералу, командовавшему большим отрядом. Со времени своего производства в офицеры и в особенности с поступления в действующую армию, где он участвовал в Вяземском сражении, Петя находился в постоянно счастливо-возбужденном состоянии радости на то, что он большой, и в постоянно восторженной поспешности не пропустить какого-нибудь случая настоящего геройства. Он был очень счастлив тем, чтò он видел и испытал в армии, но вместе с тем ему всё казалось, что там, где его нет, там-то теперь и совершается самое настоящее, геройское. И он торопился поспеть туда, где его теперь не было.

[¶1] When on the twenty-first of October his general expressed a wish to send somebody to Denísov’s detachment, Pétya begged so piteously to be sent that the general could not refuse. But when dispatching him he recalled Pétya’s mad action at the battle of Vyázma, where instead of riding by the road to the place to which he had been sent, he had galloped to the advanced line under the fire of the French and had there twice fired his pistol. So now the general explicitly forbade his taking part in any action whatever of Denísov’s. That was why Pétya had blushed and grown confused when Denísov asked him whether he could stay. Before they had ridden to the outskirts of the forest Pétya had considered he must carry out his instructions strictly and return at once. But when he saw the French and saw Tíkhon and learned that there would certainly be an attack that night, he decided, with the rapidity with which young people change their views, that the general, whom he had greatly respected till then, was a rubbishy German, that Denísov was a hero, the esaul a hero, and Tíkhon a hero too, and that it would be shameful for him to leave them at a moment of difficulty.

> Russian: Когда 21-го октября его генерал выразил желание послать когo-нибудь в отряд Денисова, Петя так жалостно просил, чтобы послать его, что генерал не мог отказать. Но отправляя его, генерал, поминая безумный поступок Пети в Вяземском сражении, где Петя, вместо того чтоб ехать дорогой туда, куда он был послан, поскакал в цепь под огонь французов и выстрелил там два раза из своего пистолета, отправляя его, генерал именно запретил Пете участвовать в каких бы то ни было действиях Денисова. От этого-то Петя покраснел и смешался, когда Денисов спросил, можно ли ему остаться. До выезда на опушку леса Петя считал, что ему надобно, строго исполняя свой долг, сейчас же вернуться. Но когда он увидал французов, увидал Тихона, узнал, что в ночь непременно атакуют, он с быстротою переходов молодых людей от одного взгляда к другому, решил сам с собою, что генерал его, которого он до сих пор очень уважал, — дрянь, немец, что Денисов герой и эсаул герой, и Тихон герой, и что ему было бы стыдно уехать от них в трудную минуту.

[¶2] It was already growing dusk when Denísov, Pétya, and the esaul rode up to the watchhouse. In the twilight saddled horses could be seen, and Cossacks and hussars who had rigged up rough shelters in the glade and were kindling glowing fires in a hollow of the forest where the French could not see the smoke. In the passage of the small watchhouse a Cossack with sleeves rolled up was chopping some mutton. In the room three officers of Denísov’s band were converting a door into a tabletop. Pétya took off his wet clothes, gave them to be dried, and at once began helping the officers to fix up the dinner table.

> Russian: Уже смеркалось, когда Денисов с Петей и эсаулом подъехали к караулке. В полутьме виднелись лошади в седлах, казаки, гусары, прилаживавшие шалашики на поляне и (чтобы не видели дыма французы) разводившие красневший огонь в лесном овраге. В сенях маленькой избушки, казак, засучив рукава, рубил баранину. В самой избе были три офицера из партии Денисова, устраивавшие стол из двери. Петя снял и отдал сушить свое мокрое платье и тотчас же принялся содействовать офицерам в устройстве обеденного стола.

[¶3] In ten minutes the table was ready and a napkin spread on it. On the table were vodka, a flask of rum, white bread, roast mutton, and salt.

> Russian: Через десять минут был готов стол, покрытый салфеткой. На столе была водка, ром в фляжке, белый хлеб и жареная баранина с солью.

[¶4] Sitting at table with the officers and tearing the fat savory mutton with his hands, down which the grease trickled, Pétya was in an ecstatic childish state of love for all men, and consequently of confidence that others loved him in the same way.

> Russian: Сидя вместе с офицерами за столом и разрывая руками, по которым текло сало, жирную, душистую баранину, Петя находился в восторженном детском состоянии нежной любви ко всем людям и вследствие того уверенности в такой же любви к себе других людей.

[¶5] “So then what do you think, Vasíli Dmítrich?” said he to Denísov. “It’s all right my staying a day with you?” And not waiting for a reply he answered his own question: “You see I was told to find out—well, I am finding out.... Only do let me into the very... into the chief... I don’t want a reward.... But I want...” Pétya clenched his teeth and looked around, throwing back his head and flourishing his arms.

> Russian: — Так чтò же вы думаете, Василий Федорович, — обратился он к Денисову, — ничего, что я с вами останусь на денек? — И не дожидаясь ответа, он сам отвечал себе: — Ведь мне велено узнать, ну вот я и узнаю... Только вы меня пустите в самую... в главную... Мне не нужно наград... А мне хочется... — Петя стиснул зубы и оглянулся, подергивая кверху поднятой головою и размахивая рукой.

[¶6] “Into the vewy chief...” Denísov repeated with a smile.

> Russian: — В самую главную... — повторил Денисов улыбаясь.

[¶7] “Only, please let me command something, so that I may really command...” Pétya went on. “What would it be to you?... Oh, you want a knife?” he said, turning to an officer who wished to cut himself a piece of mutton. And he handed him his clasp knife. The officer admired it.

> Russian: — Только уж пожалуста, мне дайте команду совсем, чтоб я командовал, — продолжал Петя, — ну чтó вам стòит? Ах, вам ножик? — обратился он к офицеру, хотевшему отрезать баранины. И он подал свой складной ножик. Офицер похвалил ножик.

[¶8] “Please keep it. I have several like it,” said Pétya, blushing. “Heavens! I was quite forgetting!” he suddenly cried. “I have some raisins, fine ones; you know, seedless ones. We have a new sutler and he has such capital things. I bought ten pounds. I am used to something sweet. Would you like some?...” and Pétya ran out into the passage to his Cossack and brought back some bags which contained about five pounds of raisins. “Have some, gentlemen, have some!”

> Russian: — Возьмите пожалуста себе. У меня много таких... — покраснев сказал Петя. — Батюшки! Я и забыл совсем, — вдруг вскрикнул он. — У меня изюм чудесный, знаете, такой без косточек. У нас маркитант новый и такие прекрасные вещи. Я купил десять фунтов. Я привык что-нибудь сладкое. Хотите?.. — И Петя побежал в сени к своему казаку, и принес торбы, в которых было фунтов пять изюму. — Кушайте, господа, кушайте.

[¶9] “You want a coffeepot, don’t you?” he asked the esaul. “I bought a capital one from our sutler! He has splendid things. And he’s very honest, that’s the chief thing. I’ll be sure to send it to you. Or perhaps your flints are giving out, or are worn out—that happens sometimes, you know. I have brought some with me, here they are”—and he showed a bag—“a hundred flints. I bought them very cheap. Please take as many as you want, or all if you like....” Then suddenly, dismayed lest he had said too much, Pétya stopped and blushed.

> Russian: — A-то не нужно ли вам кофейник? — обратился он к эсаулу. — Я у нашего маркитанта купил чудесный! У него прекрасные вещи. И он честный очень. Это главное. Я вам пришлю непременно. А может быть еще, у вас вышли, обились кремни, — ведь это бывает. Я взял с собою, у меня вот тут... — он показал на торбы — сто кремней. Я очень дешево купил. Возьмите, пожалуста, сколько нужно, а то и все... — И вдруг испугавшись, не заврался ли он, Петя остановился и покраснел.

[¶10] He tried to remember whether he had not done anything else that was foolish. And running over the events of the day he remembered the French drummer boy. “It’s capital for us here, but what of him? Where have they put him? Have they fed him? Haven’t they hurt his feelings?” he thought. But having caught himself saying too much about the flints, he was now afraid to speak out.

> Russian: Он стал вспоминать, не сделал ли он еще каких-нибудь глупостей. И перебирая воспоминания нынешнего дня, он остановился на воспоминании о французе барабанщике. — «Нам-то отлично, а ему каково? Куда его дели? Покормили ли его? Не обидели ли?» — подумал он. Но заметив, что он заврался о кремнях, он теперь боялся.

[¶11] “I might ask,” he thought, “but they’ll say: ‘He’s a boy himself and so he pities the boy.’ I’ll show them tomorrow whether I’m a boy. Will it seem odd if I ask?” Pétya thought. “Well, never mind!” and immediately, blushing and looking anxiously at the officers to see if they appeared ironical, he said:

> Russian: «Спросить бы можно?» думал он, «да скажут: сам мальчик и мальчика пожалел. Я им покажу завтра, какой я мальчик! Стыдно будет, если я спрошу?» думал Петя. «Ну, да все равно!» — и тотчас же, покраснев и испуганно глядя на офицеров, не будет ли в их лицах насмешки, он сказал:

[¶12] “May I call in that boy who was taken prisoner and give him something to eat?... Perhaps...”

> Russian: — А можно позвать этого мальчика, чтò взяли в плен? дать ему чего-нибудь поесть... может...

[¶13] “Yes, he’s a poor little fellow,” said Denísov, who evidently saw nothing shameful in this reminder. “Call him in. His name is Vincent Bosse. Have him fetched.”

> Russian: — Да, жалкий мальчишка, — сказал Денисов, видимо не найдя ничего стыдного в этом напоминании. — Позвать его сюда. Vincent Bosse его зовут. Позвать его.

[¶14] “I’ll call him,” said Pétya.

> Russian: — Я позову, — сказал Петя.

[¶15] “Yes, yes, call him. A poor little fellow,” Denísov repeated.

> Russian: — Позови, позови. Жалкий мальчишка, — повторил Денисов.

[¶16] Pétya was standing at the door when Denísov said this. He slipped in between the officers, came close to Denísov, and said:

> Russian: Петя стоял у двери, когда Денисов сказал это. Петя пролез между офицерами и близко подошел к Денисову.

[¶17] “Let me kiss you, dear old fellow! Oh, how fine, how splendid!” And having kissed Denísov he ran out of the hut.

> Russian: — Позвольте вас поцеловать, голубчик, — сказал он. — Ах, как отлично! как хорошо! — И, поцеловав Денисова, он побежал на двор.

[¶18] “Bosse! Vincent!” Pétya cried, stopping outside the door.

> Russian: — Bosse! Vincent! — прокричал Петя, остановясь у двери.

[¶19] “Who do you want, sir?” asked a voice in the darkness. Pétya replied that he wanted the French lad who had been captured that day.

> Russian: — Вам кого, сударь, надо? — сказал голос из темноты. Петя отвечал, что того мальчика француза, которого взяли нынче.

[¶20] “Ah, Vesénny?” said a Cossack.

> Russian: — А! Весеннего? — сказал казак.

[¶21] Vincent, the boy’s name, had already been changed by the Cossacks into Vesénny (vernal) and into Vesénya by the peasants and soldiers. In both these adaptations the reference to spring (vesná) matched the impression made by the young lad.

> Russian: Имя его Vincent уже переделали казаки — в Весеннего, а мужики и солдаты в Висеню. В обеих переделках это напоминание о весне сходилось с представлением о молоденьком мальчике.

[¶22] “He is warming himself there by the bonfire. Ho, Vesénya! Vesénya!—Vesénny!” laughing voices were heard calling to one another in the darkness.

> Russian: — Он там у костра грелся. Эй, Висеня! Висеня! Весенний! — послышались в темноте передающиеся голоса и смех.

[¶23] “He’s a smart lad,” said an hussar standing near Pétya. “We gave him something to eat a while ago. He was awfully hungry!”

> Russian: — А мальченок шустрый, — сказал гусар, стоявший подле Пети. — Мы его покормили давеча. Страсть, голодный был!

[¶24] The sound of bare feet splashing through the mud was heard in the darkness, and the drummer boy came to the door.

> Russian: В темноте послышались шаги и, шлепая босыми ногами по грязи, барабанщик подошел к двери.

[¶25] “Ah, c’est vous!” said Pétya. “Voulez-vous manger? N’ayez pas peur, on ne vous fera pas de mal,” * he added shyly and affectionately, touching the boy’s hand. “Entrez, entrez.” *(2) * “Ah, it’s you! Do you want something to eat? Don’t be afraid, they won’t hurt you.” * (2) “Come in, come in.”

> Russian: — Ah c’est vous! — сказал Петя. — Voulez vous manger? N’ayez pas peur, on ne vous fera pas de mal, — прибавил он робко и ласково дотрогиваясь до его руки. — Entrez, entrez.

[¶26] “Merci, monsieur,” * said the drummer boy in a trembling almost childish voice, and he began scraping his dirty feet on the threshold. * “Thank you, sir.” There were many things Pétya wanted to say to the drummer boy, but did not dare to. He stood irresolutely beside him in the passage. Then in the darkness he took the boy’s hand and pressed it.

> Russian: — Merci, monsieur, — отвечал барабанщик дрожащим почти детским голосом и стал обтирать о порог свои грязные ноги. Пете многое хотелось сказать барабанщику, но он не смел. Он, переминаясь, стоял подле него в сенях. Потом в темноте взял его за руку и пожал ее.

[¶27] “Come in, come in!” he repeated in a gentle whisper. “Oh, what can I do for him?” he thought, and opening the door he let the boy pass in first.

> Russian: — Entrez, entrez, — повторил он только нежным шопотом. «Ах, чтó бы мне ему сделать!» проговорил сам с собою Петя и, отворив дверь, пропустил мимо себя мальчика.

[¶28] When the boy had entered the hut, Pétya sat down at a distance from him, considering it beneath his dignity to pay attention to him. But he fingered the money in his pocket and wondered whether it would seem ridiculous to give some to the drummer boy.

> Russian: Когда барабанщик вошел в избушку, Петя сел подальше от него, считая для себя унизительным обращать на него внимание. Он только ощупывал в кармане деньги и был в сомненьи, не стыдно ли будет дать их барабанщику.

## 301. Book Fourteen · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/301/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/301/#p-N

[¶0] The arrival of Dólokhov diverted Pétya’s attention from the drummer boy, to whom Denísov had had some mutton and vodka given, and whom he had had dressed in a Russian coat so that he might be kept with their band and not sent away with the other prisoners. Pétya had heard in the army many stories of Dólokhov’s extraordinary bravery and of his cruelty to the French, so from the moment he entered the hut Pétya did not take his eyes from him, but braced himself up more and more and held his head high, that he might not be unworthy even of such company.

> Russian: От барабанщика, которому по приказанию Денисова дали водки и баранины, и которого Денисов велел одеть в русский кафтан с тем, чтобы, не отсылая с пленными, оставить его при партии, внимание Пети было отвлечено приездом Долохова. Петя в армии слышал много рассказов про необычайную храбрость и жестокость Долохова с французами и потому с тех пор, как Долохов вошел в избу, Петя, не спуская глаз, смотрел на него и всё больше подбадривался, подергивая поднятою головой с тем, чтобы не быть недостойным даже и такого общества, как Долохов.

[¶1] Dólokhov’s appearance amazed Pétya by its simplicity.

> Russian: Наружность Долохова странно поразила Петю своею простотой.

[¶2] Denísov wore a Cossack coat, had a beard, had an icon of Nicholas the Wonder-Worker on his breast, and his way of speaking and everything he did indicated his unusual position. But Dólokhov, who in Moscow had worn a Persian costume, had now the appearance of a most correct officer of the Guards. He was clean-shaven and wore a Guardsman’s padded coat with an Order of St. George at his buttonhole and a plain forage cap set straight on his head. He took off his wet felt cloak in a corner of the room, and without greeting anyone went up to Denísov and began questioning him about the matter in hand. Denísov told him of the designs the large detachments had on the transport, of the message Pétya had brought, and his own replies to both generals. Then he told him all he knew of the French detachment. “That’s so. But we must know what troops they are and their numbers,” said Dólokhov. “It will be necessary to go there. We can’t start the affair without knowing for certain how many there are. I like to work accurately. Here now—wouldn’t one of these gentlemen like to ride over to the French camp with me? I have brought a spare uniform.” “I, I... I’ll go with you!” cried Pétya.

> Russian: Денисов одевался в чекмень, носил бороду и на груди образ Николая Чудотворца и в манере говорить, во всех приемах выказывал особенность своего положения. Долохов же, прежде, в Москве, носивший персидский костюм, теперь, напротив, имел вид самого чопорного гвардейского офицера. Лицо его было чисто выбрито, одет он был в гвардейский ваточный сюртук с Георгием в петлице, и в прямо надетой, простой фуражке. Он снял в углу мокрую бурку и, подойдя к Денисову, не здороваясь ни с кем, тотчас же стал расспрашивать о деле. Денисов рассказывал ему про замыслы, которые имели на их транспорт большие отряды, и про присылку Пети, и про то, как он отвечал обоим генералам. Потом Денисов рассказал про всё, чтó он знал о положении французского отряда. — Это так, но надо знать какие и сколько войск, — сказал Долохов — надо будет съездить. Не зная верно, сколько их, пускаться в дело нельзя. Я люблю аккуратно дело делать. Вот, не хочет ли кто из господ съездить со мной в их лагерь. У меня и мундир с собою. — Я, я... я поеду с вами! — вскрикнул Петя.

[¶3] “There’s no need for you to go at all,” said Denísov, addressing Dólokhov, “and as for him, I won’t let him go on any account.”

> Russian: — Совсем тебе не нужно ездить, — сказал Денисов, обращаясь к Долохову, — а уж его я ни за что не пущу.

[¶4] “I like that!” exclaimed Pétya. “Why shouldn’t I go?”

> Russian: — Вот прекрасно! — вскрикнул Петя, — отчего же мне не ехать?..

[¶5] “Because it’s useless.”

> Russian: — Да оттого, что не зачем.

[¶6] “Well, you must excuse me, because... because... I shall go, and that’s all. You’ll take me, won’t you?” he said, turning to Dólokhov.

> Russian: — Ну уж вы меня извините, потому что... потому что... я поеду, вот и всё. Вы возьмете меня? — обратился он к Долохову.

[¶7] “Why not?” Dólokhov answered absently, scrutinizing the face of the French drummer boy. “Have you had that youngster with you long?” he asked Denísov.

> Russian: — Отчего ж?.. — рассеянно отвечал Долохов, вглядываясь в лицо французского барабанщика. — Давно у тебя молодчик этот? — спросил он у Денисова.

[¶8] “He was taken today but he knows nothing. I’m keeping him with me.”

> Russian: — Нынче взяли, да ничего не знает. Я оставил его при себе.

[¶9] “Yes, and where do you put the others?” inquired Dólokhov.

> Russian: — Ну, а остальных ты куда деваешь? — сказал Долохов.

[¶10] “Where? I send them away and take a weceipt for them,” shouted Denísov, suddenly flushing. “And I say boldly that I have not a single man’s life on my conscience. Would it be difficult for you to send thirty or thwee hundwed men to town under escort, instead of staining—I speak bluntly—staining the honor of a soldier?”

> Russian: — Как куда? Отсылаю под росписки! — вдруг покраснев, вскрикнул Денисов. — И смело скажу, что на моей совести нет ни одного человека. Разве тебе трудно отослать 30 ли, 300 ли человек под конвоем в город, чем марать, я прямо скажу, честь солдата.

[¶11] “That kind of amiable talk would be suitable from this young count of sixteen,” said Dólokhov with cold irony, “but it’s time for you to drop it.”

> Russian: — Вот молоденькому графчику в шестнадцать лет говорить эти любезности прилично, — с холодною усмешкой сказал Долохов, — а тебе-то уж это оставить пора.

[¶12] “Why, I’ve not said anything! I only say that I’ll certainly go with you,” said Pétya shyly.

> Russian: — Чтó ж, я ничего не говорю, я только говорю, что я непременно поеду с вами, — робко сказал Петя.

[¶13] “But for you and me, old fellow, it’s time to drop these amenities,” continued Dólokhov, as if he found particular pleasure in speaking of this subject which irritated Denísov. “Now, why have you kept this lad?” he went on, swaying his head. “Because you are sorry for him! Don’t we know those ‘receipts’ of yours? You send a hundred men away, and thirty get there. The rest either starve or get killed. So isn’t it all the same not to send them?”

> Russian: — А нам с тобой пора, брат, бросить эти любезности, — продолжал Долохов, как будто он находил особенное удовольствие говорить об этом предмете, раздражавшем Денисова. — Ну этого ты зачем взял к себе? — сказал он покачивая головой. — Затем, что тебе его жалко? Ведь мы знаем эти твои росписки. Ты пошлешь их сто человек, а придут 30. Помрут с голоду или побьют. Так не всё ли равно их и не брать?

[¶14] The esaul, screwing up his light-colored eyes, nodded approvingly.

> Russian: Эсаул, щуря светлые глаза, одобрительно кивал головой.

[¶15] “That’s not the point. I’m not going to discuss the matter. I do not wish to take it on my conscience. You say they’ll die. All wight. Only not by my fault!”

> Russian: — Это всё равно, тут рассуждать нечего. Я на свою душу взять не хочу. Ты говоришь помрут. Ну, хорошо. Только бы не от меня.

[¶16] Dólokhov began laughing.

> Russian: Долохов засмеялся.

[¶17] “Who has told them not to capture me these twenty times over? But if they did catch me they’d string me up to an aspen tree, and with all your chivalry just the same.” He paused. “However, we must get to work. Tell the Cossack to fetch my kit. I have two French uniforms in it. Well, are you coming with me?” he asked Pétya.

> Russian: — Кто же им не велел меня двадцать раз поймать? А ведь поймают, — меня и тебя с твоим рыцарством, всё равно, на осинку. — Он помолчал. — Однако надо дело делать. Послать моего казака с вьюком! У меня два французских мундира. Чтó ж, едем со мной? — спросил он у Пети.

[¶18] “I? Yes, yes, certainly!” cried Pétya, blushing almost to tears and glancing at Denísov.

> Russian: — Я? Да, да, непременно, — покраснев почти до слез, вскрикнул Петя, взглядывая на Денисова.

[¶19] While Dólokhov had been disputing with Denísov what should be done with prisoners, Pétya had once more felt awkward and restless; but again he had no time to grasp fully what they were talking about. “If grown-up, distinguished men think so, it must be necessary and right,” thought he. “But above all Denísov must not dare to imagine that I’ll obey him and that he can order me about. I will certainly go to the French camp with Dólokhov. If he can, so can I!”

> Russian: Опять в то время, как Долохов заспорил с Денисовым о том, чтó надо делать с пленными, Петя почувствовал неловкость и торопливость; но опять не успел понять хорошенько того, о чем они говорили. «Ежели так думают большие, известные, стало быть так надо, стало быть это хорошо», — думал он. — «А главное надо, чтобы Денисов не смел думать, что я послушаюсь его, что он может мной командовать. Непременно поеду с Долоховым во французский лагерь. Он может, и я могу!»

[¶20] And to all Denísov’s persuasions, Pétya replied that he too was accustomed to do everything accurately and not just anyhow, and that he never considered personal danger.

> Russian: На все убеждения Денисова не ездить, Петя отвечал, что он тоже привык всё делать аккуратно, а не на обум Лазаря, и что он об опасности себе никогда не думает.

[¶21] “For you’ll admit that if we don’t know for sure how many of them there are... hundreds of lives may depend on it, while there are only two of us. Besides, I want to go very much and certainly will go, so don’t hinder me,” said he. “It will only make things worse....”

> Russian: — Потому что — согласитесь сами — если не знать верно сколько там, от этого зависит жизнь может быть сотен, а тут мы одни. И потом мне очень этого хочется и непременно, непременно поеду, вы уж меня не удержите, — говорил он, — только хуже будет...

## 302. Book Fourteen · Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/302/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/302/#p-N

[¶0] Having put on French greatcoats and shakos, Pétya and Dólokhov rode to the clearing from which Denísov had reconnoitered the French camp, and emerging from the forest in pitch darkness they descended into the hollow. On reaching the bottom, Dólokhov told the Cossacks accompanying him to await him there and rode on at a quick trot along the road to the bridge. Pétya, his heart in his mouth with excitement, rode by his side.

> Russian: Одевшись в французские шинели и кивера, Петя с Долоховым поехали на ту просеку, с которой Денисов смотрел на лагерь и, выехав из леса в совершенной темноте, спустились в лощину. Съехав вниз, Долохов велел сопровождавшим его казакам дожидаться тут и поехал крупною рысью по дороге к мосту. Петя, замирая от волнения, ехал с ним рядом.

[¶1] “If we’re caught, I won’t be taken alive! I have a pistol,” whispered he.

> Russian: — Если попадемся, я живым не отдамся, у меня пистолет, — прошептал Петя.

[¶2] “Don’t talk Russian,” said Dólokhov in a hurried whisper, and at that very moment they heard through the darkness the challenge: “Qui vive?” * and the click of a musket. * “Who goes there?”

> Russian: — Не говори по-русски, — быстрым шопотом проговорил Долохов, и в ту же минуту в темноте послышался оклик «qui vive?» и звон ружья.

[¶3] The blood rushed to Pétya’s face and he grasped his pistol.

> Russian: Кровь бросилась в лицо Пети, и он схватился за пистолет.

[¶4] “Lanciers du 6-me,” * replied Dólokhov, neither hastening nor slackening his horse’s pace. * “Lancers of the 6th Regiment.” The black figure of a sentinel stood on the bridge.

> Russian: — Lanciers du 6-me, — проговорил Долохов, не укорачивая и не прибавляя хода лошади. Черная фигура часового стояла на мосту.

[¶5] “Mot d’ordre.” * * “Password.” Dólokhov reined in his horse and advanced at a walk.

> Russian: — Mot d’ordre? — Долохов придержал лошадь и поехал шагом.

[¶6] “Dites donc, le colonel Gérard est ici?” * he asked.

> Russian: — Dites donc, le colonel Gérard est ici? — сказал он.

[¶7] * “Tell me, is Colonel Gérard here?” “Mot d’ordre,” repeated the sentinel, barring the way and not replying.

> Russian: — Mot d’ordre! — не отвечая сказал часовой, загораживая дорогу.

[¶8] “Quand un officier fait sa ronde, les sentinelles ne demandent pas le mot d’ordre...” cried Dólokhov suddenly flaring up and riding straight at the sentinel. “Je vous demande si le colonel est ici.” * * “When an officer is making his round, sentinels don’t ask him for the password.... I am asking you if the colonel is here.”

> Russian: — Quand un officier fait sa ronde, les sentinelles ne demandent pas le mot d’ordre... — крикнул Долохов, вдруг вспыхнув, наезжая лошадью на часового. — Je vous demande si le colonel est ici? 

[¶9] And without waiting for an answer from the sentinel, who had stepped aside, Dólokhov rode up the incline at a walk.

> Russian: И, не дожидаясь ответа от посторонившегося часового, Долохов шагом доехал в гору.

[¶10] Noticing the black outline of a man crossing the road, Dólokhov stopped him and inquired where the commander and officers were. The man, a soldier with a sack over his shoulder, stopped, came close up to Dólokhov’s horse, touched it with his hand, and explained simply and in a friendly way that the commander and the officers were higher up the hill to the right in the courtyard of the farm, as he called the landowner’s house.

> Russian: Заметив черную тень человека, переходящего через дорогу, Долохов остановил этого человека и спросил где командир и офицеры? Человек этот, с мешком на плече, солдат, остановился, близко подошел к лошади Долохова, дотрагиваясь до нее рукою, и просто и дружелюбно рассказал, что командир и офицеры были выше на горе с правой стороны на дворе фермы (так он называл господскую усадьбу).

[¶11] Having ridden up the road, on both sides of which French talk could be heard around the campfires, Dólokhov turned into the courtyard of the landowner’s house. Having ridden in, he dismounted and approached a big blazing campfire, around which sat several men talking noisily. Something was boiling in a small cauldron at the edge of the fire and a soldier in a peaked cap and blue overcoat, lit up by the fire, was kneeling beside it stirring its contents with a ramrod.

> Russian: Проехав по дороге, с обеих сторон которой звучал от костров французский говор, Долохов повернул во двор господского дома. Проехав в ворота, он слез с лошади и подошел к большому, пылавшему костру, вокруг которого, громко разговаривая, сидело несколько человек. В котелке с краю варилось что-то, и солдат в колпаке и синей шинели, стоя на коленях, ярко освещенный огнем, мешал в нем шомполом.

[¶12] “Oh, he’s a hard nut to crack,” said one of the officers who was sitting in the shadow at the other side of the fire.

> Russian: — Oh, c’est un dur à cuire, — говорил один из офицеров, сидевших в тени с противоположной стороны костра.

[¶13] “He’ll make them get a move on, those fellows!” said another, laughing. Both fell silent, peering out through the darkness at the sound of Dólokhov’s and Pétya’s steps as they advanced to the fire leading their horses.

> Russian: — Il les fera marcher les lapins... — со смехом сказал другой. Оба замолкли, вглядываясь в темноту на звук шагов Долохова и Пети, подходивших к костру с своими лошадьми.

[¶14] “Bonjour, messieurs!” * said Dólokhov loudly and clearly. * “Good day, gentlemen.”

> Russian: — Bonjour, messieurs! — громко, отчетливо выговорил Долохов.

[¶15] There was a stir among the officers in the shadow beyond the fire, and one tall, long-necked officer, walking round the fire, came up to Dólokhov.

> Russian: Офицеры зашевелились в тени костра и один высокий офицер с длинною шеей, обойдя огонь, подошел к Долохову.

[¶16] “Is that you, Clément?” he asked. “Where the devil...?” But, noticing his mistake, he broke off short and, with a frown, greeted Dólokhov as a stranger, asking what he could do for him. Dólokhov said that he and his companion were trying to overtake their regiment, and addressing the company in general asked whether they knew anything of the 6th Regiment. None of them knew anything, and Pétya thought the officers were beginning to look at him and Dólokhov with hostility and suspicion. For some seconds all were silent.

> Russian: — C’est vous, Clément? — сказал он. — D’où, diable... — но он не докончил, узнав свою ошибку и слегка нахмурившись, как с незнакомым, поздоровался с Долоховым, спрашивая его, чем он может служить. Долохов рассказал, что он с товарищем догонял свой полк и спросил, обращаясь ко всем вообще, не знали ли офицеры чего-нибудь о 6-м полку. Никто ничего не знал; и Пете показалось, что офицеры враждебно и подозрительно стали осматривать его и Долохова. Несколько секунд все молчали.

[¶17] “If you were counting on the evening soup, you have come too late,” said a voice from behind the fire with a repressed laugh.

> Russian: — Si vous comptez sur la soupe du soir, vous venez trop tard, — сказал с сдержанным смехом голос из-за костра.

[¶18] Dólokhov replied that they were not hungry and must push on farther that night.

> Russian: Долохов отвечал, что они сыты и что им надо в ночь же ехать дальше.

[¶19] He handed the horses over to the soldier who was stirring the pot and squatted down on his heels by the fire beside the officer with the long neck. That officer did not take his eyes from Dólokhov and again asked to what regiment he belonged. Dólokhov, as if he had not heard the question, did not reply, but lighting a short French pipe which he took from his pocket began asking the officer in how far the road before them was safe from Cossacks.

> Russian: Он отдал лошадей солдату, мешавшему в котелке, и на корточках присел у костра рядом с офицером с длинною шеей. Офицер этот, не спуская глаз, смотрел на Долохова и переспросил его еще раз: какого он был полка? Долохов не отвечал, как будто не слыхал вопроса, и, закуривая французскую трубку, которую он достал из кармана, спрашивал офицеров о том, в какой степени дорога впереди их безопасна от казаков.

[¶20] “Those brigands are everywhere,” replied an officer from behind the fire.

> Russian: — Les brigands sont partout, — отвечал офицер из-за костра.

[¶21] Dólokhov remarked that the Cossacks were a danger only to stragglers such as his companion and himself, “but probably they would not dare to attack large detachments?” he added inquiringly. No one replied.

> Russian: Долохов сказал, что казаки страшны только для таких отсталых как он с товарищем, но что на большие отряды казаки вероятно не смеют нападать, прибавил он вопросительно. Никто ничего не ответил.

[¶22] “Well, now he’ll come away,” Pétya thought every moment as he stood by the campfire listening to the talk.

> Russian: — Ну теперь он уедет, — всякую минуту думал Петя, стоя перед костром и слушая его разговор.

[¶23] But Dólokhov restarted the conversation which had dropped and began putting direct questions as to how many men there were in the battalion, how many battalions, and how many prisoners. Asking about the Russian prisoners with that detachment, Dólokhov said:

> Russian: Но Долохов начал опять прекратившийся разговор и прямо стал расспрашивать, сколько у них людей в батальоне, сколько батальонов, сколько пленных. Спрашивая про пленных русских, которые были при их отряде, Долохов сказал:

[¶24] “A horrid business dragging these corpses about with one! It would be better to shoot such rabble,” and burst into loud laughter, so strange that Pétya thought the French would immediately detect their disguise, and involuntarily took a step back from the campfire. No one replied a word to Dólokhov’s laughter, and a French officer whom they could not see (he lay wrapped in a greatcoat) rose and whispered something to a companion. Dólokhov got up and called to the soldier who was holding their horses.

> Russian: — La vilaine affaire de trainer ces cadavres après soi. Vaudrait mieux fusiller cette canaille, — и громко засмеялся таким странным смехом, что Пете показалось, французы сейчас узнают обман, и он невольно отступил на шаг от костра. Никто не ответил на слова и смех Долохова, и французский офицер, которого не видно было (он лежал укутавшись шинелью), приподнялся и прошептал что-то товарищу. Долохов встал и кликнул солдата с лошадьми.

[¶25] “Will they bring our horses or not?” thought Pétya, instinctively drawing nearer to Dólokhov.

> Russian: «Подадут или нет лошадей?» думал Петя, невольно приближаясь к Долохову.

[¶26] The horses were brought.

> Russian: Лошадей подали.

[¶27] “Good evening, gentlemen,” said Dólokhov.

> Russian: — Bonjour, messieurs, — сказал Долохов.

[¶28] Pétya wished to say “Good night” but could not utter a word. The officers were whispering together. Dólokhov was a long time mounting his horse which would not stand still, then he rode out of the yard at a footpace. Pétya rode beside him, longing to look round to see whether or not the French were running after them, but not daring to.

> Russian: Петя хотел сказать bonsoir и не мог договорить слова. Офицеры что-то шопотом говорили между собою. Долохов долго садился на лошадь, которая не стояла; потом шагом поехал из ворот. Петя ехал подле него, желая и не смея оглянуться, чтоб увидать бегут или не бегут за ними французы.

[¶29] Coming out onto the road Dólokhov did not ride back across the open country, but through the village. At one spot he stopped and listened. “Do you hear?” he asked. Pétya recognized the sound of Russian voices and saw the dark figures of Russian prisoners round their campfires. When they had descended to the bridge Pétya and Dólokhov rode past the sentinel, who without saying a word paced morosely up and down it, then they descended into the hollow where the Cossacks awaited them.

> Russian: Выехав на дорогу, Долохов поехал не назад в поле, а вдоль по деревне. В одном месте он остановился, прислушиваясь. — Слышишь? — сказал он. Петя узнал звуки русских голосов, увидал у костров темные фигуры русских пленных. Спустившись вниз к мосту, Петя с Долоховым проехали часового, который, ни слова не сказав, мрачно ходил по мосту, и выехали в лощину, где дожидались казаки.

[¶30] “Well now, good-by. Tell Denísov, ‘at the first shot at daybreak,’” said Dólokhov and was about to ride away, but Pétya seized hold of him.

> Russian: — Ну, теперь прощай. Скажи Денисову, что на заре, по первому выстрелу, — сказал Долохов и хотел ехать, но Петя схватился за него рукою.

[¶31] “Really!” he cried, “you are such a hero! Oh, how fine, how splendid! How I love you!”

> Russian: — Нет! — вскрикнул он, — вы такой герой. Ах, как хорошо! как отлично! Как я вас люблю.

[¶32] “All right, all right!” said Dólokhov. But Pétya did not let go of him and Dólokhov saw through the gloom that Pétya was bending toward him and wanted to kiss him. Dólokhov kissed him, laughed, turned his horse, and vanished into the darkness.

> Russian: — Хорошо, хорошо, — сказал Долохов, но Петя не отпускал его, и в темноте Долохов рассмотрел, что Петя нагибался к нему. Он хотел поцеловаться. Долохов поцеловал его, засмеялся и, повернув лошадь, скрылся в темноте.

## 303. Book Fourteen · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/303/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/303/#p-N

[¶0] Having returned to the watchman’s hut, Pétya found Denísov in the passage. He was awaiting Pétya’s return in a state of agitation, anxiety, and self-reproach for having let him go.

> Russian: Вернувшись к караулке, Петя застал Денисова в сенях. Денисов в волнении, беспокойстве и досаде на себя, что отпустил Петю, ожидал его.

[¶1] “Thank God!” he exclaimed. “Yes, thank God!” he repeated, listening to Pétya’s rapturous account. “But, devil take you, I haven’t slept because of you! Well, thank God. Now lie down. We can still get a nap before morning.” “But... no,” said Pétya, “I don’t want to sleep yet. Besides I know myself, if I fall asleep it’s finished. And then I am used to not sleeping before a battle.”

> Russian: — Слава Богу! — крикнул он. — Ну, слава Богу! — повторял он, слушая восторженный рассказ Пети. — И чорт тебя возьми, из-за тебя не спал! — проговорил Денисов. — Ну, слава Богу, теперь ложись спать. Еще вздремнем до утра. — Да... Нет, — сказал Петя. — Мне еще не хочется спать. Да и я себя знаю, ежели засну, так уж кончено. И потом я привык не спать перед сражением.

[¶2] He sat awhile in the hut joyfully recalling the details of his expedition and vividly picturing to himself what would happen next day. Then, noticing that Denísov was asleep, he rose and went out of doors.

> Russian: Петя посидел несколько времени в избе, радостно вспоминая подробности своей поездки и живо представляя себе то, чтó будет завтра. Потом, заметив, что Денисов заснул, он встал и пошел на двор.

[¶3] It was still quite dark outside. The rain was over, but drops were still falling from the trees. Near the watchman’s hut the black shapes of the Cossacks’ shanties and of horses tethered together could be seen. Behind the hut the dark shapes of the two wagons with their horses beside them were discernible, and in the hollow the dying campfire gleamed red. Not all the Cossacks and hussars were asleep; here and there, amid the sounds of falling drops and the munching of the horses near by, could be heard low voices which seemed to be whispering.

> Russian: На дворе еще было совсем темно. Дождик прошел, но капли еще падали с деревьев. Вблизи от караулки виднелись черные фигуры казачьих шалашей и связанных вместе лошадей. За избушкой чернелись две фуры, у которых стояли лошади, и в овраге краснелся догоравший огонь. Казаки и гусары не все спали: кое-где слышались, вместе с звуком падающих капель и близкого звука жевания лошадей, не громкие, как бы шепчущиеся голоса.

[¶4] Pétya came out, peered into the darkness, and went up to the wagons. Someone was snoring under them, and around them stood saddled horses munching their oats. In the dark Pétya recognized his own horse, which he called “Karabákh” though it was of Ukranian breed, and went up to it.

> Russian: Петя вышел из сеней, огляделся в темноте и подошел к фурам. Под фурами храпел кто-то, и вокруг них стояли, жуя овес, оседланные лошади. В темноте Петя узнал свою лошадь, которую он называл Карабахом, хотя она была малороссийская лошадь, и подошел к ней.

[¶5] “Well, Karabákh! We’ll do some service tomorrow,” said he, sniffing its nostrils and kissing it.

> Russian: — Ну, Карабах, завтра послужим, — сказал он, нюхая ее ноздри и целуя ее.

[¶6] “Why aren’t you asleep, sir?” said a Cossack who was sitting under a wagon.

> Russian: — Что, барин, не спите? — сказал казак, сидевший под фурой.

[¶7] “No, ah... Likhachëv—isn’t that your name? Do you know I have only just come back! We’ve been into the French camp.” And Pétya gave the Cossack a detailed account not only of his ride but also of his object, and why he considered it better to risk his life than to act “just anyhow.”

> Russian: — Нет; а... Лихачев, кажется, тебя звать? Ведь я сейчас только приехал. Мы ездили к французам. — И Петя подробно рассказал казаку не только свою поездку, но и то, почему он ездил, и почему он считает, что лучше рисковать своею жизнью, чем делать на обум Лазаря.

[¶8] “Well, you should get some sleep now,” said the Cossack.

> Russian: — Чтò же, соснули бы, — сказал казак.

[¶9] “No, I am used to this,” said Pétya. “I say, aren’t the flints in your pistols worn out? I brought some with me. Don’t you want any? You can have some.”

> Russian: — Нет, я привык, — отвечал Петя. — А что у вас кремни в пистолетах не обились? Я привез с собою. Не нужно ли? Ты возьми.

[¶10] The Cossack bent forward from under the wagon to get a closer look at Pétya.

> Russian: Казак высунулся из под фуры, чтобы поближе рассмотреть Петю.

[¶11] “Because I am accustomed to doing everything accurately,” said Pétya. “Some fellows do things just anyhow, without preparation, and then they’re sorry for it afterwards. I don’t like that.”

> Russian: — Оттого, что я привык всё делать аккуратно, — сказал Петя. Иные так, кое-как, не приготовятся, потом и жалеют. Я так не люблю.

[¶12] “Just so,” said the Cossack.

> Russian: — Это точно, — сказал казак.

[¶13] “Oh yes, another thing! Please, my dear fellow, will you sharpen my saber for me? It’s got bl...” (Pétya feared to tell a lie, and the saber never had been sharpened.) “Can you do it?”

> Russian: — Да еще вот чтó, пожалуста, голубчик, наточи мне саблю; затупи... (но Петя боялся солгать) она никогда отточена не была. Можно это сделать?

[¶14] “Of course I can.”

> Russian: — Отчего ж, можно.

[¶15] Likhachëv got up, rummaged in his pack, and soon Pétya heard the warlike sound of steel on whetstone. He climbed onto the wagon and sat on its edge. The Cossack was sharpening the saber under the wagon.

> Russian: Лихачев встал, порылся в вьюках, и Петя скоро услыхал воинственный звук стали и бруска. Он влез на фуру и сел на край ее. Казак под фурой точил саблю.

[¶16] “I say! Are the lads asleep?” asked Pétya.

> Russian: — А чтò же, спят молодцы? — сказал Петя.

[¶17] “Some are, and some aren’t—like us.”

> Russian: — Кто спит, а кто так вот.

[¶18] “Well, and that boy?”

> Russian: — Ну, а мальчик чтó?

[¶19] “Vesénny? Oh, he’s thrown himself down there in the passage. Fast asleep after his fright. He was that glad!”

> Russian: — Весенний-то? Он там в сенцах завалился. Со страху спится. Уж рад-то был.

[¶20] After that Pétya remained silent for a long time, listening to the sounds. He heard footsteps in the darkness and a black figure appeared.

> Russian: Долго после этого Петя молчал, прислушиваясь к звукам. В темноте послышались шаги и показалась черная фигура.

[¶21] “What are you sharpening?” asked a man coming up to the wagon.

> Russian: — Чтó точишь? — спросил человек, подходя к фуре.

[¶22] “Why, this gentleman’s saber.”

> Russian: — А вот барину наточить саблю.

[¶23] “That’s right,” said the man, whom Pétya took to be an hussar. “Was the cup left here?”

> Russian: — Хорошее дело, — сказал человек, который показался Пете гусаром. — У вас что ли чашка осталась?

[¶24] “There, by the wheel!” The hussar took the cup. “It must be daylight soon,” said he, yawning, and went away.

> Russian: — А вон у колеса. — Гусар взял чашку. — Небось скоро свет, — проговорил он зевая и прошел куда-то.

[¶25] Pétya ought to have known that he was in a forest with Denísov’s guerrilla band, less than a mile from the road, sitting on a wagon captured from the French beside which horses were tethered, that under it Likhachëv was sitting sharpening a saber for him, that the big dark blotch to the right was the watchman’s hut, and the red blotch below to the left was the dying embers of a campfire, that the man who had come for the cup was an hussar who wanted a drink; but he neither knew nor waited to know anything of all this. He was in a fairy kingdom where nothing resembled reality. The big dark blotch might really be the watchman’s hut or it might be a cavern leading to the very depths of the earth. Perhaps the red spot was a fire, or it might be the eye of an enormous monster. Perhaps he was really sitting on a wagon, but it might very well be that he was not sitting on a wagon but on a terribly high tower from which, if he fell, he would have to fall for a whole day or a whole month, or go on falling and never reach the bottom. Perhaps it was just the Cossack, Likhachëv, who was sitting under the wagon, but it might be the kindest, bravest, most wonderful, most splendid man in the world, whom no one knew of. It might really have been that the hussar came for water and went back into the hollow, but perhaps he had simply vanished—disappeared altogether and dissolved into nothingness.

> Russian: Петя должен бы был знать, что он в лесу, в партии Денисова, в версте от дороги, что он сидит на фуре, отбитой у французов, около которой привязаны лошади, что под ним сидит казак Лихачев и натачивает ему саблю, что большое, черное пятно направо — караулка, и красное, яркое пятно внизу налево — догоравший костер, что человек, приходивший за чашкой, — гусар, который хотел пить; но он ничего не знал и не хотел знать этого. Он был в волшебном царстве, в котором ничего не было похожего на действительность. Большое черное пятно может быть точно была караулка, а может быть, была пещера, которая вела в самую глубь земли. Красное пятно может быть был огонь, а может быть глаз огромного чудовища. Может быть, он точно сидит теперь на фуре, а очень может быть, что он сидит не на фуре, а на страшно высокой башне, с которой ежели упасть, то лететь бы до земли целый день, целый месяц — всё лететь и никогда не долетишь. Может быть, что под фурой сидит просто казак Лихачев, а очень может быть, что это — самый добрый, храбрый, самый чудесный, самый превосходный человек на свете, которого никто не знает. Может быть, это точно проходил гусар за водой и пошел в лощину, а, может быть, он только что исчез из виду и совсем исчез, и его не было.

[¶26] Nothing Pétya could have seen now would have surprised him. He was in a fairy kingdom where everything was possible.

> Russian: Чтó бы ни увидал теперь Петя, ничто бы не удивило его. Он был в волшебном царстве, в котором всё было возможно.

[¶27] He looked up at the sky. And the sky was a fairy realm like the earth. It was clearing, and over the tops of the trees clouds were swiftly sailing as if unveiling the stars. Sometimes it looked as if the clouds were passing, and a clear black sky appeared. Sometimes it seemed as if the black spaces were clouds. Sometimes the sky seemed to be rising high, high overhead, and then it seemed to sink so low that one could touch it with one’s hand.

> Russian: Он поглядел на небо. И небо было такое же волшебное, как и земля. На небе расчищало и над вершинами дерев быстро бежали облака, как будто открывая звезды. Иногда казалось, что на небе расчищало и показывалось черное, чистое небо. Иногда казалось, что эти черные пятна были тучки. Иногда казалось, что небо высоко, высоко поднимается над головой; иногда небо спускалось совсем, так что рукой можно было достать его.

[¶28] Pétya’s eyes began to close and he swayed a little.

> Russian: Петя стал закрывать глаза и покачиваться.

[¶29] The trees were dripping. Quiet talking was heard. The horses neighed and jostled one another. Someone snored.

> Russian: Капли капали. Шел тихий говор. Лошади заржали и подрались. Храпел кто-то.

[¶30] “Ozheg-zheg, Ozheg-zheg...” hissed the saber against the whetstone, and suddenly Pétya heard an harmonious orchestra playing some unknown, sweetly solemn hymn. Pétya was as musical as Natásha and more so than Nicholas, but had never learned music or thought about it, and so the melody that unexpectedly came to his mind seemed to him particularly fresh and attractive. The music became more and more audible. The melody grew and passed from one instrument to another. And what was played was a fugue—though Pétya had not the least conception of what a fugue is. Each instrument—now resembling a violin and now a horn, but better and clearer than violin or horn—played its own part, and before it had finished the melody merged with another instrument that began almost the same air, and then with a third and a fourth; and they all blended into one and again became separate and again blended, now into solemn church music, now into something dazzlingly brilliant and triumphant.

> Russian: — Ожиг, жиг, ожиг, жиг... — свистела натачиваемая сабля. И вдруг Петя услыхал стройный хор музыки, игравшей какой-то неизвестный, торжественно сладкий гимн. Петя был музыкален, так же, как и Наташа, и больше Николая, но он никогда не учился музыке, не думал о музыке и потому мотивы, неожиданно приходившие ему в голову, были для него особенно новы и привлекательны. Музыка играла всё слышнее и слышнее. Напев разростался, переходил из одного инструмента в другой, Происходило то, чтó называется фугой, хотя Петя не имел ни малейшего понятия о том, чтó такое фуга. Каждый инструмент, то похожий на скрипку, то на трубы — но лучше и чище чем скрипки и трубы — каждый инструмент играл свое и, не доиграв еще мотива, сливался с другим, начинавшим почти то же, и с третьим, и с четвертым, и все они сливались в одно и опять разбегались, и опять сливались, то в торжественно церковное, то в ярко блестящее и победное.

[¶31] “Oh—why, that was in a dream!” Pétya said to himself, as he lurched forward. “It’s in my ears. But perhaps it’s music of my own. Well, go on, my music! Now!...”

> Russian: «Ах, да, ведь это я во сне», качнувшись наперед, сказал себе Петя. «Это у меня в ушах. А может быть это моя музыка. Ну, опять. Валяй моя музыка! Ну!..»

[¶32] He closed his eyes, and, from all sides as if from a distance, sounds fluttered, grew into harmonies, separated, blended, and again all mingled into the same sweet and solemn hymn. “Oh, this is delightful! As much as I like and as I like!” said Pétya to himself. He tried to conduct that enormous orchestra.

> Russian: Он закрыл глаза. И с разных сторон, как будто издалека, затрепетали звуки, стали слаживаться, разбегаться, сливаться, и опять всё соединилось в тот же сладкий и торжественный гимн. «Ах, это прелесть чтó такое! Сколько хочу и как хочу», сказал себе Петя. Он попробовал руководить этим огромным хором инструментов.

[¶33] “Now softly, softly die away!” and the sounds obeyed him. “Now fuller, more joyful. Still more and more joyful!” And from an unknown depth rose increasingly triumphant sounds. “Now voices join in!” ordered Pétya. And at first from afar he heard men’s voices and then women’s. The voices grew in harmonious triumphant strength, and Pétya listened to their surpassing beauty in awe and joy.

> Russian: «Ну, тише, тише, замирайте теперь». И звуки слушались его. «Ну, теперь полнее, веселее. Еще, еще радостнее». И из неизвестной глубины поднимались усиливающиеся, торжественные звуки. «Ну, голоса, приставайте!» приказал Петя. И сначала издалека послышались голоса мужские, потом женские. Голоса росли, росли в равномерном торжественном усилии. Пете страшно и радостно было внимать их необычайной красоте.

[¶34] With a solemn triumphal march there mingled a song, the drip from the trees, and the hissing of the saber, “Ozheg-zheg-zheg...” and again the horses jostled one another and neighed, not disturbing the choir but joining in it.

> Russian: С торжественным победным маршем сливалась песня, и капли капали, и вжиг, жиг, жиг... свистела сабля, и опять подрались и заржали лошади, не нарушая хора, а входя в него.

[¶35] Pétya did not know how long this lasted: he enjoyed himself all the time, wondered at his enjoyment and regretted that there was no one to share it. He was awakened by Likhachëv’s kindly voice.

> Russian: Петя не знал, как долго это продолжалось: он наслаждался, всё время удивлялся своему наслаждению и жалел, что некому сообщить его. Его разбудил ласковый голос Лихачева.

[¶36] “It’s ready, your honor; you can split a Frenchman in half with it!”

> Russian: — Готово, ваше благородие, на двое хранцуза распластаете.

[¶37] Pétya woke up.

> Russian: Петя очнулся.

[¶38] “It’s getting light, it’s really getting light!” he exclaimed.

> Russian: — Уж светает, право светает! — вскрикнул он.

[¶39] The horses that had previously been invisible could now be seen to their very tails, and a watery light showed itself through the bare branches. Pétya shook himself, jumped up, took a ruble from his pocket and gave it to Likhachëv; then he flourished the saber, tested it, and sheathed it. The Cossacks were untying their horses and tightening their saddle girths.

> Russian: Невидные прежде лошади стали видны до хвостов и сквозь оголенные ветки виднелся водянистый свет. Петя встряхнулся, вскочил, достал из кармана целковый и дал Лихачеву, махнув, попробовал шашку и положил ее в ножны. Казаки отвязывали лошадей и подтягивали подпруги.

[¶40] “And here’s the commander,” said Likhachëv.

> Russian: — Вот и командир, — сказал Лихачев.

[¶41] Denísov came out of the watchman’s hut and, having called Pétya, gave orders to get ready.

> Russian: Из караулки вышел Денисов и, окликнув Петю, приказал собираться.

## 304. Book Fourteen · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/304/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/304/#p-N

[¶0] The men rapidly picked out their horses in the semidarkness, tightened their saddle girths, and formed companies. Denísov stood by the watchman’s hut giving final orders. The infantry of the detachment passed along the road and quickly disappeared amid the trees in the mist of early dawn, hundreds of feet splashing through the mud. The esaul gave some orders to his men. Pétya held his horse by the bridle, impatiently awaiting the order to mount. His face, having been bathed in cold water, was all aglow, and his eyes were particularly brilliant. Cold shivers ran down his spine and his whole body pulsed rhythmically.

> Russian: Быстро в полутьме разобрали лошадей, подтянули подпруги и разобрались по командам. Денисов стоял у караулки, отдавая последние приказания. Пехота партии, шлепая сотней ног, прошла вперед по дороге и быстро скрылась между деревьев в предрассветном тумане. Эсаул что-то приказывал казакам. Петя держал свою лошадь в поводу, с нетерпением ожидая приказания садиться. Обмытое холодною водой, лицо его, в особенности глаза горели огнем, озноб пробегал по спине и во всем теле что-то быстро и равномерно дрожало.

[¶1] “Well, is ev’wything weady?” asked Denísov. “Bwing the horses.”

> Russian: — Ну, готово у вас всё? — сказал Денисов. — Давай лошадей.

[¶2] The horses were brought. Denísov was angry with the Cossack because the saddle girths were too slack, reproved him, and mounted. Pétya put his foot in the stirrup. His horse by habit made as if to nip his leg, but Pétya leaped quickly into the saddle unconscious of his own weight and, turning to look at the hussars starting in the darkness behind him, rode up to Denísov.

> Russian: Лошадей подали. Денисов рассердился на казака за то, что подпруги были слабы, и, разбранив его, сел. Петя взялся за стремя. Лошадь, по привычке, хотела куснуть его за ногу, но Петя, не чувствуя своей тяжести, быстро вскочил в седло и, оглядываясь на тронувшихся сзади в темноте гусар, подъехал к Денисову.

[¶3] “Vasíli Dmítrich, entrust me with some commission! Please... for God’s sake...!” said he. Denísov seemed to have forgotten Pétya’s very existence. He turned to glance at him.

> Russian: — Василий Федорович, вы мне поручите что-нибудь? Пожалуйста... ради Бога... — сказал он. Денисов казалось забыл про существование Пети. Он оглянулся на него.

[¶4] “I ask one thing of you,” he said sternly, “to obey me and not shove yourself forward anywhere.”

> Russian: — Об одном тебя прошу, — сказал он строго: — слушаться меня и никуда не соваться.

[¶5] He did not say another word to Pétya but rode in silence all the way. When they had come to the edge of the forest it was noticeably growing light over the field. Denísov talked in whispers with the esaul and the Cossacks rode past Pétya and Denísov. When they had all ridden by, Denísov touched his horse and rode down the hill. Slipping onto their haunches and sliding, the horses descended with their riders into the ravine. Pétya rode beside Denísov, the pulsation of his body constantly increasing. It was getting lighter and lighter, but the mist still hid distant objects. Having reached the valley, Denísov looked back and nodded to a Cossack beside him.

> Russian: Во всё время переезда Денисов ни слова не говорил больше с Петей и ехал молча. Когда подъехали к опушке леса, в поле заметно уже стало светлеть. Денисов поговорил что-то шопотом с эсаулом, и казаки стали проезжать мимо Пети и Денисова. Когда они все проехали, Денисов тронул свою лошадь и поехал под гору. Садясь на зады и скользя, лошади спускались с своими седоками в лощину. Петя ехал рядом с Денисовым. Дрожь во всем его теле всё усиливалась. Становилось всё светлее и светлее, только туман скрывал отдаленные предметы. Съехав вниз и оглянувшись назад, Денисов кивнул головой казаку, стоявшему подле него.

[¶6] “The signal!” said he. The Cossack raised his arm and a shot rang out. In an instant the tramp of horses galloping forward was heard, shouts came from various sides, and then more shots.

> Russian: — Сигнал! — проговорил он. Казак поднял руку, раздался выстрел. И в то же мгновение послышался топот впереди поскакавших лошадей, крики с разных сторон и еще выстрелы.

[¶7] At the first sound of trampling hoofs and shouting, Pétya lashed his horse and loosening his rein galloped forward, not heeding Denísov who shouted at him. It seemed to Pétya that at the moment the shot was fired it suddenly became as bright as noon. He galloped to the bridge. Cossacks were galloping along the road in front of him. On the bridge he collided with a Cossack who had fallen behind, but he galloped on. In front of him soldiers, probably Frenchmen, were running from right to left across the road. One of them fell in the mud under his horse’s feet.

> Russian: В то же мгновение как раздались первые звуки топота и крика, Петя, ударив свою лошадь и выпустив поводья, не слушая Денисова, кричавшего на него, поскакал вперед. Пете показалось, что вдруг совершенно, как середь дня, ярко рассвело в ту минуту, как послышался выстрел. Он подскакал к мосту. Впереди по дороге скакали казаки. На мосту он столкнулся с отставшим казаком и поскакал дальше. Впереди какие-то люди — должно быть это были французы, бежали с правой стороны дороги на левую. Один упал в грязь под ногами Петиной лошади.

[¶8] Cossacks were crowding about a hut, busy with something. From the midst of that crowd terrible screams arose. Pétya galloped up, and the first thing he saw was the pale face and trembling jaw of a Frenchman, clutching the handle of a lance that had been aimed at him.

> Russian: У одной избы столпились казаки, что-то делая. Из середины толпы послышался страшный крик. Петя подскакал к этой толпе и первое, что он увидал, было бледное с трясущеюся нижнею челюстью лицо француза, державшегося за древко направленной на него пики.

[¶9] “Hurrah!... Lads!... ours!” shouted Pétya, and giving rein to his excited horse he galloped forward along the village street.

> Russian: — Ура!.. Ребята... наши... — прокричал Петя и, дав поводья разгорячившейся лошади, поскакал вперед по улице.

[¶10] He could hear shooting ahead of him. Cossacks, hussars, and ragged Russian prisoners, who had come running from both sides of the road, were shouting something loudly and incoherently. A gallant-looking Frenchman, in a blue overcoat, capless, and with a frowning red face, had been defending himself against the hussars. When Pétya galloped up the Frenchman had already fallen. “Too late again!” flashed through Pétya’s mind and he galloped on to the place from which the rapid firing could be heard. The shots came from the yard of the landowner’s house he had visited the night before with Dólokhov. The French were making a stand there behind a wattle fence in a garden thickly overgrown with bushes and were firing at the Cossacks who crowded at the gateway. Through the smoke, as he approached the gate, Pétya saw Dólokhov, whose face was of a pale-greenish tint, shouting to his men. “Go round! Wait for the infantry!” he exclaimed as Pétya rode up to him.

> Russian: Впереди слышны были выстрелы. Казаки, гусары и русские оборванные пленные, бежавшие с обеих сторон дороги, все громко и нескладно кричали что-то. Молодцоватый, без шапки с красным нахмуренным лицом, француз в синей шинели отбивался штыком от гусаров. Когда Петя подскакал, француз уже упал. Опять опоздал, мелькнуло в голове Пети, и он поскакал туда, откуда слышались частые выстрелы. Выстрелы раздавались на дворе того барского дома, на котором он был вчера ночью с Долоховым. Французы засели там за плетнем в густом, заросшем кустами, саду и стреляли по казакам, столпившимся у ворот. Подъезжая к воротам, Петя в пороховом дыму увидал Долохова, с бледным, зеленоватым лицом, кричавшего что-то людям. «В объезд! Пехоту подождать!» кричал он, в то время как Петя подъехал к нему.

[¶11] “Wait?... Hurrah-ah-ah!” shouted Pétya, and without pausing a moment galloped to the place whence came the sounds of firing and where the smoke was thickest. A volley was heard, and some bullets whistled past, while others plashed against something. The Cossacks and Dólokhov galloped after Pétya into the gateway of the courtyard. In the dense wavering smoke some of the French threw down their arms and ran out of the bushes to meet the Cossacks, while others ran down the hill toward the pond. Pétya was galloping along the courtyard, but instead of holding the reins he waved both his arms about rapidly and strangely, slipping farther and farther to one side in his saddle. His horse, having galloped up to a campfire that was smoldering in the morning light, stopped suddenly, and Pétya fell heavily on to the wet ground. The Cossacks saw that his arms and legs jerked rapidly though his head was quite motionless. A bullet had pierced his skull.

> Russian: — Подождать?.. Ураааа!.. — закричал Петя и, не медля ни одной минуты, поскакал к тому месту, откуда слышались выстрелы и где гуще был пороховой дым. Послышался залп, провизжали пустые и во что-то шлепнувшие пули. Казаки и Долохов вскакали вслед за Петей в ворота дома. Французы в колеблющемся густом дыме, одни бросали оружие и выбегали из кустов навстречу казакам, другие бежали под гору к пруду. Петя скакал на своей лошади вдоль по барскому двору и, вместо того, чтобы держать поводья, странно и быстро махал обеими руками и всё дальше и дальше сбивался с седла на одну сторону. Лошадь, набежав на тлевший в утреннем свете костер, уперлась, и Петя тяжело упал на мокрую землю. Казаки видели, как быстро задергались его руки и ноги, несмотря на то, что голова его не шевелилась. Пуля пробила ему голову.

[¶12] After speaking to the senior French officer, who came out of the house with a white handkerchief tied to his sword and announced that they surrendered, Dólokhov dismounted and went up to Pétya, who lay motionless with outstretched arms.

> Russian: Переговоривши с старшим французским офицером, который вышел к нему из-за дома с платком на шпаге и объявил, что они сдаются, Долохов слез с лошади и подошел к неподвижно, с раскинутыми руками, лежавшему Пете.

[¶13] “Done for!” he said with a frown, and went to the gate to meet Denísov who was riding toward him.

> Russian: — Готов, — сказал он нахмурившись и пошел в ворота навстречу ехавшему к нему Денисову.

[¶14] “Killed?” cried Denísov, recognizing from a distance the unmistakably lifeless attitude—very familiar to him—in which Pétya’s body was lying.

> Russian: — Убит?! — вскрикнул Денисов, увидав еще издалека то знакомое ему, несомненно безжизненное положение, в котором лежало тело Пети.

[¶15] “Done for!” repeated Dólokhov as if the utterance of these words afforded him pleasure, and he went quickly up to the prisoners, who were surrounded by Cossacks who had hurried up. “We won’t take them!” he called out to Denísov.

> Russian: — Готов, — повторил Долохов, как будто выговаривание этого слова доставляло ему удовольствие, и быстро пошел к пленным, которых окружили спешившиеся казаки. — Брать не будем! — крикнул он Денисову.

[¶16] Denísov did not reply; he rode up to Pétya, dismounted, and with trembling hands turned toward himself the bloodstained, mud-bespattered face which had already gone white.

> Russian: Денисов не отвечал; он подъехал к Пете, слез с лошади и дрожащими руками повернул к себе запачканное кровью и грязью, уже побледневшее лицо Пети.

[¶17] “I am used to something sweet. Raisins, fine ones... take them all!” he recalled Pétya’s words. And the Cossacks looked round in surprise at the sound, like the yelp of a dog, with which Denísov turned away, walked to the wattle fence, and seized hold of it.

> Russian: «Я привык что-нибудь сладкое. Отличный изюм, берите весь», вспомнилось ему. И казаки с удивлением оглянулись на звуки, похожие на собачий лай, с которыми Денисов быстро отвернулся, подошел к плетню и схватился за него.

[¶18] Among the Russian prisoners rescued by Denísov and Dólokhov was Pierre Bezúkhov.

> Russian: В числе отбитых Денисовым и Долоховым русских пленных был Пьер Безухов.

## 305. Book Fourteen · Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/305/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/305/#p-N

[¶0] During the whole of their march from Moscow no fresh orders had been issued by the French authorities concerning the party of prisoners among whom was Pierre. On the twenty-second of October that party was no longer with the same troops and baggage trains with which it had left Moscow. Half the wagons laden with hardtack that had traveled the first stages with them had been captured by Cossacks, the other half had gone on ahead. Not one of those dismounted cavalrymen who had marched in front of the prisoners was left; they had all disappeared. The artillery the prisoners had seen in front of them during the first days was now replaced by Marshal Junot’s enormous baggage train, convoyed by Westphalians. Behind the prisoners came a cavalry baggage train.

> Russian: О той партии пленных, в которой был Пьер, во время всего своего движения от Москвы, не было от французского начальства никакого нового распоряжения. Партия эта, 22-го октября, находилась уже не с теми войсками и обозами, с которыми она вышла из Москвы. Половина обоза с сухарями, который шел за ними первые переходы, была отбита казаками, другая половина уехала вперед; пеших кавалеристов, которые шли впереди, не было ни одного больше; они все исчезли. Артиллерия, которая первые переходы виднелась впереди, заменилась теперь огромными обозами маршала Жюно, конвоируемого Вестфальцами. Сзади пленных ехал обоз кавалерийских вещей.

[¶1] From Vyázma onwards the French army, which had till then moved in three columns, went on as a single group. The symptoms of disorder that Pierre had noticed at their first halting place after leaving Moscow had now reached the utmost limit.

> Russian: От Вязьмы французские войска, прежде шедшие тремя колоннами, шли теперь одною кучей. Те признаки беспорядка, которые заметил Пьер на первом привале из Москвы, теперь дошли до последней степени.

[¶2] The road along which they moved was bordered on both sides by dead horses; ragged men who had fallen behind from various regiments continually changed about, now joining the moving column, now again lagging behind it.

> Russian: Дорога, по которой они шли, с обеих сторон была уложена мертвыми лошадьми; оборванные люди, отсталые от разных команд, беспрестанно переменяясь, то присоединялись, то опять отставали от шедшей колонны.

[¶3] Several times during the march false alarms had been given and the soldiers of the escort had raised their muskets, fired, and run headlong, crushing one another, but had afterwards reassembled and abused each other for their causeless panic.

> Russian: Несколько раз во время похода бывали фальшивые тревоги, и солдаты конвоя поднимали ружья, стреляли и бежали стремглав, давя друг друга, но потом опять собирались и бранили друг друга за напрасный страх.

[¶4] These three groups traveling together—the cavalry stores, the convoy of prisoners, and Junot’s baggage train—still constituted a separate and united whole, though each of the groups was rapidly melting away.

> Russian: Эти три сборища, шедшие вместе — кавалерийское депо, депо пленных и обоз Жюно, — всё еще составляли что-то отдельное и цельное, хотя и то, и другое, и третье быстро таяло.

[¶5] Of the artillery baggage train which had consisted of a hundred and twenty wagons, not more than sixty now remained; the rest had been captured or left behind. Some of Junot’s wagons also had been captured or abandoned. Three wagons had been raided and robbed by stragglers from Davout’s corps. From the talk of the Germans Pierre learned that a larger guard had been allotted to that baggage train than to the prisoners, and that one of their comrades, a German soldier, had been shot by the marshal’s own order because a silver spoon belonging to the marshal had been found in his possession.

> Russian: В депо, в котором было 120 повозок сначала, теперь оставалось не больше 60-ти; остальные были отбиты или брошены. Из обоза Жюно тоже было оставлено и отбито несколько повозок. Три повозки были разграблены набежавшими отсталыми солдатами из корпуса Даву. Из разговоров немцев Пьер слышал, что к этому обозу ставили караул больше, чем к пленным, и что один из их товарищей, солдат немец, был расстрелян по приказанию самого маршала, за то, что у солдата нашли серебряную ложку, принадлежавшую маршалу.

[¶6] The group of prisoners had melted away most of all. Of the three hundred and thirty men who had set out from Moscow fewer than a hundred now remained. The prisoners were more burdensome to the escort than even the cavalry saddles or Junot’s baggage. They understood that the saddles and Junot’s spoon might be of some use, but that cold and hungry soldiers should have to stand and guard equally cold and hungry Russians who froze and lagged behind on the road (in which case the order was to shoot them) was not merely incomprehensible but revolting. And the escort, as if afraid, in the grievous condition they themselves were in, of giving way to the pity they felt for the prisoners and so rendering their own plight still worse, treated them with particular moroseness and severity.

> Russian: Больше же всего из этих трех сборищ растаяло депо пленных. Из 330-ти человек, вышедших из Москвы, теперь оставалось меньше ста. Пленные еще более, чем седла кавалерийского депо и чем обоз Жюно, тяготили конвоирующих солдат. Седла и ложки Жюно, они понимали, что могли на что-нибудь пригодиться, но для чего было голодным и холодным солдатам стоять на карауле и стеречь таких же холодных и голодных русских, которые мерли и отставали дорогой, которых велено было пристреливать — это было не только непонятно, но и противно. И конвойные, как бы боясь в том горестном положении, в котором они сами находились, не отдаться бывшему в них чувству жалости к пленным и тем ухудшить свое положение, особенно мрачно и строго обращались с ними.

[¶7] At Dorogobúzh while the soldiers of the convoy, after locking the prisoners in a stable, had gone off to pillage their own stores, several of the soldier prisoners tunneled under the wall and ran away, but were recaptured by the French and shot.

> Russian: В Дорогобуже, в то время как конвойные солдаты, заперев пленных в конюшню, ушли грабить свои же магазины, несколько человек пленных солдат подкопались под стену и убежали, но были захвачены французами и расстреляны.

[¶8] The arrangement adopted when they started, that the officer prisoners should be kept separate from the rest, had long since been abandoned. All who could walk went together, and after the third stage Pierre had rejoined Karatáev and the gray-blue bandy-legged dog that had chosen Karatáev for its master.

> Russian: Прежний, введенный при выходе из Москвы, порядок, чтобы пленные офицеры шли отдельно от солдат, уже давно был уничтожен; все те, которые могли итти, шли вместе, и Пьер с третьего перехода уже опять соединился с Каратаевым и лиловою, кривоногою собакой, которая избрала себе хозяином Каратаева.

[¶9] On the third day after leaving Moscow Karatáev again fell ill with the fever he had suffered from in the hospital in Moscow, and as he grew gradually weaker Pierre kept away from him. Pierre did not know why, but since Karatáev had begun to grow weaker it had cost him an effort to go near him. When he did so and heard the subdued moaning with which Karatáev generally lay down at the halting places, and when he smelled the odor emanating from him which was now stronger than before, Pierre moved farther away and did not think about him.

> Russian: С Каратаевым, на третий день выхода из Москвы, сделалась та лихорадка, в которой он лежал в Московском гошпитале, и, по мере того как Каратаев ослабевал, Пьер отдалялся от него. Пьер не знал отчего, но с тех пор, как Каратаев стал слабеть, Пьер должен был делать усилие над собой, чтобы подойти к нему. И подходя к нему и слушая те тихие стоны, с которыми Каратаев обыкновенно на привалах ложился, и, чувствуя усилившийся теперь запах, который издавал от себя Каратаев, Пьер отходил от него подальше и не думал о нем.

[¶10] While imprisoned in the shed Pierre had learned not with his intellect but with his whole being, by life itself, that man is created for happiness, that happiness is within him, in the satisfaction of simple human needs, and that all unhappiness arises not from privation but from superfluity. And now during these last three weeks of the march he had learned still another new, consolatory truth—that nothing in this world is terrible. He had learned that as there is no condition in which man can be happy and entirely free, so there is no condition in which he need be unhappy and lack freedom. He learned that suffering and freedom have their limits and that those limits are very near together; that the person in a bed of roses with one crumpled petal suffered as keenly as he now, sleeping on the bare damp earth with one side growing chilled while the other was warming; and that when he had put on tight dancing shoes he had suffered just as he did now when he walked with bare feet that were covered with sores—his footgear having long since fallen to pieces. He discovered that when he had married his wife—of his own free will as it had seemed to him—he had been no more free than now when they locked him up at night in a stable. Of all that he himself subsequently termed his sufferings, but which at the time he scarcely felt, the worst was the state of his bare, raw, and scab-covered feet. (The horseflesh was appetizing and nourishing, the saltpeter flavor of the gunpowder they used instead of salt was even pleasant; there was no great cold, it was always warm walking in the daytime, and at night there were the campfires; the lice that devoured him warmed his body.) The one thing that was at first hard to bear was his feet. After the second day’s march Pierre, having examined his feet by the campfire, thought it would be impossible to walk on them; but when everybody got up he went along, limping, and, when he had warmed up, walked without feeling the pain, though at night his feet were more terrible to look at than before. However, he did not look at them now, but thought of other things.

> Russian: В плену, в балагане, Пьер узнал не умом, а всем существом своим, жизнью, что человек сотворен для счастья, что счастье в нем самом, в удовлетворении естественных, человеческих потребностей, и что всё несчастье происходит не от недостатка, а от излишка; но теперь, в эти последние три недели похода, он узнал еще новую, утешительную истину — он узнал, что на свете нет ничего страшного. Он узнал, что как нет на свете положения, в котором бы человек был счастлив и вполне свободен, так и нет положения, в котором бы он был вполне несчастлив и несвободен. Он узнал, что есть граница страданий и граница свободы и что эта граница очень близка; что тот человек, который страдал от того, что в розовой постели его завернулся один листок, точно так же страдал, как страдал он теперь, засыпая на голой, сырой земле, остужая одну сторону и согревая другую; что, когда он бывало надевал свои бальные, узкие башмаки, он точно так же страдал как и теперь, когда он шел уже совсем босой (обувь его давно растрепалась), ногами, покрытыми болячками. Он узнал, что когда он, как ему казалось, по собственной своей воле женился на своей жене, он был не более свободен, чем теперь, когда его запирали на ночь в конюшню. Из всего того, что потом и он называл страданием, но чего тогда он почти не чувствовал, главное были босые, стертые, заструпелые ноги. (Лошадиное мясо было вкусно и питательно, селитренный букет пороха, употребляемого вместо соли, был даже приятен, холода большого не было, и днем на ходу всегда бывало жарко, а ночью были костры; вши, евшие его, согревали его тело). Одно было тяжело в первое время — это ноги. Во второй день перехода, осмотрев у костра свои болячки, Пьер думал, что невозможно ступить на них; но когда все поднялись, он пошел прихрамывая и потом, когда разогрелся, пошел без боли, хотя к вечеру еще страшнее было смотреть на ноги. Но он не смотрел на них и думал о другом.

[¶11] Only now did Pierre realize the full strength of life in man and the saving power he has of transferring his attention from one thing to another, which is like the safety valve of a boiler that allows superfluous steam to blow off when the pressure exceeds a certain limit.

> Russian: Теперь только Пьер понял всю силу жизненности человека и спасительную силу перемещения внимания, вложенную в человека, подобную тому спасительному клапану в паровиках, который выпускает лишний пар, как только плотность его превышает известную норму.

[¶12] He did not see and did not hear how they shot the prisoners who lagged behind, though more than a hundred perished in that way. He did not think of Karatáev who grew weaker every day and evidently would soon have to share that fate. Still less did Pierre think about himself. The harder his position became and the more terrible the future, the more independent of that position in which he found himself were the joyful and comforting thoughts, memories, and imaginings that came to him.

> Russian: Он не видал и не слыхал, как пристреливали отсталых пленных, хотя более сотни из них уже погибли таким образом. Он не думал о Каратаеве, который слабел с каждым днем и очевидно скоро должен был подвергнуться той же участи. Еще менее Пьер думал о себе. Чем труднее становилось его положение, чем страшнее была будущность, тем независимее от того положения, в котором он находился, приходили ему радостные и успокоительные мысли, воспоминания и представления.

## 306. Book Fourteen · Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/306/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/306/#p-N

[¶0] At midday on the twenty-second of October Pierre was going uphill along the muddy, slippery road, looking at his feet and at the roughness of the way. Occasionally he glanced at the familiar crowd around him and then again at his feet. The former and the latter were alike familiar and his own. The blue-gray bandy legged dog ran merrily along the side of the road, sometimes in proof of its agility and self-satisfaction lifting one hind leg and hopping along on three, and then again going on all four and rushing to bark at the crows that sat on the carrion. The dog was merrier and sleeker than it had been in Moscow. All around lay the flesh of different animals—from men to horses—in various stages of decomposition; and as the wolves were kept off by the passing men the dog could eat all it wanted.

> Russian: 22-го числа, в полдень, Пьер шел в гору по грязной скользкой дороге, глядя на свои ноги и на неровности пути. Изредка он взглядывал на знакомую толпу, окружающую его, и опять на свои ноги. И то, и другое было одинаково свое и знакомое ему. Лиловый, кривоногий Серый весело бежал стороной дороги, изредка, в доказательство своей ловкости и довольства, поджимая заднюю лапу и прыгая на трех и потом опять на всех четырех бросаясь с лаем на вороньев, которые сидели на падали. Серый был веселее и глаже, чем в Москве. Со всех сторон лежало мясо различных животных — от человеческого до лошадиного, в различных степенях разложения; и волков не подпускали шедшие люди, так что Серый мог наедаться сколько угодно.

[¶1] It had been raining since morning and had seemed as if at any moment it might cease and the sky clear, but after a short break it began raining harder than before. The saturated road no longer absorbed the water, which ran along the ruts in streams.

> Russian: Дождик шел с утра и казалось, что вот-вот он пройдет и на небе расчистит, как вслед за непродолжительною остановкой припускал дождик еще сильнее. Напитанная дождем дорога уже не принимала в себя воды, и ручьи текли по колеям.

[¶2] Pierre walked along, looking from side to side, counting his steps in threes, and reckoning them off on his fingers. Mentally addressing the rain, he repeated: “Now then, now then, go on! Pelt harder!”

> Russian: Пьер шел, оглядываясь по сторонам, считая шаги по три и загибал на пальцах. Обращаясь к дождю, он внутренно приговаривал: ну-ка, ну-ка еще, еще наддай.

[¶3] It seemed to him that he was thinking of nothing, but far down and deep within him his soul was occupied with something important and comforting. This something was a most subtle spiritual deduction from a conversation with Karatáev the day before.

> Russian: Ему казалось, что он ни о чем не думает; но далеко и глубоко где-то, что-то важное и утешительное думала его душа. Это что-то было тончайшее духовное извлечение из вчерашнего его разговора с Каратаевым.

[¶4] At their yesterday’s halting place, feeling chilly by a dying campfire, Pierre had got up and gone to the next one, which was burning better. There Platón Karatáev was sitting covered up—head and all—with his greatcoat as if it were a vestment, telling the soldiers in his effective and pleasant though now feeble voice a story Pierre knew. It was already past midnight, the hour when Karatáev was usually free of his fever and particularly lively. When Pierre reached the fire and heard Platón’s voice enfeebled by illness, and saw his pathetic face brightly lit up by the blaze, he felt a painful prick at his heart. His feeling of pity for this man frightened him and he wished to go away, but there was no other fire, and Pierre sat down, trying not to look at Platón.

> Russian: Вчера, на ночном привале, озябнув у потухшего огня, Пьер встал и перешел к ближайшему, лучше горящему костру. У костра, к которому он подошел, сидел Платон, укрывшись, как ризой, с головой шинелью и рассказывал солдатам, своим спорым, приятным, но слабым, болезненным голосом, знакомую Пьеру историю. Было уже за полночь. Это было то время, в которое Каратаев обыкновенно оживал от лихорадочного припадка и бывал особенно оживлен. Подойдя к костру и услыхав слабый, болезненный голос Платона, и увидав его ярко освещенное огнем жалкое лицо, Пьер почувствовал, что его что-то неприятно кольнуло в сердце. Он испугался своей жалости к этому человеку и хотел уйти, но другого костра не было, и Пьер, стараясь не глядеть на Платона, подсел к костру.

[¶5] “Well, how are you?” he asked.

> Russian: — Чтò, как твое здоровье? — спросил он.

[¶6] “How am I? If we grumble at sickness, God won’t grant us death,” replied Platón, and at once resumed the story he had begun.

> Russian: — Чтò здоровье? На болезнь плакаться — Бог смерти не даст, — сказал Каратаев, и тотчас же возвратился к начатому рассказу.

[¶7] “And so, brother,” he continued, with a smile on his pale emaciated face and a particularly happy light in his eyes, “you see, brother...”

> Russian: — ...И вот, братец ты мой, — продолжал Платон с улыбкой на худом, бледном лице, и с особенным, радостным блеском в глазах, — вот, братец ты мой...

[¶8] Pierre had long been familiar with that story. Karatáev had told it to him alone some half-dozen times and always with a specially joyful emotion. But well as he knew it, Pierre now listened to that tale as to something new, and the quiet rapture Karatáev evidently felt as he told it communicated itself also to Pierre. The story was of an old merchant who lived a good and God-fearing life with his family, and who went once to the Nízhni fair with a companion—a rich merchant.

> Russian: Пьер знал эту историю давно, Каратаев раз шесть ему одному рассказывал эту историю и всегда с особенным радостным чувством. Но как ни хорошо знал Пьер эту историю, он теперь прислушался к ней, как к чему-то новому, и тот тихий восторг, который, рассказывая, видимо испытывал Каратаев, сообщился и Пьеру. История эта была о старом купце, благообразно и богобоязненно жившем с семьей и поехавшем однажды с товарищем, богатым купцом, к Макарью.

[¶9] Having put up at an inn they both went to sleep, and next morning his companion was found robbed and with his throat cut. A bloodstained knife was found under the old merchant’s pillow. He was tried, knouted, and his nostrils having been torn off, “all in due form” as Karatáev put it, he was sent to hard labor in Siberia.

> Russian: Остановившись на постоялом дворе, оба купца заснули и на другой день товарищ купца был найден зарезанным и ограбленным. Окровавленный нож найден был под подушкой старого купца. Купца судили, наказали кнутом, и выдернув ноздри — как следует по порядку, говорил Каратаев, — сослали в каторгу.

[¶10] “And so, brother” (it was at this point that Pierre came up), “ten years or more passed by. The old man was living as a convict, submitting as he should and doing no wrong. Only he prayed to God for death. Well, one night the convicts were gathered just as we are, with the old man among them. And they began telling what each was suffering for, and how they had sinned against God. One told how he had taken a life, another had taken two, a third had set a house on fire, while another had simply been a vagrant and had done nothing. So they asked the old man: ‘What are you being punished for, Daddy?’—‘I, my dear brothers,’ said he, ‘am being punished for my own and other men’s sins. But I have not killed anyone or taken anything that was not mine, but have only helped my poorer brothers. I was a merchant, my dear brothers, and had much property. ‘And he went on to tell them all about it in due order. ‘I don’t grieve for myself,’ he says, ‘God, it seems, has chastened me. Only I am sorry for my old wife and the children,’ and the old man began to weep. Now it happened that in the group was the very man who had killed the other merchant. ‘Where did it happen, Daddy?’ he said. ‘When, and in what month?’ He asked all about it and his heart began to ache. So he comes up to the old man like this, and falls down at his feet! ‘You are perishing because of me, Daddy,’ he says. ‘It’s quite true, lads, that this man,’ he says, ‘is being tortured innocently and for nothing! I,’ he says, ‘did that deed, and I put the knife under your head while you were asleep. Forgive me, Daddy,’ he says, ‘for Christ’s sake!’”

> Russian: — «И вот, братец ты мой (на этом месте Пьер застал рассказ Каратаева), проходит тому делу годов десять или больше того. Живет старичок на каторге. Как следовает покоряется, худого не делает. Только у Бога смерти просит. — Хорошо. И соберись они, ночным делом, каторжные-то, так же вот как мы с тобой, и старичок с ними. И зашел разговор, кто за чтò страдает, в чем Богу виноват. Стали сказывать, тот душу загубил, тот две, тот поджог, тот беглый, так ни за чтò. Стали старичка спрашивать; ты за чтò, мол, дедушка, страдаешь? Я, братцы мои миленькие, говорит, за свои, да за людские грехи страдаю. А я ни душ не губил, ни чужого не брал, акромя что нищую братию оделял. Я, братцы мои миленькие, купец; и богатство большое имел. Так и так, говорит. И рассказал им, значит, как все дело было по порядку. Я, говорит, о себе не тужу. Меня, значит, Бог сыскал. Одно, говорит, мне свою старуху и деток жаль. И так-то заплакал старичок. Случись в их компании тот самый человек, значит, что купца убил. Где, говорит, дедушка, было? Когда, в каком месяце? все расспросил. Заболело у него сердце. Подходит таким манером к старичку — хлоп в ноги. За меня ты, говорит, старичок, пропадаешь. Правда истинная; безвинно напрасно, говорит, ребятушки, человек этот мучится. Я, говорит, то самое дело сделал и нож тебе под головà сонному подложил. Прости, говорит, дедушка, меня ты ради Христа».

[¶11] Karatáev paused, smiling joyously as he gazed into the fire, and he drew the logs together.

> Russian: Каратаев замолчал, радостно улыбаясь, глядя на огонь и поправил поленья.

[¶12] “And the old man said, ‘God will forgive you, we are all sinners in His sight. I suffer for my own sins,’ and he wept bitter tears. Well, and what do you think, dear friends?” Karatáev continued, his face brightening more and more with a rapturous smile as if what he now had to tell contained the chief charm and the whole meaning of his story: “What do you think, dear fellows? That murderer confessed to the authorities. ‘I have taken six lives,’ he says (he was a great sinner), ‘but what I am most sorry for is this old man. Don’t let him suffer because of me.’ So he confessed and it was all written down and the papers sent off in due form. The place was a long way off, and while they were judging, what with one thing and another, filling in the papers all in due form—the authorities I mean—time passed. The affair reached the Tsar. After a while the Tsar’s decree came: to set the merchant free and give him a compensation that had been awarded. The paper arrived and they began to look for the old man. ‘Where is the old man who has been suffering innocently and in vain? A paper has come from the Tsar!’ so they began looking for him,” here Karatáev’s lower jaw trembled, “but God had already forgiven him—he was dead! That’s how it was, dear fellows!” Karatáev concluded and sat for a long time silent, gazing before him with a smile.

> Russian: «Старичок и говорит: Бог мол тебя простит, а мы все, мол, Богу грешны, я за свои грехи страдаю. Сам заплакал горючьми слезьми. Чтò же думаешь, соколик», — всё светлее и светлее сияя восторженною улыбкой, говорил Каратаев, как будто в том, чтò он имел теперь рассказать, заключалась главная прелесть и всё значение рассказа — «чтò же думаешь, соколик, объявился этот убийца по начальству. Я, говорит, шесть душ загубил (большой злодей был), но всего мне жальче старичка этого. Пускай же он на меня не плачется. Объяснил: списали, послали бумагу как следовает. Место дальнее, пока суд да дело, пока все бумаги списали как должно, по начальствам значит. До царя доходило. Пока чтò, пришел царский указ: выпустить купца, дать ему награждения сколько там присудили. Пришла бумага, стали старичка разыскивать. Где такой старичок безвинно напрасно страдал? От царя бумага вышла. Стали искать». — Нижняя челюсть Каратаева дрогнула. — «А его уж Бог простил — помер. Так-то, соколик», закончил Каратаев и долго, молча улыбаясь, смотрел перед собой.

[¶13] And Pierre’s soul was dimly but joyfully filled not by the story itself but by its mysterious significance: by the rapturous joy that lit up Karatáev’s face as he told it, and the mystic significance of that joy.

> Russian: Не самый рассказ этот, но таинственный смысл его, та восторженная радость, которая сияла в лице Каратаева при этом рассказе, таинственное значение этой радости, это-то смутно и радостно наполняло теперь душу Пьера.

## 307. Book Fourteen · Chapter XIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/307/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/307/#p-N

[¶0] “À vos places!” * suddenly cried a voice.

> Russian: — A vos places! — вдруг закричал голос.

[¶1] * “To your places.” A pleasant feeling of excitement and an expectation of something joyful and solemn was aroused among the soldiers of the convoy and the prisoners. From all sides came shouts of command, and from the left came smartly dressed cavalrymen on good horses, passing the prisoners at a trot. The expression on all faces showed the tension people feel at the approach of those in authority. The prisoners thronged together and were pushed off the road. The convoy formed up.

> Russian: Между пленными и конвойными произошло радостное смятение и ожидание чего-то счастливого и торжественного. Со всех сторон послышались крики команды, и с левой стороны, рысью объезжая пленных, показались кавалеристы хорошо одетые, на хороших лошадях. На всех лицах было выражение напряженности, которая бывает у людей при близости высших властей. Пленные сбились в кучу, их столкнули с дороги; конвойные построились.

[¶2] “The Emperor! The Emperor! The Marshal! The Duke!” and hardly had the sleek cavalry passed, before a carriage drawn by six gray horses rattled by. Pierre caught a glimpse of a man in a three-cornered hat with a tranquil look on his handsome, plump, white face. It was one of the marshals. His eye fell on Pierre’s large and striking figure, and in the expression with which he frowned and looked away Pierre thought he detected sympathy and a desire to conceal that sympathy.

> Russian: — L’Empereur! L’Empereur! Le maréchal! Le duc! — и только что проехали сытые конвойные, как прогремела карета цугом, на серых лошадях. Пьер мельком увидал спокойное, красивое, толстое и белое лицо человека в треугольной шляпе. Это был один из маршалов. Взгляд маршала обратился на крупную, заметную фигуру Пьера, и в том выражении, с которым маршал этот нахмурился и отвернул лицо, Пьеру показалось сострадание и желание скрыть его.

[¶3] The general in charge of the stores galloped after the carriage with a red and frightened face, whipping up his skinny horse. Several officers formed a group and some soldiers crowded round them. Their faces all looked excited and worried.

> Russian: Генерал, который вел депо, с красным, испуганным лицом, погоняя свою худую лошадь, скакал за каретой. Несколько офицеров сошлось вместе, солдаты окружили их. У всех были взволнованно-напряженные лица.

[¶4] “What did he say? What did he say?” Pierre heard them ask.

> Russian: — Qu’est ce qu’il a dit? Qu’est ce qu’il a dit?... слышал Пьер.

[¶5] While the marshal was passing, the prisoners had huddled together in a crowd, and Pierre saw Karatáev whom he had not yet seen that morning. He sat in his short overcoat leaning against a birch tree. On his face, besides the look of joyful emotion it had worn yesterday while telling the tale of the merchant who suffered innocently, there was now an expression of quiet solemnity.

> Russian: Во время проезда маршала, пленные сбились в кучу, и Пьер увидал Каратаева, которого он не видал еще в нынешнее утро. Каратаев в своей шинельке сидел, прислонившись к березе. В лице его, кроме выражения вчерашнего радостного умиления при рассказе о безвинном страдании купца, светилось еще выражение тихой торжественности.

[¶6] Karatáev looked at Pierre with his kindly round eyes now filled with tears, evidently wishing him to come near that he might say something to him. But Pierre was not sufficiently sure of himself. He made as if he did not notice that look and moved hastily away.

> Russian: Каратаев смотрел на Пьера своими добрыми круглыми глазами, подернутыми теперь слезою и видимо подзывал его к себе, хотел сказать что-то. Но Пьеру слишком страшно было за себя. Он сделал так, как будто не видал его взгляда, и поспешно отошел.

[¶7] When the prisoners again went forward Pierre looked round. Karatáev was still sitting at the side of the road under the birch tree and two Frenchmen were talking over his head. Pierre did not look round again but went limping up the hill.

> Russian: Когда пленные опять тронулись, Пьер оглянулся назад. Каратаев сидел на краю дороги, у березы; и два француза что-то говорили над ним. Пьер не оглядывался больше. Он шел, прихрамывая, в гору.

[¶8] From behind, where Karatáev had been sitting, came the sound of a shot. Pierre heard it plainly, but at that moment he remembered that he had not yet finished reckoning up how many stages still remained to Smolénsk—a calculation he had begun before the marshal went by. And he again started reckoning. Two French soldiers ran past Pierre, one of whom carried a lowered and smoking gun. They both looked pale, and in the expression on their faces—one of them glanced timidly at Pierre—there was something resembling what he had seen on the face of the young soldier at the execution. Pierre looked at the soldier and remembered that, two days before, that man had burned his shirt while drying it at the fire and how they had laughed at him.

> Russian: Сзади, с того места, где сидел Каратаев, послышался выстрел. Пьер слышал явственно этот выстрел, но в то же мгновение, как он услыхал его, Пьер вспомнил, что он не кончил еще начатое перед проездом маршала вычисление о том, сколько переходов оставалось до Смоленска. И он стал считать. Два французские солдата, из которых один держал в руке снятое, дымящееся ружье, пробежали мимо Пьера. Они оба были бледны и в выражении их лиц — один из них робко взглянул на Пьера — было что-то похожее на то, что он видел в молодом солдате на казни. Пьер посмотрел на солдата и вспомнил о том, как этот солдат третьего дня сжег, высушивая на костре, свою рубаху и как смеялись над ним.

[¶9] Behind him, where Karatáev had been sitting, the dog began to howl. “What a stupid beast! Why is it howling?” thought Pierre.

> Russian: Собака завыла сзади, с того места, где сидел Каратаев. «Экая дура, о чем она воет?» подумал Пьер.

[¶10] His comrades, the prisoner soldiers walking beside him, avoided looking back at the place where the shot had been fired and the dog was howling, just as Pierre did, but there was a set look on all their faces.

> Russian: Солдаты товарищи, шедшие рядом с Пьером, не оглядывались так же, как и он на то место, с которого послышался выстрел и потом вой собаки; но строгое выражение лежало на всех лицах.

## 308. Book Fourteen · Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/308/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/308/#p-N

[¶0] The stores, the prisoners, and the marshal’s baggage train stopped at the village of Shámshevo. The men crowded together round the campfires. Pierre went up to the fire, ate some roast horseflesh, lay down with his back to the fire, and immediately fell asleep. He again slept as he had done at Mozháysk after the battle of Borodinó.

> Russian: Депо, и пленные, и обоз маршала остановились в деревне Шамшеве. Всё сбилось в кучу у костров. Пьер подошел к костру, поел жареного лошадиного мяса, лег спиной к огню и тотчас же заснул. Он спал опять тем же сном, каким он спал в Можайске после Бородина.

[¶1] Again real events mingled with dreams and again someone, he or another, gave expression to his thoughts, and even to the same thoughts that had been expressed in his dream at Mozháysk.

> Russian: Опять события действительности соединялись с сновидениями, и опять кто-то, сам ли он или кто другой, говорил ему мысли и даже те же мысли, которые ему говорились в Можайске.

[¶2] “Life is everything. Life is God. Everything changes and moves and that movement is God. And while there is life there is joy in consciousness of the divine. To love life is to love God. Harder and more blessed than all else is to love this life in one’s sufferings, in innocent sufferings.”

> Russian: «Жизнь есть всё. Жизнь есть Бог. Всё перемещается и движется, и это движение есть Бог. И пока есть жизнь, есть наслаждение самосознания Божества. Любить жизнь, любить Бога. Труднее и блаженнее всего любить эту жизнь в своих страданиях, в безвинности страданий».

[¶3] “Karatáev!” came to Pierre’s mind.

> Russian: — «Каратаев!» вспомнилось Пьеру.

[¶4] And suddenly he saw vividly before him a long-forgotten, kindly old man who had given him geography lessons in Switzerland. “Wait a bit,” said the old man, and showed Pierre a globe. This globe was alive—a vibrating ball without fixed dimensions. Its whole surface consisted of drops closely pressed together, and all these drops moved and changed places, sometimes several of them merging into one, sometimes one dividing into many. Each drop tried to spread out and occupy as much space as possible, but others striving to do the same compressed it, sometimes destroyed it, and sometimes merged with it.

> Russian: И вдруг Пьеру представился, как живой, давно забытый, кроткий старичок учитель, который в Швейцарии преподавал Пьеру географию. — «Постой», сказал старичок. И он показал Пьеру глобус. Глобус этот был живой, колеблющийся шар, не имеющий размеров. Вся поверхность шара состояла из капель, плотно сжатых между собой. И капли эти все двигались, перемещались и то сливались из нескольких в одну, то из одной разделялись на многие. Каждая капля стремилась разлиться, захватить наибольшее пространство, но другие, стремясь к тому же, сжимали ее, иногда уничтожали, иногда сливались с нею.

[¶5] “That is life,” said the old teacher.

> Russian: — Вот жизнь, — сказал старичок учитель.

[¶6] “How simple and clear it is,” thought Pierre. “How is it I did not know it before?”

> Russian: «Как это просто и ясно», подумал Пьер. «Как я мог не знать этого прежде».

[¶7] “God is in the midst, and each drop tries to expand so as to reflect Him to the greatest extent. And it grows, merges, disappears from the surface, sinks to the depths, and again emerges. There now, Karatáev has spread out and disappeared. Do you understand, my child?” said the teacher.

> Russian: — В середине Бог, и каждая капля стремится расшириться, чтобы в наибольших размерах отражать Его. И растет, сливается, и сжимается, и уничтожается на поверхности, уходит в глубину и опять всплывает. Вот он Каратаев, вот разлился и исчез. — Vous avez compris, mon enfant, — сказал учитель.

[¶8] “Do you understand, damn you?” shouted a voice, and Pierre woke up.

> Russian: — Vous avez compris, sacré nom, — закричал голос, и Пьер проснулся.

[¶9] He lifted himself and sat up. A Frenchman who had just pushed a Russian soldier away was squatting by the fire, engaged in roasting a piece of meat stuck on a ramrod. His sleeves were rolled up and his sinewy, hairy, red hands with their short fingers deftly turned the ramrod. His brown morose face with frowning brows was clearly visible by the glow of the charcoal.

> Russian: Он приподнялся и сел. У костра, присев на корточках, сидел француз, только что оттолкнувший русского солдата, и жарил надетое на шомпол мясо. Жилистые, засученные, обросшие волосами, красные руки, с короткими пальцами ловко поворачивали шомпол. Коричневое, мрачное лицо, с насупленными бровями, ясно виднелось в свете угольев.

[¶10] “It’s all the same to him,” he muttered, turning quickly to a soldier who stood behind him. “Brigand! Get away!” And twisting the ramrod he looked gloomily at Pierre, who turned away and gazed into the darkness. A prisoner, the Russian soldier the Frenchman had pushed away, was sitting near the fire patting something with his hand. Looking more closely Pierre recognized the blue-gray dog, sitting beside the soldier, wagging its tail.

> Russian: — Ça lui est bien égal, — проворчал он быстро обращаясь к солдату, стоявшему за ним... — brigand. Va! — И солдат, вертя шомпол, мрачно взглянул на Пьера. Пьер отвернулся, вглядываясь в тени. Один русский солдат пленный, тот, которого оттолкнул француз, сидел у костра и трепал по чем-то рукой. Вглядевшись ближе, Пьер узнал лиловую собаченку, которая, виляя хвостом, сидела подле солдата.

[¶11] “Ah, he’s come?” said Pierre. “And Plat—” he began, but did not finish. Suddenly and simultaneously a crowd of memories awoke in his fancy—of the look Platón had given him as he sat under the tree, of the shot heard from that spot, of the dog’s howl, of the guilty faces of the two Frenchmen as they ran past him, of the lowered and smoking gun, and of Karatáev’s absence at this halt—and he was on the point of realizing that Karatáev had been killed, but just at that instant, he knew not why, the recollection came to his mind of a summer evening he had spent with a beautiful Polish lady on the veranda of his house in Kiev. And without linking up the events of the day or drawing a conclusion from them, Pierre closed his eyes, seeing a vision of the country in summertime mingled with memories of bathing and of the liquid, vibrating globe, and he sank into water so that it closed over his head.

> Russian: — А, пришла? — сказал Пьер. — А, Пла... — начал он и не договорил. В его воображении вдруг, одновременно, связываясь между собой, возникло воспоминание о взгляде, которым смотрел на него Платон, сидя под деревом, о выстреле, слышанном на том месте, о вое собаки, о преступных лицах двух французов, пробежавших мимо его, о снятом дымящемся ружье, об отсутствии Каратаева на этом привале, и он готов уже был понять, что Каратаев убит, но в то же самое мгновенье в его душе, взявшись Бог знает откуда, возникло воспоминание о вечере, проведенном им с красавицей полькой, летом, на балконе его киевского дома. И, всё-таки не связав воспоминаний нынешнего дня и не сделав о них вывода, Пьер закрыл глаза и картина летней природы смешалась с воспоминанием о купаньи, о жидком колеблющемся шаре, и он опустился куда-то в воду, так что вода сошлась над его головой. —————

[¶12] Before sunrise he was awakened by shouts and loud and rapid firing. French soldiers were running past him.

> Russian: Перед восходом солнца его разбудили громкие, частые выстрелы и крики. Мимо Пьера пробежали французы.

[¶13] “The Cossacks!” one of them shouted, and a moment later a crowd of Russians surrounded Pierre.

> Russian: — Les cosaques! — прокричал один из них и через минуту толпа русских лиц окружила Пьера.

[¶14] For a long time he could not understand what was happening to him. All around he heard his comrades sobbing with joy.

> Russian: Долго не мог Пьер понять того, чтò с ним было. Со всех сторон он слышал вопли радости товарищей.

[¶15] “Brothers! Dear fellows! Darlings!” old soldiers exclaimed, weeping, as they embraced Cossacks and hussars. The hussars and Cossacks crowded round the prisoners; one offered them clothes, another boots, and a third bread. Pierre sobbed as he sat among them and could not utter a word. He hugged the first soldier who approached him, and kissed him, weeping.

> Russian: — Братцы! Родимые мои, голубчики! — плача кричали старые солдаты, обнимая казаков и гусар. Гусары и казаки окружали пленных и торопливо предлагали, кто платья, кто сапоги, кто хлеба. Пьер рыдал, сидя посреди их, и не мог выговорить ни слова; он обнял первого подошедшего к нему солдата и плача целовал его.

[¶16] Dólokhov stood at the gate of the ruined house, letting a crowd of disarmed Frenchmen pass by. The French, excited by all that had happened, were talking loudly among themselves, but as they passed Dólokhov who gently switched his boots with his whip and watched them with cold glassy eyes that boded no good, they became silent. On the opposite side stood Dólokhov’s Cossack, counting the prisoners and marking off each hundred with a chalk line on the gate.

> Russian: Долохов стоял у ворот разваленного дома, пропуская мимо себя толпу обезоруженных французов. Французы, взволнованные всем происшедшим, громко говорили между собой; но, когда они проходили мимо Долохова, который слегка хлестал себя по сапогам нагайкой и глядел на них своим холодным, стеклянным, ничего доброго не обещающим взглядом, говор их замолкал. С другой стороны стоял казак Долохова и считал пленных, отмечая сотни чертой мела на воротах.

[¶17] “How many?” Dólokhov asked the Cossack.

> Russian: — Сколько? — спросил Долохов у казака, считавшего пленных.

[¶18] “The second hundred,” replied the Cossack.

> Russian: — На вторую сотню, — отвечал казак.

[¶19] “Filez, filez!” * Dólokhov kept saying, having adopted this expression from the French, and when his eyes met those of the prisoners they flashed with a cruel light. * “Get along, get along!”

> Russian: — Filez, filez, — приговаривал Долохов, выучившись этому выражению у французов и, встречаясь глазами с проходившими пленными, взгляд его вспыхивал жестоким блеском.

[¶20] Denísov, bareheaded and with a gloomy face, walked behind some Cossacks who were carrying the body of Pétya Rostóv to a hole that had been dug in the garden.

> Russian: Денисов с мрачным лицом, сняв папаху, шел позади казаков, несших к вырытой в саду яме тело Пети Ростова.

## 309. Book Fourteen · Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/309/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/309/#p-N

[¶0] After the twenty-eighth of October when the frosts began, the flight of the French assumed a still more tragic character, with men freezing, or roasting themselves to death at the campfires, while carriages with people dressed in furs continued to drive past, carrying away the property that had been stolen by the Emperor, kings, and dukes; but the process of the flight and disintegration of the French army went on essentially as before.

> Russian: С 28-го октября, когда начались морозы, бегство французов получило только более трагический характер замерзающих и изжаривающихся на смерть у костров людей и продолжающих в шубах и колясках ехать с награбленным добром императора, королей и герцогов; но, в сущности своей, процесс бегства и разложения французской армии со времени выступления из Москвы нисколько не изменился.

[¶1] From Moscow to Vyázma the French army of seventy-three thousand men not reckoning the Guards (who did nothing during the whole war but pillage) was reduced to thirty-six thousand, though not more than five thousand had fallen in battle. From this beginning the succeeding terms of the progression could be determined mathematically. The French army melted away and perished at the same rate from Moscow to Vyázma, from Vyázma to Smolénsk, from Smolénsk to the Berëzina, and from the Berëzina to Vílna—independently of the greater or lesser intensity of the cold, the pursuit, the barring of the way, or any other particular conditions. Beyond Vyázma the French army instead of moving in three columns huddled together into one mass, and so went on to the end. Berthier wrote to his Emperor (we know how far commanding officers allow themselves to diverge from the truth in describing the condition of an army) and this is what he said:

> Russian: От Москвы до Вязьмы из 73-х тысячной французской армии, не считая гвардии (которая во всю войну ничего не делала кроме грабежа) из 73-х тысяч, осталось 36 тысяч (из этого числа не более пяти тысяч выбыло в сражениях). Вот первый член прогрессии, которым, математически верно, определяются последующие. Французская армия в той же пропорции таяла и уничтожалась от Москвы до Вязьмы, от Вязьмы до Смоленска, от Смоленска до Березины, от Березины до Вильны, независимо от большей или меньшей степени холода, преследования, заграждения пути и всех других условий, взятых отдельно. После Вязьмы войска французские вместо трех колонн сбились в одну кучу и так шли до конца. Бертье писал своему Государю (известно, как отдаленно от истины позволяют себе начальники описывать положение армии). Он писал:

[¶2] I deem it my duty to report to Your Majesty the condition of the various corps I have had occasion to observe during different stages of the last two or three days’ march. They are almost disbanded. Scarcely a quarter of the soldiers remain with the standards of their regiments, the others go off by themselves in different directions hoping to find food and escape discipline. In general they regard Smolénsk as the place where they hope to recover. During the last few days many of the men have been seen to throw away their cartridges and their arms. In such a state of affairs, whatever your ultimate plans may be, the interest of Your Majesty’s service demands that the army should be rallied at Smolénsk and should first of all be freed from ineffectives, such as dismounted cavalry, unnecessary baggage, and artillery material that is no longer in proportion to the present forces. The soldiers, who are worn out with hunger and fatigue, need these supplies as well as a few days’ rest. Many have died these last days on the road or at the bivouacs. This state of things is continually becoming worse and makes one fear that unless a prompt remedy is applied the troops will no longer be under control in case of an engagement. November 9: twenty miles from Smolénsk.

> Russian: «Je crois devoir faire connaître à Votre Majesté l’état de ses troupes dans les différents corps d’armée que j’ai été à même d’observer depuis deux ou trois jours dans différents passages. Elles sont presque débandées. Le nombre des soldats qui suivent les drapeaux est en proportion du quart au plus dans presque tous les régiments, les autres marchent isolément dans différentes directions et pour leur compte, dans l’espérance de trouver des subsistanses et pour se débarrasser de la discipline. En général ils regardent Smolensk comme le point où ils doivent se refaire. Ces derniers jours on a remarqué que beaucoup de soldats jettent leurs cartuches etaleurs armes. Dans cet état de choses, l’interêt du service de Votre Majesté exige, quelles que soient ses vues ultérieures qu’on rallie l’armée à Smolensk en commençant à la débarrasser des non-combattans, tels que hommes demontés et des bagages inutiles et du matériel de l’artillerie qui n’est plus en proportion avec les forces actuelles. En outre les jours de repos, des subsistances sont nécessaires aux soldats qui sont exténués par la faim et la fatigue; beaucoup sont morts ces derniers jours sur la route et dans les bivacs. Cet état de choses va toujours en augmentant et donne lieu de craindre que si l’on n’y prête un prompt remède, on ne soit plus maître des troupes dans un combat. Le 9 Novembre, à 30 verstes de Smolensk».

[¶3] After staggering into Smolénsk which seemed to them a promised land, the French, searching for food, killed one another, sacked their own stores, and when everything had been plundered fled farther.

> Russian: Ввалившись в Смоленск, представлявшийся им обетованною землей, французы убивали друг друга за провиант, грабили свои же магазины и, когда всё было разграблено, побежали дальше.

[¶4] They all went without knowing whither or why they were going. Still less did that genius, Napoleon, know it, for no one issued any orders to him. But still he and those about him retained their old habits: wrote commands, letters, reports, and orders of the day; called one another sire, mon cousin, prince d’Eckmühl, roi de Naples, and so on. But these orders and reports were only on paper, nothing in them was acted upon for they could not be carried out, and though they entitled one another Majesties, Highnesses, or Cousins, they all felt that they were miserable wretches who had done much evil for which they had now to pay. And though they pretended to be concerned about the army, each was thinking only of himself and of how to get away quickly and save himself.

> Russian: Все шли, сами не зная куда и зачем они идут. Еще менее других знал это гений Наполеона, так как никто ему не приказывал. Но всё-таки он и его окружающие соблюдали свои давнишние привычки: писались приказы, письма, рапорты, ordre du jour; называли друг друга : «Sire, Mon Cousin, Prince d’Ekmuhl roi de Nâples и т. д. Но приказы и рапорты были только на бумаге, ничто по ним не исполнялось, потому что не могло исполняться, и несмотря на именование друг друга величествами, высочествами и двоюродными братьями, все они чувствовали, что они жалкие и гадкие люди, наделавшие много зла, за которое теперь приходилось расплачиваться. И несмотря на то, что они притворялись, будто заботятся об армии, они думали только каждый о себе и о том, как бы поскорее уйти и спастись.

## 310. Book Fourteen · Chapter XVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/310/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/310/#p-N

[¶0] The movements of the Russian and French armies during the campaign from Moscow back to the Niemen were like those in a game of Russian blindman’s buff, in which two players are blindfolded and one of them occasionally rings a little bell to inform the catcher of his whereabouts. First he rings his bell fearlessly, but when he gets into a tight place he runs away as quietly as he can, and often thinking to escape runs straight into his opponent’s arms.

> Russian: Действия русского и французского войск во время обратной кампании от Москвы и до Немана подобны игре в жмурки, когда двум играющим завязывают глаза и один изредка звонит колокольчиком, чтоб уведомить о себе ловящего. Сначала тот, кого ловят, звонит, не боясь неприятеля, но когда ему приходится плохо, он, стараясь неслышно итти, убегает от своего врага и, часто, думая убежать, идет прямо к нему в руки.

[¶1] At first while they were still moving along the Kalúga road, Napoleon’s armies made their presence known, but later when they reached the Smolénsk road they ran holding the clapper of their bell tight—and often thinking they were escaping ran right into the Russians.

> Russian: Сначала Наполеоновские войска еще давали о себе знать — это было в первый период движения по Калужской дороге, но потом, выбравшись на Смоленскую дорогу, они побежали, прижимая рукой язычок колокольчика, и часто думая, что они уходят, набегали прямо на русских.

[¶2] Owing to the rapidity of the French flight and the Russian pursuit and the consequent exhaustion of the horses, the chief means of approximately ascertaining the enemy’s position—by cavalry scouting—was not available. Besides, as a result of the frequent and rapid change of position by each army, even what information was obtained could not be delivered in time. If news was received one day that the enemy had been in a certain position the day before, by the third day when something could have been done, that army was already two days’ march farther on and in quite another position.

> Russian: При быстроте бега французов и за ними русских и при изнурении вследствие того лошадей, главного средства приблизительного узнавания положения, в котором находится неприятель — разъездов кавалерии, не существовало. Кроме того, вследствие частых и быстрых перемен положений обеих армий, сведения, какие и были, не могли поспевать во время. Если второго числа приходило известие о том, что армия неприятеля была там-то первого числа, то третьего числа, когда можно было предпринять что-нибудь, уже армия эта сделала два перехода и находилась совсем в другом положении.

[¶3] One army fled and the other pursued. Beyond Smolénsk there were several different roads available for the French, and one would have thought that during their stay of four days they might have learned where the enemy was, might have arranged some more advantageous plan and undertaken something new. But after a four days’ halt the mob, with no maneuvers or plans, again began running along the beaten track, neither to the right nor to the left but along the old—the worst—road, through Krásnoe and Orshá.

> Russian: Одна армия бежала, другая догоняла. От Смоленска французам предстояло много различных дорог; и казалось бы тут, простояв четыре дня, французы могли бы узнать, где неприятель, сообразить что-нибудь выгодное и предпринять что-нибудь новое. Но после четырехдневной остановки, толпы их опять побежали не вправо, не влево, но, без всяких маневров и соображений, по старой, худшей дороге, на Красное и Оршу — по пробитому следу.

[¶4] Expecting the enemy from behind and not in front, the French separated in their flight and spread out over a distance of twenty-four hours. In front of them all fled the Emperor, then the kings, then the dukes. The Russian army, expecting Napoleon to take the road to the right beyond the Dnieper—which was the only reasonable thing for him to do—themselves turned to the right and came out onto the highroad at Krásnoe. And here as in a game of blindman’s buff the French ran into our vanguard. Seeing their enemy unexpectedly the French fell into confusion and stopped short from the sudden fright, but then they resumed their flight, abandoning their comrades who were farther behind. Then for three days separate portions of the French army—first Murat’s (the vice-king’s), then Davout’s, and then Ney’s—ran, as it were, the gauntlet of the Russian army. They abandoned one another, abandoned all their heavy baggage, their artillery, and half their men, and fled, getting past the Russians by night by making semicircles to the right.

> Russian: Ожидая врага сзади, а не спереди, французы бежали, растянувшись и разделившись друг от друга на 24 часа расстояния. Впереди всех бежал император, потом короли, потом герцоги. Русская армия, думая, что Наполеон возьмет вправо за Днепр, чтò было одно разумно, подалась тоже вправо и вышла на большую дорогу к Красному. И тут, как в игре в жмурки, французы наткнулись на наш авангард. Неожиданно увидав врага, французы смешались, приостановились от неожиданности испуга, но потом опять побежали, бросая своих сзади следовавших товарищей. Тут, как сквозь строй русских войск, проходили три дня, одна за одною, отдельные части французов, сначала вице-короля, потом Даву, потом Нея. Все они побросали друг друга, побросали все свои тяжести, артиллерию, половину народа, и убегали, только по ночам справа полукругами обходя русских.

[¶5] Ney, who came last, had been busying himself blowing up the walls of Smolénsk which were in nobody’s way, because despite the unfortunate plight of the French or because of it, they wished to punish the floor against which they had hurt themselves. Ney, who had had a corps of ten thousand men, reached Napoleon at Orshá with only one thousand men left, having abandoned all the rest and all his cannon, and having crossed the Dnieper at night by stealth at a wooded spot.

> Russian: Ней, шедший последним, потому что (несмотря на несчастное их положение или именно вследствие его, им хотелось побить тот пол, который ушиб их) он занялся взрыванием никому не мешавших стен Смоленска — шедший последним, Ней, с своим 10-ти тысячным корпусом, прибежал в Оршу к Наполеону только с тысячью человеками, побросав и всех людей и все пушки, и ночью, украдучись, пробравшись лесом через Днепр.

[¶6] From Orshá they fled farther along the road to Vílna, still playing at blindman’s buff with the pursuing army. At the Berëzina they again became disorganized, many were drowned and many surrendered, but those who got across the river fled farther. Their supreme chief donned a fur coat and, having seated himself in a sleigh, galloped on alone, abandoning his companions. The others who could do so drove away too, leaving those who could not to surrender or die.

> Russian: От Оршы побежали дальше по дороге в Вильну, точно так же играя в жмурки с преследующею армией. На Березине опять замешались, многие потонули, многие сдались, но те, которые перебрались через реку, побежали дальше. Главный начальник их надел шубу и, сев в сани, поскакал один, оставив своих товарищей. Кто мог, — уехал тоже, кто не мог, — сдался или умер.

## 311. Book Fourteen · Chapter XVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/311/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/311/#p-N

[¶0] This campaign consisted in a flight of the French during which they did all they could to destroy themselves. From the time they turned onto the Kalúga road to the day their leader fled from the army, none of the movements of the crowd had any sense. So one might have thought that regarding this period of the campaign the historians, who attributed the actions of the mass to the will of one man, would have found it impossible to make the story of the retreat fit their theory. But no! Mountains of books have been written by the historians about this campaign, and everywhere are described Napoleon’s arrangements, the maneuvers, and his profound plans which guided the army, as well as the military genius shown by his marshals.

> Russian: Казалось бы в этой-то кампании бегства французов, когда они делали всё то, чтò только можно было, чтобы погубить себя; когда ни в одном движении этой толпы, начиная от поворота на Калужскую дорогу и до бегства начальника от армии, не было ни малейшего смысла, — казалось бы, в этот период кампании невозможно уже историкам, приписывающим действия масс воле одного человека, описывать это отступление в их смысле. Но нет. Горы книг написаны историками об этой кампании и везде описаны распоряжения Наполеона и глубокомысленные его планы — маневры, руководившие войском и гениальные распоряжения его маршалов.

[¶1] The retreat from Málo-Yaroslávets when he had a free road into a well-supplied district and the parallel road was open to him along which Kutúzov afterwards pursued him—this unnecessary retreat along a devastated road—is explained to us as being due to profound considerations. Similarly profound considerations are given for his retreat from Smolénsk to Orshá. Then his heroism at Krásnoe is described, where he is reported to have been prepared to accept battle and take personal command, and to have walked about with a birch stick and said:

> Russian: Отступление от Мало-Ярославца тогда, когда ему дают дорогу в обильный край, и когда ему открыта та параллельная дорога, по которой потом преследовал его Кутузов, ненужное отступление по разоренной дороге, объясняется нам по разным глубокомысленным соображениям. По таким же глубокомысленным соображениям описывается его отступление от Смоленска на Оршу. Потом описывается его геройство при Красном, где он будто бы готовится принять сражение и сам командовать, и ходит с березовою палкой и говорит:

[¶2] “J’ai assez fait l’empereur; il est temps de faire le général,” * but nevertheless immediately ran away again, abandoning to its fate the scattered fragments of the army he left behind. * “I have acted the Emperor long enough; it is time to act the general.”

> Russian: — J’ai assez fait l’Empereur, il est temps de faire le général, — и, несмотря на то, тотчас же после этого, бежит дальше, оставляя на произвол судьбы разрозненные части армии, находящиеся сзади.

[¶3] Then we are told of the greatness of soul of the marshals, especially of Ney—a greatness of soul consisting in this: that he made his way by night around through the forest and across the Dnieper and escaped to Orshá, abandoning standards, artillery, and nine tenths of his men.

> Russian: Потом описывают нам величие души маршалов, в особенности Нея, величие души, состоящее в том, что он ночью пробрался лесом в обход через Днепр и без знамен и артиллерии и без девяти десятых войска прибежал в Оршу.

[¶4] And lastly, the final departure of the great Emperor from his heroic army is presented to us by the historians as something great and characteristic of genius. Even that final running away, described in ordinary language as the lowest depth of baseness which every child is taught to be ashamed of—even that act finds justification in the historians’ language.

> Russian: И наконец последний отъезд великого императора от геройской армии представляется нам историками, как что-то великое и гениальное. Даже этот последний поступок бегства, на языке человеческом называемый последнею степенью подлости, которой учится стыдиться каждый ребенок, и этот поступок на языке историков получает оправдание.

[¶5] When it is impossible to stretch the very elastic threads of historical ratiocination any farther, when actions are clearly contrary to all that humanity calls right or even just, the historians produce a saving conception of “greatness.” “Greatness,” it seems, excludes the standards of right and wrong. For the “great” man nothing is wrong, there is no atrocity for which a “great” man can be blamed.

> Russian: Тогда, когда уже невозможно дальше растянуть столь эластичные нити исторических рассуждений, когда действие уже явно противно тому, что всё человечество называет добром и даже справедливостью, является у историков спасительное понятие о величии. Величие как будто исключает возможность меры хорошего и дурного. Для великого — нет дурного. Нет ужаса, который бы мог быть поставлен в вину тому, кто велик.

[¶6] “C’est grand!” * say the historians, and there no longer exists either good or evil but only “grand” and “not grand.” Grand is good, not grand is bad. Grand is the characteristic, in their conception, of some special animals called “heroes.” And Napoleon, escaping home in a warm fur coat and leaving to perish those who were not merely his comrades but were (in his opinion) men he had brought there, feels que c’est grand, *(2) and his soul is tranquil. * “It is great.”

> Russian: «C’est grand!» — говорят историки, и тогда уже нет ни хорошего, ни дурного, а есть «grand», и «не grand». Grand — хорошо, не grand — дурно. Grand есть свойство, по их понятиям, каких-то особенных существ, называемых ими героями. И Наполеон, убираясь в теплой шубе домой от гибнущих не только товарищей, но (по его мнению) людей, им приведенных сюда, чувствует que c’est grand, и душа его покойна.

[¶7] * (2) That it is great. “Du sublime (he saw something sublime in himself) au ridicule il n’y a qu’un pas,” * said he. And the whole world for fifty years has been repeating: “Sublime! Grand! Napoléon le Grand!” Du sublime au ridicule il n’y a qu’un pas.

> Russian: «Du sublime (он что-то sublime видит в себе) au ridicule il n’y a qu’un pas», говорит он. И весь мир 50 лет повторяет: Sublime! Grand! Napoléon le grand! Du sublime au ridicule il n’y a qu’un pas.

[¶8] * “From the sublime to the ridiculous is but a step.” And it occurs to no one that to admit a greatness not commensurable with the standard of right and wrong is merely to admit one’s own nothingness and immeasurable meanness.

> Russian: И никому в голову не придет, что признание величия, неизмеримого мерой хорошего и дурного, есть только признание своей ничтожности и неизмеримой малости.

[¶9] For us with the standard of good and evil given us by Christ, no human actions are incommensurable. And there is no greatness where simplicity, goodness, and truth are absent.

> Russian: Для нас, с данною нам Христом мерой хорошего и дурного, нет неизмеримого. И нет величия там, где нет простоты, добра и правды.

## 312. Book Fourteen · Chapter XIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/312/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/312/#p-N

[¶0] What Russian, reading the account of the last part of the campaign of 1812, has not experienced an uncomfortable feeling of regret, dissatisfaction, and perplexity? Who has not asked himself how it is that the French were not all captured or destroyed when our three armies surrounded them in superior numbers, when the disordered French, hungry and freezing, surrendered in crowds, and when (as the historians relate) the aim of the Russians was to stop the French, to cut them off, and capture them all?

> Russian: Кто из русских людей, читая описания последнего периода кампании 1812 года, не испытывал тяжелого чувства досады, неудовлетворенности и неясности? Кто не задавал себе вопросов: как не забрали, не уничтожили всех французов, когда все три армии окружали их в превосходящем числе, когда расстроенные французы, голодая и замерзая, сдавались толпами и когда (как нам рассказывает история) цель русских состояла именно в том, чтоб остановить, отрезать и забрать в плен всех французов?

[¶1] How was it that the Russian army, which when numerically weaker than the French had given battle at Borodinó, did not achieve its purpose when it had surrounded the French on three sides and when its aim was to capture them? Can the French be so enormously superior to us that when we had surrounded them with superior forces we could not beat them? How could that happen?

> Russian: Каким образом то русское войско, которое, слабее числом французов, дало Бородинское сражение, каким образом это войско, с трех сторон окружавшее французов и имевшее целью их забрать, не достигло своей цели? Неужели такое громадное преимущество перед нами имеют французы, что мы, окружив их с превосходными силами, не могли побить их? Каким образом это могло случиться?

[¶2] History (or what is called by that name) replying to these questions says that this occurred because Kutúzov and Tormásov and Chichagóv, and this man and that man, did not execute such and such maneuvers....

> Russian: История (та, которая называется этим словом), отвечая на эти вопросы, говорит, что это случилось оттого, что Кутузов, и Тормасов, и Чичагов, и тот-то, и тот-то, не сделали таких-то и таких-то маневров.

[¶3] But why did they not execute those maneuvers? And why if they were guilty of not carrying out a prearranged plan were they not tried and punished? But even if we admitted that Kutúzov, Chichagóv, and others were the cause of the Russian failures, it is still incomprehensible why, the position of the Russian army being what it was at Krásnoe and at the Berëzina (in both cases we had superior forces), the French army with its marshals, kings, and Emperor was not captured, if that was what the Russians aimed at.

> Russian: Но отчего они не сделали всех этих маневров? Отчего, ежели они были виноваты в том, что не достигнута была предназначавшаяся цель, — отчего их не судили и не казнили? Но, даже ежели и допустить, что виною неудачи русских были Кутузов и Чичагов и т. п., нельзя понять всё-таки, почему и в тех условиях, в которых находились русские войска под Красным и под Березиной (в обоих случаях русские были в превосходных силах), почему не взято в плен французское войско с маршалами, королями и императором, когда в этом состояла цель русских?

[¶4] The explanation of this strange fact given by Russian military historians (to the effect that Kutúzov hindered an attack) is unfounded, for we know that he could not restrain the troops from attacking at Vyázma and Tarútino.

> Russian: Объяснение этого странного явления тем (как то делают русские военные историки, что Кутузов помешал нападению, неосновательно потому, что мы знаем, что воля Кутузова не могла удержать войска от нападения под Вязьмой и под Тарутиным.

[¶5] Why was the Russian army—which with inferior forces had withstood the enemy in full strength at Borodinó—defeated at Krásnoe and the Berëzina by the disorganized crowds of the French when it was numerically superior?

> Russian: Почему-то русское войско, которое с слабейшими силами одержало победу под Бородиным над неприятелем во всей его силе, в превосходных силах, было побеждено под Красным и под Березиной расстроенными толпами французов?

[¶6] If the aim of the Russians consisted in cutting off and capturing Napoleon and his marshals—and that aim was not merely frustrated but all attempts to attain it were most shamefully baffled—then this last period of the campaign is quite rightly considered by the French to be a series of victories, and quite wrongly considered victorious by Russian historians.

> Russian: Если цель русских состояла в том, чтоб отрезать и взять в плен Наполеона и маршалов, и цель эта не только не была достигнута, и все попытки к достижению этой цели всякий раз были разрушены самым постыдным образом, то последний период кампании совершенно справедливо представляется французами рядом побед и совершенно несправедливо представляется русскими историками победоносным.

[¶7] The Russian military historians in so far as they submit to claims of logic must admit that conclusion, and in spite of their lyrical rhapsodies about valor, devotion, and so forth, must reluctantly admit that the French retreat from Moscow was a series of victories for Napoleon and defeats for Kutúzov.

> Russian: Русские военные историки, настолько, насколько для них обязательна логика, невольно приходят к этому заключению и, несмотря на лирические воззвания о мужестве и преданности и т. д., должны невольно признаться, что отступление французов из Москвы есть ряд побед Наполеона и поражений Кутузова.

[¶8] But putting national vanity entirely aside one feels that such a conclusion involves a contradiction, since the series of French victories brought the French complete destruction, while the series of Russian defeats led to the total destruction of their enemy and the liberation of their country.

> Russian: Но, оставив совершенно в стороне народное самолюбие, чувствуется, что заключение это само в себе заключает противоречие, так как ряд побед французов привел их к совершенному уничтожению, а ряд поражений русских привел их к полному уничтожению врага и очищению своего отечества.

[¶9] The source of this contradiction lies in the fact that the historians studying the events from the letters of the sovereigns and the generals, from memoirs, reports, projects, and so forth, have attributed to this last period of the war of 1812 an aim that never existed, namely that of cutting off and capturing Napoleon with his marshals and his army.

> Russian: Источник этого противоречия лежит в том, что историками, изучающими события по письмам государей и генералов, по реляциям, рапортам и т. п., предположена ложная, никогда не существовавшая цель последнего периода войны 1812 года, цель будто бы состоявшая в том, чтобы отрезать и поймать Наполеона с маршалами и армией.

[¶10] There never was or could have been such an aim, for it would have been senseless and its attainment quite impossible.

> Russian: Цели этой никогда не было и не могло быть, потому что она не имела смысла, и достижение ее было совершенно невозможно.

[¶11] It would have been senseless, first because Napoleon’s disorganized army was flying from Russia with all possible speed, that is to say, was doing just what every Russian desired. So what was the use of performing various operations on the French who were running away as fast as they possibly could?

> Russian: Цель эта не имела никакого смысла во-первых потому, что расстроенная армия Наполеона со всею возможной быстротой бежала из России, т. е. исполняла то самое, чего мог желать всякий русский. Для чего же было делать различные операции над французами, которые бежали так быстро, как только они могли?

[¶12] Secondly, it would have been senseless to block the passage of men whose whole energy was directed to flight.

> Russian: Во-вторых, бессмысленно было становиться на дороге людей, всю свою энергию направивших на бегство.

[¶13] Thirdly, it would have been senseless to sacrifice one’s own troops in order to destroy the French army, which without external interference was destroying itself at such a rate that, though its path was not blocked, it could not carry across the frontier more than it actually did in December, namely a hundredth part of the original army.

> Russian: В-третьих, бессмысленно было терять свои войска для уничтожения французских армий, уничтожавшихся без внешних причин в такой прогрессии, что без всякого загораживания пути они не могли перевести через границу больше того, что они перевели в декабре месяце, т. е. одну сотую всего войска.

[¶14] Fourthly, it would have been senseless to wish to take captive the Emperor, kings, and dukes—whose capture would have been in the highest degree embarrassing for the Russians, as the most adroit diplomatists of the time (Joseph de Maistre and others) recognized. Still more senseless would have been the wish to capture army corps of the French, when our own army had melted away to half before reaching Krásnoe and a whole division would have been needed to convoy the corps of prisoners, and when our men were not always getting full rations and the prisoners already taken were perishing of hunger.

> Russian: В-четвертых, бессмысленно было желание взять в плен императора, королей, герцогов, — людей, плен которых в высшей степени затруднил бы действия русских, как то признавали самые искусные дипломаты того времени (J. Maistre и другие). Еще бессмысленнее было желание взять корпуса французов, когда свои войска растаяли наполовину до Красного, а к корпусам пленных надо было отделить дивизии конвоя, и когда свои солдаты не всегда получали полный провиант и уже забранные пленные мерли с голода.

[¶15] All the profound plans about cutting off and capturing Napoleon and his army were like the plan of a market gardener who, when driving out of his garden a cow that had trampled down the beds he had planted, should run to the gate and hit the cow on the head. The only thing to be said in excuse of that gardener would be that he was very angry. But not even that could be said for those who drew up this project, for it was not they who had suffered from the trampled beds.

> Russian: Весь глубокомысленный план о том, чтоб отрезать и поймать Наполеона с армией, был подобен тому плану огородника, который, выгоняя из огорода потоптавшую его гряды скотину, забежал бы к воротам и стал бы по голове бить эту скотину. Одно, что можно бы было сказать в оправдание огородника, было бы то, что он очень рассердился. Но и этого нельзя было даже сказать про составителей проекта, потому что не они пострадали от потоптанных гряд.

[¶16] But besides the fact that cutting off Napoleon with his army would have been senseless, it was impossible.

> Russian: Но кроме того что отрезывание Наполеона с армией было бессмысленно, оно было невозможно.

[¶17] It was impossible first because—as experience shows that a three-mile movement of columns on a battlefield never coincides with the plans—the probability of Chichagóv, Kutúzov, and Wittgenstein effecting a junction on time at an appointed place was so remote as to be tantamount to impossibility, as in fact thought Kutúzov, who when he received the plan remarked that diversions planned over great distances do not yield the desired results.

> Russian: Невозможно это было во-первых потому, что, так как из опыта видно, что движение колонн верстах на пяти в одном сражении никогда не совпадает с планами, то вероятность того, чтобы Чичагов, Кутузов и Витгенштейн сошлись во-время в назначенное место, была столь ничтожна, что она равнялась невозможности; как то и думал Кутузов, еще при получении плана сказавший, что диверсии на большие расстояния не приносят желаемых результатов.

[¶18] Secondly it was impossible, because to paralyze the momentum with which Napoleon’s army was retiring, incomparably greater forces than the Russians possessed would have been required.

> Russian: Во-вторых невозможно было потому, что, для того чтобы парализировать ту силу инерции, с которою двигалось назад войско Наполеона, надо было без сравнения бòльшие войска, чем те, которые имели русские.

[¶19] Thirdly it was impossible, because the military term “to cut off” has no meaning. One can cut off a slice of bread, but not an army. To cut off an army—to bar its road—is quite impossible, for there is always plenty of room to avoid capture and there is the night when nothing can be seen, as the military scientists might convince themselves by the example of Krásnoe and of the Berëzina. It is only possible to capture prisoners if they agree to be captured, just as it is only possible to catch a swallow if it settles on one’s hand. Men can only be taken prisoners if they surrender according to the rules of strategy and tactics, as the Germans did. But the French troops quite rightly did not consider that this suited them, since death by hunger and cold awaited them in flight or captivity alike.

> Russian: В-третьих, невозможно это было потому, что военное слово отрезать, не имеет никакого смысла. Отрезать можно кусок хлеба, но не армию. Отрезать армию — перегородить ей дорогу — никак нельзя, ибо места кругом всегда много, где можно обойти, и есть ночь, во время которой ничего не видно, в чем могли бы убедиться военные ученые хоть из примеров Красного и Березины. Взять же в плен никак нельзя без того, чтобы тот, кого берут в плен, на это не согласился, как нельзя поймать ласточку, хотя и можно взять ее, когда она сядет на руку. Взять в плен можно того, что сдается как немцы по правилам стратегии и тактики. Но французские войска совершенно справедливо не находили этого удобным, так как одинаковая голодная и холодная смерть ожидала их на бегстве и в плену.

[¶20] Fourthly and chiefly it was impossible, because never since the world began has a war been fought under such conditions as those that obtained in 1812, and the Russian army in its pursuit of the French strained its strength to the utmost and could not have done more without destroying itself.

> Russian: В-четвертых же и главное, это было невозможно потому, что никогда, с тех пор как существует мир, не было войны при тех страшных условиях, при которых она происходила в 1812 году, и русские войска в преследовании французов напрягли все свои силы и не могли сделать бòльшего, не уничтожившись сами.

[¶21] During the movement of the Russian army from Tarútino to Krásnoe it lost fifty thousand sick or stragglers, that is a number equal to the population of a large provincial town. Half the men fell out of the army without a battle.

> Russian: В движении русской армии от Тарутина до Красного выбыло пятьдесят тысяч больными и отсталыми, т. е. число равное населению большого губернского города. Половина людей выбыла из армии без сражений.

[¶22] And it is of this period of the campaign—when the army lacked boots and sheepskin coats, was short of provisions and without vodka, and was camping out at night for months in the snow with fifteen degrees of frost, when there were only seven or eight hours of daylight and the rest was night in which the influence of discipline cannot be maintained, when men were taken into that region of death where discipline fails, not for a few hours only as in a battle, but for months, where they were every moment fighting death from hunger and cold, when half the army perished in a single month—it is of this period of the campaign that the historians tell us how Milorádovich should have made a flank march to such and such a place, Tormásov to another place, and Chichagóv should have crossed (more than knee-deep in snow) to somewhere else, and how so-and-so “routed” and “cut off” the French and so on and so on.

> Russian: И об этом-то периоде кампании, когда войска без сапог и шуб, с неполным провиантом, без водки, по месяцам ночуют в снегу при 15-ти градусах мороза; когда дня только 7 и 8 часов, а остальное ночь, во время которой не может быть влияния дисциплины; когда, не так как в сраженьи, на несколько часов только люди вводятся в область смерти, где уже нет дисциплины, а когда люди по месяцам живут, всякую минуту борясь с смертью от голода и холода; когда в месяц погибает половина армии, — об этом-то периоде кампании нам рассказывают историки, как Милорадович должен был сделать фланговый марш туда-то, а Тормасов туда-то, и как Чичагов должен был передвинуться туда-то (передвинуться выше колена в снегу), и как тот опрокинул и отрезал, и т. д. и т. д.

[¶23] The Russians, half of whom died, did all that could and should have been done to attain an end worthy of the nation, and they are not to blame because other Russians, sitting in warm rooms, proposed that they should do what was impossible.

> Russian: Русские, умиравшие наполовину, сделали всё, чтò можно сделать и должно было сделать для достижения достойной народа цели, и не виноваты в том, что другие русские люди, сидевшие в теплых комнатах, предполагали сделать то, чтò было невозможно.

[¶24] All that strange contradiction now difficult to understand between the facts and the historical accounts only arises because the historians dealing with the matter have written the history of the beautiful words and sentiments of various generals, and not the history of the events.

> Russian: Всё это странное, непонятное теперь противоречие факта с описанием истории, происходит только оттого, что историки, писавшие об этом событии, писали историю прекрасных чувств и слов разных генералов, а не историю событий.

[¶25] To them the words of Milorádovich seem very interesting, and so do their surmises and the rewards this or that general received; but the question of those fifty thousand men who were left in hospitals and in graves does not even interest them, for it does not come within the range of their investigation.

> Russian: Для них кажутся очень занимательными слова Милорадовича, награды, которые получил тот и этот генерал и их предположения; а вопрос о тех 50 000, которые остались по госпиталям и могилам, даже не интересует их, потому что не подлежит их изучению.

[¶26] Yet one need only discard the study of the reports and general plans and consider the movement of those hundreds of thousands of men who took a direct part in the events, and all the questions that seemed insoluble easily and simply receive an immediate and certain solution.

> Russian: А между тем стоит только отвернуться от изучения рапортов и генеральных планов, а вникнуть в движение тех сотен тысяч людей, принимавших прямое, непосредственное участие в событии, и все, казавшиеся прежде неразрешимыми вопросы, вдруг, с необыкновенною легкостью и простотой получают несомненное разрешение.

[¶27] The aim of cutting off Napoleon and his army never existed except in the imaginations of a dozen people. It could not exist because it was senseless and unattainable.

> Russian: Цель отрезывания Наполеона с армией никогда не существовала, кроме как в воображении десятка людей. Она не могла существовать, потому что она была бессмысленна, и достижение ее было невозможно.

[¶28] The people had a single aim: to free their land from invasion. That aim was attained in the first place of itself, as the French ran away, and so it was only necessary not to stop their flight. Secondly it was attained by the guerrilla warfare which was destroying the French, and thirdly by the fact that a large Russian army was following the French, ready to use its strength in case their movement stopped.

> Russian: Цель народа была одна: очистить свою землю от нашествия. Цель эта достигалась во-первых сама собою, так как французы бежали и потому следовало только не останавливать этого движения. Во-вторых, цель эта достигалась действиями народной войны, уничтожавшей французов, и в-третьих тем, что большая русская армия шла следом за французами, готовая употребить силу в случае остановки движения французов.

[¶29] The Russian army had to act like a whip to a running animal. And the experienced driver knew it was better to hold the whip raised as a menace than to strike the running animal on the head.

> Russian: Русская армия должна была действовать как кнут на бегущее животное. И опытный погонщик знал, что самое выгодное держать кнут поднятым, угрожая им, а не по голове стегать бегущее животное. —————

## 313. Book Fifteen · Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/313/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/313/#p-N

### Book Fifteen: 1812–13 · Том четвертый, часть четвертая

[¶1] When seeing a dying animal a man feels a sense of horror: substance similar to his own is perishing before his eyes. But when it is a beloved and intimate human being that is dying, besides this horror at the extinction of life there is a severance, a spiritual wound, which like a physical wound is sometimes fatal and sometimes heals, but always aches and shrinks at any external irritating touch.

> Russian: Когда человек видит умирающее животное, ужас охватывает его: то, чтò есть он сам — сущность его, в его глазах очевидно уничтожается — перестает быть. Но когда умирающее есть человек и человек любимый, тогда кроме ужаса, ощущаемого перед уничтожением жизни, чувствуется разрыв и духовная рана, которая так же, как и рана физическая, иногда убивает, иногда залечивается, но всегда болит и боится внешнего раздражающего прикосновения.

[¶2] After Prince Andrew’s death Natásha and Princess Mary alike felt this. Drooping in spirit and closing their eyes before the menacing cloud of death that overhung them, they dared not look life in the face. They carefully guarded their open wounds from any rough and painful contact. Everything: a carriage passing rapidly in the street, a summons to dinner, the maid’s inquiry what dress to prepare, or worse still any word of insincere or feeble sympathy, seemed an insult, painfully irritated the wound, interrupting that necessary quiet in which they both tried to listen to the stern and dreadful choir that still resounded in their imagination, and hindered their gazing into those mysterious limitless vistas that for an instant had opened out before them.

> Russian: После смерти князя Андрея, Наташа и княжна Марья одинаково чувствовали это. Они, нравственно согнувшись и зажмурившись от грозного, нависшего над ними, облака смерти, не смели взглянуть в лицо жизни. Они осторожно берегли свои открытые раны от оскорбительных, болезненных прикосновений. Всё: быстро проехавший экипаж по улице, напоминание об обеде, вопрос девушки о платье, которое надо приготовить; еще хуже, слово неискреннего, слабого участия, всё болезненно раздражало рану, казалось оскорблением и нарушало ту необходимую тишину, в которой они обе старались прислушиваться к незамолкшему еще в их воображении страшному, строгому хору, и мешало вглядываться в те таинственные бесконечные дали, которые на мгновенье открылись перед ними.

[¶3] Only when alone together were they free from such outrage and pain. They spoke little even to one another, and when they did it was of very unimportant matters. Both avoided any allusion to the future. To admit the possibility of a future seemed to them to insult his memory. Still more carefully did they avoid anything relating to him who was dead. It seemed to them that what they had lived through and experienced could not be expressed in words, and that any reference to the details of his life infringed the majesty and sacredness of the mystery that had been accomplished before their eyes.

> Russian: Только вдвоем им было не оскорбительно и не больно. Они мало говорили между собой. Ежели они говорили, то о самых незначительных предметах. И та, и другая одинаково избегали упоминания о чем-нибудь имеющем отношение к будущему. Признавать возможность будущего казалось им оскорблением его памяти. Еще осторожнее они обходили в своих разговорах всё то, чтò могло иметь отношение к умершему. Им казалось, что то, чтò они пережили и перечувствовали, не могло быть выражено словами. Им казалось, что всякое упоминание словами о подробностях его жизни нарушало величие и святыню совершившегося в их глазах таинства.

[¶4] Continued abstention from speech, and constant avoidance of everything that might lead up to the subject—this halting on all sides at the boundary of what they might not mention—brought before their minds with still greater purity and clearness what they were both feeling.

> Russian: Беспрестанные воздержания речи, постоянное старательное обхождение всего того, чтò могло навести на слово о нем: эти остановки с разных сторон на границе того, чего нельзя было говорить, еще чище и яснее выставляли перед их воображением то, чтò они чувствовали.

[¶5] But pure and complete sorrow is as impossible as pure and complete joy. Princess Mary, in her position as absolute and independent arbiter of her own fate and guardian and instructor of her nephew, was the first to be called back to life from that realm of sorrow in which she had dwelt for the first fortnight. She received letters from her relations to which she had to reply; the room in which little Nicholas had been put was damp and he began to cough; Alpátych came to Yaroslávl with reports on the state of their affairs and with advice and suggestions that they should return to Moscow to the house on the Vozdvízhenka Street, which had remained uninjured and needed only slight repairs. Life did not stand still and it was necessary to live. Hard as it was for Princess Mary to emerge from the realm of secluded contemplation in which she had lived till then, and sorry and almost ashamed as she felt to leave Natásha alone, yet the cares of life demanded her attention and she involuntarily yielded to them. She went through the accounts with Alpátych, conferred with Dessalles about her nephew, and gave orders and made preparations for the journey to Moscow.

> Russian: Но чистая, полная печаль также невозможна, как чистая и полная радость. Княжна Марья по своему положению одной независимой хозяйки своей судьбы, опекунши и воспитательницы племянника, первая была вызвана жизнью из того мира печали, в котором она жила первые две недели. Она получила письма от родных, на которые надо было отвечать; комната, в которую поместили Николушку, была сыра и он стал кашлять. Алпатыч приехал в Ярославль с отчетами о делах и с предложениями и советами переехать в Москву во вздвиженский дом, который остался цел и требовал только небольших починок. Жизнь не останавливалась, и надо было жить. Как ни тяжело было княжне Марье выйти из того мира уединенного созерцания, в котором она жила до сих пор, как ни жалко и как будто совестно было покинуть Наташу одну, — заботы жизни требовали ее участия, и она невольно отдалась им. Она поверяла счеты с Алпатычем, советовалась с Десалем о племяннике и делала распоряжения и приготовления для своего переезда в Москву.

[¶6] Natásha remained alone and, from the time Princess Mary began making preparations for departure, held aloof from her too.

> Russian: Наташа оставалась одна и с тех пор, как княжна Марья стала заниматься приготовлениями к отъезду, избегала и ее.

[¶7] Princess Mary asked the countess to let Natásha go with her to Moscow, and both parents gladly accepted this offer, for they saw their daughter losing strength every day and thought that a change of scene and the advice of Moscow doctors would be good for her.

> Russian: Княжна Марья предложила графине отпустить с собой Наташу в Москву, и мать и отец радостно согласились на это предложение, с каждым днем замечая упадок физических сил дочери и полагая для нее полезным и перемену места, и помощь московских врачей.

[¶8] “I am not going anywhere,” Natásha replied when this was proposed to her. “Do please just leave me alone!” And she ran out of the room, with difficulty refraining from tears of vexation and irritation rather than of sorrow.

> Russian: — Я никуда не поеду, — отвечала Наташа, когда ей сделали это предложение, — только пожалуста оставьте меня, — сказала она и выбежала из комнаты, с трудом удерживая слезы, не столько горя, сколько досады и озлобления.

[¶9] After she felt herself deserted by Princes Mary and alone in her grief, Natásha spent most of the time in her room by herself, sitting huddled up feet and all in the corner of the sofa, tearing and twisting something with her slender nervous fingers and gazing intently and fixedly at whatever her eyes chanced to fall on. This solitude exhausted and tormented her but she was in absolute need of it. As soon as anyone entered she got up quickly, changed her position and expression, and picked up a book or some sewing, evidently waiting impatiently for the intruder to go.

> Russian: После того как она почувствовала себя покинутою княжной Марьей и одинокою в своем горе, Наташа большую часть времени, одна в своей комнате, сидела с ногами в углу дивана и что-нибудь разрывая или переминая своими тонкими, напряженными пальцами, упорным неподвижным взглядом смотрела на то, на чем останавливались глаза. Уединение это изнуряло, мучило ее; но оно было для нее необходимо. Как только кто-нибудь входил к ней, она быстро вставала, изменяла положение и выражение взгляда и бралась за книгу или шитье, очевидно с нетерпением ожидая ухода того, кто помешал ей.

[¶10] She felt all the time as if she might at any moment penetrate that on which—with a terrible questioning too great for her strength—her spiritual gaze was fixed.

> Russian: Ей всё казалось, что она вот-вот сейчас поймет, проникнет то, на что с страшным, непосильным ей вопросом устремлен был ее душевный взгляд.

[¶11] One day toward the end of December Natásha, pale and thin, dressed in a black woolen gown, her plaited hair negligently twisted into a knot, was crouched feet and all in the corner of her sofa, nervously crumpling and smoothing out the end of her sash while she looked at a corner of the door.

> Russian: В конце декабря, в черном, шерстяном платье, с небрежно связанною пучком косой, худая и бледная Наташа сидела с ногами в углу дивана, напряженно комкая и распуская концы пояса, и смотрела на угол двери.

[¶12] She was gazing in the direction in which he had gone—to the other side of life. And that other side of life, of which she had never before thought and which had formerly seemed to her so far away and improbable, was now nearer and more akin and more comprehensible than this side of life, where everything was either emptiness and desolation or suffering and indignity.

> Russian: Она смотрела туда, куда ушел он, на ту сторону жизни. И та сторона жизни, о которой она прежде никогда не думала, которая прежде ей казалась такою далекою и невероятною, теперь была ей ближе и роднее, понятнее, чем эта сторона жизни, в которой всё было или пустота и разрушение, или страдание и оскорбление.

[¶13] She was gazing where she knew him to be; but she could not imagine him otherwise than as he had been here. She now saw him again as he had been at Mytíshchi, at Tróitsa, and at Yaroslávl.

> Russian: Она смотрела туда, где она знала, что был он; но она не могла его видеть иначе как таким, каким он был здесь. Она видела его опять таким же, каким он был в Мытищах, у Троицы, в Ярославле.

[¶14] She saw his face, heard his voice, repeated his words and her own, and sometimes devised other words they might have spoken.

> Russian: Она видела его лицо, слышала его голос и повторяла его слова и свои слова, сказанные ему, и иногда придумывала за себя и за него новые слова, которые тогда могли быть сказаны.

[¶15] There he is lying back in an armchair in his velvet cloak, leaning his head on his thin pale hand. His chest is dreadfully hollow and his shoulders raised. His lips are firmly closed, his eyes glitter, and a wrinkle comes and goes on his pale forehead. One of his legs twitches just perceptibly, but rapidly. Natásha knows that he is struggling with terrible pain. “What is that pain like? Why does he have that pain? What does he feel? How does it hurt him?” thought Natásha. He noticed her watching him, raised his eyes, and began to speak seriously:

> Russian: Вот он лежит на кресле в своей бархатной шубке, облокотив голову на худую бледную руку. Грудь его страшно низка и плечи подняты. Губы твердо сжаты, глаза блестят и на бледном лбу вспрыгивает и исчезает морщина. Одна нога его чуть заметно быстро дрожит. Наташа знает, что он борется с мучительною болью. «Чтò такое эта боль? Зачем боль? Чтò он чувствует? Как у него болит!» думает Наташа. Он заметил ее вниманье, поднял глаза и, не улыбаясь, стал говорить.

[¶16] “One thing would be terrible,” said he: “to bind oneself forever to a suffering man. It would be continual torture.” And he looked searchingly at her. Natásha as usual answered before she had time to think what she would say. She said: “This can’t go on—it won’t. You will get well—quite well.”

> Russian: «Одно ужасно», сказал он: «это связать себя навеки с страдающим человеком. Это вечное мученье». И он испытующим взглядом посмотрел на нее. Наташа, как и всегда, ответила тогда прежде, чем успела подумать о том, чтò она отвечает, она сказала: «это не может так продолжаться, этого не будет, вы будете здоровы — совсем».

[¶17] She now saw him from the commencement of that scene and relived what she had then felt. She recalled his long sad and severe look at those words and understood the meaning of the rebuke and despair in that protracted gaze.

> Russian: Она теперь снова видела его и переживала теперь всё то, чтò она чувствовала тогда. Она вспомнила продолжительный, грустный, строгий взгляд его при этих словах и поняла значение упрека и отчаяния этого продолжительного взгляда.

[¶18] “I agreed,” Natásha now said to herself, “that it would be dreadful if he always continued to suffer. I said it then only because it would have been dreadful for him, but he understood it differently. He thought it would be dreadful for me. He then still wished to live and feared death. And I said it so awkwardly and stupidly! I did not say what I meant. I thought quite differently. Had I said what I thought, I should have said: even if he had to go on dying, to die continually before my eyes, I should have been happy compared with what I am now. Now there is nothing... nobody. Did he know that? No, he did not and never will know it. And now it will never, never be possible to put it right.” And now he again seemed to be saying the same words to her, only in her imagination Natásha this time gave him a different answer. She stopped him and said: “Terrible for you, but not for me! You know that for me there is nothing in life but you, and to suffer with you is the greatest happiness for me,” and he took her hand and pressed it as he had pressed it that terrible evening four days before his death. And in her imagination she said other tender and loving words which she might have said then but only spoke now: “I love thee!... thee! I love, love...” she said, convulsively pressing her hands and setting her teeth with a desperate effort....

> Russian: «Я согласилась», говорила себе теперь Наташа, «что было бы ужасно, если б он остался всегда страдающим. Я сказала это тогда так только, потому что для него это было бы ужасно, а он понял это иначе. Он подумал, что это для меня ужасно бы было. Он тогда еще хотел жить — боялся смерти. И я так грубо, глупо сказала ему. Я не думала этого. Я думала совсем другое. Если б я сказала то, чтò думала, я бы сказала: пускай бы он умирал, всё время умирал бы перед моими глазами, я была бы счастлива в сравнении с тем, чтò я теперь. Теперь... Ничего, никого нет. Знал ли он это? Нет. Не знал и никогда не узнает. И теперь никогда, никогда уже нельзя поправить этого». И опять он говорил ей те же слова, но теперь в воображении своем Наташа отвечала ему иначе. Она останавливала его и говорила: «ужасно для вас, но не для меня. Вы знайте, что мне без вас нет ничего в жизни, и страдать с вами для меня лучшее счастие». И он брал ее руку и жал ее так, как он жал ее в тот страшный вечер, за четыре дня перед смертию. И в воображении своем она говорила ему еще другие нежные, любовные речи, которые она могла бы сказать тогда. «Я люблю тебя... тебя... люблю, люблю...», говорила она, судорожно сжимая руки, стискивая зубы с ожесточенным усилием.

[¶19] She was overcome by sweet sorrow and tears were already rising in her eyes; then she suddenly asked herself to whom she was saying this. Again everything was shrouded in hard, dry perplexity, and again with a strained frown she peered toward the world where he was. And now, now it seemed to her she was penetrating the mystery.... But at the instant when it seemed that the incomprehensible was revealing itself to her a loud rattle of the door handle struck painfully on her ears. Dunyásha, her maid, entered the room quickly and abruptly with a frightened look on her face and showing no concern for her mistress.

> Russian: И сладкое горе охватывало ее и слезы уже выступали в глаза, но вдруг она спрашивала себя: кому она говорит это? Где он и кто он теперь? И опять всё застилалось сухим, жестким недоумением и опять, напряженно сдвинув брови, она вглядывалась туда, где он был. И вот-вот, ей казалось, она проникает тайну... Но в ту минуту, как уж ей открывалось, казалось, непонятное, громкий стук ручки замка двери болезненно поразил ее слух. Быстро и неосторожно, с испуганным, незанятым ею выражением лица, в комнату вошла горничная Дуняша.

[¶20] “Come to your Papa at once, please!” said she with a strange, excited look. “A misfortune... about Peter Ilýnich... a letter,” she finished with a sob.

> Russian: — Пожалуйте к папаше, скорее, — сказала Дуняша с особенным и оживленным выражением. — Несчастье, о Петре Ильиче... письмо, — всхлипнув проговорила она.

## 314. Book Fifteen · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/314/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/314/#p-N

[¶0] Besides a feeling of aloofness from everybody Natásha was feeling a special estrangement from the members of her own family. All of them—her father, mother, and Sónya—were so near to her, so familiar, so commonplace, that all their words and feelings seemed an insult to the world in which she had been living of late, and she felt not merely indifferent to them but regarded them with hostility. She heard Dunyásha’s words about Peter Ilýnich and a misfortune, but did not grasp them.

> Russian: Кроме общего чувства отчуждения от всех людей, Наташа в это время испытывала особенное чувство отчуждения от лиц своей семьи. Все свои: отец, мать, Соня, были так ей близки, привычны, так будничны, что все их слова, чувства казались ей оскорблением того мира, в котором она жила последнее время, и она не только была равнодушна, но враждебно смотрела на них. Она слышала слова Дуняши, о Петре Ильиче, о несчастии, но не поняла их.

[¶1] “What misfortune? What misfortune can happen to them? They just live their own old, quiet, and commonplace life,” thought Natásha.

> Russian: «Какое там у них несчастие, какое может быть несчастие? У них всё свое старое, привычное и покойное», мысленно сказала Наташа.

[¶2] As she entered the ballroom her father was hurriedly coming out of her mother’s room. His face was puckered up and wet with tears. He had evidently run out of that room to give vent to the sobs that were choking him. When he saw Natásha he waved his arms despairingly and burst into convulsively painful sobs that distorted his soft round face.

> Russian: Когда она вошла в залу, отец быстро выходил из комнаты графини. Лицо его было сморщено и мокро от слез. Он видимо выбежал из той комнаты, чтобы дать волю давившим его рыданиям. Увидав Наташу, он отчаянно взмахнул руками и разразился болезненно судорожными всхлипываниями, исказившими его круглое, мягкое лицо.

[¶3] “Pe... Pétya... Go, go, she... is calling...” and weeping like a child and quickly shuffling on his feeble legs to a chair, he almost fell into it, covering his face with his hands.

> Russian: — Пе... Петя... Поди, поди, она... она... зовет... — И он, рыдая как дитя, быстро семеня ослабевшими ногами, подошел к стулу и упал почти на него, закрыв лицо руками.

[¶4] Suddenly an electric shock seemed to run through Natásha’s whole being. Terrible anguish struck her heart, she felt a dreadful ache as if something was being torn inside her and she were dying. But the pain was immediately followed by a feeling of release from the oppressive constraint that had prevented her taking part in life. The sight of her father, the terribly wild cries of her mother that she heard through the door, made her immediately forget herself and her own grief. She ran to her father, but he feebly waved his arm, pointing to her mother’s door. Princess Mary, pale and with quivering chin, came out from that room and taking Natásha by the arm said something to her. Natásha neither saw nor heard her. She went in with rapid steps, pausing at the door for an instant as if struggling with herself, and then ran to her mother.

> Russian: Вдруг как будто электрический ток пробежал по всему существу Наташи. Что-то страшно больно ударило ее в сердце. Она почувствовала страшную боль; ей показалось, что что-то отрывается в ней и что она умирает. Но вслед за болью она почувствовала мгновенно освобождение от запрета жизни, лежавшего на ней. Увидав отца и услыхав из-за двери страшный, грубый крик матери, она мгновенно забыла себя и свое горе. Она подбежала к отцу, но он, бессильно махая рукой, указывал на дверь матери. Княжна Марья, бледная, с дрожащею нижнею челюстью, вышла из двери и взяла Наташу за руку, говоря ей что-то. Наташа не видела, не слышала ее. Она быстрыми шагами вошла в дверь, остановилась на мгновение, как бы в борьбе с самой собой, и подбежала к матери.

[¶5] The countess was lying in an armchair in a strange and awkward position, stretching out and beating her head against the wall. Sónya and the maids were holding her arms.

> Russian: Графиня лежала на кресле, странно-неловко вытягиваясь, и билась головой об стену. Соня и девушки держали ее за руки.

[¶6] “Natásha! Natásha!...” cried the countess. “It’s not true... it’s not true... He’s lying... Natásha!” she shrieked, pushing those around her away. “Go away, all of you; it’s not true! Killed!... ha, ha, ha!... It’s not true!”

> Russian: — Наташу, Наташу!.. — кричала графиня. — Неправда, неправда... Он лжет... Наташу! — кричала она, отталкивая от себя окружающих. — Подите прочь все, неправда! Убили!.. ха ха ха!.. неправда!

[¶7] Natásha put one knee on the armchair, stooped over her mother, embraced her, and with unexpected strength raised her, turned her face toward herself, and clung to her.

> Russian: Наташа стала коленом на кресло, нагнулась над матерью, обняла ее, с неожиданною силой, подняла, повернула к себе ее лицо и прижалась к ней.

[¶8] “Mummy!... darling!... I am here, my dearest Mummy,” she kept on whispering, not pausing an instant.

> Russian: — Маменька!.. голубчик!.. Я тут, друг мой. Маменька, — шептала она ей, не замолкая ни на секунду.

[¶9] She did not let go of her mother but struggled tenderly with her, demanded a pillow and hot water, and unfastened and tore open her mother’s dress.

> Russian: Она не выпускала матери, нежно боролась с ней, требовала подушки, воды, расстегивала и разрывала платье на матери.

[¶10] “My dearest darling... Mummy, my precious!...” she whispered incessantly, kissing her head, her hands, her face, and feeling her own irrepressible and streaming tears tickling her nose and cheeks.

> Russian: — Друг мой, голубушка... Маменька... душенька, — не переставая шептала она, целуя ее голову, руки, лицо и чувствуя, как неудержимо, ручьями, щекоча ей нос и щеки, текли ее слезы.

[¶11] The countess pressed her daughter’s hand, closed her eyes, and became quiet for a moment. Suddenly she sat up with unaccustomed swiftness, glanced vacantly around her, and seeing Natásha began to press her daughter’s head with all her strength. Then she turned toward her daughter’s face which was wincing with pain and gazed long at it.

> Russian: Графиня сжала руку дочери, закрыла глаза и затихла на мгновение. Вдруг она с непривычною быстротой поднялась, бессмысленно оглянулась и, увидав Наташу, стала из всех сил сжимать ее голову. Потом она повернула к себе ее морщившееся от боли лицо и долго вглядывалась в него.

[¶12] “Natásha, you love me?” she said in a soft trustful whisper. “Natásha, you would not deceive me? You’ll tell me the whole truth?”

> Russian: — Наташа, ты меня любишь, — сказала она тихим, доверчивым шопотом. — Наташа, ты не обманешь меня? Ты мне скажешь всю правду?

[¶13] Natásha looked at her with eyes full of tears and in her look there was nothing but love and an entreaty for forgiveness.

> Russian: Наташа смотрела на нее налитыми слезами глазами и в глазах и в лице ее была только мольба о прощении и любви.

[¶14] “My darling Mummy!” she repeated, straining all the power of her love to find some way of taking on herself the excess of grief that crushed her mother.

> Russian: — Друг мой, маменька, — повторяла она, напрягая все силы своей любви на то, чтобы как-нибудь снять с нее на себя излишек давившего ее горя.

[¶15] And again in a futile struggle with reality her mother, refusing to believe that she could live when her beloved boy was killed in the bloom of life, escaped from reality into a world of delirium.

> Russian: И опять в бессильной борьбе с действительностью, мать, отказываясь верить в то, что она могла жить, когда был убит цветущий жизнью ее любимый мальчик, спасалась от действительности в мире безумия.

[¶16] Natásha did not remember how that day passed nor that night, nor the next day and night. She did not sleep and did not leave her mother. Her persevering and patient love seemed completely to surround the countess every moment, not explaining or consoling, but recalling her to life. During the third night the countess kept very quiet for a few minutes, and Natásha rested her head on the arm of her chair and closed her eyes, but opened them again on hearing the bedstead creak. The countess was sitting up in bed and speaking softly.

> Russian: Наташа не помнила, как прошел этот день, ночь, следующий день и следующая ночь. Она не спала и не отходила от матери. Любовь Наташи, упорная, терпеливая, не как объяснение, не как утешение, а как призыв к жизни, всякую секунду как будто со всех сторон обнимала графиню. На третью ночь графиня затихла на несколько минут, и Наташа закрыла глаза, облокотив голову на ручку кресла. Кровать скрипнула, Наташа открыла глаза. Графиня сидела на кровати и тихо говорила.

[¶17] “How glad I am you have come. You are tired. Won’t you have some tea?” Natásha went up to her. “You have improved in looks and grown more manly,” continued the countess, taking her daughter’s hand.

> Russian: — Как я рада, что ты приехал. Ты устал, хочешь чаю? — Наташа подошла к ней. — Ты похорошел и возмужал, — продолжала графиня, взяв дочь за руку.

[¶18] “Mamma! What are you saying...”

> Russian: — Маменька, чтò вы говорите!..

[¶19] “Natásha, he is no more, no more!” And embracing her daughter, the countess began to weep for the first time.

> Russian: — Наташа, его нет, нет больше! — И, обняв дочь, в первый раз графиня начала плакать.

## 315. Book Fifteen · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/315/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/315/#p-N

[¶0] Princess Mary postponed her departure. Sónya and the count tried to replace Natásha but could not. They saw that she alone was able to restrain her mother from unreasoning despair. For three weeks Natásha remained constantly at her mother’s side, sleeping on a lounge chair in her room, making her eat and drink, and talking to her incessantly because the mere sound of her tender, caressing tones soothed her mother.

> Russian: Княжна Марья отложила свой отъезд. Соня, граф старались заменить Наташу, но не могли. Они видели, что она одна могла удерживать мать от безумного отчаяния. Три недели Наташа безвыходно жила при матери, спала на кресле в ее комнате, поила, кормила ее и, не переставая, говорила с ней, говорила, потому что один нежный, ласкающий голос ее успокоивал графиню.

[¶1] The mother’s wounded spirit could not heal. Pétya’s death had torn from her half her life. When the news of Pétya’s death had come she had been a fresh and vigorous woman of fifty, but a month later she left her room a listless old woman taking no interest in life. But the same blow that almost killed the countess, this second blow, restored Natásha to life.

> Russian: Душевная рана матери не могла залечиться. Смерть Пети оторвала половину ее жизни. Через месяц после известия о смерти Пети, заставшего ее свежею и бодрою пятидесятилетнею женщиной, она вышла из своей комнаты полумертвою и не принимающею участия в жизни — старухой. Но та же рана, которая наполовину убила графиню, эта новая рана вызвала Наташу к жизни.

[¶2] A spiritual wound produced by a rending of the spiritual body is like a physical wound and, strange as it may seem, just as a deep wound may heal and its edges join, physical and spiritual wounds alike can yet heal completely only as the result of a vital force from within.

> Russian: Душевная рана, происходящая от разрыва духовного существа, как ни странно это кажется, понемногу закрывается, точно так же, как и рана физическая. И после того как глубокая рана зажила и кажется сошедшеюся своими краями, рана душевная, как и физическая, заживает только изнутри выпирающею силой жизни.

[¶3] Natásha’s wound healed in that way. She thought her life was ended, but her love for her mother unexpectedly showed her that the essence of life—love—was still active within her. Love awoke and so did life.

> Russian: Так же зажила рана Наташи. Она думала, что жизнь ее кончена. Но вдруг любовь к матери показала ей, что сущность ее жизни — любовь — еще жива в ней. Проснулась любовь, и проснулась жизнь.

[¶4] Prince Andrew’s last days had bound Princess Mary and Natásha together; this new sorrow brought them still closer to one another. Princess Mary put off her departure, and for three weeks looked after Natásha as if she had been a sick child. The last weeks passed in her mother’s bedroom had strained Natásha’s physical strength.

> Russian: Последние дни князя Андрея связали Наташу с княжной Марьей. Новое несчастье еще более сблизило их. Княжна Марья отложила свой отъезд и последние три недели, как за больным ребенком, ухаживала за Наташей. Последние недели, проведенные Наташей в комнате матери, надорвали ее физические силы.

[¶5] One afternoon noticing Natásha shivering with fever, Princess Mary took her to her own room and made her lie down on the bed. Natásha lay down, but when Princess Mary had drawn the blinds and was going away she called her back.

> Russian: Однажды в середине дня княжна Марья, заметив, что Наташа дрожит в лихорадочном ознобе, увела ее к себе и уложила на своей постели. Наташа легла, но когда княжна Марья, опустив сторы, хотела выйти, Наташа подозвала ее к себе.

[¶6] “I don’t want to sleep, Mary, sit by me a little.”

> Russian: — Мне не хочется спать. Мари, посиди со мной.

[¶7] “You are tired—try to sleep.”

> Russian: — Ты устала — постарайся заснуть.

[¶8] “No, no. Why did you bring me away? She will be asking for me.”

> Russian: — Нет, нет. Зачем ты увела меня? Она спросит.

[¶9] “She is much better. She spoke so well today,” said Princess Mary.

> Russian: — Ей гораздо лучше. Она нынче так хорошо говорила, — сказала княжна Марья.

[¶10] Natásha lay on the bed and in the semidarkness of the room scanned Princess Mary’s face.

> Russian: Наташа лежала в постели и в полутьме комнаты рассматривала лицо княжны Марьи.

[¶11] “Is she like him?” thought Natásha. “Yes, like and yet not like. But she is quite original, strange, new, and unknown. And she loves me. What is in her heart? All that is good. But how? What is her mind like? What does she think about me? Yes, she is splendid!”

> Russian: «Похожа она на него?» — думала Наташа. «Да, похожа и не похожа. Но она особенная, чужая, совсем новая, неизвестная. И она любит меня. Чтò у ней на душе? Всё доброе. Но как? Как она думает? Как она на меня смотрит? Да, она прекрасная».

[¶12] “Mary,” she said timidly, drawing Princess Mary’s hand to herself, “Mary, you mustn’t think me wicked. No? Mary darling, how I love you! Let us be quite, quite friends.”

> Russian: — Маша, — сказала она, робко притянув к себе ее руку. — Маша, ты не думай, что я дурная. Нет? Маша, голубушка. Как я тебя люблю. Будем совсем, совсем друзьями.

[¶13] And Natásha, embracing her, began kissing her face and hands, making Princess Mary feel shy but happy by this demonstration of her feelings.

> Russian: И Наташа, обнимая, стала целовать руки и лицо княжны Марьи. Княжна Марья стыдилась и радовалась этому выражению чувств Наташи.

[¶14] From that day a tender and passionate friendship such as exists only between women was established between Princess Mary and Natásha. They were continually kissing and saying tender things to one another and spent most of their time together. When one went out the other became restless and hastened to rejoin her. Together they felt more in harmony with one another than either of them felt with herself when alone. A feeling stronger than friendship sprang up between them; an exclusive feeling of life being possible only in each other’s presence.

> Russian: С этого дня между княжной Марьей и Наташей установилась та страстная и нежная дружба, которая бывает только между женщинами. — Они беспрестанно целовались, говорили друг другу нежные слова и большую часть времени проводили вместе. Если одна выходила, то другая была беспокойна и спешила присоединиться к ней. Они вдвоем чувствовали бòльшее согласие между собой, чем порознь, каждая сама с собою. Между ними установилось чувство сильнейшее, чем дружба: это было исключительное чувство возможности жизни только в присутствии друг друга.

[¶15] Sometimes they were silent for hours; sometimes after they were already in bed they would begin talking and go on till morning. They spoke most of what was long past. Princess Mary spoke of her childhood, of her mother, her father, and her daydreams; and Natásha, who with a passive lack of understanding had formerly turned away from that life of devotion, submission, and the poetry of Christian self-sacrifice, now feeling herself bound to Princess Mary by affection, learned to love her past too and to understand a side of life previously incomprehensible to her. She did not think of applying submission and self-abnegation to her own life, for she was accustomed to seek other joys, but she understood and loved in another those previously incomprehensible virtues. For Princess Mary, listening to Natásha’s tales of childhood and early youth, there also opened out a new and hitherto uncomprehended side of life: belief in life and its enjoyment.

> Russian: Иногда они молчали целые часы; иногда, уже лежа в постелях, они начинали говорить и говорили до утра. Они говорили большею частию о давнем прошедшем. Княжна Марья рассказывала про свое детство, про свою мать, про своего отца, про свои мечтания; и Наташа, прежде с спокойным непониманием отворачивавшаяся от этой жизни преданности, покорности, от поэзии христианского самоотвержения, теперь, чувствуя себя связанною любовью с княжной Марьей, полюбила и прошедшее княжны Марьи и поняла непонятную ей прежде сторону жизни. Она не думала прилагать к своей жизни покорность и самоотвержение, потому что она привыкла искать других радостей, но она поняла и полюбила в другой эту прежде непонятную ей добродетель. Для княжны Марьи, слушавшей рассказы о детстве и первой молодости Наташи, тоже открылась прежде непонятная сторона жизни, вера в жизнь, в наслаждения жизни.

[¶16] Just as before, they never mentioned him so as not to lower (as they thought) their exalted feelings by words; but this silence about him had the effect of making them gradually begin to forget him without being conscious of it.

> Russian: Они всё точно так же не говорили про него с тем, чтобы не нарушать словами, как им казалось, той высоты чувства, которая была в них, а это умолчание о нем делало то, что понемногу, не веря этому, они забывали его.

[¶17] Natásha had grown thin and pale and physically so weak that they all talked about her health, and this pleased her. But sometimes she was suddenly overcome by fear not only of death but of sickness, weakness, and loss of good looks, and involuntarily she examined her bare arm carefully, surprised at its thinness, and in the morning noticed her drawn and, as it seemed to her, piteous face in her glass. It seemed to her that things must be so, and yet it was dreadfully sad.

> Russian: Наташа похудела, побледнела и физически так стала слаба, что все постоянно говорили о ее здоровье, и ей это приятно было. Но иногда на нее неожиданно находил не только страх смерти, но страх болезни, слабости, потери красоты, и невольно она иногда внимательно разглядывала свою голую руку, удивляясь на худобу, или заглядывалась по утрам в зеркало на свое вытянувшееся, жалкое, как ей казалось, лицо. Ей казалось, что это так должно быть и вместе с тем становилось страшно и грустно.

[¶18] One day she went quickly upstairs and found herself out of breath. Unconsciously she immediately invented a reason for going down, and then, testing her strength, ran upstairs again, observing the result.

> Russian: Один раз она скоро взошла наверх и тяжело запыхалась. Тотчас же невольно она придумала себе дело внизу и оттуда вбежала опять вверх, пробуя силы и наблюдая за собой.

[¶19] Another time when she called Dunyásha her voice trembled, so she called again—though she could hear Dunyásha coming—called her in the deep chest tones in which she had been wont to sing, and listened attentively to herself.

> Russian: Другой раз она позвала Дуняшу и голос ее задребезжал. Она еще раз кликнула ее, несмотря на то, что она слышала ее шаги, — кликнула тем грудным голосом, которым она певала, и прислушалась к нему.

[¶20] She did not know and would not have believed it, but beneath the layer of slime that covered her soul and seemed to her impenetrable, delicate young shoots of grass were already sprouting, which taking root would so cover with their living verdure the grief that weighed her down that it would soon no longer be seen or noticed. The wound had begun to heal from within.

> Russian: Она не знала этого, не поверила бы, но под казавшимся ей непроницаемым слоем ила, застлавшим ее душу, уже пробивались тонкие, нежные молодые иглы травы, которые должны были укорениться и так застлать своими жизненными побегами задавившее ее горе, что его скоро будет не видно и не заметно. Рана заживала изнутри.

[¶21] At the end of January Princess Mary left for Moscow, and the count insisted on Natásha’s going with her to consult the doctors.

> Russian: В конце января княжна Марья уехала в Москву и граф настоял на том, чтобы Наташа ехала с нею, с тем чтобы посоветоваться с докторами.

## 316. Book Fifteen · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/316/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/316/#p-N

[¶0] After the encounter at Vyázma, where Kutúzov had been unable to hold back his troops in their anxiety to overwhelm and cut off the enemy and so on, the farther movement of the fleeing French, and of the Russians who pursued them, continued as far as Krásnoe without a battle. The flight was so rapid that the Russian army pursuing the French could not keep up with them; cavalry and artillery horses broke down, and the information received of the movements of the French was never reliable.

> Russian: После столкновения при Вязьме, где Кутузов не мог удержать свои войска от желания опрокинуть, отрезать и т. д. дальнейшее движение бежавших французов и зa ними бежавших русских, до Красного, происходило без сражений. Бегство было так быстро, что бежавшая за французами русская армия не могла поспевать за ними, что лошади в кавалерии и артиллерии становились, и что сведения о движении французов были всегда неверны.

[¶1] The men in the Russian army were so worn out by this continuous marching at the rate of twenty-seven miles a day that they could not go any faster.

> Russian: Люди русского войска были так измучены этим непрерывным движением, по 40 верст в сутки, что не могли двигаться быстрее.

[¶2] To realize the degree of exhaustion of the Russian army it is only necessary to grasp clearly the meaning of the fact that, while not losing more than five thousand killed and wounded after Tarútino and less than a hundred prisoners, the Russian army which left that place a hundred thousand strong reached Krásnoe with only fifty thousand.

> Russian: Чтобы понять степень истощения русской армии, надо только ясно понять значение того факта, что потеряв ранеными и убитыми во всё время движения от Тарутина не более пяти тысяч человек, не потеряв сотни людей пленными, армия русская, вышедшая из Тарутина в числе ста тысяч, пришла к Красному в числе пятидесяти тысяч.

[¶3] The rapidity of the Russian pursuit was just as destructive to our army as the flight of the French was to theirs. The only difference was that the Russian army moved voluntarily, with no such threat of destruction as hung over the French, and that the sick Frenchmen were left behind in enemy hands while the sick Russians left behind were among their own people. The chief cause of the wastage of Napoleon’s army was the rapidity of its movement, and a convincing proof of this is the corresponding decrease of the Russian army.

> Russian: Быстрое движение русских за французами действовало на русскую армию точно так же разрушительно, как и бегство на французов. Разница была только в том, что русская армия двигалась произвольно, без угрозы погибели, которая висела над французскою армиею, и в том, что отсталые больные у французов — оставались в руках врага, а отсталые русские оставались у себя дома. Главная причина уменьшения армии Наполеона была быстрота движения, и несомненным доказательством тому служит соответственное уменьшение русских войск.

[¶4] Kutúzov as far as was in his power, instead of trying to check the movement of the French as was desired in Petersburg and by the Russian army generals, directed his whole activity here, as he had done at Tarútino and Vyázma, to hastening it on while easing the movement of our army.

> Russian: Вся деятельность Кутузова, как это было под Тарутиным и под Вязьмой, была направлена только к тому, чтобы, — на сколько то было в его власти, — не останавливать этого гибельного для французов движения (как хотели в Петербурге и в армии русские генералы), а содействовать ему и облегчить движение своих войск.

[¶5] But besides this, since the exhaustion and enormous diminution of the army caused by the rapidity of the advance had become evident, another reason for slackening the pace and delaying presented itself to Kutúzov. The aim of the Russian army was to pursue the French. The road the French would take was unknown, and so the closer our troops trod on their heels the greater distance they had to cover. Only by following at some distance could one cut across the zigzag path of the French. All the artful maneuvers suggested by our generals meant fresh movements of the army and a lengthening of its marches, whereas the only reasonable aim was to shorten those marches. To that end Kutúzov’s activity was directed during the whole campaign from Moscow to Vílna—not casually or intermittently but so consistently that he never once deviated from it.

> Russian: Но, кроме того, со времени выказавшихся в войсках утомления и огромной убыли, происходивших от быстроты движения, еще другая причина представлялась Кутузову для замедления движения войск и для выжидания. Цель русских войск была — следование за французами. Путь французов был неизвестен, и потому, чем ближе следовали наши войска по пятам французов, тем больше они проходили дороги. Только следуя в некотором расстоянии, можно было по кратчайшему пути перерезывать зигзаги, которые делали французы. Все искусные маневры, которые предлагали генералы, выражались в передвижениях войск, в увеличении переходов, а единственно разумная цель состояла в том, чтоб уменьшить эти переходы. И к этой цели во всю кампанию от Москвы до Вильны, была направлена деятельность Кутузова — не случайно, не временно, но так последовательно, что он ни разу не изменил ей.

[¶6] Kutúzov felt and knew—not by reasoning or science but with the whole of his Russian being—what every Russian soldier felt: that the French were beaten, that the enemy was flying and must be driven out; but at the same time he like the soldiers realized all the hardship of this march, the rapidity of which was unparalleled for such a time of the year.

> Russian: Кутузов знал не умом, или наукой, а всем русским существом своим, знал и чувствовал то, чтò чувствовал каждый русский солдат, что французы побеждены, что враги бегут, и надо выпроводить их; но вместе с тем он чувствовал, за одно с солдатами, всю тяжесть этого, неслыханного по быстроте и времени года, похода.

[¶7] But to the generals, especially the foreign ones in the Russian army, who wished to distinguish themselves, to astonish somebody, and for some reason to capture a king or a duke—it seemed that now—when any battle must be horrible and senseless—was the very time to fight and conquer somebody. Kutúzov merely shrugged his shoulders when one after another they presented projects of maneuvers to be made with those soldiers—ill-shod, insufficiently clad, and half starved—who within a month and without fighting a battle had dwindled to half their number, and who at the best if the flight continued would have to go a greater distance than they had already traversed, before they reached the frontier.

> Russian: Но генералам, в особенности не русским, желавшим отличиться, удивить кого-то, забрать в плен для чего-то какого-нибудь герцога или короля, — генералам этим казалось теперь, когда всякое сражение было и гадко и бессмысленно, им казалось, что теперь-то самое время давать сражения и побеждать кого-то. Кутузов только пожимал плечами, когда ему, один за другим, представляли проекты маневров с теми дурно обутыми, без полушубков, полуголодными солдатами, которые в один месяц, без сражений, растаяли до половины и с которыми при наилучших условиях продолжающегося бегства, надо было пройти до границы пространство больше того, которое было пройдено.

[¶8] This longing to distinguish themselves, to maneuver, to overthrow, and to cut off showed itself particularly whenever the Russians stumbled on the French army.

> Russian: В особенности это стремление отличиться и маневрировать, опрокидывать и отрезывать, проявлялось тогда, когда русские войска наталкивались на войска французов.

[¶9] So it was at Krásnoe, where they expected to find one of the three French columns and stumbled instead on Napoleon himself with sixteen thousand men. Despite all Kutúzov’s efforts to avoid that ruinous encounter and to preserve his troops, the massacre of the broken mob of French soldiers by worn-out Russians continued at Krásnoe for three days.

> Russian: Так это случилось под Красным, где думали найти одну из трех колонн французов и наткнулись на самого Наполеона с 16-ю тысячами. Несмотря на все средства, употребленные Кутузовым, для того чтоб избавиться от этого пагубного столкновения и чтобы сберечь свои войска, три дня у Красного продолжалось добивание разбитых сборищ французов измученными людьми русской армии.

[¶10] Toll wrote a disposition: “The first column will march to so and so,” etc. And as usual nothing happened in accord with the disposition. Prince Eugène of Württemberg fired from a hill over the French crowds that were running past, and demanded reinforcements which did not arrive. The French, avoiding the Russians, dispersed and hid themselves in the forest by night, making their way round as best they could, and continued their flight.

> Russian: Толь написал диспозицию: die erste Colonne marschirt и т. д. И, как всегда, сделалось всё не по диспозиции. Принц Евгений Виртембергский расстреливал с горы мимо бегущие толпы французов и требовал подкрепления, которое не приходило. Французы, по ночам обегая русских, рассыпались, прятались в леса и пробирались, кто как мог дальше.

[¶11] Milorádovich, who said he did not want to know anything about the commissariat affairs of his detachment, and could never be found when he was wanted—that chevalier sans peur et sans reproche * as he styled himself—who was fond of parleys with the French, sent envoys demanding their surrender, wasted time, and did not do what he was ordered to do. * Knight without fear and without reproach.

> Russian: Милорадович, который говорил, что он знать ничего не хочет о хозяйственных делах отряда, которого никогда нельзя было найти, когда его было нужно, «chevalier sans peur et sans reproche», как он сам называл себя, и охотник до разговора c французами, посылал парламентеров, требуя сдачи, терял время и делал не то, чтò ему приказывали.

[¶12] “I give you that column, lads,” he said, riding up to the troops and pointing out the French to the cavalry. And the cavalry, with spurs and sabers urging on horses that could scarcely move, trotted with much effort to the column presented to them—that is to say, to a crowd of Frenchmen stark with cold, frost-bitten, and starving—and the column that had been presented to them threw down its arms and surrendered as it had long been anxious to do.

> Russian: — Дарю вам, ребята, эту колонну, — говорил он, подъезжая к войскам и указывая кавалеристам на французов, И кавалеристы на еле-двигающихся лошадях, подгоняя их шпорами и саблями, рысцой, после сильных напряжений, подъезжали к подаренной колонне, т. е. к толпе обмороженных, закоченевших и голодных французов; и подаренная колонна кидала оружие и сдавалась, чего ей уже давно хотелось.

[¶13] At Krásnoe they took twenty-six thousand prisoners, several hundred cannon, and a stick called a “marshal’s staff,” and disputed as to who had distinguished himself and were pleased with their achievement—though they much regretted not having taken Napoleon, or at least a marshal or a hero of some sort, and reproached one another and especially Kutúzov for having failed to do so.

> Russian: Под Красным взяли 26 тысяч пленных, сотни пушек, какую-то палку, которую называли маршальским жезлом, и спорили о том, кто там отличился, и были этим довольны, но очень сожалели о том, что не взяли Наполеона, или хоть какого-нибудь героя, маршала, и упрекали в этом друг друга и в особенности Кутузова.

[¶14] These men, carried away by their passions, were but blind tools of the most melancholy law of necessity, but considered themselves heroes and imagined that they were accomplishing a most noble and honorable deed. They blamed Kutúzov and said that from the very beginning of the campaign he had prevented their vanquishing Napoleon, that he thought of nothing but satisfying his passions and would not advance from the Linen Factories because he was comfortable there, that at Krásnoe he checked the advance because on learning that Napoleon was there he had quite lost his head, and that it was probable that he had an understanding with Napoleon and had been bribed by him, and so on, and so on.

> Russian: Люди эти, увлекаемые своими страстями, были слепыми исполнителями только самого печального закона необходимости: но они считали себя героями и воображали, что тò, чтò они делали, было самое достойное и благородное дело. Они обвиняли Кутузова и говорили, что он с самого начала кампании мешал им победить Наполеона, что он думает только об удовлетворении своих страстей и не хотел выходить из Полотняных Заводов, потому что ему там было покойно, что он под Красным остановил движенье, потому что, узнав о присутствии Наполеона, он совершенно потерялся, что можно предполагать, что он находится в заговоре с Наполеоном, что он подкуплен им, и т. д., и т. д.

[¶15] Not only did his contemporaries, carried away by their passions, talk in this way, but posterity and history have acclaimed Napoleon as grand, while Kutúzov is described by foreigners as a crafty, dissolute, weak old courtier, and by Russians as something indefinite—a sort of puppet useful only because he had a Russian name.

> Russian: Мало того, что современники, увлекаемые страстями, говорили так, — потомство и история признали Наполеона grand, а Кутузова — иностранцы — хитрым, развратным, слабым придворным стариком; — русские — чем-то неопределенным, — какою-то куклой, полезною только по своему русскому имени...

## 317. Book Fifteen · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/317/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/317/#p-N

[¶0] In 1812 and 1813 Kutúzov was openly accused of blundering. The Emperor was dissatisfied with him. And in a history recently written by order of the Highest Authorities it is said that Kutúzov was a cunning court liar, frightened of the name of Napoleon, and that by his blunders at Krásnoe and the Berëzina he deprived the Russian army of the glory of complete victory over the French. * * History of the year 1812. The character of Kutúzov and reflections on the unsatisfactory results of the battles at Krásnoe, by Bogdánovich.

> Russian: В 12-м и 13-м годах Кутузова прямо обвиняли за ошибки. Государь был недоволен им. И в истории, написанной недавно по высочайшему повелению, сказано, что Кутузов был хитрый придворный лжец, боявшийся имени Наполеона и своими ошибками под Красным и под Березиной лишивший русские войска славы — полной победы над французами.

[¶1] Such is the fate not of great men (grands hommes) whom the Russian mind does not acknowledge, but of those rare and always solitary individuals who, discerning the will of Providence, submit their personal will to it. The hatred and contempt of the crowd punish such men for discerning the higher laws.

> Russian: Такова судьба не великих людей, не grand-homme, которых не признает русский ум, а судьба тех редких, всегда одиноких людей, которые, постигая волю Провидения, подчиняют ей свою личную волю. Ненависть и презрение толпы наказывают этих людей за прозрение высших законов.

[¶2] For Russian historians, strange and terrible to say, Napoleon—that most insignificant tool of history who never anywhere, even in exile, showed human dignity—Napoleon is the object of adulation and enthusiasm; he is grand. But Kutúzov—the man who from the beginning to the end of his activity in 1812, never once swerving by word or deed from Borodinó to Vílna, presented an example exceptional in history of self-sacrifice and a present consciousness of the future importance of what was happening—Kutúzov seems to them something indefinite and pitiful, and when speaking of him and of the year 1812 they always seem a little ashamed.

> Russian: Для русских историков (странно и страшно сказать!) Наполеон, — это ничтожнейшее орудие истории, — никогда и нигде, даже в изгнании, не выказавший человеческого достоинства,— Наполеон есть предмет восхищения и восторга; он grand. Кутузов же, тот человек, который от начала и до конца своей деятельности в 1812 году, от Бородина и до Вильны, ни разу ни одним действием, ни словом не изменяя себе, являет необычайный в истории пример самоотвержения и сознания в настоящем будущего значения события, — Кутузов представляется им чем-то неопределенным и жалким, и, говоря о Кутузове и 12-м годе, им всегда как будто немножко стыдно.

[¶3] And yet it is difficult to imagine an historical character whose activity was so unswervingly directed to a single aim; and it would be difficult to imagine any aim more worthy or more consonant with the will of the whole people. Still more difficult would it be to find an instance in history of the aim of an historical personage being so completely accomplished as that to which all Kutúzov’s efforts were directed in 1812.

> Russian: А между тем, трудно себе представить историческое лицо, деятельность которого так неизменно и постоянно была бы направлена к одной и той же цели. Трудно вообразить себе цель более достойную и более совпадающую с волею всего народа. Еще труднее найти другой пример в истории, где бы цель, которую поставило себе историческое лицо, была бы так совершенно достигнута, как та цель, к достижению которой была направлена вся деятельность Кутузова в 12-м году.

[¶4] Kutúzov never talked of “forty centuries looking down from the Pyramids,” of the sacrifices he offered for the fatherland, or of what he intended to accomplish or had accomplished; in general he said nothing about himself, adopted no pose, always appeared to be the simplest and most ordinary of men, and said the simplest and most ordinary things. He wrote letters to his daughters and to Madame de Staël, read novels, liked the society of pretty women, jested with generals, officers, and soldiers, and never contradicted those who tried to prove anything to him. When Count Rostopchín at the Yaúza bridge galloped up to Kutúzov with personal reproaches for having caused the destruction of Moscow, and said: “How was it you promised not to abandon Moscow without a battle?” Kutúzov replied: “And I shall not abandon Moscow without a battle,” though Moscow was then already abandoned. When Arakchéev, coming to him from the Emperor, said that Ermólov ought to be appointed chief of the artillery, Kutúzov replied: “Yes, I was just saying so myself,” though a moment before he had said quite the contrary. What did it matter to him—who then alone amid a senseless crowd understood the whole tremendous significance of what was happening—what did it matter to him whether Rostopchín attributed the calamities of Moscow to him or to himself? Still less could it matter to him who was appointed chief of the artillery.

> Russian: Кутузов никогда не говорил о 40 веках, которые смотрят с пирамид, о жертвах, которые он приносит отечеству, о том, чтò он намерен совершить или совершил: он вообще ничего не говорил о себе, не играл никакой роли, казался всегда самым простым и обыкновенным человеком и говорил самые простые и обыкновенные вещи. Он писал письма своим дочерям и m-me Staël, читал романы, любил общество красивых женщин, шутил с генералами, офицерами и солдатами и никогда не противоречил тем людям, которые хотели ему что-нибудь доказывать. Когда граф Растопчин на Яузском мосту подскакал к Кутузову с личными упреками о том, кто виноват в погибели Москвы, и сказал: — «как же вы обещали не оставлять Москвы, не дав сраженья?» — Кутузов отвечал: «Я и не оставлю Москвы без сражения», несмотря на то, что Москва была уже оставлена. Когда приехавший к нему от государя Аракчеев сказал, что надо бы Ермолова назначить начальником артиллерии, Кутузов отвечал: «Да, я и сам только что говорил это», — хотя он за минуту говорил совсем другое. Какое дело было ему, одному понимавшему тогда весь громадный смысл события, среди бестолковой толпы, окружавшей его, какое ему дело было до того, к себе или к нему отнесет граф Растопчин бедствие столицы? Еще менее могло занимать его то, кого назначат начальником артиллерии.

[¶5] Not merely in these cases but continually did that old man—who by experience of life had reached the conviction that thoughts and the words serving as their expression are not what move people—use quite meaningless words that happened to enter his head.

> Russian: Не только в этих случаях, но беспрестанно этот старый человек, дошедший опытом жизни до убеждения в том, что мысли и слова, служащие им выражением, не суть двигатели людей, говорил слова совершенно бессмысленные, — первые, которые ему приходили в голову.

[¶6] But that man, so heedless of his words, did not once during the whole time of his activity utter one word inconsistent with the single aim toward which he moved throughout the whole war. Obviously in spite of himself, in very diverse circumstances, he repeatedly expressed his real thoughts with the bitter conviction that he would not be understood. Beginning with the battle of Borodinó, from which time his disagreement with those about him began, he alone said that the battle of Borodinó was a victory, and repeated this both verbally and in his dispatches and reports up to the time of his death. He alone said that the loss of Moscow is not the loss of Russia. In reply to Lauriston’s proposal of peace, he said: There can be no peace, for such is the people’s will. He alone during the retreat of the French said that all our maneuvers are useless, everything is being accomplished of itself better than we could desire; that the enemy must be offered “a golden bridge”; that neither the Tarútino, the Vyázma, nor the Krásnoe battles were necessary; that we must keep some force to reach the frontier with, and that he would not sacrifice a single Russian for ten Frenchmen.

> Russian: Но этот самый человек, так пренебрегавший своими словами, ни разу во всю свою деятельность не сказал ни одного слова, которое было бы не согласно с тою единственною целью, к достижению которой он шел во время всей войны. Очевидно, невольно, с тяжелою уверенностью, что не поймут его, он неоднократно в самых разнообразных обстоятельствах высказывал свою мысль. Начиная от Бородинского сраженья, с которого начался его разлад с окружающими, он один говорил, что Бородинское сражение есть победа, и повторял это и изустно, и в рапортах, и в донесениях, до самой своей смерти. Он один сказал, что потеря Москвы не есть потеря России. Он в ответ Лористону на предложения о мире отвечал, что мира не может быть, потому что такова воля народа; он один во время отступления французов говорил, что все наши маневры не нужны, что всё сделается само собою лучше, чем мы того желаем, что неприятелю надо дать золотой мост, что ни Тарутинское, ни Вяземское, ни Красненское сражения не нужны, что с чем-нибудь надо притти на границу, что за десять французов он не отдаст одного русского.

[¶7] And this courtier, as he is described to us, who lies to Arakchéev to please the Emperor, he alone—incurring thereby the Emperor’s displeasure—said in Vílna that to carry the war beyond the frontier is useless and harmful.

> Russian: И он один, этот придворный человек, как нам изображают его, человек, который лжет Аракчееву с целью угодить государю, — он один, этот придворный человек, в Вильне, тем заслуживая немилость государя, говорит, что дальнейшая война за границей вредна и бесполезна.

[¶8] Nor do words alone prove that only he understood the meaning of the events. His actions—without the smallest deviation—were all directed to one and the same threefold end: (1) to brace all his strength for conflict with the French, (2) to defeat them, and (3) to drive them out of Russia, minimizing as far as possible the sufferings of our people and of our army.

> Russian: Но одни слова не доказали бы, что он тогда понимал значение события. Действия его — все без малейшего отступления, все направлены к одной и той же цели, состоящей в трех делах: 1) напрячь все свои силы для столкновения с французами, 2) победить их и 3) изгнать из России, облегчая, на сколько возможно, бедствия народа и войска.

[¶9] This procrastinator Kutúzov, whose motto was “Patience and Time,” this enemy of decisive action, gave battle at Borodinó, investing the preparations for it with unparalleled solemnity. This Kutúzov who before the battle of Austerlitz began said that it would be lost, he alone, in contradiction to everyone else, declared till his death that Borodinó was a victory, despite the assurance of generals that the battle was lost and despite the fact that for an army to have to retire after winning a battle was unprecedented. He alone during the whole retreat insisted that battles, which were useless then, should not be fought, and that a new war should not be begun nor the frontiers of Russia crossed.

> Russian: Он, тот медлитель Кутузов, которого девиз есть терпение и время, враг решительных действий, он дает Бородинское сражение, облекая приготовления к нему в беспримерную торжественность. Он, тот Кутузов, который в Аустерлицком сражении, прежде начала его, говорит, что оно будет проиграно, в Бородине, несмотря на уверения генералов в том, что сражение проиграно, несмотря на неслыханный в истории пример того, что после выигранного сражения войско должно отступать, он один, в противность всем, до самой смерти утверждает, что Бородинское сражение — победа. Он один во всё время отступления настаивает на том, чтобы не давать сражений, которые теперь бесполезны, не начинать новой войны и не переходить границ России.

[¶10] It is easy now to understand the significance of these events—if only we abstain from attributing to the activity of the mass aims that existed only in the heads of a dozen individuals—for the events and results now lie before us.

> Russian: Теперь понять значение события, если только не прилагать к деятельности масс целей, которые были в голове десятка людей, легко, так как всё событие с его последствиями лежит перед нами.

[¶11] But how did that old man, alone, in opposition to the general opinion, so truly discern the importance of the people’s view of the events that in all his activity he was never once untrue to it?

> Russian: Но каким образом тогда этот старый человек, один в противность мнению всех, мог угадать так верно значение народного смысла события, что ни разу во всю свою деятельность не изменил ему?

[¶12] The source of that extraordinary power of penetrating the meaning of the events then occuring lay in the national feeling which he possessed in full purity and strength.

> Russian: Источник этой необычайной силы прозрения в смысл совершающихся явлений, лежал в том народном чувстве, которое он носил в себе во всей чистоте и силе его.

[¶13] Only the recognition of the fact that he possessed this feeling caused the people in so strange a manner, contrary to the Tsar’s wish, to select him—an old man in disfavor—to be their representative in the national war. And only that feeling placed him on that highest human pedestal from which he, the commander in chief, devoted all his powers not to slaying and destroying men but to saving and showing pity on them.

> Russian: Только признание в нем этого чувства заставило народ такими странными путями его, в немилости находящегося старика, выбрать, против воли царя, в представители народной войны. И только это чувство поставило его на ту высшую человеческую высоту, с которой он, главнокомандующий, направлял все свои силы не на то, чтоб убивать и истреблять людей, а на то, чтобы спасать и жалеть их.

[¶14] That simple, modest, and therefore truly great, figure could not be cast in the false mold of a European hero—the supposed ruler of men—that history has invented.

> Russian: Простая, скромная, и потому истинно величественная фигура эта не могла улечься в ту лживую форму европейского героя, мнимо управляющего людьми, которую придумала история.

[¶15] To a lackey no man can be great, for a lackey has his own conception of greatness.

> Russian: Для лакея не может быть великого человека, потому что у лакея свое понятие о величии.

## 318. Book Fifteen · Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/318/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/318/#p-N

[¶0] The fifth of November was the first day of what is called the battle of Krásnoe. Toward evening—after much disputing and many mistakes made by generals who did not go to their proper places, and after adjutants had been sent about with counterorders—when it had become plain that the enemy was everywhere in flight and that there could and would be no battle, Kutúzov left Krásnoe and went to Dóbroe whither his headquarters had that day been transferred.

> Russian: 5-го ноября был первый день так называемого Красненского сражения. Перед вечером, когда уже после многих споров и ошибок генералов, заведших не туда, куда надо; после рассылок адъютантов, с противу-приказаниями, когда уже стало ясно, что неприятель везде бежит, и сражения не может быть и не будет, Кутузов выехал из Красного и поехал в Доброе, куда была переведена в нынешний день главная квартира.

[¶1] The day was clear and frosty. Kutúzov rode to Dóbroe on his plump little white horse, followed by an enormous suite of discontented generals who whispered among themselves behind his back. All along the road groups of French prisoners captured that day (there were seven thousand of them) were crowding to warm themselves at campfires. Near Dóbroe an immense crowd of tattered prisoners, buzzing with talk and wrapped and bandaged in anything they had been able to get hold of, were standing in the road beside a long row of unharnessed French guns. At the approach of the commander in chief the buzz of talk ceased and all eyes were fixed on Kutúzov who, wearing a white cap with a red band and a padded overcoat that bulged on his round shoulders, moved slowly along the road on his white horse. One of the generals was reporting to him where the guns and prisoners had been captured.

> Russian: День был ясный, морозный. Кутузов с огромною свитой недовольных им, шушукающих за ним генералов, на своей жирной, белой лошадке ехал к Доброму. По всей дороге толпились, отогреваясь у костров, партии взятых нынешний день французских пленных (их взято было в этот день 7 тысяч). Недалеко от Доброго, огромная толпа оборванных, обвязанных и укутанных чем попало пленных гудела говором, стоя на дороге подле длинного ряда отпряженных французских орудий. При приближении главнокомандующего говор замолк, и все глаза уставились на Кутузова, который в своей белой с красным околышем шапке и ваточной шинели, горбом сидевшей на его сутуловых плечах, медленно подвигался по дороге. Один из генералов докладывал Кутузову, где взяты орудия и пленные.

[¶2] Kutúzov seemed preoccupied and did not listen to what the general was saying. He screwed up his eyes with a dissatisfied look as he gazed attentively and fixedly at these prisoners, who presented a specially wretched appearance. Most of them were disfigured by frost-bitten noses and cheeks, and nearly all had red, swollen and festering eyes.

> Russian: Кутузов, казалось, был чем-то озабочен и не слышал слов генерала. Он недовольно щурился и внимательно и пристально вглядывался в те фигуры пленных, которые представляли особенно жалкий вид. Бòльшая часть лиц французских солдат были изуродованы отмороженными носами и щеками, и почти у всех были красные, распухшие и гноившиеся глаза.

[¶3] One group of the French stood close to the road, and two of them, one of whom had his face covered with sores, were tearing a piece of raw flesh with their hands. There was something horrible and bestial in the fleeting glance they threw at the riders and in the malevolent expression with which, after a glance at Kutúzov, the soldier with the sores immediately turned away and went on with what he was doing.

> Russian: Одна кучка французов стояла близко у дороги, и два солдата — лицо одного из них было покрыто болячками, — разрывали руками кусок сырого мяса. Что-то было страшное и животное в том беглом взгляде, который они бросили на проезжающих, и в том злобном выражении, с которым солдат с болячками, взглянув на Кутузова, тотчас же отвернулся и продолжал свое дело. Размер подлинника.

[¶4] Kutúzov looked long and intently at these two soldiers. He puckered his face, screwed up his eyes, and pensively swayed his head. At another spot he noticed a Russian soldier laughingly patting a Frenchman on the shoulder, saying something to him in a friendly manner, and Kutúzov with the same expression on his face again swayed his head.

> Russian: Кутузов долго внимательно поглядел на этих двух солдат; еще более сморщившись, он прищурил глаза и раздумчиво покачал головой. В другом месте он заметил русского солдата, который, смеясь и трепля по плечу француза, что-то ласково говорил ему. Кутузов опять с тем же выражением покачал головой.

[¶5] “What were you saying?” he asked the general, who continuing his report directed the commander in chief’s attention to some standards captured from the French and standing in front of the Preobrazhénsk regiment.

> Russian: — Чтò ты говоришь? — спросил он у генерала, продолжавшего докладывать и обращавшего внимание главнокомандующего на французские взятые знамена, стоявшие перед фронтом Преображенского полка.

[¶6] “Ah, the standards!” said Kutúzov, evidently detaching himself with difficulty from the thoughts that preoccupied him. He looked about him absently. Thousands of eyes were looking at him from all sides awaiting a word from him.

> Russian: — А, знамена! —сказал Кутузов, видимо с трудом отрываясь от предмета, занимавшего его мысли. Он рассеянно оглянулся. Тысячи глаз со всех сторон, ожидая его слòва, смотрели на него.

[¶7] He stopped in front of the Preobrazhénsk regiment, sighed deeply, and closed his eyes. One of his suite beckoned to the soldiers carrying the standards to advance and surround the commander in chief with them. Kutúzov was silent for a few seconds and then, submitting with evident reluctance to the duty imposed by his position, raised his head and began to speak. A throng of officers surrounded him. He looked attentively around at the circle of officers, recognizing several of them.

> Russian: Перед Преображенским полком он остановился, тяжело вздохнул и закрыл глаза. Кто-то из свиты махнул, чтобы державшие знамена солдаты подошли и поставили их древками знамен вокруг главнокомандующего. Кутузов помолчал несколько минут и видимо неохотно, подчиняясь необходимости своего положения, поднял голову и начал говорить. Толпы офицеров окружили его. Он внимательным взглядом обвел кружок офицеров, узнав некоторых из них.

[¶8] “I thank you all!” he said, addressing the soldiers and then again the officers. In the stillness around him his slowly uttered words were distinctly heard. “I thank you all for your hard and faithful service. The victory is complete and Russia will not forget you! Honor to you forever.” He paused and looked around.

> Russian: — Благодарю всех! — сказал он, обращаясь к солдатам и опять к офицерам. В тишине, воцарившейся вокруг него, отчетливо слышны были его медленно выговариваемые слова: — благодарю всех за трудную и верную службу. Победа совершенная, и Россия не забудет вас. Вам слава во веки! — Он помолчал, оглядываясь.

[¶9] “Lower its head, lower it!” he said to a soldier who had accidentally lowered the French eagle he was holding before the Preobrazhénsk standards. “Lower, lower, that’s it. Hurrah lads!” he added, addressing the men with a rapid movement of his chin.

> Russian: — Нагни, нагни ему голову-то, — сказал он солдату, державшему французского орла и нечаянно опустившему его перед знаменем Преображенцев. — Пониже, пониже, так-то вот. Ура! ребята, — быстрым движением подбородка обратясь к солдатам, проговорил он.

[¶10] “Hur-r-rah!” roared thousands of voices.

> Russian: — Ура-ра-ра! — заревели тысячи голосов.

[¶11] While the soldiers were shouting Kutúzov leaned forward in his saddle and bowed his head, and his eye lit up with a mild and apparently ironic gleam.

> Russian: Пока кричали солдаты, Кутузов, согнувшись на седле, склонил голову, и глаз его засветился кротким, как будто насмешливым, блеском.

[¶12] “You see, brothers...” said he when the shouts had ceased... and all at once his voice and the expression of his face changed. It was no longer the commander in chief speaking but an ordinary old man who wanted to tell his comrades something very important.

> Russian: — Вот чтò, братцы, — сказал он, когда замолкли голоса... И вдруг голос и выражение лица его изменились: перестал говорить главнокомандующий, а заговорил простой, старый человек, очевидно что-то самое нужное желавший сообщить теперь своим товарищам.

[¶13] There was a stir among the throng of officers and in the ranks of the soldiers, who moved that they might hear better what he was going to say.

> Russian: В толпе офицеров и в рядах солдат произошло движение, чтоб яснее слышать то, чтò он скажет теперь.

[¶14] “You see, brothers, I know it’s hard for you, but it can’t be helped! Bear up; it won’t be for long now! We’ll see our visitors off and then we’ll rest. The Tsar won’t forget your service. It is hard for you, but still you are at home while they—you see what they have come to,” said he, pointing to the prisoners. “Worse off than our poorest beggars. While they were strong we didn’t spare ourselves, but now we may even pity them. They are human beings too. Isn’t it so, lads?”

> Russian: — А вот чтò, братцы. Я знаю, трудно вам, да чтò же делать! Потерпите; недолго осталось. Выпроводим гостей, отдохнем тогда. За службу вашу вас царь не забудет. Вам трудно, да всё же вы дома; а они — видите, до чего они дошли, — сказал он, указывая на пленных. — Хуже нищих последних. Пока они были сильны, мы их не жалели, а теперь и пожалеть можно. Тоже и они люди. Так, ребята?

[¶15] He looked around, and in the direct, respectful, wondering gaze fixed upon him he read sympathy with what he had said. His face grew brighter and brighter with an old man’s mild smile, which drew the corners of his lips and eyes into a cluster of wrinkles. He ceased speaking and bowed his head as if in perplexity.

> Russian: Он смотрел вокруг себя и в упорных, почтительно недоумевающих, устремленных на него взглядах он читал сочувствие своим словам: лицо его становилось всё светлее и светлее от старческой кроткой улыбки, звездами морщившейся в углах губ и глаз. Он помолчал и как бы в недоумении опустил голову.

[¶16] “But after all who asked them here? Serves them right, the bloody bastards!” he cried, suddenly lifting his head. And flourishing his whip he rode off at a gallop for the first time during the whole campaign, and left the broken ranks of the soldiers laughing joyfully and shouting “Hurrah!”

> Russian: — А и то сказать, кто же их к нам звал? По делом им, м... и.. в г...., — вдруг сказал он, подняв голову. И взмахнув нагайкой, он галопом, в первый раз во всю кампанию, поехал прочь от радостно хохотавших и ревевших ура, расстроива вших ряды солдат.

[¶17] Kutúzov’s words were hardly understood by the troops. No one could have repeated the field marshal’s address, begun solemnly and then changing into an old man’s simplehearted talk; but the hearty sincerity of that speech, the feeling of majestic triumph combined with pity for the foe and consciousness of the justice of our cause, exactly expressed by that old man’s good-natured expletives, was not merely understood but lay in the soul of every soldier and found expression in their joyous and long-sustained shouts. Afterwards when one of the generals addressed Kutúzov asking whether he wished his calèche to be sent for, Kutúzov in answering unexpectedly gave a sob, being evidently greatly moved.

> Russian: Слова, сказанные Кутузовым, едва ли были поняты войсками. Никто не сумел бы передать содержания сначала торжественной и под конец простодушно-стариковской речи фельдмаршала; но сердечный смысл этой речи не только был понят, но то самое чувство величественного торжества в соединении с жалостью к врагам и сознанием своей правоты, выраженное именно этим стариковским, добродушным ругательством, — это самое чувство лежало в душе каждого солдата и вырази лось радостным, долго неумолкавшим криком. Когда после этого один из генералов с вопросом о том, не прикажет ли главнокомандующий приехать коляске, обратился к нему, Кутузов, отвечая, неожиданно всхлипнул, видимо находясь в сильном волнении.

## 319. Book Fifteen · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/319/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/319/#p-N

[¶0] When the troops reached their night’s halting place on the eighth of November, the last day of the Krásnoe battles, it was already growing dusk. All day it had been calm and frosty with occasional lightly falling snow and toward evening it began to clear. Through the falling snow a purple-black and starry sky showed itself and the frost grew keener.

> Russian: 8-го ноября, в последний день Красненских сражений, уже смерклось, когда войска пришли на место ночлега. Весь день был тихий, морозный, с падающим легким, редким снегом; к вечеру стало выясняться. Сквозь снежинки виднелось чернолиловое звездное небо, и мороз стал усиливаться.

[¶1] An infantry regiment which had left Tarútino three thousand strong but now numbered only nine hundred was one of the first to arrive that night at its halting place—a village on the highroad. The quartermasters who met the regiment announced that all the huts were full of sick and dead Frenchmen, cavalrymen, and members of the staff. There was only one hut available for the regimental commander.

> Russian: Мушкатерский полк, вышедший из Тарутина в числе 3000, теперь, в числе 900 человек, пришел одним из первых на назначенное место ночлега, в деревню на большой дороге. Квартиргеры, встретившие полк, объявили, что все избы заняты больными и мертвыми французами, кавалеристами и штабами. Была только одна изба для полкового командира.

[¶2] The commander rode up to his hut. The regiment passed through the village and stacked its arms in front of the last huts.

> Russian: Полковой командир подъехал к своей избе. Полк прошел деревню и у крайних изб на дороге поставил ружья в козлы.

[¶3] Like some huge many-limbed animal, the regiment began to prepare its lair and its food. One part of it dispersed and waded knee-deep through the snow into a birch forest to the right of the village, and immediately the sound of axes and swords, the crashing of branches, and merry voices could be heard from there. Another section amid the regimental wagons and horses which were standing in a group was busy getting out caldrons and rye biscuit, and feeding the horses. A third section scattered through the village arranging quarters for the staff officers, carrying out the French corpses that were in the huts, and dragging away boards, dry wood, and thatch from the roofs, for the campfires, or wattle fences to serve for shelter.

> Russian: Как огромное, многочленное животное, полк принялся за работу устройства своего лòговища и пищи. Одна часть солдат разбрелись, по колено в снегу, в березовый лес, бывший вправо от деревни, и тотчас же послышались в лесу стук топоров, тесаков, треск ломающихся сучьев и веселые голоса; другая часть возилась около центра полковых повозок и лошадей, поставленных в кучку, доставая котлы, сухари, и задавая корм лошадям; третья часть рассыпалась в деревне, устраивая помещения штабным, выбирая мертвые тела французов, лежавшие по избам, и растаскивая доски, сухие дрова и солому с крыш для костров и плетни для защиты.

[¶4] Some fifteen men with merry shouts were shaking down the high wattle wall of a shed, the roof of which had already been removed.

> Russian: Человек пятнадцать солдат за избами, с края деревни, с веселым криком раскачивали высокий плетень сарая, с которого снята уже была крыша.

[¶5] “Now then, all together—shove!” cried the voices, and the huge surface of the wall, sprinkled with snow and creaking with frost, was seen swaying in the gloom of the night. The lower stakes cracked more and more and at last the wall fell, and with it the men who had been pushing it. Loud, coarse laughter and joyous shouts ensued.

> Russian: — Ну, ну, разом, налегни! — кричали голоса, и в темноте ночи раскачивалось с морозным треском огромное запорошенное снегом полотно плетня. Чаще и чаще трещали нижние колья, и наконец плетень завалился вместе с солдатами, напиравшими на него. Послышался громкий грубо-радостный крик и хохот.

[¶6] “Now then, catch hold in twos! Hand up the lever! That’s it.... Where are you shoving to?”

> Russian: — Берись по-двое! рочаг подавай сюда! вот так-то. Куда лезешь-то?

[¶7] “Now, all together! But wait a moment, boys... With a song!”

> Russian: — Ну, разом... Да стой, ребята!.. С накрика!

[¶8] All stood silent, and a soft, pleasant velvety voice began to sing. At the end of the third verse as the last note died away, twenty voices roared out at once: “Oo-oo-oo-oo! That’s it. All together! Heave away, boys!...” but despite their united efforts the wattle hardly moved, and in the silence that followed the heavy breathing of the men was audible.

> Russian: — Все замолкли и негромкий, бархатно-приятный голос запел песню. В конце третьей строфы, в раз с окончанием последнего звука, двадцать голосов дружно вскрикнули: «уууу! Идет! Разом! Навались, детки!..» но несмотря на дружные усилия, плетень мало тронулся и в установившемся молчании, слышалось тяжелое пыхтенье.

[¶9] “Here, you of the Sixth Company! Devils that you are! Lend a hand... will you? You may want us one of these days.”

> Russian: — Эй вы, шестой роты! Черти, дьяволы! Подсоби... тоже мы пригодимся.

[¶10] Some twenty men of the Sixth Company who were on their way into the village joined the haulers, and the wattle wall, which was about thirty-five feet long and seven feet high, moved forward along the village street, swaying, pressing upon and cutting the shoulders of the gasping men.

> Russian: Шестой роты человек двадцать, шедшие в деревню, присоединились к тащившим; и плетень, сажень в пять длины и в сажень ширины, изогнувшись, надавя и режа плечи пыхтевших солдат, двинулся вперед по улице деревни.

[¶11] “Get along... Falling? What are you stopping for? There now....”

> Russian: — Иди что ли... Падай, эка... Чего стал? То-то...

[¶12] Merry senseless words of abuse flowed freely.

> Russian: Веселые, безобразные ругательства не замолкали.

[¶13] “What are you up to?” suddenly came the authoritative voice of a sergeant major who came upon the men who were hauling their burden. “There are gentry here; the general himself is in that hut, and you foul-mouthed devils, you brutes, I’ll give it to you!” shouted he, hitting the first man who came in his way a swinging blow on the back. “Can’t you make less noise?”

> Russian: — Вы. чего? — вдруг послышался начальственный голос солдата, набежавшего на несущих. — Господа тут; в избе сам анарал, а вы, черти, дьяволы, матершинники. Я вас! — крикнул фельдфебель и с размаха ударил в спину первого подвернувшегося солдата. — Разве тихо нельзя?

[¶14] The men became silent. The soldier who had been struck groaned and wiped his face, which had been scratched till it bled by his falling against the wattle.

> Russian: Солдаты замолкли. Солдат, которого ударил фельдфебель, стал покряхтывая обтирать лицо, которое он в кровь разодрал, наткнувшись на плетень.

[¶15] “There, how that devil hits out! He’s made my face all bloody,” said he in a frightened whisper when the sergeant major had passed on.

> Russian: — Вишь, чорт, дерется как! Ажь всю морду раскровянил, — сказал он робким шопотом, когда отошел фельдфебель.

[¶16] “Don’t you like it?” said a laughing voice, and moderating their tones the men moved forward. When they were out of the village they began talking again as loud as before, interlarding their talk with the same aimless expletives.

> Russian: — Али не любишь? — сказал смеющийся голос; и, умеряя звуки голосов, солдаты пошли дальше. Выбравшись за деревню, они опять заговорили так же громко, пересыпая разговор теми же бесцельными ругательствами.

[¶17] In the hut which the men had passed, the chief officers had gathered and were in animated talk over their tea about the events of the day and the maneuvers suggested for tomorrow. It was proposed to make a flank march to the left, cut off the Vice-King (Murat) and capture him.

> Russian: В избе, мимо которой проходили солдаты, собралось высшее начальство, и за чаем шел оживленный разговор о прошедшем дне и предполагаемых маневрах будущего. Предполагалось сделать фланговый марш влево, отрезать вице-короля и захватить его.

[¶18] By the time the soldiers had dragged the wattle fence to its place the campfires were blazing on all sides ready for cooking, the wood crackled, the snow was melting, and black shadows of soldiers flitted to and fro all over the occupied space where the snow had been trodden down.

> Russian: Когда солдаты притащили плетень, уже с разных сторон разгорались костры кухонь. Трещали дрова, таял снег, и черные тени солдат туда и сюда сновали по всему занятому, притоптанному в снегу, пространству.

[¶19] Axes and choppers were plied all around. Everything was done without any orders being given. Stores of wood were brought for the night, shelters were rigged up for the officers, caldrons were being boiled, and muskets and accouterments put in order.

> Russian: Топоры, тесаки работали со всех сторон. Всё делалось без всякого приказания. Тащились дрова про запас ночи, пригораживались шалашики начальству, варились котелки, справлялись ружья и амуниция.

[¶20] The wattle wall the men had brought was set up in a semicircle by the Eighth Company as a shelter from the north, propped up by musket rests, and a campfire was built before it. They beat the tattoo, called the roll, had supper, and settled down round the fires for the night—some repairing their footgear, some smoking pipes, and some stripping themselves naked to steam the lice out of their shirts.

> Russian: Притащенный осьмою ротой плетень поставлен полукругом со стороны севера, подперт сошками и перед ним разложен костер. Пробили зарю, сделали расчет, поужинали и разместились на ночь у костров, — кто чиня обувь, кто куря трубку, кто до нага раздетый, выпаривая вшей.

## 320. Book Fifteen · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/320/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/320/#p-N

[¶0] One would have thought that under the almost incredibly wretched conditions the Russian soldiers were in at that time—lacking warm boots and sheepskin coats, without a roof over their heads, in the snow with eighteen degrees of frost, and without even full rations (the commissariat did not always keep up with the troops)—they would have presented a very sad and depressing spectacle.

> Russian: Казалось бы, что в тех, почти невообразимо тяжелых условиях существования, в которых находились в то время русские солдаты — без теплых сапог, без полушубков, без крыши над головой, в снегу при 18° мороза, без полного даже количества провианта, не всегда поспевавшего за армией, — казалось, солдаты должны бы были представлять самое печальное и унылое зрелище.

[¶1] On the contrary, the army had never under the best material conditions presented a more cheerful and animated aspect. This was because all who began to grow depressed or who lost strength were sifted out of the army day by day. All the physically or morally weak had long since been left behind and only the flower of the army—physically and mentally—remained.

> Russian: Напротив, никогда, в самых лучших материальных условиях, войско не представляло более веселого, оживленного зрелища. Это происходило оттого, что каждый день выбрасывалось из войска всё то, чтò начинало унывать, или слабеть. Всё, чтò было физически и нравственно слабого, давно уже осталось назади: остался один цвет войска — по силе духа и тела.

[¶2] More men collected behind the wattle fence of the Eighth Company than anywhere else. Two sergeants major were sitting with them and their campfire blazed brighter than others. For leave to sit by their wattle they demanded contributions of fuel.

> Russian: В осьмой роте, пригородившей плетень, собралось больше всего народа. Два фельдфебеля присели к ним, и костер их пылал ярче других. Они требовали за право сиденья под плетнем приношения дров.

[¶3] “Eh, Makéev! What has become of you, you son of a bitch? Are you lost or have the wolves eaten you? Fetch some more wood!” shouted a red-haired and red-faced man, screwing up his eyes and blinking because of the smoke but not moving back from the fire. “And you, Jackdaw, go and fetch some wood!” said he to another soldier. This red-haired man was neither a sergeant nor a corporal, but being robust he ordered about those weaker than himself. The soldier they called “Jackdaw,” a thin little fellow with a sharp nose, rose obediently and was about to go but at that instant there came into the light of the fire the slender, handsome figure of a young soldier carrying a load of wood.

> Russian: — Эй, Макеев, чтож ты..... — запропал? Или тебя волки съели? Неси дров-то, — кричал один краснорожий, рыжий солдат, щурившийся и мигавший от дыма, но не отодвигавшийся от огня. — Поди хоть ты, ворона, неси дров, — обратился этот солдат к другому. Рыжий был не унтер-офицер и не ефрейтор, но был здоровый солдат, и потому повелевал теми, которые были слабее его. Худенький, маленький, с вострым носиком солдат, которого назвали вороной, покорно встал и пошел было исполнять приказание; но в это время в свет костра вступила уже тонкая красивая фигура молодого солдата, несшего беремя дров.

[¶4] “Bring it here—that’s fine!”

> Russian: — Давай сюда. Во важно-то!

[¶5] They split up the wood, pressed it down on the fire, blew at it with their mouths, and fanned it with the skirts of their greatcoats, making the flames hiss and crackle. The men drew nearer and lit their pipes. The handsome young soldier who had brought the wood, setting his arms akimbo, began stamping his cold feet rapidly and deftly on the spot where he stood.

> Russian: Дрова наломали, надавили, поддули ртами и полами шинелей, и пламя зашипело и затрещало. Солдаты, придвинувшись, закурили трубки. Молодой, красивый солдат, который притащил дрова, подперся руками в бока и стал быстро и ловко топотать озябшими ногами на месте.

[¶6] “Mother! The dew is cold but clear.... It’s well that I’m a musketeer...” he sang, pretending to hiccough after each syllable.

> Russian: — Ах, маменька, холодная роса, да хороша, да в мушкатера... — припевал он, как будто икая на каждом слоге песни.

[¶7] “Look out, your soles will fly off!” shouted the red-haired man, noticing that the sole of the dancer’s boot was hanging loose. “What a fellow you are for dancing!”

> Russian: — Эй, подметки отлетят! — крикнул рыжий, заметив, что у плясуна болталась подметка. — Экой яд плясать!

[¶8] The dancer stopped, pulled off the loose piece of leather, and threw it on the fire.

> Russian: Плясун остановился, оторвал болтавшуюся кожу и бросил в огонь.

[¶9] “Right enough, friend,” said he, and, having sat down, took out of his knapsack a scrap of blue French cloth, and wrapped it round his foot. “It’s the steam that spoils them,” he added, stretching out his feet toward the fire.

> Russian: — И то, брат, — сказал он; и сев, достал из ранца обрывок французского синего сукна и стал обвертывать им ногу. — С пару зашлись, — прибавил он, вытягивая ноги к огню.

[¶10] “They’ll soon be issuing us new ones. They say that when we’ve finished hammering them, we’re to receive double kits!”

> Russian: — Скоро новые отпустят. Говорят, перебьем до конца, тогда всем по двойному товару.

[¶11] “And that son of a bitch Petróv has lagged behind after all, it seems,” said one sergeant major.

> Russian: — А вишь, сукин сын Петров, отстал-таки, — сказал фельдфебель.

[¶12] “I’ve had an eye on him this long while,” said the other.

> Russian: — Я его давно замечал, — сказал другой.

[¶13] “Well, he’s a poor sort of soldier....”

> Russian: — Да чтò, солдатенок...

[¶14] “But in the Third Company they say nine men were missing yesterday.”

> Russian: — А в третьей роте, сказывали, за вчерашний день девять человек не досчитали.

[¶15] “Yes, it’s all very well, but when a man’s feet are frozen how can he walk?”

> Russian: — Да, вот суди, как ноги зазнобишь, куда пойдешь?

[¶16] “Eh? Don’t talk nonsense!” said a sergeant major.

> Russian: — Э, пустое болтать! — сказал фельдфебель.

[¶17] “Do you want to be doing the same?” said an old soldier, turning reproachfully to the man who had spoken of frozen feet.

> Russian: — Али и тебе хочется того же? — сказал старый солдат, с упреком обращаясь к тому, который сказал, что ноги зазнобил.

[¶18] “Well, you know,” said the sharp-nosed man they called Jackdaw in a squeaky and unsteady voice, raising himself at the other side of the fire, “a plump man gets thin, but for a thin one it’s death. Take me, now! I’ve got no strength left,” he added, with sudden resolution turning to the sergeant major. “Tell them to send me to hospital; I’m aching all over; anyway I shan’t be able to keep up.”

> Russian: — А ты чтò же думаешь? — вдруг приподнявшись из-за костра, пискливым и дрожащим голосом заговорил востроносенький солдат, которого называли ворона. — Кто гладок, так похудает, а худому смерть. Вот хоть бы я. Мòчи моей нет, — сказал он вдруг решительно, обращаясь к фельдфебелю; — вели в госпиталь отослать; ломота одолела; а то всё одно отстанешь...

[¶19] “That’ll do, that’ll do!” replied the sergeant major quietly.

> Russian: — Ну буде, буде, — спокойно сказал фельдфебель.

[¶20] The soldier said no more and the talk went on.

> Russian: Солдатик замолчал, и разговор продолжался.

[¶21] “What a lot of those Frenchies were taken today, and the fact is that not one of them had what you might call real boots on,” said a soldier, starting a new theme. “They were no more than make-believes.”

> Russian: — Нынче мало ли французов этих побрали; а сапог, прямо сказать, ни на одном настоящих нет, так, одна названье, — начал один из солдат новый разговор.

[¶22] “The Cossacks have taken their boots. They were clearing the hut for the colonel and carried them out. It was pitiful to see them, boys,” put in the dancer. “As they turned them over one seemed still alive and, would you believe it, he jabbered something in their lingo.”

> Russian: — Всё казаки поразули. Чистили для полковника избу, выносили их. Жалости смотреть, ребята, — сказал плясун. — Разворочали их; так живой один, веришь ли, лопочет что-то; по своему.

[¶23] “But they’re a clean folk, lads,” the first man went on; “he was white—as white as birchbark—and some of them are such fine fellows, you might think they were nobles.”

> Russian: — А чистый народ, ребята, — сказал первый. — Белый, вот как береза белый, и бравые есть, скажи, благородные.

[¶24] “Well, what do you think? They make soldiers of all classes there.”

> Russian: — А ты думаешь как? У него от всех званий набраны.

[¶25] “But they don’t understand our talk at all,” said the dancer with a puzzled smile. “I asked him whose subject he was, and he jabbered in his own way. A queer lot!”

> Russian: — А ничего не знают по нашему, — с улыбкой недоумения сказал плясун. — Я ему говорю: «чьей короны?» а он свое лопочет. Чудесный народ!

[¶26] “But it’s strange, friends,” continued the man who had wondered at their whiteness, “the peasants at Mozháysk were saying that when they began burying the dead—where the battle was you know—well, those dead had been lying there for nearly a month, and says the peasant, ‘they lie as white as paper, clean, and not as much smell as a puff of powder smoke.’”

> Russian: — Ведь то мудрено, братцы мои, — продолжал тот, который удивился их белизне, — сказывали мужики под Можайским как стали убирать битых, где страженья-то была, так ведь чтò, говорит, почитай месяц лежали мертвые ихние-то. Чтò ж, говорит, лежит, говорит, ихний-то, как бумага белый, чистый, ни синь пороха не пахнет.

[¶27] “Was it from the cold?” asked someone.

> Russian: — Чтò ж, от холода что-ль? — спросил один.

[¶28] “You’re a clever fellow! From the cold indeed! Why, it was hot. If it had been from the cold, ours would not have rotted either. ‘But,’ he says, ‘go up to ours and they are all rotten and maggoty. So,’ he says, ‘we tie our faces up with kerchiefs and turn our heads away as we drag them off: we can hardly do it. But theirs,’ he says, ‘are white as paper and not so much smell as a whiff of gunpowder.’”

> Russian: — Эка ты умный! От холода ! Жарко ведь было. Кабы от стужи, так и наши бы тоже не протухли. А то, говорит, подойдешь к нашему, весь, говорит, прогнил в червях. Так, говорит, платками обвяжемся, да, отворотя морду, и тащим: мòчи нет. А ихний, говорит, как бумага белый; ни синь пороха не пахнет.

[¶29] All were silent.

> Russian: Все помолчали.

[¶30] “It must be from their food,” said the sergeant major. “They used to gobble the same food as the gentry.”

> Russian: — Должнò от пищи, — сказал фельдфебель, — господскую пищу жрали.

[¶31] No one contradicted him.

> Russian: Никто не возражал.

[¶32] “That peasant near Mozháysk where the battle was said the men were all called up from ten villages around and they carted for twenty days and still didn’t finish carting the dead away. And as for the wolves, he says...”

> Russian: — Сказывал мужик-то этот, под Можайским, где страженья то была, их с десяти деревень согнали, 20 дён возили, не свозили всех, мертвых-то. Волкòв этих чтò, говорит...

[¶33] “That was a real battle,” said an old soldier. “It’s the only one worth remembering; but since that... it’s only been tormenting folk.” “And do you know, Daddy, the day before yesterday we ran at them and, my word, they didn’t let us get near before they just threw down their muskets and went on their knees. ‘Pardon!’ they say. That’s only one case. They say Plátov took ‘Poleon himself twice. But he didn’t know the right charm. He catches him and catches him—no good! He turns into a bird in his hands and flies away. And there’s no way of killing him either.”

> Russian: — Та страженья была настоящая, — сказал старый солдат. — Только и было чем помянуть; а то всё после того... Tак, только народу мученье. — И то, дядюшка. Позавчера набежали мы, так куда те, до себя не допущают. Живо ружья покидали. На коленки. Пардон — говорит. Так, только пример один. — Сказывали самого Полиона-то Платов два раза брал. Слова не знает. — Возьмет-возьмет: вот на те, в руках прикинется птицей, улетит да и улетит. И убить тоже нет положенья.

[¶34] “You’re a first-class liar, Kiselëv, when I come to look at you!”

> Russian: — Эка врать здоров ты, Киселев; посмотрю я на тебя.

[¶35] “Liar, indeed! It’s the real truth.”

> Russian: — Какое врать, правда истинная.

[¶36] “If he fell into my hands, when I’d caught him I’d bury him in the ground with an aspen stake to fix him down. What a lot of men he’s ruined!”

> Russian: — А кабы на мой обычай, я бы его изловимши, да в землю бы закопал. Да осиновым колом. А то чтò народу загубил.

[¶37] “Well, anyhow we’re going to end it. He won’t come here again,” remarked the old soldier, yawning.

> Russian: — Все одно конец сделаем, не будет ходить, — зевая сказал старый солдат.

[¶38] The conversation flagged, and the soldiers began settling down to sleep.

> Russian: Разговор замолк, солдаты стали укладываться.

[¶39] “Look at the stars. It’s wonderful how they shine! You would think the women had spread out their linen,” said one of the men, gazing with admiration at the Milky Way.

> Russian: — Вишь звезды-то, страсть, так и горят! Скажи, бабы холсты разложили, — сказал солдат, любуясь на млечный путь.

[¶40] “That’s a sign of a good harvest next year.”

> Russian: — Это, ребята, к урожайному году.

[¶41] “We shall want some more wood.”

> Russian: — Дровец-то еще надо будет.

[¶42] “You warm your back and your belly gets frozen. That’s queer.”

> Russian: — Спину погреешь, а брюха замерзла. Вот чуда.

[¶43] “O Lord!”

> Russian: — О, Господи!

[¶44] “What are you pushing for? Is the fire only for you? Look how he’s sprawling!”

> Russian: — Чтό толкаешься-то — про тебя одного огонь чтό ли? Вишь... развалился.

[¶45] In the silence that ensued, the snoring of those who had fallen asleep could be heard. Others turned over and warmed themselves, now and again exchanging a few words. From a campfire a hundred paces off came a sound of general, merry laughter.

> Russian: Из-за устанавливающегося молчания послышался храп некоторых заснувших; остальные поворачивались и грелись, изредка переговариваясь. От дальнего, шагов за сто, костра послышался дружный, веселый хохот.

[¶46] “Hark at them roaring there in the Fifth Company!” said one of the soldiers, “and what a lot of them there are!”

> Russian: — Вишь грохочут в пятой роте, — сказал один солдат. — И народу чтò, — страсть!

[¶47] One of the men got up and went over to the Fifth Company.

> Russian: Один солдат поднялся и пошел к пятой роте.

[¶48] “They’re having such fun,” said he, coming back. “Two Frenchies have turned up. One’s quite frozen and the other’s an awful swaggerer. He’s singing songs....”

> Russian: — То-то смеху, — сказал он, возвращаясь. — Два хранцуза пристали. Один мерзлый вовсе, а другой такой куражный, бяда! Песни играет.

[¶49] “Oh, I’ll go across and have a look....” And several of the men went over to the Fifth Company.

> Russian: — О-о? пойти посмотреть... — Несколько солдат направились к пятой роте.

## 321. Book Fifteen · Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/321/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/321/#p-N

[¶0] The Fifth company was bivouacking at the very edge of the forest. A huge campfire was blazing brightly in the midst of the snow, lighting up the branches of trees heavy with hoarfrost.

> Russian: Пятая рота стояла подле самого леса. Огромный костер ярко горел посреди снега, освещая отягченные инеем ветви деревьев.

[¶1] About midnight they heard the sound of steps in the snow of the forest, and the crackling of dry branches.

> Russian: В середине ночи солдаты пятой роты услыхали в лесу шаги по снегу и хряск сучьев.

[¶2] “A bear, lads,” said one of the men. They all raised their heads to listen, and out of the forest into the bright firelight stepped two strangely clad human figures clinging to one another.

> Russian: — Ребята, ведмедь, — сказал один солдат. Все подняли головы; прислушались, и из леса, в яркий свет костра, выступили две, держащиеся друг за друга, странно одетые человеческие фигуры.

[¶3] These were two Frenchmen who had been hiding in the forest. They came up to the fire, hoarsely uttering something in a language our soldiers did not understand. One was taller than the other; he wore an officer’s hat and seemed quite exhausted. On approaching the fire he had been going to sit down, but fell. The other, a short sturdy soldier with a shawl tied round his head, was stronger. He raised his companion and said something, pointing to his mouth. The soldiers surrounded the Frenchmen, spread a greatcoat on the ground for the sick man, and brought some buckwheat porridge and vodka for both of them.

> Russian: Это были два, прятавшиеся в лесу, француза. Хрипло говоря что-то на непонятном солдатам языке, они подошли к костру. Один был повыше ростом в офицерской шляпе и казался совсем ослабевшим. Подойдя к костру, он хотел сесть, но упал на землю. Другой маленький, коренастый, обвязанный платком по щекам солдат, был сильнее. Он поднял своего товарища и, указывая на свой рот, говорил что-то. Солдаты окружили французов, подстелили больному шинель и обоим принесли каши и водки.

[¶4] The exhausted French officer was Ramballe and the man with his head wrapped in the shawl was Morel, his orderly.

> Russian: Ослабевший французский офицер был Рамбаль; повязанный платком был его денщик Морель.

[¶5] When Morel had drunk some vodka and finished his bowl of porridge he suddenly became unnaturally merry and chattered incessantly to the soldiers, who could not understand him. Ramballe refused food and resting his head on his elbow lay silent beside the campfire, looking at the Russian soldiers with red and vacant eyes. Occasionally he emitted a long-drawn groan and then again became silent. Morel, pointing to his shoulders, tried to impress on the soldiers the fact that Ramballe was an officer and ought to be warmed. A Russian officer who had come up to the fire sent to ask his colonel whether he would not take a French officer into his hut to warm him, and when the messenger returned and said that the colonel wished the officer to be brought to him, Ramballe was told to go. He rose and tried to walk, but staggered and would have fallen had not a soldier standing by held him up.

> Russian: Когда Морель выпил водки и доел котелок каши, он вдруг болезненно развеселился и начал, не переставая, говорить что-то не понимавшим его солдатам. Рамбаль отказывался от еды и молча лежал на локте у костра, бессмысленными красными глазами глядя на русских солдат. Изредка он издавал протяжный стон и опять замолкал. Морель, показывая на плечи, внушал солдатам, что это был офицер, и что его надо отогреть. Офицер русский, подошедший к костру, послал спросить у полковника, не возьмет ли он к себе отогреть французского офицера; и когда вернулись и сказали, что полковник велел привести офицера, Рамбалю передали, чтоб он шел. Он встал и хотел итти, но пошатнулся и упал бы, если бы подле стоящий солдат не поддержал его.

[¶6] “You won’t do it again, eh?” said one of the soldiers, winking and turning mockingly to Ramballe.

> Russian: — Чтò? Не будешь? — насмешливо подмигнув, сказал один солдат, обращаясь к Рамбалю.

[¶7] “Oh, you fool! Why talk rubbish, lout that you are—a real peasant!” came rebukes from all sides addressed to the jesting soldier. They surrounded Ramballe, lifted him on the crossed arms of two soldiers, and carried him to the hut. Ramballe put his arms around their necks while they carried him and began wailing plaintively:

> Russian: — Э, дурак! Что врешь нескладно! То-то мужик, право мужик, — послышались с разных сторон упреки пошутившему солдату. Рамбаля окружили, подняли двое на руки, перехватившись ими, и понесли в избу. Рамбаль обнял шеи солдат и когда его понесли, жалобно заговорил:

[¶8] “Oh, you fine fellows, my kind, kind friends! These are men! Oh, my brave, kind friends,” and he leaned his head against the shoulder of one of the men like a child.

> Russian: — Oh, mes braves, oh, mes bons, mes bons amis! Voilà des hommes! oh mes braves, mes bons amis! — и как ребенок, головой склонился на плечо одному солдату.

[¶9] Meanwhile Morel was sitting in the best place by the fire, surrounded by the soldiers.

> Russian: Между тем Морель сидел на лучшем месте, окруженный солдатами.

[¶10] Morel, a short sturdy Frenchman with inflamed and streaming eyes, was wearing a woman’s cloak and had a shawl tied woman fashion round his head over his cap. He was evidently tipsy, and was singing a French song in a hoarse broken voice, with an arm thrown round the nearest soldier. The soldiers simply held their sides as they watched him.

> Russian: Морель, маленький, коренастый француз, с воспаленными, слезившимися глазами, обвязанный по-бабьи платком сверх фуражки, был одет в женскую шубёнку. Он, видимо захмелев, обнявши рукой солдата, сидевшего подле него, пел хриплым, перерывающимся голосом французскую песню. Солдаты держались за бока, глядя на него.

[¶11] “Now then, now then, teach us how it goes! I’ll soon pick it up. How is it?” said the man—a singer and a wag—whom Morel was embracing.

> Russian: — Ну-ка, ну-ка, научи, как? Я живо перейму. Как?.. — говорил шутник песенник, которого обнимал Морель.

[¶12] “Vive Henri Quatre! Vive ce roi valiant!” sang Morel, winking. “Ce diable à quatre...” * * “Long live Henry the Fourth, that valiant king! That rowdy devil.”

> Russian: Vive Henri quatre, Vive ce roi vaillant! Пропел Морель, подмигивая глазом. Ce diable à quatre...

[¶13] “Vivarika! Vif-seruvaru! Sedyablyaka!” repeated the soldier, flourishing his arm and really catching the tune.

> Russian: — Виварикà! Виф серувару! сидяблякà... — повторил солдат, взмахнув рукой и действительно уловив напев.

[¶14] “Bravo! Ha, ha, ha!” rose their rough, joyous laughter from all sides. Morel, wrinkling up his face, laughed too.

> Russian: — Вишь ловко! Го-го-го-го-го!.. — поднялся с разных сторон грубый, радостный хохот. Морель, сморщившись, смеялся тоже.

[¶15] “Well, go on, go on!”

> Russian: — Ну, валяй еще, еще!

[¶16] “Qui eut le triple talent, De boire, de battre, Et d’être un vert galant.” * * Who had a triple talent For drinking, for fighting, And for being a gallant old boy...

> Russian: Qui eut le triple talent, De boire, de battre Et d’être un vert galant....

[¶17] “It goes smoothly, too. Well, now, Zaletáev!”

> Russian: — A ведь тоже складно. — Ну, ну, Залетаев!..

[¶18] “Ke...” Zaletáev, brought out with effort: “ke-e-e-e,” he drawled, laboriously pursing his lips, “le-trip-ta-la-de-bu-de-ba, e de-tra-va-ga-la” he sang.

> Russian: — Кю... — с усилием выговорил Залетаев. — Кью-ю-ю... — вытянул он, старательно оттопырив губы, — летриптала, де бу де ба и детравагала, — пропел он.

[¶19] “Fine! Just like the Frenchie! Oh, ho ho! Do you want some more to eat?”

> Russian: — Ай, важно! Вот так хранцуз! ой... го-го-го-го! — Чтό ж, еще есть хочешь?

[¶20] “Give him some porridge: it takes a long time to get filled up after starving.”

> Russian: — Дай ему каши-то; ведь не скоро наестся с голоду-то.

[¶21] They gave him some more porridge and Morel with a laugh set to work on his third bowl. All the young soldiers smiled gaily as they watched him. The older men, who thought it undignified to amuse themselves with such nonsense, continued to lie at the opposite side of the fire, but one would occasionally raise himself on an elbow and glance at Morel with a smile.

> Russian: Опять ему дали каши; и Морель, посмеиваясь, принялся за третий котелок. Радостные улыбки стояли на всех лицах молодых солдат, смотревших на Мореля. Старые солдаты, считавшие неприличным заниматься такими пустяками, лежали с другой стороны костра, но изредка, приподнимаясь на локте, с улыбкой взглядывали на Мореля.

[¶22] “They are men too,” said one of them as he wrapped himself up in his coat. “Even wormwood grows on its own root.”

> Russian: — Тоже люди, — сказал один из них, уворачиваясь в шинель. — И полынь на своем кореню растет.

[¶23] “O Lord, O Lord! How starry it is! Tremendous! That means a hard frost....” They all grew silent. The stars, as if knowing that no one was looking at them, began to disport themselves in the dark sky: now flaring up, now vanishing, now trembling, they were busy whispering something gladsome and mysterious to one another.

> Russian: — Оо! Господи, Господи! Как звездно, страсть! К морозу... — И всё затихло. Звезды, как будто зная, что теперь никто не увидит их, разыгрались в черном небе. То вспыхивая, то потухая, то вздрагивая, они хлопотливо о чем-то радостном, но таинственном, перешептывались между собой.

## 322. Book Fifteen · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/322/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/322/#p-N

[¶0] The French army melted away at the uniform rate of a mathematical progression; and that crossing of the Berëzina about which so much has been written was only one intermediate stage in its destruction, and not at all the decisive episode of the campaign. If so much has been and still is written about the Berëzina, on the French side this is only because at the broken bridge across that river the calamities their army had been previously enduring were suddenly concentrated at one moment into a tragic spectacle that remained in every memory, and on the Russian side merely because in Petersburg—far from the seat of war—a plan (again one of Pfuel’s) had been devised to catch Napoleon in a strategic trap at the Berëzina River. Everyone assured himself that all would happen according to plan, and therefore insisted that it was just the crossing of the Berëzina that destroyed the French army. In reality the results of the crossing were much less disastrous to the French—in guns and men lost—than Krásnoe had been, as the figures show.

> Russian: Войска французские равномерно таяли в математически-правильной прогрессии. И тот переход через Березину, про который так много было писано, была только одна из промежуточных ступеней уничтожения французской армии, а вовсе не решительный эпизод кампании. Ежели про Березину так много писали и пишут, то со стороны французов это произошло только потому, что на Березинском прорванном мосту бедствия, претерпеваемые французскою армией, прежде равномерно, здесь вдруг сгруппировались в один момент и в одно трагическое зрелище, которое у всех осталось в памяти. Со стороны же русских так много говорили и писали про Березину только потому, что вдали от театра войны, в Петербурге, был составлен план (Пфулем же) поимки Наполеона в стратегическую западню на реке Березине. Все уверились, что всё будет на деле точно так, как в плане, и потому настаивали на том, что именно Березинская переправа погубила французов. В сущности же результаты Березинской переправы были гораздо менее гибельны для французов потерей орудий и пленных, чем Красное, как то показывают цифры.

[¶1] The sole importance of the crossing of the Berëzina lies in the fact that it plainly and indubitably proved the fallacy of all the plans for cutting off the enemy’s retreat and the soundness of the only possible line of action—the one Kutúzov and the general mass of the army demanded—namely, simply to follow the enemy up. The French crowd fled at a continually increasing speed and all its energy was directed to reaching its goal. It fled like a wounded animal and it was impossible to block its path. This was shown not so much by the arrangements it made for crossing as by what took place at the bridges. When the bridges broke down, unarmed soldiers, people from Moscow and women with children who were with the French transport, all—carried on by vis inertiæ—pressed forward into boats and into the ice-covered water and did not surrender.

> Russian: Единственное значение Березинской переправы заключается в том, что эта переправа очевидно и несомненно доказала ложность всех планов отрезыванья и справедливость единственно возможного, требуемого Кутузовым образа действий, — только следования за неприятелем. Толпа французов бежала с постоянно усиливающеюся силой быстроты, со всею энергией, направленною на достижение цели. Она бежала как раненый зверь, и нельзя ей было стать на дороге. Это доказало не столько устройство переправы, сколько движение на мостах. Когда мосты были прорваны, безоружные солдаты, московские жители, женщины с детьми, бывшие в обозе французов, всё под влиянием силы инерции не сдавалось, а бежало вперед в лодки, в мерзлую воду.

[¶2] That impulse was reasonable. The condition of fugitives and of pursuers was equally bad. As long as they remained with their own people each might hope for help from his fellows and the definite place he held among them. But those who surrendered, while remaining in the same pitiful plight, would be on a lower level to claim a share in the necessities of life. The French did not need to be informed of the fact that half the prisoners—with whom the Russians did not know what to do—perished of cold and hunger despite their captors’ desire to save them; they felt that it could not be otherwise. The most compassionate Russian commanders, those favorable to the French—and even the Frenchmen in the Russian service—could do nothing for the prisoners. The French perished from the conditions to which the Russian army was itself exposed. It was impossible to take bread and clothes from our hungry and indispensable soldiers to give to the French who, though not harmful, or hated, or guilty, were simply unnecessary. Some Russians even did that, but they were exceptions.

> Russian: Стремление это было разумно. Положение и бегущих и преследующих было одинаково дурно. Оставаясь со своими, каждый в бедствии надеялся на помощь товарища, на определенное, занимаемое им место между своими. Отдавшись же русским, он был в том же положении бедствия, но становился на низшую ступень в разделе удовлетворения потребностей жизни. Французам не нужно было иметь верных сведений о том, что половина пленных, с которыми не знали чтó делать, несмотря на всё желание русских спасти, — гибли от холода и голода; они чувствовали, что это не могло быть иначе. Самые жалостливые русские начальники и охотники до французов, сами французы в русской службе, не могли ничего сделать для пленных. Французов губило бедствие, в котором находилось русское войско. Нельзя было отнять хлеб и платье у голодных, нужных солдат, чтоб отдать не вредным, не ненавидимым, не виноватым, но просто ненужным французам. Некоторые и делали это; но это было только исключение.

[¶3] Certain destruction lay behind the French but in front there was hope. Their ships had been burned, there was no salvation save in collective flight, and on that the whole strength of the French was concentrated.

> Russian: Назади была верная погибель; впереди была надежда. Корабли были сожжены; не было другого спасения, кроме совокупного бегства, и на это совокупное бегство были устремлены все силы французов.

[¶4] The farther they fled the more wretched became the plight of the remnant, especially after the Berëzina, on which (in consequence of the Petersburg plan) special hopes had been placed by the Russians, and the keener grew the passions of the Russian commanders, who blamed one another and Kutúzov most of all. Anticipation that the failure of the Petersburg Berëzina plan would be attributed to Kutúzov led to dissatisfaction, contempt, and ridicule, more and more strongly expressed. The ridicule and contempt were of course expressed in a respectful form, making it impossible for him to ask wherein he was to blame. They did not talk seriously to him; when reporting to him or asking for his sanction they appeared to be fulfilling a regrettable formality, but they winked behind his back and tried to mislead him at every turn.

> Russian: Чем дальше бежали французы, чем жальче были их остатки, в особенности после Березины, на которую, вследствие петербургского плана, возлагались особенные надежды, тем сильнее разгорались страсти русских начальников, обвинявших друг друга и в особенности Кутузова. Полагали, что неудача Березинского петербургского плана будет отнесена к нему, и потому недовольство им, презрение к нему и подтрунивание над ним выражались сильнее и сильнее. Подтрунивание и презрение, само собой разумеется, выражались в почтительной форме, в той форме, при которой Кутузов не мог и спросить, в чем и за что его обвиняют. С ним не говорили серьезно; докладывая ему и спрашивая его разрешения, делали вид исполнения печального обряда, а за спиной его подмигивали и на каждом шагу старались его обманывать.

[¶5] Because they could not understand him all these people assumed that it was useless to talk to the old man; that he would never grasp the profundity of their plans, that he would answer with his phrases (which they thought were mere phrases) about a “golden bridge,” about the impossibility of crossing the frontier with a crowd of tatterdemalions, and so forth. They had heard all that before. And all he said—that it was necessary to await provisions, or that the men had no boots—was so simple, while what they proposed was so complicated and clever, that it was evident that he was old and stupid and that they, though not in power, were commanders of genius.

> Russian: Всеми этими людьми, именно потому, что они не могли понимать его, было признано, что со стариком говорить нèчего; что он никогда не поймет всего глубокомыслия их планов; что он будет отвечать свои фразы (им казалось, что это только фразы) о золотом мосте, о том, что за границу нельзя притти с толпой бродяг и т. п. Это всё они уже слышали от него. И всё, что он говорил: например, то, что надо подождать провианта, что люди без сапог, всё это было так просто, а всё, чтó они предлагали, было так сложно и умно, что очевидно было для них, что он был глуп и стар, а они были не властные, гениальные полководцы.

[¶6] After the junction with the army of the brilliant admiral and Petersburg hero Wittgenstein, this mood and the gossip of the staff reached their maximum. Kutúzov saw this and merely sighed and shrugged his shoulders. Only once, after the affair of the Berëzina, did he get angry and write to Bennigsen (who reported separately to the Emperor) the following letter:

> Russian: В особенности после соединения армии блестящего адмирала и героя Петербурга Витгенштейна, это настроение и штабная сплетня дошли до высших пределов. Кутузов видел это и, вздыхая, пожимал только плечами. Только один раз, после Березины, он рассердился и написал Бенигсену, доносившему отдельно государю, — следующее письмо:

[¶7] “On account of your spells of ill health, will your excellency please be so good as to set off for Kalúga on receipt of this, and there await further commands and appointments from His Imperial Majesty.”

> Russian: «По причине болезненных ваших припадков, извольте, ваше высокопревосходительство, с получения сего, отправиться в Калугу, где и ожидайте дальнейшего повеления и назначения от Его Императорского Величества».

[¶8] But after Bennigsen’s departure, the Grand Duke Tsarévich Constantine Pávlovich joined the army. He had taken part in the beginning of the campaign but had subsequently been removed from the army by Kutúzov. Now having come to the army, he informed Kutúzov of the Emperor’s displeasure at the poor success of our forces and the slowness of their advance. The Emperor intended to join the army personally in a few days’ time.

> Russian: Но вслед за отсылкой Бенигсена, к армии приехал великий князь Константин Павлович, делавший начало кампании и удаленный из армии Кутузовым. Теперь великий князь, приехав к армии, сообщил Кутузову о неудовольствии государя императора за слабые успехи наших войск и за медленность движения. Государь император сам на-днях намеревался прибыть к армии.

[¶9] The old man, experienced in court as well as in military affairs—this same Kutúzov who in August had been chosen commander in chief against the sovereign’s wishes and who had removed the Grand Duke and heir-apparent from the army—who on his own authority and contrary to the Emperor’s will had decided on the abandonment of Moscow, now realized at once that his day was over, that his part was played, and that the power he was supposed to hold was no longer his. And he understood this not merely from the attitude of the court. He saw on the one hand that the military business in which he had played his part was ended and felt that his mission was accomplished; and at the same time he began to be conscious of the physical weariness of his aged body and of the necessity of physical rest.

> Russian: Старый человек, столь же опытный в придворном деле, как и в военном, тот Кутузов, который в августе того же года был выбран главнокомандующим против воли государя, тот, который удалил наследника и великого князя из армии, тот, который своею властью, в противность воле государя предписал оставление Москвы, этот Кутузов теперь тотчас же понял, что время его кончено, что роль его сыграна и что этой мнимой власти у него уже нет больше. И не по одним придворным отношениям он понял это. С одной стороны он видел, что военное дело, то, в котором он играл свою роль, — кончено, и чувствовал, что его призвание исполнено. С другой стороны, он в то же самое время стал чувствовать физическую усталость в своем старом теле и необходимость физического отдыха.

[¶10] On the twenty-ninth of November Kutúzov entered Vílna—his “dear Vílna” as he called it. Twice during his career Kutúzov had been governor of Vílna. In that wealthy town, which had not been injured, he found old friends and associations, besides the comforts of life of which he had so long been deprived. And he suddenly turned from the cares of army and state and, as far as the passions that seethed around him allowed, immersed himself in the quiet life to which he had formerly been accustomed, as if all that was taking place and all that had still to be done in the realm of history did not concern him at all.

> Russian: 29-го ноября Кутузов въехал в Вильну, — в свою добрую Вильну, как он говорил. Два раза в свою службу, Кутузов был в Вильне губернатором. В богатой уцелевшей Вильне, кроме удобств жизни, которых так давно уже он был лишен, Кутузов нашел старых друзей и воспоминания. И он, вдруг отвернувшись от всех военных и государственных забот, погрузился в ровную, привычную жизнь на столько, на сколько ему давали покоя страсти, кипевшие вокруг него, как будто всё, чтό совершалось теперь и имело совершиться в историческом мире, нисколько его не касалось.

[¶11] Chichagóv, one of the most zealous “cutters-off” and “breakers-up,” who had first wanted to effect a diversion in Greece and then in Warsaw but never wished to go where he was sent: Chichagóv, noted for the boldness with which he spoke to the Emperor, and who considered Kutúzov to be under an obligation to him because when he was sent to make peace with Turkey in 1811 independently of Kutúzov, and found that peace had already been concluded, he admitted to the Emperor that the merit of securing that peace was really Kutúzov’s; this Chichagóv was the first to meet Kutúzov at the castle where the latter was to stay. In undress naval uniform, with a dirk, and holding his cap under his arm, he handed Kutúzov a garrison report and the keys of the town. The contemptuously respectful attitude of the younger men to the old man in his dotage was expressed in the highest degree by the behavior of Chichagóv, who knew of the accusations that were being directed against Kutúzov.

> Russian: Чичагов, один из самых страстных отрезывателей и опрокидывателей, Чичагов, который хотел сначала сделать диверсию в Грецию, а потом в Варшаву, но никак не хотел итти туда, куда ему было велено, Чичагов, известный своею смелостью речи с государем, Чичагов, считавший Кутузова собою облагодетельствованным, потому что, когда он был послан в 11-м году для заключения мира с Турцией, помимо Кутузова, он, убедившись, что мир уже заключен, признал перед государем, что заслуга заключения мира принадлежит Кутузову; этот-то Чичагов первый встретил Кутузова в Вильне у зàмка, в котором должен был остановиться Кутузов. Чичагов в флотском вицмундире, с кортиком, держа фуражку под мышкой, подал Кутузову строевой рапорт и ключи от города. То презрительно-почтительное отношение молодежи к выжившему из ума старику, выражалось в высшей степени во всем обращении Чичагова, знавшего уже обвинения, взводимые на Кутузова.

[¶12] When speaking to Chichagóv, Kutúzov incidentally mentioned that the vehicles packed with china that had been captured from him at Borísov had been recovered and would be restored to him.

> Russian: Разговаривая с Чичаговым, Кутузов между прочим сказал ему, что отбитые у него в Борисове экипажи с посудою целы и будут возвращены ему.

[¶13] “You mean to imply that I have nothing to eat out of.... On the contrary, I can supply you with everything even if you want to give dinner parties,” warmly replied Chichagóv, who tried by every word he spoke to prove his own rectitude and therefore imagined Kutúzov to be animated by the same desire. Kutúzov, shrugging his shoulders, replied with his subtle penetrating smile: “I meant merely to say what I said.”

> Russian: — C’est pour me dire que je n’ai pas sur quoi manger... Je puis au contraire vous fournir de tout dans le cas même où vous voudriez donner des dîners, — вспыхнув проговорил Чичагов, каждым словом своим желавший доказать свою правоту и потому предполагавший, что и Кутузов был озабочен этим самым. Кутузов улыбнулся своею тонкою проницательною улыбкой и, пожав плечами, отвечал: — Ce n’est que pour vous dire ce que je vous dis.

[¶14] Contrary to the Emperor’s wish Kutúzov detained the greater part of the army at Vílna. Those about him said that he became extraordinarily slack and physically feeble during his stay in that town. He attended to army affairs reluctantly, left everything to his generals, and while awaiting the Emperor’s arrival led a dissipated life.

> Russian: В Вильне Кутузов, в противность воле государя, остановил большую часть войск. Кутузов, как говорили его приближенные, необыкновенно опустился и физически ослабел в это свое пребывание в Вильне. Он неохотно занимался делами по армии, предоставлял всё своим генералам и, ожидая государя, предавался рассеянной жизни.

[¶15] Having left Petersburg on the seventh of December with his suite—Count Tolstóy, Prince Volkónski, Arakchéev, and others—the Emperor reached Vílna on the eleventh, and in his traveling sleigh drove straight to the castle. In spite of the severe frost some hundred generals and staff officers in full parade uniform stood in front of the castle, as well as a guard of honor of the Semënov regiment.

> Russian: Выехав с своею свитой — графом Толстым, князем Волконским, Аракчеевым и другими, 7-го декабря из Петербурга, государь 11-го декабря приехал в Вильну и в дорожных санях прямо подъехал к зàмку. У зàмка, несмотря на сильный мороз, стояло человек сто генералов и штабных офицеров, в полной парадной форме, и почетный караул Семеновского полка.

[¶16] A courier who galloped to the castle in advance, in a troyka with three foam-flecked horses, shouted “Coming!” and Konovnítsyn rushed into the vestibule to inform Kutúzov, who was waiting in the hall porter’s little lodge.

> Russian: Курьер, подскакавший к зàмку, на потной тройке, впереди государя, прокричал: «Едет!» Коновницын бросился в сени доложить Кутузову, дожидавшемуся в маленькой швейцарской комнатке.

[¶17] A minute later the old man’s large stout figure in full-dress uniform, his chest covered with orders and a scarf drawn round his stomach, waddled out into the porch. He put on his hat with its peaks to the sides and, holding his gloves in his hand and walking with an effort sideways down the steps to the level of the street, took in his hand the report he had prepared for the Emperor.

> Russian: Через минуту толстая большая фигура старика, в полной парадной форме, со всеми регалиями, покрывавшими грудь, и подтянутым шарфом брюхом, перекачиваясь, вышла на крыльцо. Кутузов надел шляпу по фронту, взял в руки перчатки, и бочком, с трудом, переступая вниз ступеней, сошел с них и взял в руку приготовленный для подачи государю рапорт.

[¶18] There was running to and fro and whispering; another troyka flew furiously up, and then all eyes were turned on an approaching sleigh in which the figures of the Emperor and Volkónski could already be descried.

> Russian: Беготня, шопот, еще отчаянно пролетевшая тройка, и все глаза устремились на подскакивающие сани, в которых уже видны были фигуры государя и Волконского.

[¶19] From the habit of fifty years all this had a physically agitating effect on the old general. He carefully and hastily felt himself all over, readjusted his hat, and pulling himself together drew himself up and, at the very moment when the Emperor, having alighted from the sleigh, lifted his eyes to him, handed him the report and began speaking in his smooth, ingratiating voice.

> Russian: Всё это по 50-тилетней привычке физически тревожно подействовало на старого генерала; он озабоченно торопливо ощупал себя, поправил шляпу и в раз, в ту минуту как государь, выйдя из саней, поднял к нему глаза, подбодрившись и вытянувшись, подал рапорт и стал говорить своим мерным, заискивающим голосом.

[¶20] The Emperor with a rapid glance scanned Kutúzov from head to foot, frowned for an instant, but immediately mastering himself went up to the old man, extended his arms and embraced him. And this embrace too, owing to a long-standing impression related to his innermost feelings, had its usual effect on Kutúzov and he gave a sob.

> Russian: Государь быстрым взглядом окинул Кутузова с головы до ног, на мгновенье нахмурился, но тотчас же, преодолев себя, подошел, и, расставив руки, обнял старого генерала. Опять по старому, привычному впечатлению и по отношению к задушевной мысли его, объятие это, как и обыкновенно, подействовало на Кутузова: он всхлипнул.

[¶21] The Emperor greeted the officers and the Semënov guard, and again pressing the old man’s hand went with him into the castle.

> Russian: Государь поздоровался с офицерами, с Семеновским караулом и, пожав еще раз за руку старика, пошел с ним в зàмок.

[¶22] When alone with the field marshal the Emperor expressed his dissatisfaction at the slowness of the pursuit and at the mistakes made at Krásnoe and the Berëzina, and informed him of his intentions for a future campaign abroad. Kutúzov made no rejoinder or remark. The same submissive, expressionless look with which he had listened to the Emperor’s commands on the field of Austerlitz seven years before settled on his face now.

> Russian: Оставшись наедине с фельдмаршалом, государь высказал ему свое неудовольствие за медленность преследования, за ошибки в Красном и на Березине и сообщил свои соображения о будущем походе за-границу. Кутузов не делал ни возражений, ни замечаний. То самое покорное и бессмысленное выражение, с которым он, семь лет тому назад, выслушивал приказания государя на Аустерлицком поле, установилось теперь на его лице.

[¶23] When Kutúzov came out of the study and with lowered head was crossing the ballroom with his heavy waddling gait, he was arrested by someone’s voice saying:

> Russian: Когда Кутузов вышел из кабинета и своею тяжелою, ныряющею походкой, опустив голову, пошел по зале, чей-то голос остановил его.

[¶24] “Your Serene Highness!”

> Russian: — Ваша светлость, — сказал кто-то.

[¶25] Kutúzov raised his head and looked for a long while into the eyes of Count Tolstóy, who stood before him holding a silver salver on which lay a small object. Kutúzov seemed not to understand what was expected of him.

> Russian: Кутузов поднял голову и долго смотрел в глаза графу Толстому, который, с какою-то маленькою вещицей на серебряном блюде, стоял перед ним. Кутузов, казалось, не понимал, чего от него хотели.

[¶26] Suddenly he seemed to remember; a scarcely perceptible smile flashed across his puffy face, and bowing low and respectfully he took the object that lay on the salver. It was the Order of St. George of the First Class.

> Russian: Вдруг он как будто вспомнил; чуть заметная улыбка мелькнула на его пухлом лице, и он, низко, почтительно наклонившись, взял предмет, лежавший на блюде. Это был Георгий 1-й степени.

## 323. Book Fifteen · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/323/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/323/#p-N

[¶0] Next day the field marshal gave a dinner and ball which the Emperor honored by his presence. Kutúzov had received the Order of St. George of the First Class and the Emperor showed him the highest honors, but everyone knew of the imperial dissatisfaction with him. The proprieties were observed and the Emperor was the first to set that example, but everybody understood that the old man was blameworthy and good-for-nothing. When Kutúzov, conforming to a custom of Catherine’s day, ordered the standards that had been captured to be lowered at the Emperor’s feet on his entering the ballroom, the Emperor made a wry face and muttered something in which some people caught the words, “the old comedian.”

> Russian: На другой день были у фельдмаршала обед и бал, которые государь удостоил своим присутствием. Кутузову пожалован Георгий 1-й степени; государь оказывал ему высочайшие почести; но неудовольствие государя против фельдмаршала было известно каждому. Соблюдалось приличие, и государь показывал первый пример этого; но все знали, что старик виноват и никуда не годится. Когда на бале Кутузов, по старой Екатерининской привычке, при входе государя в бальную залу, велел к ногам его повергнуть взятые знамена, государь неприятно поморщился и проговорил слова, в которых некоторые слышали: «старый комедиант».

[¶1] The Emperor’s displeasure with Kutúzov was specially increased at Vílna by the fact that Kutúzov evidently could not or would not understand the importance of the coming campaign.

> Russian: Неудовольствие государя против Кутузова усилилось в Вильне в особенности потому, что Кутузов очевидно не хотел или не мог понимать значение предстоящей кампании.

[¶2] When on the following morning the Emperor said to the officers assembled about him: “You have not only saved Russia, you have saved Europe!” they all understood that the war was not ended.

> Russian: Когда на другой день утром государь сказал собравшимся у него офицерам — «Вы спасли не одну Россию; вы спасли Европу» — все уже тогда поняли, что война не кончена.

[¶3] Kutúzov alone would not see this and openly expressed his opinion that no fresh war could improve the position or add to the glory of Russia, but could only spoil and lower the glorious position that Russia had gained. He tried to prove to the Emperor the impossibility of levying fresh troops, spoke of the hardships already endured by the people, of the possibility of failure and so forth.

> Russian: Один Кутузов не хотел понимать этого и открыто говорил свое мнение о том, что новая война не может улучшить положение и увеличить славу России, а только может ухудшить ее положение и уменьшить ту высшую степень славы, на которой, по его мнению, теперь стояла Россия. Он старался доказать государю невозможность набрания новых войск; говорил о тяжелом положении населений, о возможности неудач и т. п.

[¶4] This being the field marshal’s frame of mind he was naturally regarded as merely a hindrance and obstacle to the impending war.

> Russian: При таком настроении, фельдмаршал естественно представлялся только помехой и тормозом предстоящей войны.

[¶5] To avoid unpleasant encounters with the old man, the natural method was to do what had been done with him at Austerlitz and with Barclay at the beginning of the Russian campaign—to transfer the authority to the Emperor himself, thus cutting the ground from under the commander in chief’s feet without upsetting the old man by informing him of the change.

> Russian: Для избежания столкновений со стариком, сам собою нашелся выход, состоящий в том, чтобы, как в Аустерлице и как в начале кампании при Барклае, вынуть из-под главнокомандующего, не тревожа его, не объявляя ему о том, ту почву власти, на которой он стоял, и перенести ее к самому государю.

[¶6] With this object his staff was gradually reconstructed and its real strength removed and transferred to the Emperor. Toll, Konovnítsyn, and Ermólov received fresh appointments. Everyone spoke loudly of the field marshal’s great weakness and failing health.

> Russian: С этою целью понемногу переформировался штаб, и вся существенная сила штаба Кутузова была уничтожена и перенесена к государю. Толь, Коновницын, Ермолов — получили другие назначения. Все громко говорили, что фельдмаршал стал очень слаб и расстроен здоровьем.

[¶7] His health had to be bad for his place to be taken away and given to another. And in fact his health was poor.

> Russian: Ему надо было быть слабым здоровьем, для того чтобы передать свое место тому, кто заступал его. И действительное здоровье его было слабо.

[¶8] So naturally, simply, and gradually—just as he had come from Turkey to the Treasury in Petersburg to recruit the militia, and then to the army when he was needed there—now when his part was played out, Kutúzov’s place was taken by a new and necessary performer.

> Russian: Как естественно, и просто, и постепенно явился Кутузов из Турции в казенную палату Петербурга собирать ополчение, и потом в армию, именно тогда, когда он был необходим, точно так же естественно, постепенно и просто теперь, когда роль Кутузова была сыграна, на место его явился новый, требовавшийся деятель.

[¶9] The war of 1812, besides its national significance dear to every Russian heart, was now to assume another, a European, significance.

> Russian: Война 1812-го года, кроме своего дорогого русскому сердцу народного значения, должна была иметь другое — европейское.

[¶10] The movement of peoples from west to east was to be succeeded by a movement of peoples from east to west, and for this fresh war another leader was necessary, having qualities and views differing from Kutúzov’s and animated by different motives.

> Russian: За движением народов с запада на восток, должно было последовать движение народов с востока на запад, и для этой новой войны нужен был новый деятель, имеющий другие, чем Кутузов, свойства, взгляды, движимый другими побуждениями.

[¶11] Alexander I was as necessary for the movement of the peoples from east to west and for the refixing of national frontiers as Kutúzov had been for the salvation and glory of Russia.

> Russian: Александр Первый, для движения народов с востока на запад и для восстановления границ народов, был также необходим, как необходим был Кутузов для спасения и славы России.

[¶12] Kutúzov did not understand what Europe, the balance of power, or Napoleon meant. He could not understand it. For the representative of the Russian people, after the enemy had been destroyed and Russia had been liberated and raised to the summit of her glory, there was nothing left to do as a Russian. Nothing remained for the representative of the national war but to die, and Kutúzov died.

> Russian: Кутузов не понимал того, чтó значило Европа, равновесие, Наполеон. Он не мог понимать этого. Представителю русского народа, после того как враг был уничтожен, Россия освобождена и поставлена на высшую степень своей славы, русскому человеку, как русскому, делать больше было нечего. Представителю народной войны ничего не оставалось, кроме смерти. И он умер.

## 324. Book Fifteen · Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/324/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/324/#p-N

[¶0] As generally happens, Pierre did not feel the full effects of the physical privation and strain he had suffered as prisoner until after they were over. After his liberation he reached Orël, and on the third day there, when preparing to go to Kiev, he fell ill and was laid up for three months. He had what the doctors termed “bilious fever.” But despite the fact that the doctors treated him, bled him, and gave him medicines to drink, he recovered.

> Russian: Пьер, как это бòльшею частью бывает, почувствовал всю тяжесть физических лишений и напряжений, испытанных в плену, только тогда, когда эти напряжения и лишения кончились. После своего освобождения из плена он приехал в Орел, и на третий день своего приезда, в то время как, он собрался в Киев, заболел и пролежал в Орле три месяца; с ним сделалась, как говорили доктора, желчная горячка. Несмотря на то, что доктора лечили его, пускали кровь и давали пить лекарства, он всё-таки выздоровел.

[¶1] Scarcely any impression was left on Pierre’s mind by all that happened to him from the time of his rescue till his illness. He remembered only the dull gray weather now rainy and now snowy, internal physical distress, and pains in his feet and side. He remembered a general impression of the misfortunes and sufferings of people and of being worried by the curiosity of officers and generals who questioned him, he also remembered his difficulty in procuring a conveyance and horses, and above all he remembered his incapacity to think and feel all that time. On the day of his rescue he had seen the body of Pétya Rostóv. That same day he had learned that Prince Andrew, after surviving the battle of Borodinó for more than a month had recently died in the Rostóvs’ house at Yaroslávl, and Denísov who told him this news also mentioned Hélène’s death, supposing that Pierre had heard of it long before. All this at the time seemed merely strange to Pierre: he felt he could not grasp its significance. Just then he was only anxious to get away as quickly as possible from places where people were killing one another, to some peaceful refuge where he could recover himself, rest, and think over all the strange new facts he had learned; but on reaching Orël he immediately fell ill. When he came to himself after his illness he saw in attendance on him two of his servants, Terénty and Váska, who had come from Moscow; and also his cousin the eldest princess, who had been living on his estate at Eléts and hearing of his rescue and illness had come to look after him.

> Russian: Всё, чтó было с Пьером со времени освобождения и до болезни, не оставило в нем почти никакого впечатления. Он помнил только серую, мрачную, то дождливую, то снежную погоду, внутреннюю физическую тоску, боль в ногах, в боку; помнил общее впечатление несчастий, страданий людей; помнил тревожившее его любопытство офицеров, генералов, расспрашивавших его, свои хлопоты о том, чтобы найти экипаж и лошадей, и главное, помнил свою неспособность мысли и чувства в то время. В день своего освобождения он видел труп Пети Ростова. В тот же день он узнал, что князь Андрей был жив более месяца после Бородинского сражения и только недавно умер в Ярославле, в доме Ростовых. В тот же день Денисов, сообщивший эту новость Пьеру, между разговором упомянул о смерти Элен, предполагая, что Пьеру это уже давно известно. Всё это Пьеру казалось тогда только странно. Он чувствовал, что не может понять значения всех этих известий. Он тогда торопился только поскорее уехать из этих мест, где люди убивали друг друга, в какое-нибудь тихое убежище и там опомниться, отдохнуть и обдумать всё то странное и новое, чтó он узнал за это время. Но как только он приехал в Орел, он заболел. Проснувшись от своей болезни, Пьер увидал вокруг себя своих двух людей, приехавших из Москвы, — Терентия и Ваську, и старшую княжну, которая, живя в Ельце, в имении Пьера, и узнав о его освобождении и болезни, приехала к нему, чтобы ходить за ним.

[¶2] It was only gradually during his convalescence that Pierre lost the impressions he had become accustomed to during the last few months and got used to the idea that no one would oblige him to go anywhere tomorrow, that no one would deprive him of his warm bed, and that he would be sure to get his dinner, tea, and supper. But for a long time in his dreams he still saw himself in the conditions of captivity. In the same way little by little he came to understand the news he had been told after his rescue, about the death of Prince Andrew, the death of his wife, and the destruction of the French.

> Russian: Во время своего выздоровления, Пьер только понемногу отвыкал от сделавшихся привычными ему впечатлений последних месяцев, и привыкал к тому, что его никто никуда не погонит завтра, что теплую постель его никто не отнимет и что у него наверное будет обед, и чай, и ужин. Но во сне он еще долго видел себя всё в тех же условиях плена. Так же понемногу Пьер понимал те новости, которые он узнал после своего выхода из плена; смерть князя Андрея, смерть жены, уничтожение французов.

[¶3] A joyous feeling of freedom—that complete inalienable freedom natural to man which he had first experienced at the first halt outside Moscow—filled Pierre’s soul during his convalescence. He was surprised to find that this inner freedom, which was independent of external conditions, now had as it were an additional setting of external liberty. He was alone in a strange town, without acquaintances. No one demanded anything of him or sent him anywhere. He had all he wanted: the thought of his wife which had been a continual torment to him was no longer there, since she was no more.

> Russian: Радостное чувство свободы, — той полной, неотъемлемой, присущей человеку свободы, сознание которой он в первый раз испытал на первом привале, при выходе из Москвы, наполняло душу Пьера во время его выздоровления. Он удивлялся тому, что эта внутренняя свобода, независимая от внешних обстоятельств, теперь как будто с излишком, с роскошью обставлялась и внешнею свободой. Он был один в чужом городе, без знакомых. Никто от него ничего не требовал; никуда его не посылали. Всё, чтó ему хотелось, было у него; вечно мучившей его прежде мысли о жене больше не было, так как и ее уже не было.

[¶4] “Oh, how good! How splendid!” said he to himself when a cleanly laid table was moved up to him with savory beef tea, or when he lay down for the night on a soft clean bed, or when he remembered that the French had gone and that his wife was no more. “Oh, how good, how splendid!” And by old habit he asked himself the question: “Well, and what then? What am I going to do?” And he immediately gave himself the answer: “Well, I shall live. Ah, how splendid!”

> Russian: — Ах как хорошо! Как славно! — говорил он себе, когда ему подвигали чисто накрытый стол с душистым бульоном, или когда он на ночь ложился на мягкую чистую постель, или когда ему вспоминалось, что жены и французов нет больше. — Ах как хорошо, как славно! — И по старой привычке он делал себе вопрос: ну а потом чтó? чтó я буду делать? И тотчас же он отвечал себе: ничего. Буду жить. Ах как славно!

[¶5] The very question that had formerly tormented him, the thing he had continually sought to find—the aim of life—no longer existed for him now. That search for the aim of life had not merely disappeared temporarily—he felt that it no longer existed for him and could not present itself again. And this very absence of an aim gave him the complete, joyous sense of freedom which constituted his happiness at this time.

> Russian: То самое, чем он прежде мучился, чего он искал постоянно, цель жизни, — теперь для него не существовала. Эта искомая цель жизни теперь не случайно не существовала для него, не в настоящую только минуту, но он чувствовал, что ее нет и не может быть. И это-то отсутствие цели давало ему то полное, радостное сознание свободы, которое в это время составляло его счастие.

[¶6] He could not see an aim, for he now had faith—not faith in any kind of rule, or words, or ideas, but faith in an ever-living, ever-manifest God. Formerly he had sought Him in aims he set himself. That search for an aim had been simply a search for God, and suddenly in his captivity he had learned not by words or reasoning but by direct feeling what his nurse had told him long ago: that God is here and everywhere. In his captivity he had learned that in Karatáev God was greater, more infinite and unfathomable than in the Architect of the Universe recognized by the Freemasons. He felt like a man who after straining his eyes to see into the far distance finds what he sought at his very feet. All his life he had looked over the heads of the men around him, when he should have merely looked in front of him without straining his eyes.

> Russian: Он не мог иметь цели, потому что он теперь имел веру, — не веру в какие-нибудь правила, или словà, или мысли, но веру в живого, всегда ощущаемого Бога. Прежде он искал Его в целях, которые он ставил себе. Это искание цели было только искание Бога; и вдруг он узнал в своем плену не словами, не рассуждениями, но непосредственным чувством, то, чтò ему давно уж говорила нянюшка: что Бог вот Он, тут, везде. Он в плену узнал, что Бог в Каратаеве более велик, бесконечен и непостижим, чем в признаваемом масонами Архитектоне вселенной. Он испытывал чувство человека, нашедшего искомое у себя под ногами, тогда как он напрягал зрение, глядя далеко от себя. Он всю жизнь свою смотрел туда куда-то, поверх голов окружающих людей, а надо было не напрягать глаз, а только смотреть перед собой.

[¶7] In the past he had never been able to find that great inscrutable infinite something. He had only felt that it must exist somewhere and had looked for it. In everything near and comprehensible he had seen only what was limited, petty, commonplace, and senseless. He had equipped himself with a mental telescope and looked into remote space, where petty worldliness hiding itself in misty distance had seemed to him great and infinite merely because it was not clearly seen. And such had European life, politics, Freemasonry, philosophy, and philanthropy seemed to him. But even then, at moments of weakness as he had accounted them, his mind had penetrated to those distances and he had there seen the same pettiness, worldliness, and senselessness. Now, however, he had learned to see the great, eternal, and infinite in everything, and therefore—to see it and enjoy its contemplation—he naturally threw away the telescope through which he had till now gazed over men’s heads, and gladly regarded the ever-changing, eternally great, unfathomable, and infinite life around him. And the closer he looked the more tranquil and happy he became. That dreadful question, “What for?” which had formerly destroyed all his mental edifices, no longer existed for him. To that question, “What for?” a simple answer was now always ready in his soul: “Because there is a God, that God without whose will not one hair falls from a man’s head.”

> Russian: Он не умел прежде видеть великого, непостижимого и бесконечного ни в чем. Он только чувствовал, что оно должно быть где-то, и искал его. Во всем близком, понятном, он видел одно ограниченное, мелкое, житейское, бессмысленное. Он вооружался умственною зрительною трубой и смотрел в даль, туда, где это мелкое житейское, скрываясь в туманной дали, казалось ему великим и бесконечным, оттого только, что оно было неясно видимо. Таким ему представилась европейская жизнь, политика, масонство, философия, филантропия. Но и тогда, в те минуты, которые он считал своею слабостью, ум его проникал и в эту даль, и там он видел то же мелкое, житейское, бессмысленное. Теперь же он выучился видеть великое, вечное и бесконечное во всем, и потому естественно, чтобы видеть его, чтобы наслаждаться его созерцанием, он бросил трубу, в которую смотрел до сих пор через головы людей, и радостно созерцал вокруг себя вечно изменяющуюся, вечно великую, непостижимую и бесконечную жизнь. И чем ближе он смотрел, тем больше он был спокоен и счастлив. Прежде разрушавший все его умственные постройки, страшный вопрос: зачем? теперь для него не существовал. Теперь на этот вопрос — зачем? в душе его всегда готов был простой ответ: затем, что есть Бог, тот Бог, без воли которого не спадет волос с головы человека.

## 325. Book Fifteen · Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/325/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/325/#p-N

[¶0] In external ways Pierre had hardly changed at all. In appearance he was just what he used to be. As before he was absent-minded and seemed occupied not with what was before his eyes but with something special of his own. The difference between his former and present self was that formerly when he did not grasp what lay before him or was said to him, he had puckered his forehead painfully as if vainly seeking to distinguish something at a distance. At present he still forgot what was said to him and still did not see what was before his eyes, but he now looked with a scarcely perceptible and seemingly ironic smile at what was before him and listened to what was said, though evidently seeing and hearing something quite different. Formerly he had appeared to be a kindhearted but unhappy man, and so people had been inclined to avoid him. Now a smile at the joy of life always played round his lips, and sympathy for others shone in his eyes with a questioning look as to whether they were as contented as he was, and people felt pleased by his presence.

> Russian: Пьер почти не изменился в своих внешних приемах. На вид он был точно таким же, каким он был прежде. Так же, как и прежде, он был рассеян и казался занятым не тем, чтó было перед глазами, а чем-то своим, особенным. Разница между прежним и теперешним его состоянием состояла в том, что прежде, когда он забывал то, чтó было перед ним, то, чтó ему говорили, он страдальчески сморщивши лоб, как будто пытался и не мог разглядеть чего-то, далеко отстоящего от него. Теперь он так же забывал то, чтó ему говорили и то, чтó было перед ним; но теперь с чуть заметною, как будто насмешливою, улыбкой, он всматривался в то самое, чтó было перед ним, вслушивался в то, чтó ему говорили, хотя очевидно видел и слышал что-то совсем другое. Прежде он казался хотя и добрым человеком, но несчастным; и потому невольно люди отдалялись от него. Теперь улыбка радости жизни постоянно играла около его рта, и в глазах его светилось участие к людям, — вопрос: довольны ли они так же, как и он? И людям приятно было в его присутствии.

[¶1] Previously he had talked a great deal, grew excited when he talked, and seldom listened; now he was seldom carried away in conversation and knew how to listen so that people readily told him their most intimate secrets.

> Russian: Прежде он много говорил, горячился, когда говорил, и мало слушал; теперь он редко увлекался разговором и умел слушать так, что люди охотно высказывали ему свои самые задушевные тайны.

[¶2] The princess, who had never liked Pierre and had been particularly hostile to him since she had felt herself under obligations to him after the old count’s death, now after staying a short time in Orël—where she had come intending to show Pierre that in spite of his ingratitude she considered it her duty to nurse him—felt to her surprise and vexation that she had become fond of him. Pierre did not in any way seek her approval, he merely studied her with interest. Formerly she had felt that he regarded her with indifference and irony, and so had shrunk into herself as she did with others and had shown him only the combative side of her nature; but now he seemed to be trying to understand the most intimate places of her heart, and, mistrustfully at first but afterwards gratefully, she let him see the hidden, kindly sides of her character.

> Russian: Княжна, никогда не любившая Пьера и питавшая к нему особенно враждебное чувство с тех пор, как после смерти старого графа она чувствовала себя обязанною Пьеру, к досаде и удивлению своему, после короткого пребывания в Орле, куда она приехала с намерением доказать Пьеру, что, несмотря на его неблагодарность, она считает долгом ходить зa ним, княжна скоро почувствовала, что она его любит. Пьер ничем не заискивал расположения княжны. Он только с любопытством рассматривал ее. Прежде княжна чувствовала, что в его взгляде на нее были равнодушие и насмешка, и она, как и перед другими, сжималась перед ним и выставляла только свою боевую сторону жизни; теперь, напротив, она чувствовала, что он как будто докапывался до самых задушевных сторон ее жизни; и она сначала с недоверием, а потом с благодарностью выказывала ему затаенные добрые стороны своего характера.

[¶3] The most cunning man could not have crept into her confidence more successfully, evoking memories of the best times of her youth and showing sympathy with them. Yet Pierre’s cunning consisted simply in finding pleasure in drawing out the human qualities of the embittered, hard, and (in her own way) proud princess.

> Russian: Самый хитрый человек не мог бы искуснее вкрасться в доверие княжны, вызывая ее воспоминания лучшего времени молодости и выказывая к ним сочувствие. А между тем вся хитрость Пьера состояла только в том, что он искал своего удовольствия, вызывая в озлобленной, сухой, и по своему гордой, княжне человеческие чувства.

[¶4] “Yes, he is a very, very kind man when he is not under the influence of bad people but of people such as myself,” thought she.

> Russian: — Да, он очень, очень добрый человек, когда находится под влиянием не дурных людей, а таких людей, как я, — говорила себе княжна.

[¶5] His servants too—Terénty and Váska—in their own way noticed the change that had taken place in Pierre. They considered that he had become much “simpler.” Terénty, when he had helped him undress and wished him good night, often lingered with his master’s boots in his hands and clothes over his arm, to see whether he would not start a talk. And Pierre, noticing that Terénty wanted a chat, generally kept him there.

> Russian: Перемена, происшедшая в Пьере, была замечена по своему и его слугами — Терентием и Васькой. Они находили, что он много попростел. Терентий часто, раздев барина, с сапогами и платьем в руке, пожелав покойной ночи, медлил уходить, ожидая, не вступит ли барин в разговор. И бòльшею частью Пьер останавливал Терентия, замечая, что ему хочется поговорить.

[¶6] “Well, tell me... now, how did you get food?” he would ask. And Terénty would begin talking of the destruction of Moscow, and of the old count, and would stand for a long time holding the clothes and talking, or sometimes listening to Pierre’s stories, and then would go out into the hall with a pleasant sense of intimacy with his master and affection for him.

> Russian: — Ну, так скажи мне... да как же вы доставали себе еду? — спрашивал он. И Терентий начинал рассказ о московском разорении, о покойном графе и долго стоял с платьем, рассказывая, а иногда слушая рассказы Пьера, и, с приятным сознанием близости к себе барина и дружелюбия к нему, уходил в переднюю.

[¶7] The doctor who attended Pierre and visited him every day, though he considered it his duty as a doctor to pose as a man whose every moment was of value to suffering humanity, would sit for hours with Pierre telling him his favorite anecdotes and his observations on the characters of his patients in general, and especially of the ladies.

> Russian: Доктор, лечивший Пьера и навещавший его каждый день, несмотря на то, что по обыкновению докторов, считал своим долгом иметь вид человека, каждая минута которого драгоценна для страждущего человечества, засиживался часами у Пьера, рассказывая свои любимые истории и наблюдения над нравами больных вообще и в особенности дам.

[¶8] “It’s a pleasure to talk to a man like that; he is not like our provincials,” he would say.

> Russian: — Да, вот с таким человеком поговорить приятно, не то, что у нас в провинции, — говорил он.

[¶9] There were several prisoners from the French army in Orël, and the doctor brought one of them, a young Italian, to see Pierre.

> Russian: В Орле жило несколько пленных французских офицеров, и доктор привел одного из них, молодого, итальянского офицера.

[¶10] This officer began visiting Pierre, and the princess used to make fun of the tenderness the Italian expressed for him.

> Russian: Офицер этот стал ходить к Пьеру, и княжна смеялась над теми нежными чувствами, которые выражал итальянец к Пьеру.

[¶11] The Italian seemed happy only when he could come to see Pierre, talk with him, tell him about his past, his life at home, and his love, and pour out to him his indignation against the French and especially against Napoleon.

> Russian: Итальянец видимо был счастлив только тогда, когда он мог приходить к Пьеру и разговаривать и рассказывать ему про свое прошедшее, про свою домашнюю жизнь, про свою любовь и изливать ему свое негодование на французов и в особенности на Наполеона.

[¶12] “If all Russians are in the least like you, it is sacrilege to fight such a nation,” he said to Pierre. “You, who have suffered so from the French, do not even feel animosity toward them.”

> Russian: — Ежели все русские хотя немного похожи на вас, — говорил он Пьеру, — c’est un sacrilège que de faire la guerre à un peuple comme le vôtre. Вы, пострадавшие столько от французов, вы даже злобы не имеете против них.

[¶13] Pierre had evoked the passionate affection of the Italian merely by evoking the best side of his nature and taking a pleasure in so doing.

> Russian: И страстную любовь итальянца Пьер теперь заслужил только тем, что он вызывал в нем лучшие стороны его души и любовался ими.

[¶14] During the last days of Pierre’s stay in Orël his old Masonic acquaintance Count Willarski, who had introduced him to the lodge in 1807, came to see him. Willarski was married to a Russian heiress who had a large estate in Orël province, and he occupied a temporary post in the commissariat department in that town.

> Russian: В последнее время пребывания Пьера в Орле, к нему приехал его старый знакомый масон — граф Вилларский, — тот самый, который вводил его в ложу в 1807 году. Вилларский был женат на богатой русской, имевшей большие имения в Орловской губернии, и занимал в городе временное место по продовольственной части.

[¶15] Hearing that Bezúkhov was in Orël, Willarski, though they had never been intimate, came to him with the professions of friendship and intimacy that people who meet in a desert generally express for one another. Willarski felt dull in Orël and was pleased to meet a man of his own circle and, as he supposed, of similar interests.

> Russian: Узнав, что Безухов в Орле, Вилларский, хотя и никогда не был коротко знаком с ним, приехал к нему с теми заявлениями дружбы и близости, которые выражают обыкновенно друг другу люди, встречаясь в пустыне. Вилларский скучал в Орле, и был счастлив, встретив человека одного с собой круга и с одинаковыми, как он полагал, интересами.

[¶16] But to his surprise Willarski soon noticed that Pierre had lagged much behind the times, and had sunk, as he expressed it to himself, into apathy and egotism.

> Russian: Но к удивлению своему, Вилларский заметил скоро, что Пьер очень отстал от настоящей жизни и впал, как он сам с собою определял Пьера, в апатию и эгоизм.

[¶17] “You are letting yourself go, my dear fellow,” he said. But for all that Willarski found it pleasanter now than it had been formerly to be with Pierre, and came to see him every day. To Pierre as he looked at and listened to Willarski, it seemed strange to think that he had been like that himself but a short time before.

> Russian: — Vous vous encroutez, mon cher, — говорил он ему. Несмотря на то, Вилларскому было теперь приятнее с Пьером, чем прежде, и он каждый день бывал у него. Пьеру же, глядя на Вилларского и слушая его теперь, странно и невероятно было думать, что он сам очень недавно был такой же.

[¶18] Willarski was a married man with a family, busy with his family affairs, his wife’s affairs, and his official duties. He regarded all these occupations as hindrances to life, and considered that they were all contemptible because their aim was the welfare of himself and his family. Military, administrative, political, and Masonic interests continually absorbed his attention. And Pierre, without trying to change the other’s views and without condemning him, but with the quiet, joyful, and amused smile now habitual to him, was interested in this strange though very familiar phenomenon.

> Russian: Вилларский был женатый, семейный человек, занятый и делами имения жены, и службой, и семьей. Он считал, что все эти занятия суть помеха в жизни и что все они презренны, потому что имеют целью личное благо его и семьи. Военные, административные, политические, масонские соображения постоянно поглощали его внимание. И Пьер, не стараясь изменить его взгляд, не осуждая его, с своею теперь постоянно тихою, радостною насмешкой, любовался на это странное, столь знакомое ему явление.

[¶19] There was a new feature in Pierre’s relations with Willarski, with the princess, with the doctor, and with all the people he now met, which gained for him the general good will. This was his acknowledgment of the impossibility of changing a man’s convictions by words, and his recognition of the possibility of everyone thinking, feeling, and seeing things each from his own point of view. This legitimate peculiarity of each individual which used to excite and irritate Pierre now became a basis of the sympathy he felt for, and the interest he took in, other people. The difference, and sometimes complete contradiction, between men’s opinions and their lives, and between one man and another, pleased him and drew from him an amused and gentle smile.

> Russian: В отношениях своих с Вилларским, с княжною, с доктором, со всеми людьми, с которыми он встречался теперь, в Пьере была новая черта, заслуживавшая ему расположение всех людей: — это признание возможности для каждого человека думать, чувствовать и смотреть на вещи по-своему; признание невозможности словами разубедить человека. Эта законная особенность каждого человека, которая прежде волновала и раздражала Пьера, теперь составляла основу участия и интереса, которые он принимал в людях. Различие, иногда совершенное противоречие взглядов людей с своею жизнью и между собою, радовало Пьера и вызывало в нем насмешливую и кроткую улыбку.

[¶20] In practical matters Pierre unexpectedly felt within himself a center of gravity he had previously lacked. Formerly all pecuniary questions, especially requests for money to which, as an extremely wealthy man, he was very exposed, produced in him a state of hopeless agitation and perplexity. “To give or not to give?” he had asked himself. “I have it and he needs it. But someone else needs it still more. Who needs it most? And perhaps they are both impostors?” In the old days he had been unable to find a way out of all these surmises and had given to all who asked as long as he had anything to give. Formerly he had been in a similar state of perplexity with regard to every question concerning his property, when one person advised one thing and another something else.

> Russian: В практических делах Пьер неожиданно теперь почувствовал, что у него был центр тяжести, которого не было прежде. Прежде каждый денежный вопрос, в особенности просьбы о деньгах, которым он, как очень богатый человек, подвергался очень часто, приводили его в безвыходные волнения и недоуменья. — «Дать или не дать? » спрашивал он себя. «У меня есть, а ему нужно. Но другому еще нужнее. Кому нужнее? А может быть оба обманщики? » И из всех этих предположений он прежде не находил никакого выхода и давал всем, пока было чтò давать. Точно в таком же недоуменьи он находился прежде при каждом вопросе, касающемся его состояния, когда один говорил, что надо поступить так, а другой — иначе.

[¶21] Now to his surprise he found that he no longer felt either doubt or perplexity about these questions. There was now within him a judge who by some rule unknown to him decided what should or should not be done.

> Russian: Теперь, к удивлению своему, он нашел, что во всех этих вопросах не было более сомнений и недоумений. В нем теперь явился судья, по каким-то неизвестным ему самому законам, решавший, чтò было нужно и чего не нужно делать.

[¶22] He was as indifferent as heretofore to money matters, but now he felt certain of what ought and what ought not to be done. The first time he had recourse to his new judge was when a French prisoner, a colonel, came to him and, after talking a great deal about his exploits, concluded by making what amounted to a demand that Pierre should give him four thousand francs to send to his wife and children. Pierre refused without the least difficulty or effort, and was afterwards surprised how simple and easy had been what used to appear so insurmountably difficult. At the same time that he refused the colonel’s demand he made up his mind that he must have recourse to artifice when leaving Orël, to induce the Italian officer to accept some money of which he was evidently in need. A further proof to Pierre of his own more settled outlook on practical matters was furnished by his decision with regard to his wife’s debts and to the rebuilding of his houses in and near Moscow.

> Russian: Он был так же, как прежде, равнодушен к денежным делам; но теперь он несомненно знал, чтó должно сделать и чего не должно. Первым приложением этого нового судьи была для него просьба пленного французского полковника, пришедшего к нему, много рассказывавшего о своих подвигах и под конец заявившего почти требование о том, чтобы Пьер дал ему 4000 франков для отсылки жене и детям. Пьер без малейшего труда и напряжения отказал ему, удивляясь впоследствии, как было просто и легко то, чтó прежде казалось неразрешимо трудным. Вместе с тем тут же, отказывая полковнику, он решил, что необходимо употребить хитрость для того, чтоб, уезжая из Орла, заставить итальянского офицера взять денег, в которых он видимо нуждался. Новым доказательством для Пьера его утвердившегося взгляда на практические дела было его решение вопроса о долгах жены и о возобновлении или невозобновлении московских домов и дач.

[¶23] His head steward came to him at Orël and Pierre reckoned up with him his diminished income. The burning of Moscow had cost him, according to the head steward’s calculation, about two million rubles.

> Russian: В Орел приезжал к нему главный управляющий, и с ним Пьер, сделал общий счет своих изменившихся доходов. Пожар Москвы стóил Пьеру, по учету главноуправляющего, около двух миллионов.

[¶24] To console Pierre for these losses the head steward gave him an estimate showing that despite these losses his income would not be diminished but would even be increased if he refused to pay his wife’s debts which he was under no obligation to meet, and did not rebuild his Moscow house and the country house on his Moscow estate, which had cost him eighty thousand rubles a year and brought in nothing.

> Russian: Главноуправляющий, в утешение этих потерь, представил Пьеру расчет о том, что, несмотря на эти потери, доходы его не только не уменьшатся, но увеличатся, если он откажется от уплаты долгов, оставшихся после графини, к чему он не может быть обязан, и если он не будет возобновлять московских домов и подмосковной, которые стоили ежегодно 80 тысяч и ничего не приносили.

[¶25] “Yes, of course that’s true,” said Pierre with a cheerful smile. “I don’t need all that at all. By being ruined I have become much richer.”

> Russian: — Да, да, это правда, — сказал Пьер, весело улыбаясь. — Да, да, мне ничего этого не нужно. Я от разоренья стал гораздо богаче.

[¶26] But in January Savélich came from Moscow and gave him an account of the state of things there, and spoke of the estimate an architect had made of the cost of rebuilding the town and country houses, speaking of this as of a settled matter. About the same time he received letters from Prince Vasíli and other Petersburg acquaintances speaking of his wife’s debts. And Pierre decided that the steward’s proposals which had so pleased him were wrong and that he must go to Petersburg and settle his wife’s affairs and must rebuild in Moscow. Why this was necessary he did not know, but he knew for certain that it was necessary. His income would be reduced by three fourths, but he felt it must be done.

> Russian: Но в январе приехал Савельич из Москвы, рассказал про положение Москвы, про смету, которую ему сделал архитектор для возобновления дома и подмосковной, говоря про это как про дело решенное. В это же время Пьер получил письма от князя Василия и других знакомых из Петербурга. В письмах говорилось о долгах жены. И Пьер решил, что столь понравившийся ему план управляющего был не верен, и что ему надо ехать в Петербург покончить дела жены и строиться в Москве. Зачем было это надо, он не знал; но он знал несомненно, что это надо. Доходы его вследствие этого решения уменьшались на три четверти. Но это было надо; он это чувствовал.

[¶27] Willarski was going to Moscow and they agreed to travel together.

> Russian: Вилларский ехал в Москву, и они условились ехать вместе.

[¶28] During the whole time of his convalescence in Orël Pierre had experienced a feeling of joy, freedom, and life; but when during his journey he found himself in the open world and saw hundreds of new faces, that feeling was intensified. Throughout his journey he felt like a schoolboy on holiday. Everyone—the stagecoach driver, the post-house overseers, the peasants on the roads and in the villages—had a new significance for him. The presence and remarks of Willarski who continually deplored the ignorance and poverty of Russia and its backwardness compared with Europe only heightened Pierre’s pleasure. Where Willarski saw deadness Pierre saw an extraordinary strength and vitality—the strength which in that vast space amid the snows maintained the life of this original, peculiar, and unique people. He did not contradict Willarski and even seemed to agree with him—an apparent agreement being the simplest way to avoid discussions that could lead to nothing—and he smiled joyfully as he listened to him.

> Russian: Пьер испытывал во всё время своего выздоровления в Орле, чувство радости, свободы, жизни; но когда он, во время своего путешествия, очутился на вольном свете, увидал сотни новых лиц, чувство это еще более усилилось. Он всё время путешествия испытывал радость школьника на вакации. Все лица: — ямщик, смотритель, мужики на дороге или в деревне, — все имели для него новый смысл. Присутствие и замечания Вилларского, постоянно жаловавшегося на бедность, отсталость от Европы, невежество России, только возвышали радость Пьера. Там, где Вилларский видел мертвенность, Пьер видел необычайно могучую силу жизненности, ту силу, которая в снегу, на этом пространстве, поддерживала жизнь этого целого, особенного и единого народа. Он не противоречил Вилларскому и, как будто соглашаясь с ним (так как притворное согласие было кратчайшее средство обойти рассуждения, из которых ничего не могло выйти), радостно улыбался, слушая его.

## 326. Book Fifteen · Chapter XIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/326/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/326/#p-N

[¶0] It would be difficult to explain why and whither ants whose heap has been destroyed are hurrying: some from the heap dragging bits of rubbish, larvae, and corpses, others back to the heap, or why they jostle, overtake one another, and fight, and it would be equally difficult to explain what caused the Russians after the departure of the French to throng to the place that had formerly been Moscow. But when we watch the ants round their ruined heap, the tenacity, energy, and immense number of the delving insects prove that despite the destruction of the heap, something indestructible, which though intangible is the real strength of the colony, still exists; and similarly, though in Moscow in the month of October there was no government and no churches, shrines, riches, or houses—it was still the Moscow it had been in August. All was destroyed, except something intangible yet powerful and indestructible.

> Russian: Так же как трудно объяснить для чего, куда спешат муравьи из раскиданной кучки, одни прочь из кучки, таща соринки, яйца и мертвые тела, другие назад в кучку — для чего они сталкиваются, догоняют друг друга, дерутся, — так же трудно было бы объяснить причины, заставлявшие русских людей, после выхода французов, толпиться в том месте, которое прежде называлось Москвою. Но так же как, глядя на рассыпанных вокруг разоренной кучки муравьев, несмотря на полное уничтожение кучки, видно по цепкости, энергии, по бесчисленности копышущихся насекомых, что разорено все, кроме чего-то неразрушимого, невещественного, составляющего всю силу кучки, — так же и Москва, в октябре месяце, несмотря на то, что не было ни начальства, ни церквей, ни святыни, ни богатств, ни домов, была тою же Москвою, какою была в августе. Всё было разрушено, кроме чего-то невещественного, но могущественного и неразрушимого.

[¶1] The motives of those who thronged from all sides to Moscow after it had been cleared of the enemy were most diverse and personal, and at first for the most part savage and brutal. One motive only they all had in common: a desire to get to the place that had been called Moscow, to apply their activities there.

> Russian: Побуждения людей, стремившихся со всех сторон в Москву, после ее очищения от врага, были самые разнообразные, личные, и в первое время, большею частью — дикие животные. Одно только побуждение было общее всем, — это стремление туда, в то место, которое прежде называлось Москвой, для приложения там своей деятельности.

[¶2] Within a week Moscow already had fifteen thousand inhabitants, in a fortnight twenty-five thousand, and so on. By the autumn of 1813 the number, ever increasing and increasing, exceeded what it had been in 1812.

> Russian: Через неделю в Москве уже было 15 тысяч жителей, через две, было 25 тысяч и т. д. Всё возвышаясь и возвышаясь, число это к осени 1813 года дошло до цифры, превосходящей население 12-го года.

[¶3] The first Russians to enter Moscow were the Cossacks of Wintzingerode’s detachment, peasants from the adjacent villages, and residents who had fled from Moscow and had been hiding in its vicinity. The Russians who entered Moscow, finding it plundered, plundered it in their turn. They continued what the French had begun. Trains of peasant carts came to Moscow to carry off to the villages what had been abandoned in the ruined houses and the streets. The Cossacks carried off what they could to their camps, and the householders seized all they could find in other houses and moved it to their own, pretending that it was their property.

> Russian: Первые русские люди, которые вступили в Москву, были казаки отряда Винцингероде, мужики из соседних деревень и бежавшие из Москвы и скрывавшиеся в ее окрестностях жители. Вступившие в разоренную Москву русские, застав ее разграбленною, стали тоже грабить. Они продолжали то, чтó делали французы. Обозы мужиков приезжали в Москву с тем, чтоб увозить по деревням всё, чтó было брошено по разоренным московским домам и улицам. Казаки увозили, чтò могли, в свои ставки; хозяева домов забирали всё то, чтó они находили в других домах, и переносили к себе под предлогом, что это была их собственность.

[¶4] But the first plunderers were followed by a second and a third contingent, and with increasing numbers plundering became more and more difficult and assumed more definite forms.

> Russian: Но за первыми грабителями приезжали другие, третьи, и грабеж с каждым днем, по мере увеличения грабителей, становился труднее и труднее и принимал более определенные формы.

[¶5] The French found Moscow abandoned but with all the organizations of regular life, with diverse branches of commerce and craftsmanship, with luxury, and governmental and religious institutions. These forms were lifeless but still existed. There were bazaars, shops, warehouses, market stalls, granaries—for the most part still stocked with goods—and there were factories and workshops, palaces and wealthy houses filled with luxuries, hospitals, prisons, government offices, churches, and cathedrals. The longer the French remained the more these forms of town life perished, until finally all was merged into one confused, lifeless scene of plunder.

> Russian: Французы застали хотя Москву и пустую, но со всеми формами органически правильно жившего города, с его различными отправлениями торговли, ремесл, роскоши, государственного управления, религии. Формы эти были безжизненны, но они еще существовали. Были ряды, лавки, магазины, лабазы, базары, — большинство с товарами; были фабрики, ремесленные заведения; были дворцы, богатые дома, наполненные предметами, роскоши; были больницы, остроги, присутственные места, церкви, соборы. Чем долее оставались французы, тем более уничтожались эти формы городской жизни, и под конец всё слилось в одно нераздельное, безжизненное поле грабежа.

[¶6] The more the plundering by the French continued, the more both the wealth of Moscow and the strength of its plunderers was destroyed. But plundering by the Russians, with which the reoccupation of the city began, had an opposite effect: the longer it continued and the greater the number of people taking part in it the more rapidly was the wealth of the city and its regular life restored.

> Russian: Грабеж французов, чем больше он продолжался, тем больше разрушал богатства Москвы и силы грабителей. Грабеж русских, с которого началось занятие русскими столицы, чем дольше он продолжался, чем больше было в нем участников, тем быстрее восстановлял богатство Москвы и правильную жизнь города.

[¶7] Besides the plunderers, very various people, some drawn by curiosity, some by official duties, some by self-interest—house owners, clergy, officials of all kinds, tradesmen, artisans, and peasants—streamed into Moscow as blood flows to the heart.

> Russian: Кроме грабителей, народ самый разнообразный, влекомый — кто любопытством, кто долгом службы, кто расчетом, — домовладельцы, духовенство, высшие и низшие чиновники, торговцы, ремесленники, мужики — с разных сторон, как кровь к сердцу — приливали к Москве.

[¶8] Within a week the peasants who came with empty carts to carry off plunder were stopped by the authorities and made to cart the corpses out of the town. Other peasants, having heard of their comrades’ discomfiture, came to town bringing rye, oats, and hay, and beat down one another’s prices to below what they had been in former days. Gangs of carpenters hoping for high pay arrived in Moscow every day, and on all sides logs were being hewn, new houses built, and old, charred ones repaired. Tradesmen began trading in booths. Cookshops and taverns were opened in partially burned houses. The clergy resumed the services in many churches that had not been burned. Donors contributed Church property that had been stolen. Government clerks set up their baize-covered tables and their pigeonholes of documents in small rooms. The higher authorities and the police organized the distribution of goods left behind by the French. The owners of houses in which much property had been left, brought there from other houses, complained of the injustice of taking everything to the Faceted Palace in the Krémlin; others insisted that as the French had gathered things from different houses into this or that house, it would be unfair to allow its owner to keep all that was found there. They abused the police and bribed them, made out estimates at ten times their value for government stores that had perished in the fire, and demanded relief. And Count Rostopchín wrote proclamations.

> Russian: Через неделю уже мужики, приезжавшие с пустыми подводами, для того чтоб увозить вещи, были останавливаемы начальством и принуждены к тому, чтобы вывозить мертвые тела из города. Другие мужики, прослышав про неудачу товарищей, приезжали в город с хлебом, овсом, сеном, сбивая цену друг другу до цены ниже прежней. Артели плотников, надеясь на дорогие заработки, каждый день входили в Москву, и со всех сторон рубились новые и чинились старые, погорелые дома. Купцы в балаганах открывали торговлю. Харчевни, постоялые дворы устраивались в обгорелых домах. Духовенство возобновило службы во многих не погоревших церквах. Жертвователи приносили разграбленные церковные вещи. Чиновники прилаживали свои столы с сукном и шкафы с бумагами в маленьких комнатах. Высшее начальство и полиция распоряжались раздачею оставшегося после французов добра. Хозяева тех домов, в которых было много оставлено свезенных из других домов вещей, жаловались на несправедливость своза всех вещей в Грановитую палату; другие настаивали на том, что французы из разных домов свезли вещи в одно место, и оттого несправедливо отдавать хозяину дòма те вещи, которые у него найдены. Бранили полицию; подкупали ее; писали вдесятеро сметы на погоревшие казенные вещи; требовали вспомоществований. Граф Растопчин писал свои прокламации.

## 327. Book Fifteen · Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/327/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/327/#p-N

[¶0] At the end of January Pierre went to Moscow and stayed in an annex of his house which had not been burned. He called on Count Rostopchín and on some acquaintances who were back in Moscow, and he intended to leave for Petersburg two days later. Everybody was celebrating the victory, everything was bubbling with life in the ruined but reviving city. Everyone was pleased to see Pierre, everyone wished to meet him, and everyone questioned him about what he had seen. Pierre felt particularly well disposed toward them all, but was now instinctively on his guard for fear of binding himself in any way. To all questions put to him—whether important or quite trifling—such as: Where would he live? Was he going to rebuild? When was he going to Petersburg and would he mind taking a parcel for someone?—he replied: “Yes, perhaps,” or, “I think so,” and so on.

> Russian: В конце января Пьер приехал в Москву и поместился в уцелевшем флигеле. Он съездил к графу Растопчину, к некоторым знакомым, вернувшимся в Москву и собирался на третий день ехать в Петербург. Все торжествовали победу; всё кипело жизнью в разоренной и оживающей столице. Пьеру все были рады; все желали видеть его, и все расспрашивали его про то, чтó он видел. Пьер чувствовал себя особенно дружелюбно расположенным ко всем людям, которых он встречал; но невольно теперь он держал себя со всеми людьми настороже, так, чтобы не связать себя чем-нибудь. На все вопросы, которые ему делали, — важные или самые ничтожные, — спрашивали ли у него: где он будет жить? будет ли он строиться? когда он едет в Петербург и возьмется ли свезти ящичек? он отвечал: да, может быть, я думаю, и т. д.

[¶1] He had heard that the Rostóvs were at Kostromá but the thought of Natásha seldom occurred to him. If it did it was only as a pleasant memory of the distant past. He felt himself not only free from social obligations but also from that feeling which, it seemed to him, he had aroused in himself.

> Russian: О Ростовых он слышал, что они в Костроме, и мысль о Наташе редко приходила ему. Ежели она и приходила, то только как приятное воспоминание давно прошедшего. Он чувствовал себя не только свободным от житейских условий, но и от этого чувства, которое он, как ему казалось, умышленно напустил на себя.

[¶2] On the third day after his arrival he heard from the Drubetskóys that Princess Mary was in Moscow. The death, sufferings, and last days of Prince Andrew had often occupied Pierre’s thoughts and now recurred to him with fresh vividness. Having heard at dinner that Princess Mary was in Moscow and living in her house—which had not been burned—in Vozdvízhenka Street, he drove that same evening to see her.

> Russian: На третий день своего приезда в Москву, он узнал от Друбецких, что княжна Марья в Москве. Смерть, страдания, последние дни князя Андрея, часто занимали Пьера, и теперь, с новою живостью, пришли ему в голову. Узнав, за обедом, что княжна Марья в Москве и живет в своем, не сгоревшем доме, на Вздвиженке, он в тот же вечер поехал к ней.

[¶3] On his way to the house Pierre kept thinking of Prince Andrew, of their friendship, of his various meetings with him, and especially of the last one at Borodinó.

> Russian: Дорòгой к княжне Марье, Пьер, не переставая, думал о князе Андрее, о своей дружбе с ним, о различных с ним встречах и в особенности о последней в Бородине.

[¶4] “Is it possible that he died in the bitter frame of mind he was then in? Is it possible that the meaning of life was not disclosed to him before he died?” thought Pierre. He recalled Karatáev and his death and involuntarily began to compare these two men, so different, and yet so similar in that they had both lived and both died and in the love he felt for both of them.

> Russian: «Неужели он умер в том злобном настроении, в котором он был тогда? Неужели не открылось ему перед смертью объяснение жизни?» думал Пьер. Он вспомнил о Каратаеве, о его смерти, и невольно стал сравнивать этих двух людей, столь различных, и, вместе с тем, столь похожих по любви, которую он имел к обоим, и потому, что оба жили и оба умерли.

[¶5] Pierre drove up to the house of the old prince in a most serious mood. The house had escaped the fire; it showed signs of damage but its general aspect was unchanged. The old footman, who met Pierre with a stern face as if wishing to make the visitor feel that the absence of the old prince had not disturbed the order of things in the house, informed him that the princess had gone to her own apartments, and that she received on Sundays.

> Russian: В самом серьезном расположении духа Пьер подъехал к дому старого князя. Дом этот уцелел. В нем видны были следы разрушения, но характер дома был тот же. Встретивший Пьера старый официант с строгим лицом, как будто желая дать почувствовать гостю, что отсутствие князя не нарушает порядка дома, сказал, что княжна изволила пройти в свои комнаты и принимает по воскресеньям.

[¶6] “Announce me. Perhaps she will see me,” said Pierre.

> Russian: — Доложи; может быть, примут, — сказал Пьер.

[¶7] “Yes, sir,” said the man. “Please step into the portrait gallery.”

> Russian: — Слушаю-с, — отвечал официант; — пожалуйте в портретную.

[¶8] A few minutes later the footman returned with Dessalles, who brought word from the princess that she would be very glad to see Pierre if he would excuse her want of ceremony and come upstairs to her apartment.

> Russian: Через несколько минут к Пьеру вышли официант и Десаль. Десаль от имени княжны передал Пьеру, что она очень рада видеть его и просит, если он извинит ее за бесцеремонность, войти наверх, в ее комнаты.

[¶9] In a rather low room lit by one candle sat the princess and with her another person dressed in black. Pierre remembered that the princess always had lady companions, but who they were and what they were like he never knew or remembered. “This must be one of her companions,” he thought, glancing at the lady in the black dress.

> Russian: В невысокой комнатке, освещенной одною свечей, сидела княжна и еще кто-то с ней, в черном платье. Пьер помнил, что при княжне всегда были компаньонки, но кто такие они, эти компаньонки, Пьер не знал и не помнил. «Это одна из компаньонок», подумал он, взглянув на даму в черном платье.

[¶10] The princess rose quickly to meet him and held out her hand.

> Russian: Княжна быстро встала ему навстречу и протянула руку.

[¶11] “Yes,” she said, looking at his altered face after he had kissed her hand, “so this is how we meet again. He spoke of you even at the very last,” she went on, turning her eyes from Pierre to her companion with a shyness that surprised him for an instant.

> Russian: — Да, — сказала она, всматриваясь в его изменившееся лицо после того, как он поцеловал ее руку, — вот как мы с вами встречаемся. — Он и последнее время часто говорил про вас, — сказала она, переводя свои глаза с Пьера на компаньонку с застенчивостью, которая на мгновение поразила Пьера.

[¶12] “I was so glad to hear of your safety. It was the first piece of good news we had received for a long time.” Again the princess glanced round at her companion with even more uneasiness in her manner and was about to add something, but Pierre interrupted her.

> Russian: — Я так была рада, узнав о вашем спасении. Это было единственное радостное известие, которое мы получили с давнего времени. — Опять еще беспокойнее княжна оглянулась на компаньонку и хотела что-то сказать; но Пьер перебил ее.

[¶13] “Just imagine—I knew nothing about him!” said he. “I thought he had been killed. All I know I heard at second hand from others. I only know that he fell in with the Rostóvs.... What a strange coincidence!”

> Russian: — Вы можете себе представить, что я ничего не знал про него, — сказал он. — Я считал его убитым. Всё, чтò я узнал, я узнал от других, через третьи руки. Я знаю только, что он попал к Ростовым... Какая судьба!

[¶14] Pierre spoke rapidly and with animation. He glanced once at the companion’s face, saw her attentive and kindly gaze fixed on him, and, as often happens when one is talking, felt somehow that this companion in the black dress was a good, kind, excellent creature who would not hinder his conversing freely with Princess Mary.

> Russian: Пьер говорил быстро, оживленно. Он взглянул раз на лицо компаньонки, увидал внимательно ласковый, любопытный взгляд, устремленный на него, и как это часто бывает во время разговора, он почему-то почувствовал, что эта компаньонка в черном платье — милое, доброе, славное существо, которое не помешает его задушевному разговору с княжной Марьей.

[¶15] But when he mentioned the Rostóvs, Princess Mary’s face expressed still greater embarrassment. She again glanced rapidly from Pierre’s face to that of the lady in the black dress and said:

> Russian: Но когда он сказал последние слова о Ростовых, замешательство в лице княжны Марьи выразилось еще сильнее. Она опять перебежала глазами с лица Пьера на лицо дамы в черном платье и сказала?

[¶16] “Do you really not recognize her?”

> Russian: — Вы не узнаете разве?

[¶17] Pierre looked again at the companion’s pale, delicate face with its black eyes and peculiar mouth, and something near to him, long forgotten and more than sweet, looked at him from those attentive eyes.

> Russian: Пьер взглянул еще раз на бледное, тонкое, с черными глазами и странным ртом, лицо компаньонки. Что-то родное, давно забытое и больше чем милое, смотрело на него из этих внимательных глаз.

[¶18] “But no, it can’t be!” he thought. “This stern, thin, pale face that looks so much older! It cannot be she. It merely reminds me of her.” But at that moment Princess Mary said, “Natásha!” And with difficulty, effort, and stress, like the opening of a door grown rusty on its hinges, a smile appeared on the face with the attentive eyes, and from that opening door came a breath of fragrance which suffused Pierre with a happiness he had long forgotten and of which he had not even been thinking—especially at that moment. It suffused him, seized him, and enveloped him completely. When she smiled doubt was no longer possible, it was Natásha and he loved her.

> Russian: «Но нет, это не может быть», подумал он. «Это строгое, худое и бледное, постаревшее лицо? Это не может быть она. Это только воспоминание того.» Но в это время княжна Марья сказала: «Наташа». И лицо, с внимательными глазами с трудом, с усилием, как отворяется заржавевшая дверь, — улыбнулось, и из этой растворенной двери вдруг пахнуло и обдало Пьера тем давно забытым счастием, о котором, в особенности теперь, он не думал. Пахнуло, охватило и поглотило его всего. Когда она улыбнулась, уже не могло быть сомнений: это была Наташа, и он любил ее.

[¶19] At that moment Pierre involuntarily betrayed to her, to Princess Mary, and above all to himself, a secret of which he himself had been unaware. He flushed joyfully yet with painful distress. He tried to hide his agitation. But the more he tried to hide it the more clearly—clearer than any words could have done—did he betray to himself, to her, and to Princess Mary that he loved her.

> Russian: В первую же минуту Пьер, невольно, и ей и княжне Марье, и главное самому себе, сказал неизвестную ему самому тайну. Он покраснел радостно и страдальчески болезненно. Он хотел скрыть свое волнение. Но чем больше он хотел скрыть его, тем яснее, — яснее, чем самыми определенными словами, — он себе, и ей, и княжне Марье говорил, что он любит ее.

[¶20] “No, it’s only the unexpectedness of it,” thought Pierre. But as soon as he tried to continue the conversation he had begun with Princess Mary he again glanced at Natásha, and a still-deeper flush suffused his face and a still-stronger agitation of mingled joy and fear seized his soul. He became confused in his speech and stopped in the middle of what he was saying.

> Russian: «Нет, это так, от неожиданности», подумал Пьер. Но только что он хотел продолжать начатый разговор с княжной Марьей, он опять взглянул на Наташу, и еще сильнейшая краска покрыла его лицо, — и еще сильнейшее волнение радости и страха охватило его душу. Он запутался в словах и остановился на середине речи.

[¶21] Pierre had failed to notice Natásha because he did not at all expect to see her there, but he had failed to recognize her because the change in her since he last saw her was immense. She had grown thin and pale, but that was not what made her unrecognizable; she was unrecognizable at the moment he entered because on that face whose eyes had always shone with a suppressed smile of the joy of life, now when he first entered and glanced at her there was not the least shadow of a smile: only her eyes were kindly attentive and sadly interrogative.

> Russian: Пьер не заметил Наташи, потому что он никак не ожидал видеть ее тут, но он не узнал ее потому, что происшедшая в ней, с тех пор как он не видал ее, перемена была огромна. Она похудела и побледнела. Но не это делало ее неузнаваемою: ее нельзя было узнать в первую минуту, как он вошел, потому что на этом лице, в глазах которого прежде всегда светилась затаенная улыбка радости жизни, теперь, когда он вошел и в первый раз взглянул на нее, не было и тени улыбки; были одни глаза, внимательные, добрые, и печально-вопросительные.

[¶22] Pierre’s confusion was not reflected by any confusion on Natásha’s part, but only by the pleasure that just perceptibly lit up her whole face.

> Russian: Смущение Пьера не отразилось на Наташе смущением, но только удовольствием, чуть заметно осветившим всё ее лицо.

## 328. Book Fifteen · Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/328/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/328/#p-N

[¶0] “She has come to stay with me,” said Princess Mary. “The count and countess will be here in a few days. The countess is in a dreadful state; but it was necessary for Natásha herself to see a doctor. They insisted on her coming with me.”

> Russian: — Она приехала гостить ко мне, — сказала княжна Марья. — Граф и графиня будут на-днях. Графиня в ужасном положении. Но Наташе самой нужно было видеть доктора. Ее насильно отослали со мной.

[¶1] “Yes, is there a family free from sorrow now?” said Pierre, addressing Natásha. “You know it happened the very day we were rescued. I saw him. What a delightful boy he was!”

> Russian: — Да, есть ли семья без своего горя? — сказал Пьер, обращаясь к Наташе. — Вы знаете, что это было в тот самый день, как нас освободили. Я видел его. Какой был прелестный мальчик!

[¶2] Natásha looked at him, and by way of answer to his words her eyes widened and lit up.

> Russian: Наташа смотрела на него, и в ответ на его слова только больше открылись и засветились ее глаза.

[¶3] “What can one say or think of as a consolation?” said Pierre. “Nothing! Why had such a splendid boy, so full of life, to die?”

> Russian: — Чтò можно сказать или подумать в утешенье? — сказал Пьер. — Ничего. Зачем было умирать такому славному, полному жизни мальчику?

[¶4] “Yes, in these days it would be hard to live without faith...” remarked Princess Mary.

> Russian: — Да, в наше время трудно жить бы было без веры... — сказала княжна Марья.

[¶5] “Yes, yes, that is really true,” Pierre hastily interrupted her. “Why is it true?” Natásha asked, looking attentively into Pierre’s eyes.

> Russian: — Да, да. Вот это истинная правда, — поспешно перебил Пьер. — Отчего? — спросила Наташа, внимательно глядя в глаза Пьеру.

[¶6] “How can you ask why?” said Princess Mary. “The thought alone of what awaits...”

> Russian: — Как отчего? — сказала княжна Марья. — Одна мысль о том, что ждет там...

[¶7] Natásha without waiting for Princess Mary to finish again looked inquiringly at Pierre.

> Russian: Наташа, не дослушав княжны Марьи, опять вопросительно поглядела на Пьера.

[¶8] “And because,” Pierre continued, “only one who believes that there is a God ruling us can bear a loss such as hers and... yours.”

> Russian: — И оттого, — продолжал Пьер, — что только тот человек, который верит в то, что есть Бог, управляющий нами, может перенести такую потерю как ее и... ваша, — сказал Пьер.

[¶9] Natásha had already opened her mouth to speak but suddenly stopped. Pierre hurriedly turned away from her and again addressed Princess Mary, asking about his friend’s last days. Pierre’s confusion had now almost vanished, but at the same time he felt that his freedom had also completely gone. He felt that there was now a judge of his every word and action whose judgment mattered more to him than that of all the rest of the world. As he spoke now he was considering what impression his words would make on Natásha. He did not purposely say things to please her, but whatever he was saying he regarded from her standpoint.

> Russian: Наташа раскрыла уже рот, желая сказать что-то, но вдруг остановилась. Пьер поспешил отвернуться от нее и обратился опять к княжне Марье с вопросом о последних днях жизни своего друга. — Смущение Пьера теперь почти исчезло; но вместе с тем он чувствовал, что исчезла вся его прежняя свобода. Он чувствовал, что над каждым его словом, действием, теперь есть судья, суд которого дороже ему суда всех людей в мире. Он теперь говорил и вместе с своими словами соображал то впечатление, которое производили его слова на Наташу. Он не говорил нарочно того, чтò бы могло понравиться ей; но чтò бы он ни говорил, он с ее точки зрения судил себя.

[¶10] Princess Mary—reluctantly as is usual in such cases—began telling of the condition in which she had found Prince Andrew. But Pierre’s face quivering with emotion, his questions and his eager restless expression, gradually compelled her to go into details which she feared to recall for her own sake.

> Russian: Княжна Марья неохотно, как это всегда бывает, начала рассказывать про то положение, в котором она застала князя Андрея. Но вопросы Пьера, его оживленно беспокойный взгляд, его дрожащее от волнения лицо понемногу заставили ее вдаться в подробности, которые она боялась для самой себя возобновлять в воображеньи.

[¶11] “Yes, yes, and so...?” Pierre kept saying as he leaned toward her with his whole body and eagerly listened to her story. “Yes, yes... so he grew tranquil and softened? With all his soul he had always sought one thing—to be perfectly good—so he could not be afraid of death. The faults he had—if he had any—were not of his making. So he did soften?... What a happy thing that he saw you again,” he added, suddenly turning to Natásha and looking at her with eyes full of tears.

> Russian: — Да, да, так, так... — говорил Пьер, нагнувшись вперед всем телом над княжной Марьей и жадно вслушиваясь в ее рассказ. — Да, да; так он успокоился? смягчился? Он так всеми силами души всегда искал одного: быть вполне хорошим, что он не мог бояться смерти. Недостатки, которые были в нем — если они были — происходили не от него. Так он смягчился? — говорил Пьер. — Какое счастье, что он свиделся с вами, — сказал он Наташе, вдруг обращаясь к ней и глядя на нее полными слез глазами.

[¶12] Natásha’s face twitched. She frowned and lowered her eyes for a moment. She hesitated for an instant whether to speak or not.

> Russian: Лицо Наташи вздрогнуло. Она нахмурилась и на мгновенье опустила глаза. С минуту она колебалась: говорить или не говорить?

[¶13] “Yes, that was happiness,” she then said in her quiet voice with its deep chest notes. “For me it certainly was happiness.” She paused. “And he... he... he said he was wishing for it at the very moment I entered the room....” Natásha’s voice broke. She blushed, pressed her clasped hands on her knees, and then controlling herself with an evident effort lifted her head and began to speak rapidly.

> Russian: — Да, это было счастье, — сказала она тихим грудным голосом; — для меня наверное это было счастье. — Она помолчала. — И он... он... он говорил, что он желал этого, в ту минуту, как я пришла к нему... — Голос Наташи оборвался. Она покраснела, сжала руки на коленках и вдруг, видимо сделав усилие над собой, подняла голову и быстро начала говорить:

[¶14] “We knew nothing of it when we started from Moscow. I did not dare to ask about him. Then suddenly Sónya told me he was traveling with us. I had no idea and could not imagine what state he was in, all I wanted was to see him and be with him,” she said, trembling, and breathing quickly. And not letting them interrupt her she went on to tell what she had never yet mentioned to anyone—all she had lived through during those three weeks of their journey and life at Yaroslávl.

> Russian: — Мы ничего не знали, когда ехали из Москвы. Я не смела спросить про него. И вдруг Соня сказала мне, что он с нами. Я ничего не думала, не могла представить себе, в каком он положении; мне только надо было видеть его, быть с ним, — говорила она, дрожа и задыхаясь. И не давая перебивать себя, она рассказала то, чего она еще никогда, никому не рассказывала: всё то, чтò она пережила в те три недели их путешествия и жизни в Ярославле.

[¶15] Pierre listened to her with lips parted and eyes fixed upon her full of tears. As he listened he did not think of Prince Andrew, nor of death, nor of what she was telling. He listened to her and felt only pity for her, for what she was suffering now while she was speaking.

> Russian: Пьер слушал ее с раскрытым ртом и не спуская с нее своих глаз, полных слезами. Слушая ее, он не думал ни о князе Андрее, ни о смерти, ни о том, чтò она рассказывала. Он слушал ее и только жалел ее за то страдание, которое она испытывала теперь, рассказывая.

[¶16] Princess Mary, frowning in her effort to hold back her tears, sat beside Natásha, and heard for the first time the story of those last days of her brother’s and Natásha’s love.

> Russian: Княжна, сморщившись от желания удержать слезы, сидела подле Наташи и слушала в первый раз историю этих последних дней любви своего брата с Наташей.

[¶17] Evidently Natásha needed to tell that painful yet joyful tale.

> Russian: Этот мучительный и радостный рассказ видимо был необходим для Наташи.

[¶18] She spoke, mingling most trifling details with the intimate secrets of her soul, and it seemed as if she could never finish. Several times she repeated the same thing twice.

> Russian: Она говорила, перемешивая ничтожнейшие подробности с задушевнейшими тайнами, и, казалось, никогда не могла кончить. Несколько раз она повторяла то же самое.

[¶19] Dessalles’ voice was heard outside the door asking whether little Nicholas might come in to say good night.

> Russian: За дверью послышался голос Десаля, спрашивавшего, можно ли Николушке войти проститься.

[¶20] “Well, that’s all—everything,” said Natásha. She got up quickly just as Nicholas entered, almost ran to the door which was hidden by curtains, struck her head against it, and rushed from the room with a moan either of pain or sorrow.

> Russian: — Да вот и всё, всё... — сказала Наташа. Она быстро встала, в то время как входил Николушка, и почти побежала к двери, стукнулась головой о дверь, прикрытую портьерой, и со стоном не то боли, не то печали, вырвалась из комнаты.

[¶21] Pierre gazed at the door through which she had disappeared and did not understand why he suddenly felt all alone in the world.

> Russian: Пьер смотрел на дверь, в которую она вышла, и не понимал, отчего он вдруг остался один во всем мире.

[¶22] Princess Mary roused him from his abstraction by drawing his attention to her nephew who had entered the room.

> Russian: Княжна Марья вызвала его из рассеянности, обратив его внимание на племянника, который вошел в комнату.

[¶23] At that moment of emotional tenderness young Nicholas’ face, which resembled his father’s, affected Pierre so much that when he had kissed the boy he got up quickly, took out his handkerchief, and went to the window. He wished to take leave of Princess Mary, but she would not let him go.

> Russian: Лицо Николушки, похожее на отца, в минуту душевного размягчения, в котором Пьер теперь находился, так на него подействовало, что он, поцеловав Николушку, поспешно встал и, достав платок, отошел к окну. Он хотел проститься с княжной Марьей, но она удержала его.

[¶24] “No, Natásha and I sometimes don’t go to sleep till after two, so please don’t go. I will order supper. Go downstairs, we will come immediately.”

> Russian: — Нет, мы с Наташей не спим иногда до третьего часа; пожалуйста посидите. Я велю дать ужинать. Подите вниз; мы сейчас придем.

[¶25] Before Pierre left the room Princess Mary told him: “This is the first time she has talked of him like that.”

> Russian: Прежде, чем Пьер вышел, княжна сказала ему: — Это в первый раз она так говорила о нем.

## 329. Book Fifteen · Chapter XVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/329/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/329/#p-N

[¶0] Pierre was shown into the large, brightly lit dining room; a few minutes later he heard footsteps and Princess Mary entered with Natásha. Natásha was calm, though a severe and grave expression had again settled on her face. They all three of them now experienced that feeling of awkwardness which usually follows after a serious and heartfelt talk. It is impossible to go back to the same conversation, to talk of trifles is awkward, and yet the desire to speak is there and silence seems like affectation. They went silently to table. The footmen drew back the chairs and pushed them up again. Pierre unfolded his cold table napkin and, resolving to break the silence, looked at Natásha and at Princess Mary. They had evidently both formed the same resolution; the eyes of both shone with satisfaction and a confession that besides sorrow life also has joy.

> Russian: Пьера провели в освещенную большую столовую; через несколько минут послышались шаги, и княжна с Наташей вошли в комнату. Наташа была спокойна, хотя строгое, без улыбки, выражение теперь опять установилось на ее лице. Княжна Марья, Наташа и Пьер одинаково испытывали то чувство неловкости, которое следует обыкновенно за оконченным, серьезным и задушевным разговором. Продолжать прежний разговор невозможно; говорить о пустяках, — совестно, а молчать неприятно, потому что хочется говорить, а этим молчанием как будто притворяешься. Они молча подошли к столу. Официанты отодвинули и пододвинули стулья. Пьер развернул холодную салфетку и, решившись прервать молчание, взглянул на Наташу и княжну Марью. Обе очевидно в то же время решились на то же: у обеих в глазах светилось довольство жизнью и признание того, что кроме горя есть и радости.

[¶1] “Do you take vodka, Count?” asked Princess Mary, and those words suddenly banished the shadows of the past. “Now tell us about yourself,” said she. “One hears such improbable wonders about you.”

> Russian: — Вы пьете водку, граф? — сказала княжна Марья, и эти словà вдруг разогнали тени прошедшего. — Расскажите же про себя, — сказала княжна Марья, — про вас рассказывают такие невероятные чудеса.

[¶2] “Yes,” replied Pierre with the smile of mild irony now habitual to him. “They even tell me wonders I myself never dreamed of! Mary Abrámovna invited me to her house and kept telling me what had happened, or ought to have happened, to me. Stepán Stepánych also instructed me how I ought to tell of my experiences. In general I have noticed that it is very easy to be an interesting man (I am an interesting man now); people invite me out and tell me all about myself.”

> Russian: — Да, — с своею теперь привычною улыбкой кроткой насмешки отвечал Пьер. — Мне самому даже рассказывают про такие чудеса, каких я и во сне не видел. Марья Абрамовна приглашала меня к себе и всё рассказывала мне, чтò со мной случилось или должно было случиться. Степан Степаныч тоже научил меня, как мне надо рассказывать. Вообще я заметил, что быть интересным человеком очень покойно (я теперь интересный человек); меня зовут, и мне рассказывают.

[¶3] Natásha smiled and was on the point of speaking.

> Russian: Наташа улыбнулась и хотела что-то сказать.

[¶4] “We have been told,” Princess Mary interrupted her, “that you lost two millions in Moscow. Is that true?”

> Russian: — Нам рассказывали, — перебила ее княжна Марья, — что вы в Москве потеряли два миллиона. Правда это?

[¶5] “But I am three times as rich as before,” returned Pierre. Though the position was now altered by his decision to pay his wife’s debts and to rebuild his houses, Pierre still maintained that he had become three times as rich as before.

> Russian: — А я стал втрое богаче, — сказал Пьер. Пьер несмотря на то, что долги жены и необходимость построек изменили его делà, продолжал рассказывать, что он стал втрое богаче.

[¶6] “What I have certainly gained is freedom,” he began seriously, but did not continue, noticing that this theme was too egotistic.

> Russian: — Чтò я выиграл несомненно, — сказал он, — так это свободу... — начал он было серьезно; но раздумал продолжать, заметив, что это был слишком эгоистический предмет разговора.

[¶7] “And are you building?”

> Russian: — А вы строитесь?

[¶8] “Yes. Savélich says I must!” “Tell me, you did not know of the countess’ death when you decided to remain in Moscow?” asked Princess Mary and immediately blushed, noticing that her question, following his mention of freedom, ascribed to his words a meaning he had perhaps not intended.

> Russian: — Да, Савельич велит. — Скажите, вы не знали еще о кончине графини, когда остались в Москве? — сказала княжна Марья и тотчас же покраснела, заметив, что, делая этот вопрос вслед за его словами о том, что он свободен, она приписывает его словам такое значение, которого они может быть не имели.

[¶9] “No,” answered Pierre, evidently not considering awkward the meaning Princess Mary had given to his words. “I heard of it in Orël and you cannot imagine how it shocked me. We were not an exemplary couple,” he added quickly, glancing at Natásha and noticing on her face curiosity as to how he would speak of his wife, “but her death shocked me terribly. When two people quarrel they are always both in fault, and one’s own guilt suddenly becomes terribly serious when the other is no longer alive. And then such a death... without friends and without consolation! I am very, very sorry for her,” he concluded, and was pleased to notice a look of glad approval on Natásha’s face.

> Russian: — Нет, — отвечал Пьер, не найдя очевидно неловким то толкование, которое дала княжна Марья его упоминанию о своей свободе. — Я узнал это в Орле, и вы не можете себе вообразить, как меня это поразило. Мы не были примерные супруги, — сказал он быстро, взглянув на Наташу, и заметив в лице ее любопытство о том, как он отзовется о своей жене. — Но смерть эта меня страшно поразила. Когда два человека ссорятся — всегда оба виноваты. И своя вина делается вдруг страшно тяжела перед человеком, которого уже нет больше. И потом такая смерть... без друзей, без утешения. Мне очень, очень жаль ее, — кончил он, и с удовольствием заметил радостное одобрение на лице Наташи.

[¶10] “Yes, and so you are once more an eligible bachelor,” said Princess Mary.

> Russian: — Да, вот вы опять холостяк и жених, — сказала княжна Марья.

[¶11] Pierre suddenly flushed crimson and for a long time tried not to look at Natásha. When he ventured to glance her way again her face was cold, stern, and he fancied even contemptuous.

> Russian: Пьер вдруг багрово покраснел и долго старался не смотреть на Наташу. Когда он решился взглянуть на нее, лицо ее было холодно, строго и даже презрительно, как ему показалось.

[¶12] “And did you really see and speak to Napoleon, as we have been told?” said Princess Mary.

> Russian: — Но вы точно видели и говорили с Наполеоном, как нам рассказывали? — сказала княжна Марья.

[¶13] Pierre laughed.

> Russian: Пьер засмеялся.

[¶14] “No, not once! Everybody seems to imagine that being taken prisoner means being Napoleon’s guest. Not only did I never see him but I heard nothing about him—I was in much lower company!”

> Russian: — Ни разу, никогда. Всегда всем кажется, что быть в плену, значит быть в гостях у Наполеона. Я не только не видал его, но и не слыхал о нем. Я был в гораздо худшем обществе.

[¶15] Supper was over, and Pierre who at first declined to speak about his captivity was gradually led on to do so.

> Russian: Ужин кончался, и Пьер, сначала отказывавшийся от рассказа о своем плене, понемногу вовлекся в этот рассказ.

[¶16] “But it’s true that you remained in Moscow to kill Napoleon?” Natásha asked with a slight smile. “I guessed it then when we met at the Súkharev tower, do you remember?”

> Russian: — Но ведь правда, что вы остались, чтоб убить Наполеона? — спросила его Наташа, слегка улыбаясь. — Я тогда догадалась, когда мы вас встретили у Сухаревой башни; помните?

[¶17] Pierre admitted that it was true, and from that was gradually led by Princess Mary’s questions and especially by Natásha’s into giving a detailed account of his adventures.

> Russian: Пьер признался, что это была правда и с этого вопроса, понемногу руководимый вопросами княжны Марьи и в особенности Наташи, вовлекся в подробный рассказ о своих похождениях.

[¶18] At first he spoke with the amused and mild irony now customary with him toward everybody and especially toward himself, but when he came to describe the horrors and sufferings he had witnessed he was unconsciously carried away and began speaking with the suppressed emotion of a man re-experiencing in recollection strong impressions he has lived through.

> Russian: Сначала он рассказывал с тем насмешливым, кротким взглядом, который он имел теперь на людей и в особенности на самого себя; но потом, когда он дошел до рассказа об ужасах и страданиях, которые он видел, он, сам того не замечая, увлекся и стал говорить с сдержанным волнением человека, в воспоминании переживающего сильные впечатления.

[¶19] Princess Mary with a gentle smile looked now at Pierre and now at Natásha. In the whole narrative she saw only Pierre and his goodness. Natásha, leaning on her elbow, the expression of her face constantly changing with the narrative, watched Pierre with an attention that never wandered—evidently herself experiencing all that he described. Not only her look, but her exclamations and the brief questions she put, showed Pierre that she understood just what he wished to convey. It was clear that she understood not only what he said but also what he wished to, but could not, express in words. The account Pierre gave of the incident with the child and the woman for protecting whom he was arrested was this: “It was an awful sight—children abandoned, some in the flames... One was snatched out before my eyes... and there were women who had their things snatched off and their earrings torn out...” he flushed and grew confused. “Then a patrol arrived and all the men—all those who were not looting, that is—were arrested, and I among them.” “I am sure you’re not telling us everything; I am sure you did something...” said Natásha and pausing added, “something fine?”

> Russian: Княжна Марья, с кроткою улыбкой, смотрела то на Пьера, то на Наташу. Она во всем этом рассказе видела только Пьера и его доброту. Наташа, облокотившись на руку, с постоянно изменяющимся, вместе с рассказом, выражением лица, следила, ни на минуту не отрываясь, за Пьером, видимо переживая с ним вместе то, чтò он рассказывал. Не только ее взгляд, но восклицания и короткие вопросы, которые она делала, показывали Пьеру, что из того, чтò он рассказывал, она понимала именно то, чтò он хотел передать. Видно было, что она понимала не только то, чтò он рассказывал, но и то, чтò он хотел бы и не мог выразить словами. Про эпизод свой с ребенком и женщиной, за защиту которых он был взят, Пьер рассказал таким образом: — Это было ужасное зрелище, дети брошены, некоторые в огне... При мне вытащили ребенка... женщины, с которых стаскивали вещи, вырывали серьги... Пьер покраснел и замялся. — Тут приехал разъезд и всех тех, которые не грабили, всех мужчин забрали. И меня. — Вы верно не всё рассказываете; вы верно сделали что-нибудь... — сказала Наташа и помолчала, — хорошее.

[¶20] Pierre continued. When he spoke of the execution he wanted to pass over the horrible details, but Natásha insisted that he should not omit anything.

> Russian: Пьер продолжал рассказывать дальше. Когда он рассказывал про казнь, он хотел обойти страшные подробности; но Наташа требовала, чтоб он ничего не пропускал.

[¶21] Pierre began to tell about Karatáev, but paused. By this time he had risen from the table and was pacing the room, Natásha following him with her eyes. Then he added:

> Russian: Пьер начал было рассказывать про Каратаева (он уже встал из-за стола и ходил, Наташа следила за ним глазами) и остановился.

[¶22] “No, you can’t understand what I learned from that illiterate man—that simple fellow.”

> Russian: — Нет, вы не можете понять, чему я научился у этого безграмотного человека — дурачка.

[¶23] “Yes, yes, go on!” said Natásha. “Where is he?”

> Russian: — Нет, нет, говорите, — сказала Наташа. — Он где же?

[¶24] “They killed him almost before my eyes.” And Pierre, his voice trembling continually, went on to tell of the last days of their retreat, of Karatáev’s illness and his death.

> Russian: — Его убили почти при мне. — И Пьер стал рассказывать последнее время их отступления, болезнь Каратаева (голос его дрожал беспрестанно) и его смерть.

[¶25] He told of his adventures as he had never yet recalled them. He now, as it were, saw a new meaning in all he had gone through. Now that he was telling it all to Natásha he experienced that pleasure which a man has when women listen to him—not clever women who when listening either try to remember what they hear to enrich their minds and when opportunity offers to retell it, or who wish to adopt it to some thought of their own and promptly contribute their own clever comments prepared in their little mental workshop—but the pleasure given by real women gifted with a capacity to select and absorb the very best a man shows of himself. Natásha without knowing it was all attention: she did not lose a word, no single quiver in Pierre’s voice, no look, no twitch of a muscle in his face, nor a single gesture. She caught the unfinished word in its flight and took it straight into her open heart, divining the secret meaning of all Pierre’s mental travail.

> Russian: Пьер рассказывал свои похождения так, как он никогда еще не вспоминал их. Он видел теперь как будто новое значение во всем том, что он пережил. Теперь, когда он рассказывал всё это Наташе, он испытывал то редкое наслаждение, которое дают женщины, слушая мужчину, — не умные женщины, которые, слушая, стараются или запомнить, чтò им говорят, для того чтоб обогатить свой ум и, при случае, пересказать то же или приладить рассказываемое к своему и сообщить поскорее свои умные речи, выработанные в своем маленьком, умственном хозяйстве; а то наслажденье, которое дают настоящие женщины, одаренные способностью выбирания и всасыванья в себя всего лучшего, чтò только есть в проявлениях мужчины. Наташа, сама не зная этого, была вся внимание: она не упускала ни слова, ни колебания голоса, ни взгляда, ни вздрагиванья мускула лица, ни жеста Пьера. Она на лету ловила еще невысказанное слово и прямо вносила в свое раскрытое сердце, угадывая тайный смысл всей душевной работы Пьера.

[¶26] Princess Mary understood his story and sympathized with him, but she now saw something else that absorbed all her attention. She saw the possibility of love and happiness between Natásha and Pierre, and the first thought of this filled her heart with gladness.

> Russian: Княжна Марья понимала рассказ, сочувствовала ему, но она теперь видела другое, чтò поглощало всё ее внимание; она видела возможность любви и счастия между Наташей и Пьером. И эта в первый раз пришедшая ей мысль наполняла ее душу радостию.

[¶27] It was three o’clock in the morning. The footmen came in with sad and stern faces to change the candles, but no one noticed them.

> Russian: Было три часа ночи. Официанты с грустными, строгими лицами приходили переменять свечи, но никто не замечал их.

[¶28] Pierre finished his story. Natásha continued to look at him intently with bright, attentive, and animated eyes, as if trying to understand something more which he had perhaps left untold. Pierre in shamefaced and happy confusion glanced occasionally at her, and tried to think what to say next to introduce a fresh subject. Princess Mary was silent. It occurred to none of them that it was three o’clock and time to go to bed.

> Russian: Пьер кончил свой рассказ. Наташа блестящими, оживленными глазами продолжала упорно и внимательно глядеть на Пьера, как будто желая понять еще то остальное, чтò он не высказал, может быть. Пьер в стыдливом и счастливом смущении изредка взглядывал на нее и придумывал, чтò сказать теперь, чтобы перевести разговор на другой предмет. Княжна Марья молчала. Никому в голову не приходило, что три часа ночи, и что пора спать.

[¶29] “People speak of misfortunes and sufferings,” remarked Pierre, “but if at this moment I were asked: ‘Would you rather be what you were before you were taken prisoner, or go through all this again?’ then for heaven’s sake let me again have captivity and horseflesh! We imagine that when we are thrown out of our usual ruts all is lost, but it is only then that what is new and good begins. While there is life there is happiness. There is much, much before us. I say this to you,” he added, turning to Natásha.

> Russian: — Говорят: несчастия, страдания, — сказал Пьер, — Да ежели бы сейчас, сию минуту мне сказали: хочешь оставаться, чем ты был до плена, или с начала пережить всё это? Ради Бога, еще раз плен и лошадиное мясо. Мы думаем, что как нас выкинет из привычной дорожки, всё пропало: а тут только начинается новое, хорошее. Пока есть жизнь, есть и счастье. Впереди много, много. Это я вам говорю, — сказал он, обращаясь к Наташе.

[¶30] “Yes, yes,” she said, answering something quite different. “I too should wish nothing but to relive it all from the beginning.”

> Russian: — Да, да, — сказала она, отвечая на совсем другое, — и я ничего бы не желала, как только пережить всё сначала.

[¶31] Pierre looked intently at her.

> Russian: Пьер внимательно посмотрел на нее.

[¶32] “Yes, and nothing more,” said Natásha.

> Russian: — Да, и больше ничего, — подтвердила Наташа.

[¶33] “It’s not true, not true!” cried Pierre. “I am not to blame for being alive and wishing to live—nor you either.”

> Russian: — Неправда, неправда, — закричал Пьер. — Я не виноват, что я жив и хочу жить; и вы тоже.

[¶34] Suddenly Natásha bent her head, covered her face with her hands, and began to cry.

> Russian: Вдруг Наташа опустила голову на руки и заплакала.

[¶35] “What is it, Natásha?” said Princess Mary.

> Russian: — Чтò ты, Наташа? — сказала княжна Марья.

[¶36] “Nothing, nothing.” She smiled at Pierre through her tears. “Good night! It is time for bed.”

> Russian: — Ничего, ничего. — Она улыбнулась сквозь слезы Пьеру. — Прощайте, пора спать.

[¶37] Pierre rose and took his leave.

> Russian: Пьер встал и простился. —————

[¶38] Princess Mary and Natásha met as usual in the bedroom. They talked of what Pierre had told them. Princess Mary did not express her opinion of Pierre nor did Natásha speak of him.

> Russian: Княжна Марья и Наташа, как и всегда, сошлись в спальне. Они поговорили о том, чтò рассказывал Пьер. Княжна Марья не говорила своего мнения о Пьере. Наташа тоже не говорила о нем.

[¶39] “Well, good night, Mary!” said Natásha. “Do you know, I am often afraid that by not speaking of him” (she meant Prince Andrew) “for fear of not doing justice to our feelings, we forget him.”

> Russian: — Ну прощай, Мари, — сказала Наташа. — Знаешь, я часто боюсь, что мы не говорим о нем (князе Андрее), как будто мы боимся унизить наше чувство, и забываем.

[¶40] Princess Mary sighed deeply and thereby acknowledged the justice of Natásha’s remark, but she did not express agreement in words.

> Russian: Княжна Марья тяжело вздохнула и этим вздохом признала справедливость слов Наташи; но словами она не согласилась с ней.

[¶41] “Is it possible to forget?” said she.

> Russian: — Разве можно забыть? — сказала она.

[¶42] “It did me so much good to tell all about it today. It was hard and painful, but good, very good!” said Natásha. “I am sure he really loved him. That is why I told him... Was it all right?” she added, suddenly blushing.

> Russian: — Мне так хорошо было нынче рассказать всё; и тяжело, и больно, и хорошо. Очень хорошо, — сказала Наташа; — я уверена, что он точно любил его. От этого я рассказала ему... ничего, что я рассказала ему? — вдруг покраснев, спросила она.

[¶43] “To tell Pierre? Oh, yes. What a splendid man he is!” said Princess Mary.

> Russian: — Пьеру? О нет! Какой он прекрасный, — сказала княжна Марья.

[¶44] “Do you know, Mary...” Natásha suddenly said with a mischievous smile such as Princess Mary had not seen on her face for a long time, “he has somehow grown so clean, smooth, and fresh—as if he had just come out of a Russian bath; do you understand? Out of a moral bath. Isn’t it true?”

> Russian: — Знаешь, Мари, — вдруг сказала Наташа, с шаловливою улыбкой, которой давно не видала княжна Марья на ее лице. — Он сделался какой-то чистый, гладкий, свежий; точно из бани; ты понимаешь? — морально из бани. Правда?

[¶45] “Yes,” replied Princess Mary. “He has greatly improved.”

> Russian: — Да, — сказала княжна Марья, — он много выиграл.

[¶46] “With a short coat and his hair cropped; just as if, well, just as if he had come straight from the bath... Papa used to...”

> Russian: — И сюртучек коротенький и стриженые вòлосы; точно, ну точно из бани... папа бывало...

[¶47] “I understand why he” (Prince Andrew) “liked no one so much as him,” said Princess Mary.

> Russian: — Я понимаю, что он (князь Андрей) никого так не любил, как его, — сказала княжна Марья.

[¶48] “Yes, and yet he is quite different. They say men are friends when they are quite different. That must be true. Really he is quite unlike him—in everything.”

> Russian: — Да, и он особенный от него. Говорят, что дружны мужчины, когда совсем особенные. Должно быть, это правда. Правда, он совсем на него не похож ничем?

[¶49] “Yes, but he’s wonderful.”

> Russian: — Да, и чудесный.

[¶50] “Well, good night,” said Natásha. And the same mischievous smile lingered for a long time on her face as if it had been forgotten there.

> Russian: — Ну, прощай, — отвечала Наташа. И та же шаловливая улыбка, как бы забывшись, долго оставалась на ее лице.

## 330. Book Fifteen · Chapter XVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/330/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/330/#p-N

[¶0] It was a long time before Pierre could fall asleep that night. He paced up and down his room, now turning his thoughts on a difficult problem and frowning, now suddenly shrugging his shoulders and wincing, and now smiling happily.

> Russian: Пьер долго не мог заснуть в этот день; он взад и вперед ходил по комнате, то нахмурившись, вдумываясь во что-то трудное, то вдруг пожимая плечами и вздрагивая, то счастливо улыбаясь.

[¶1] He was thinking of Prince Andrew, of Natásha, and of their love, at one moment jealous of her past, then reproaching himself for that feeling. It was already six in the morning and he still paced up and down the room.

> Russian: Он думал о князе Андрее, о Наташе, об их любви, и то ревновал ее к прошедшему, то упрекал, то прощал себя за это. Было уже шесть часов утра, а он всё ходил по комнате.

[¶2] “Well, what’s to be done if it cannot be avoided? What’s to be done? Evidently it has to be so,” said he to himself, and hastily undressing he got into bed, happy and agitated but free from hesitation or indecision.

> Russian: «Ну чтò же делать; уж если нельзя без этого? Чтò же делать?! Значит так надо», — сказал он себе и поспешно раздевшись, лег в постель, счастливый и взволнованный, но без сомнений и нерешительностей.

[¶3] “Strange and impossible as such happiness seems, I must do everything that she and I may be man and wife,” he told himself.

> Russian: «Надо, как ни странно, как ни невозможно это счастье — надо сделать всё для того, чтобы быть с ней мужем и женой», сказал он себе.

[¶4] A few days previously Pierre had decided to go to Petersburg on the Friday. When he awoke on the Thursday, Savélich came to ask him about packing for the journey.

> Russian: Пьер еще за несколько дней перед этим назначил в пятницу день своего отъезда в Петербург. Когда он проснулся, в четверг, Савельич пришел к нему за приказаниями об укладке вещей в дорогу.

[¶5] “What, to Petersburg? What is Petersburg? Who is there in Petersburg?” he asked involuntarily, though only to himself. “Oh, yes, long ago before this happened I did for some reason mean to go to Petersburg,” he reflected. “Why? But perhaps I shall go. What a good fellow he is and how attentive, and how he remembers everything,” he thought, looking at Savélich’s old face, “and what a pleasant smile he has!” “Well, Savélich, do you still not wish to accept your freedom?” Pierre asked him.

> Russian: «Как в Петербург? Чтò такое Петербург? Кто в Петербурге?» невольно, хотя и про себя спросил он. «Да, что-то такое давно, еще прежде, чем это случилось, я зачем-то собирался в Петербург», вспомнил он. «Отчего же? я и поеду может быть. Какой он добрый, внимательный, как всё помнит»! подумал он, глядя на старое лицо Савельича. «И какая улыбка приятная»! подумал он. — Чтò ж, всё не хочешь на волю, Савельич? — спросил Пьер.

[¶6] “What’s the good of freedom to me, your excellency? We lived under the late count—the kingdom of heaven be his!—and we have lived under you too, without ever being wronged.”

> Russian: — Зачем мне, ваше сиятельство, воля? При покойном графе, царство небесное, жили и при вас обиды не видали.

[¶7] “And your children?”

> Russian: — Ну, а дети?

[¶8] “The children will live just the same. With such masters one can live.”

> Russian: — И дети проживут, ваше сиятельство: за такими господами жить можно.

[¶9] “But what about my heirs?” said Pierre. “Supposing I suddenly marry... it might happen,” he added with an involuntary smile.

> Russian: — Ну, а наследники мои? — сказал Пьер. — Вдруг я женюсь... Ведь может случиться, — прибавил он с невольною улыбкой.

[¶10] “If I may take the liberty, your excellency, it would be a good thing.”

> Russian: — И осмеливаюсь доложить: хорошее дело, ваше сиятельство.

[¶11] “How easy he thinks it,” thought Pierre. “He doesn’t know how terrible it is and how dangerous. Too soon or too late... it is terrible!”

> Russian: «Как он думает это легко», — подумал Пьер. «Он не знает, как это страшно, как опасно. Слишком рано или слишком поздно... Страшно!»

[¶12] “So what are your orders? Are you starting tomorrow?” asked Savélich.

> Russian: — Как же изволите приказать? Завтра изволите ехать? — спросил Савельич.

[¶13] “No, I’ll put it off for a bit. I’ll tell you later. You must forgive the trouble I have put you to,” said Pierre, and seeing Savélich smile, he thought: “But how strange it is that he should not know that now there is no Petersburg for me, and that that must be settled first of all! But probably he knows it well enough and is only pretending. Shall I have a talk with him and see what he thinks?” Pierre reflected. “No, another time.”

> Russian: — Нет; я немножко отложу. Я тогда скажу. Ты меня извини за хлопоты, — сказал Пьер и, глядя на улыбку Савельича, подумал: «как странно однако, что он не знает, что теперь нет никакого Петербурга и что прежде всего надо, чтобы решилось то. Впрочем, он верно знает, но только притворяется. Поговорить с ним? Как он думает?» подумал Пьер. «Нет, после когда-нибудь».

[¶14] At breakfast Pierre told the princess, his cousin, that he had been to see Princess Mary the day before and had there met—“Whom do you think? Natásha Rostóva!”

> Russian: За завтраком Пьер сообщил княжне, что он был вчера у княжны Марьи и застал там, — можете себе представить кого? — Наташу Ростову!

[¶15] The princess seemed to see nothing more extraordinary in that than if he had seen Anna Semënovna.

> Russian: Княжна сделала вид, что она в этом известии не видит ничего более необыкновенного, как в том, что Пьер видел Анну Семеновну.

[¶16] “Do you know her?” asked Pierre.

> Russian: — Вы ее знаете? — спросил Пьер.

[¶17] “I have seen the princess,” she replied. “I heard that they were arranging a match for her with young Rostóv. It would be a very good thing for the Rostóvs, they are said to be utterly ruined.”

> Russian: — Я видела княжну, — отвечала она. — Я слышала, что ее сватали за молодого Ростова. Это было бы очень хорошо для Ростовых; говорят, они совсем разорились.

[¶18] “No; I mean do you know Natásha Rostóva?”

> Russian: — Нет, Ростову вы знаете?

[¶19] “I heard about that affair of hers at the time. It was a great pity.”

> Russian: — Слышала тогда только про эту историю. Очень жалко.

[¶20] “No, she either doesn’t understand or is pretending,” thought Pierre. “Better not say anything to her either.”

> Russian: «Нет, она не понимает или притворяется», подумал Пьер. «Лучше тоже не говорить ей».

[¶21] The princess too had prepared provisions for Pierre’s journey.

> Russian: Княжна так же приготовила провизию на дорогу Пьеру.

[¶22] “How kind they all are,” thought Pierre. “What is surprising is that they should trouble about these things now when it can no longer be of interest to them. And all for me!”

> Russian: «Как они добры все», думал Пьер, «что они теперь, когда уж наверное им это не может быть более интересно, занимаются всем этим. И всё для меня; вот чтò удивительно».

[¶23] On the same day the Chief of Police came to Pierre, inviting him to send a representative to the Faceted Palace to recover things that were to be returned to their owners that day.

> Russian: В этот же день к Пьеру приехал полицеймейстер с предложением прислать доверенного в Грановитую палату для приема вещей, раздаваемых нынче владельцам.

[¶24] “And this man too,” thought Pierre, looking into the face of the Chief of Police. “What a fine, good-looking officer and how kind. Fancy bothering about such trifles now! And they actually say he is not honest and takes bribes. What nonsense! Besides, why shouldn’t he take bribes? That’s the way he was brought up, and everybody does it. But what a kind, pleasant face and how he smiles as he looks at me.”

> Russian: «Вот и этот тоже», думал Пьер, глядя в лицо полицеймейстера, «какой славный, красивый офицер и как добр! Теперь занимается такими пустяками. А еще говорят, что он не честен и пользуется. Какой вздор! А впрочем, отчего же ему и не пользоваться? Он так и воспитан. И все так делают. А такое приятное, доброе лицо, и улыбается, глядя на меня».

[¶25] Pierre went to Princess Mary’s to dinner.

> Russian: Пьер поехал обедать к княжне Марье.

[¶26] As he drove through the streets past the houses that had been burned down, he was surprised by the beauty of those ruins. The picturesqueness of the chimney stacks and tumble-down walls of the burned-out quarters of the town, stretching out and concealing one another, reminded him of the Rhine and the Colosseum. The cabmen he met and their passengers, the carpenters cutting the timber for new houses with axes, the women hawkers, and the shopkeepers, all looked at him with cheerful beaming eyes that seemed to say: “Ah, there he is! Let’s see what will come of it!”

> Russian: Проезжая по улицам между пожарищами домов, он удивлялся красоте этих развалин. Печные трубы домов, отвалившиеся стены, живописно напоминая Рейн и Колизей, тянулись, скрывая друг друга, по обгорелым кварталам. Встречавшиеся извозчики и ездоки, плотники, рубившие срубы, торговки и лавочники, все с веселыми, сияющими лицами, взглядывали на Пьера и говорили как будто: «а, вот он! Посмотрим, чтò выйдет из этого».

[¶27] At the entrance to Princess Mary’s house Pierre felt doubtful whether he had really been there the night before and really seen Natásha and talked to her. “Perhaps I imagined it; perhaps I shall go in and find no one there.” But he had hardly entered the room before he felt her presence with his whole being by the loss of his sense of freedom. She was in the same black dress with soft folds and her hair was done the same way as the day before, yet she was quite different. Had she been like this when he entered the day before he could not for a moment have failed to recognize her.

> Russian: При входе в дом княжны Марьи на Пьера нашло сомнение в справедливости того, что он был здесь вчера, виделся с Наташей и говорил с ней. «Может быть, это я выдумал. Может быть, я войду и никого не увижу». Но не успел он вступить в комнату, как уже во всем существе своем, по мгновенному лишению своей свободы, он почувствовал ее присутствие. Она была в том же черном платье с мягкими складками и так же причесана, как и вчера, но она была совсем другая. Если б она была такою вчера, когда он вошел в комнату, он бы не мог ни на мгновение не узнать ее.

[¶28] She was as he had known her almost as a child and later on as Prince Andrew’s fiancée. A bright questioning light shone in her eyes, and on her face was a friendly and strangely roguish expression.

> Russian: Она была такою же, какою он знал ее почти ребенком и потом невестой князя Андрея. Веселый вопросительный блеск светился в ее глазах; на лице было ласковое и странно-шаловливое выражение.

[¶29] Pierre dined with them and would have spent the whole evening there, but Princess Mary was going to vespers and Pierre left the house with her.

> Russian: Пьер обедал и просидел бы весь вечер; но княжна Марья ехала ко всенощной, и Пьер уехал с ними вместе.

[¶30] Next day he came early, dined, and stayed the whole evening. Though Princess Mary and Natásha were evidently glad to see their visitor and though all Pierre’s interest was now centered in that house, by the evening they had talked over everything and the conversation passed from one trivial topic to another and repeatedly broke off. He stayed so long that Princess Mary and Natásha exchanged glances, evidently wondering when he would go. Pierre noticed this but could not go. He felt uneasy and embarrassed, but sat on because he simply could not get up and take his leave.

> Russian: На другой день Пьер приехал рано, обедал и просидел весь вечер. Несмотря на то, что княжна Марья и Наташа были очевидно рады гостю; несмотря на то, что весь интерес жизни Пьера сосредоточивался теперь в этом доме, к вечеру они всё переговорили, и разговор переходил беспрестанно с одного ничтожного предмета на другой и часто прерывался. Пьер засиделся в этот вечер так поздно, что княжна Марья и Наташа переглядывались между собою, очевидно ожидая, скоро ли он уйдет. Пьер видел это и не мог уйти. Ему становилось тяжело, неловко, но он всё сидел, потому, что не мог подняться и уйти.

[¶31] Princess Mary, foreseeing no end to this, rose first, and complaining of a headache began to say good night.

> Russian: Княжна Марья, не предвидя этому конца, первая встала и, жалуясь на мигрень, стала прощаться.

[¶32] “So you are going to Petersburg tomorrow?” she asked.

> Russian: — Так вы завтра едете в Петербург? — сказала она.

[¶33] “No, I am not going,” Pierre replied hastily, in a surprised tone and as though offended. “Yes... no... to Petersburg? Tomorrow—but I won’t say good-by yet. I will call round in case you have any commissions for me,” said he, standing before Princess Mary and turning red, but not taking his departure.

> Russian: — Нет, я не еду, — с удивлением и как будто обидясь, — поспешно сказал Пьер. — Да нет, в Петербург? Завтра; только я не прощаюсь. Я заеду за комиссиями, — сказал он, стоя перед княжной Марьей, краснея и не уходя.

[¶34] Natásha gave him her hand and went out. Princess Mary on the other hand instead of going away sank into an armchair, and looked sternly and intently at him with her deep, radiant eyes. The weariness she had plainly shown before had now quite passed off. With a deep and long-drawn sigh she seemed to be prepared for a lengthy talk.

> Russian: Наташа подала ему руку и вышла. Княжна Марья, напротив, вместо того чтоб уйти, опустилась в кресло и своим лучистым, глубоким взглядом строго и внимательно посмотрела на Пьера. Усталость, которую она очевидно выказывала перед этим, теперь совсем прошла. Она тяжело и продолжительно вздохнула, как будто приготавливаясь к длинному разговору.

[¶35] When Natásha left the room Pierre’s confusion and awkwardness immediately vanished and were replaced by eager excitement. He quickly moved an armchair toward Princess Mary.

> Russian: Всё смущение и неловкость Пьера, с удалением Наташи, мгновенно исчезли и заменились взволнованным оживлением. Он быстро придвинул кресло близко к княжне Марье.

[¶36] “Yes, I wanted to tell you,” said he, answering her look as if she had spoken. “Princess, help me! What am I to do? Can I hope? Princess, my dear friend, listen! I know it all. I know I am not worthy of her, I know it’s impossible to speak of it now. But I want to be a brother to her. No, not that, I don’t, I can’t...”

> Russian: — Да, я и хотел сказать вам, — сказал он, отвечая как на слова, на ее взгляд. — Княжна, помогите мне. Что мне делать? Могу я надеяться? Княжна, друг мой, выслушайте меня. Я всё знаю. Я знаю, что не стою ее; я знаю, что теперь невозможно говорить об этом. Но я хочу быть братом ей. Нет, я не этого... не хочу, не могу...

[¶37] He paused and rubbed his face and eyes with his hands.

> Russian: Он остановился и потер себе лицо и глаза руками.

[¶38] “Well,” he went on with an evident effort at self-control and coherence. “I don’t know when I began to love her, but I have loved her and her alone all my life, and I love her so that I cannot imagine life without her. I cannot propose to her at present, but the thought that perhaps she might someday be my wife and that I may be missing that possibility... that possibility... is terrible. Tell me, can I hope? Tell me what I am to do, dear princess!” he added after a pause, and touched her hand as she did not reply.

> Russian: — Ну, вот, — продолжал он, видимо сделав усилие над собой, чтобы говорить связно. — Я не знаю, с каких пор я люблю ее. Но я одну только ее, одну любил во всю мою жизнь и люблю так, что без нее не могу себе представить жизнь. Просить руки ее теперь, я не решаюсь; но мысль о том, что, может быть, она могла бы быть моею и что я упущу эту возможность... возможность... ужасна. Скажите, могу я надеяться? Скажите, что мне делать? Милая княжна, — сказал он, помолчав немного и тронув ее за руку, так как она не отвечала.

[¶39] “I am thinking of what you have told me,” answered Princess Mary. “This is what I will say. You are right that to speak to her of love at present...” Princess Mary stopped. She was going to say that to speak of love was impossible, but she stopped because she had seen by the sudden change in Natásha two days before that she would not only not be hurt if Pierre spoke of his love, but that it was the very thing she wished for.

> Russian: — Я думаю о том, чтò вы мне сказали, — отвечала княжна Марья. — Вот чтò я скажу вам. Вы правы, что теперь говорить ей о любви... — Княжна остановилась. Она хотела сказать: говорить ей о любви теперь невозможно; но она остановилась, потому что она третий день видела, по вдруг переменившейся Наташе, что не только Наташа не оскорбилась бы, еслиб ей Пьер высказал свою любовь, но что она одного только этого и желала.

[¶40] “To speak to her now wouldn’t do,” said the princess all the same.

> Russian: — Говорить ей теперь... нельзя, — всё-таки сказала княжна Марья.

[¶41] “But what am I to do?”

> Russian: — Но чтò же мне делать?

[¶42] “Leave it to me,” said Princess Mary. “I know...”

> Russian: — Поручите это мне, — сказала княжна Марья. — Я знаю...

[¶43] Pierre was looking into Princess Mary’s eyes.

> Russian: Пьер смотрел в глаза княжне Марье.

[¶44] “Well?... Well?...” he said.

> Russian: — Ну, ну... — говорил он.

[¶45] “I know that she loves... will love you,” Princess Mary corrected herself.

> Russian: — Я знаю, что она любит... полюбит вас, — поправилась княжна Марья.

[¶46] Before her words were out, Pierre had sprung up and with a frightened expression seized Princess Mary’s hand.

> Russian: Не успела она сказать эти словà, как Пьер вскочил и с испуганным лицом схватил за руку княжну Марью.

[¶47] “What makes you think so? You think I may hope? You think...?”

> Russian: — Отчего вы думаете? Вы думаете, что я могу надеяться? Вы думаете?!...

[¶48] “Yes, I think so,” said Princess Mary with a smile. “Write to her parents, and leave it to me. I will tell her when I can. I wish it to happen and my heart tells me it will.”

> Russian: — Да, думаю, — улыбаясь сказала княжна Марья. — Напишите родителям. И поручите мне. Я скажу ей, когда будет можно. Я желаю этого. И сердце мое чувствует, что это будет.

[¶49] “No, it cannot be! How happy I am! But it can’t be.... How happy I am! No, it can’t be!” Pierre kept saying as he kissed Princess Mary’s hands.

> Russian: — Нет, этого не может быть! Как я счастлив! Но это не может быть... Как я счастлив! Нет, не может быть! — говорил Пьер, целуя руки княжны Марьи.

[¶50] “Go to Petersburg, that will be best. And I will write to you,” she said.

> Russian: — Вы поезжайте в Петербург; это лучше. А я напишу вам, — сказала она.

[¶51] “To Petersburg? Go there? Very well, I’ll go. But I may come again tomorrow?”

> Russian: — В Петербург? ехать? Да, хорошо, ехать. Но завтра я могу приехать к вам?

[¶52] Next day Pierre came to say good-by. Natásha was less animated than she had been the day before; but that day as he looked at her Pierre sometimes felt as if he was vanishing and that neither he nor she existed any longer, that nothing existed but happiness. “Is it possible? No, it can’t be,” he told himself at every look, gesture, and word that filled his soul with joy.

> Russian: На другой день Пьер приехал проститься. Наташа была менее оживлена, чем в прежние дни; но в этот день, иногда взглянув ей в глаза, Пьер чувствовал, что он исчезает, что ни его, ни ее нет больше, а есть одно чувство счастья. «Неужели? Нет, не может быть», говорил он себе при каждом ее взгляде, жесте, слове, наполнявших его душу радостью.

[¶53] When on saying good-by he took her thin, slender hand, he could not help holding it a little longer in his own.

> Russian: Когда он, прощаясь с нею, взял ее тонкую, худую руку, он невольно несколько дольше удержал ее в своей.

[¶54] “Is it possible that this hand, that face, those eyes, all this treasure of feminine charm so strange to me now, is it possible that it will one day be mine forever, as familiar to me as I am to myself?... No, that’s impossible!...”

> Russian: «Неужели эта рука, это лицо, эти глаза, всё это чуждое мне сокровище женской прелести, неужели это всё будет вечно мое, привычное, такое же, каким я сам для себя? Нет, это невозможно!..»

[¶55] “Good-by, Count,” she said aloud. “I shall look forward very much to your return,” she added in a whisper.

> Russian: — Прощайте, граф, — сказала она ему громко. — Я очень буду ждать вас, — прибавила она шопотом.

[¶56] And these simple words, her look, and the expression on her face which accompanied them, formed for two months the subject of inexhaustible memories, interpretations, and happy meditations for Pierre. “‘I shall look forward very much to your return....’ Yes, yes, how did she say it? Yes, ‘I shall look forward very much to your return.’ Oh, how happy I am! What is happening to me? How happy I am!” said Pierre to himself.

> Russian: И эти простые слова, взгляд и выражение лица, сопровождавшие их, в продолжение двух месяцев составляли предмет неистощимых воспоминаний, объяснений и счастливых мечтаний Пьера. «Я очень буду ждать вас... Да, да, как она сказала? Да, я очень буду ждать вас. Ах, как я счастлив! Чтò ж это такое, как я счастлив!» — говорил себе Пьер.

## 331. Book Fifteen · Chapter XIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/331/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/331/#p-N

[¶0] There was nothing in Pierre’s soul now at all like what had troubled it during his courtship of Hélène.

> Russian: В душе Пьера теперь не происходило ничего подобного тому, чтò происходило в ней в подобных же обстоятельствах во время его сватовства с Элен.

[¶1] He did not repeat to himself with a sickening feeling of shame the words he had spoken, or say: “Oh, why did I not say that?” and, “Whatever made me say ‘Je vous aime’?” On the contrary, he now repeated in imagination every word that he or Natásha had spoken and pictured every detail of her face and smile, and did not wish to diminish or add anything, but only to repeat it again and again. There was now not a shadow of doubt in his mind as to whether what he had undertaken was right or wrong. Only one terrible doubt sometimes crossed his mind: “Wasn’t it all a dream? Isn’t Princess Mary mistaken? Am I not too conceited and self-confident? I believe all this—and suddenly Princess Mary will tell her, and she will be sure to smile and say: ‘How strange! He must be deluding himself. Doesn’t he know that he is a man, just a man, while I...? I am something altogether different and higher.’”

> Russian: Он не повторял, как тогда, с болезненным стыдом слов сказанных им, не говорил себе: «ах, зачем я не сказал этого, и зачем, зачем я сказал тогда «je vous aime?». Теперь, напротив, каждое слово ее, свое, он повторял в своем воображении со всеми подробностями лица, улыбки и ничего не хотел ни убавить, ни прибавить: хотелось только повторять. Сомнений в том, хорошо ли или дурно то, чтò он предпринял, — теперь не было и тени. Одно только страшное сомнение иногда приходило ему в голову. Не во сне ли всё это? Не ошиблась ли княжна Марья? Не слишком ли я горд и самонадеян? Я верю; а вдруг, чтò и должно случиться, княжна Марья скажет ей, а она улыбнется и ответит: «как странно! Он верно ошибся. Разве он не знает, что он человек, просто человек, а я?.. Я совсем другое, высшее».

[¶2] That was the only doubt often troubling Pierre. He did not now make any plans. The happiness before him appeared so inconceivable that if only he could attain it, it would be the end of all things. Everything ended with that.

> Russian: Только это сомнение часто приходило Пьеру. Планов он тоже не делал теперь никаких. Ему казалось так невероятно предстоящее счастье, что стоило этому совершиться, и уж дальше ничего не могло быть. Всё кончалось.

[¶3] A joyful, unexpected frenzy, of which he had thought himself incapable, possessed him. The whole meaning of life—not for him alone but for the whole world—seemed to him centered in his love and the possibility of being loved by her. At times everybody seemed to him to be occupied with one thing only—his future happiness. Sometimes it seemed to him that other people were all as pleased as he was himself and merely tried to hide that pleasure by pretending to be busy with other interests. In every word and gesture he saw allusions to his happiness. He often surprised those he met by his significantly happy looks and smiles which seemed to express a secret understanding between him and them. And when he realized that people might not be aware of his happiness, he pitied them with his whole heart and felt a desire somehow to explain to them that all that occupied them was a mere frivolous trifle unworthy of attention.

> Russian: Радостное, неожиданное сумасшествие, к которому Пьер считал себя неспособным, овладело им. Весь смысл жизни, не для него одного, но для всего мира, казался ему заключающимся только в его любви и в возможности ее любви к нему. Иногда все люди казались ему занятыми только одним, — его будущим счастьем. Ему казалось иногда, что все они радуются так же, как и он сам, и только стараются скрыть эту радость, притворяясь занятыми другими интересами. В каждом слове и движении он видел намеки на свое счастие. Он часто удивлял людей, встречавшихся с ним, своими значительными, выражавшими тайное согласие, счастливыми взглядами и улыбками. Но когда он понимал, что люди могли не знать про его счастье, он от всей души жалел их и испытывал желание как-нибудь объяснить им, что всё то, чем они заняты, есть совершенный вздор и пустяки, не стоющие внимания.

[¶4] When it was suggested to him that he should enter the civil service, or when the war or any general political affairs were discussed on the assumption that everybody’s welfare depended on this or that issue of events, he would listen with a mild and pitying smile and surprise people by his strange comments. But at this time he saw everybody—both those who, as he imagined, understood the real meaning of life (that is, what he was feeling) and those unfortunates who evidently did not understand it—in the bright light of the emotion that shone within himself, and at once without any effort saw in everyone he met everything that was good and worthy of being loved.

> Russian: Когда ему предлагали служить, или когда обсуждали какие-нибудь общие, государственные дела и войну, предполагая, что от такого или такого-то исхода события зависит счастие всех людей, он слушал с кроткою соболезнующею улыбкой и удивлял говоривших с ним людей своими странными замечаниями. Но как те люди, которые казались Пьеру понимающими настоящий смысл жизни, т. е. его чувство, так и те несчастные, которые очевидно не понимали этого, — все люди в этот период времени представлялись ему в таком ярком свете сиявшего в нем чувства, что он без малейшего усилия, сразу, встречаясь с каким бы то ни было человеком, видел в нем всё, чтò было хорошего и достойного любви.

[¶5] When dealing with the affairs and papers of his dead wife, her memory aroused in him no feeling but pity that she had not known the bliss he now knew. Prince Vasíli, who having obtained a new post and some fresh decorations was particularly proud at this time, seemed to him a pathetic, kindly old man much to be pitied.

> Russian: Рассматривая делà и бумаги своей покойной жены, он к ее памяти не испытывал никакого чувства, кроме жалости о том, что она не знала того счастья, которое он знал теперь. Князь Василий, особенно гордый теперь получением нового места и звезды, представлялся ему трогательным, добрым и жалким стариком.

[¶6] Often in afterlife Pierre recalled this period of blissful insanity. All the views he formed of men and circumstances at this time remained true for him always. He not only did not renounce them subsequently, but when he was in doubt or inwardly at variance, he referred to the views he had held at this time of his madness and they always proved correct.

> Russian: Пьер часто потом вспоминал это время счастливого безумия. Все суждения, которые он составил себе о людях и обстоятельствах за этот период времени, остались для него навсегда верными. Он не только не отрекался впоследствии от этих взглядов на людей и вещи, но напротив, во внутренних сомнениях и противоречиях, прибегал к тому взгляду, который имел в это время безумия, и взгляд этот всегда оказывался верен.

[¶7] “I may have appeared strange and queer then,” he thought, “but I was not so mad as I seemed. On the contrary I was then wiser and had more insight than at any other time, and understood all that is worth understanding in life, because... because I was happy.”

> Russian: «Может быть, думал он, я и казался тогда странен и смешон; но я тогда не был так безумен, как казалось. Напротив, я был тогда умнее и проницательнее, чем когда-либо, и понимал всё, чтò стòит понимать в жизни, потому-что... я был счастлив».

[¶8] Pierre’s insanity consisted in not waiting, as he used to do, to discover personal attributes which he termed “good qualities” in people before loving them; his heart was now overflowing with love, and by loving people without cause he discovered indubitable causes for loving them.

> Russian: Безумие Пьера состояло в том, что он не дожидался, как прежде, личных причин, которые он называл достоинствами людей, для того чтобы любить их, а любовь переполняла его сердце и он, беспричинно любя людей, находил несомненные причины, за которые стòило любить их.

## 332. Book Fifteen · Chapter XX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/332/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/332/#p-N

[¶0] After Pierre’s departure that first evening, when Natásha had said to Princess Mary with a gaily mocking smile: “He looks just, yes, just as if he had come out of a Russian bath—in a short coat and with his hair cropped,” something hidden and unknown to herself, but irrepressible, awoke in Natásha’s soul.

> Russian: С первого того вечера, когда Наташа, после отъезда Пьера, с радостно-насмешливою улыбкой сказала княжне Марье, что он точно, ну точно из бани, и сюртучек, и стриженый, с этой минуты что-то скрытое и самой ей неизвестное, но непреодолимое, проснулось в душе Наташи.

[¶1] Everything: her face, walk, look, and voice, was suddenly altered. To her own surprise a power of life and hope of happiness rose to the surface and demanded satisfaction. From that evening she seemed to have forgotten all that had happened to her. She no longer complained of her position, did not say a word about the past, and no longer feared to make happy plans for the future. She spoke little of Pierre, but when Princess Mary mentioned him a long-extinguished light once more kindled in her eyes and her lips curved with a strange smile.

> Russian: Всё: лицо, походка, взгляд, голос, — всё вдруг изменилось в ней. Неожиданные для нее самой, — сила жизни, надежды на счастье всплыли наружу и требовали удовлетворения. С первого вечера Наташа как будто забыла всё то, чтò с ней было. Она с тех пор ни разу не пожаловалась на свое положение, ни одного слова не сказала о прошедшем и не боялась уже делать веселые планы на будущее. Она мало говорила о Пьере, но когда княжна Марья упоминала о нем, давно потухший блеск зажигался в ее глазах, и губы морщились странною улыбкой.

[¶2] The change that took place in Natásha at first surprised Princess Mary; but when she understood its meaning it grieved her. “Can she have loved my brother so little as to be able to forget him so soon?” she thought when she reflected on the change. But when she was with Natásha she was not vexed with her and did not reproach her. The reawakened power of life that had seized Natásha was so evidently irrepressible and unexpected by her that in her presence Princess Mary felt that she had no right to reproach her even in her heart.

> Russian: Перемена, происшедшая в Наташе, сначала удивила княжну Марью; но когда она поняла ее значение, то перемена эта огорчила ее. «Неужели она так мало любила брата, что так скоро могла забыть его», думала княжна Марья, когда она одна обдумывала происшедшую перемену. Но когда она была с Наташей, то не сердилась на нее и не упрекала ее. Проснувшаяся сила жизни, охватившая Наташу, была очевидно так неудержима, так неожиданна для нее самой, что княжна Марья в присутствии Наташи чувствовала, что она не имела права упрекать ее даже в душе своей.

[¶3] Natásha gave herself up so fully and frankly to this new feeling that she did not try to hide the fact that she was no longer sad, but bright and cheerful.

> Russian: Наташа с такою полнотой и искренностью вся отдалась новому чувству, что и не пыталась скрывать, что ей было теперь не горестно, а радостно и весело.

[¶4] When Princess Mary returned to her room after her nocturnal talk with Pierre, Natásha met her on the threshold.

> Russian: Когда, после ночного объяснения с Пьером, княжна Марья вернулась в свою комнату, Наташа встретила ее на пороге.

[¶5] “He has spoken? Yes? He has spoken?” she repeated. And a joyful yet pathetic expression which seemed to beg forgiveness for her joy settled on Natásha’s face.

> Russian: — Он сказал? Да? Он сказал? — повторила она. И радостное и вместе жалкое, просящее прощения за свою радость, выражение остановилось на лице Наташи.

[¶6] “I wanted to listen at the door, but I knew you would tell me.”

> Russian: — Я хотела слушать у двери: но я знала, что ты скажешь мне.

[¶7] Understandable and touching as the look with which Natásha gazed at her seemed to Princess Mary, and sorry as she was to see her agitation, these words pained her for a moment. She remembered her brother and his love.

> Russian: Как ни понятен, как ни трогателен был для княжны Марьи тот взгляд, которым смотрела на нее Наташа; как ни жалко ей было видеть ее волнение; но слова Наташи в первую минуту оскорбили княжну Марью. Она вспомнила о брате, о его любви.

[¶8] “But what’s to be done? She can’t help it,” thought the princess. And with a sad and rather stern look she told Natásha all that Pierre had said. On hearing that he was going to Petersburg Natásha was astounded.

> Russian: «Но чтò же делать! она не может иначе», подумала княжна Марья; и с грустным и несколько строгим лицом передала она Наташе всё, чтò сказал ей Пьер. Услыхав, что он собирается в Петербург, Наташа изумилась.

[¶9] “To Petersburg!” she repeated as if unable to understand. But noticing the grieved expression on Princess Mary’s face she guessed the reason of that sadness and suddenly began to cry. “Mary,” said she, “tell me what I should do! I am afraid of being bad. Whatever you tell me, I will do. Tell me....”

> Russian: — В Петербург! — повторила она, как бы не понимая. Но вглядевшись в грустное выражение лица княжны Марьи, она догадалась о причине ее грусти и вдруг заплакала. — Мари, — сказала она, — научи, что мне делать: я боюсь быть дурною. Чтò ты скажешь, то я и буду делать; научи меня...

[¶10] “You love him?”

> Russian: — Ты любишь его?

[¶11] “Yes,” whispered Natásha.

> Russian: — Да, — прошептала Наташа.

[¶12] “Then why are you crying? I am happy for your sake,” said Princess Mary, who because of those tears quite forgave Natásha’s joy.

> Russian: — О чем же ты плачешь? Я счастлива за тебя, — сказала княжна Марья, за эти слезы простив уже совершенно радость Наташи.

[¶13] “It won’t be just yet—someday. Think what fun it will be when I am his wife and you marry Nicholas!”

> Russian: — Это будет не скоро, когда-нибудь. Ты подумай, какое счастие, когда я буду его женой, а ты выйдешь за Nicolas.

[¶14] “Natásha, I have asked you not to speak of that. Let us talk about you.”

> Russian: — Наташа, я тебя просила не говорить об этом. Будем говорить о тебе.

[¶15] They were silent awhile.

> Russian: Они помолчали.

[¶16] “But why go to Petersburg?” Natásha suddenly asked, and hastily replied to her own question. “But no, no, he must... Yes, Mary, He must....”

> Russian: — Только для чего же в Петербург! — вдруг сказала Наташа, и сама же поспешно ответила себе: — нет, нет, это так надо... Да, Мари? Так надо... —————

## 333. First Epilogue · Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/333/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/333/#p-N

### First Epilogue: 1813–20 · Эпилог, часть первая

[¶1] Seven years had passed. The storm-tossed sea of European history had subsided within its shores and seemed to have become calm. But the mysterious forces that move humanity (mysterious because the laws of their motion are unknown to us) continued to operate.

> Russian: Прошло семь лет после 12-го года. Взволнованное историческое море Европы улеглось в свои бepeгà. Оно казалось затихшим; но таинственные силы, двигающие человечество (таинственные потому, что законы, определяющие их движение, неизвестны нам) продолжали свое действие.

[¶2] Though the surface of the sea of history seemed motionless, the movement of humanity went on as unceasingly as the flow of time. Various groups of people formed and dissolved, the coming formation and dissolution of kingdoms and displacement of peoples was in course of preparation.

> Russian: Несмотря на то, что поверхность исторического моря казалась неподвижною, так же непрерывно, как движение времени, двигалось человечество. Слагались, разлагались различные группы людских сцеплений; подготовлялись причины образования и разложения государств, перемещений народов.

[¶3] The sea of history was not driven spasmodically from shore to shore as previously. It was seething in its depths. Historic figures were not borne by the waves from one shore to another as before. They now seemed to rotate on one spot. The historical figures at the head of armies, who formerly reflected the movement of the masses by ordering wars, campaigns, and battles, now reflected the restless movement by political and diplomatic combinations, laws, and treaties.

> Russian: Историческое море, не направлялось как прежде, порывами от одного берега к другому: оно бурлило в глубине. Исторические лица не носились как прежде, волнами от одного бèpeгa к другому; теперь они, казалось, кружились на одном месте. Исторические лица, прежде во главе войск отражавшие движение масс приказаниями войн, походов, сражений, теперь отражали бурлившее движение политическими и дипломатическими соображениями, законами, трактатами...

[¶4] The historians call this activity of the historical figures “the reaction.”

> Russian: Эту деятельность исторических лиц историки называют реакцией.

[¶5] In dealing with this period they sternly condemn the historical personages who, in their opinion, caused what they describe as the reaction. All the well-known people of that period, from Alexander and Napoleon to Madame de Staël, Photius, Schelling, Fichte, Chateaubriand, and the rest, pass before their stern judgment seat and are acquitted or condemned according to whether they conduced to progress or to reaction.

> Russian: Описывая деятельность этих исторических лиц, бывших, по их мнению, причиною того, чтò они называют реакцией, историки строго осуждают их. Все известные люди того времени, от Александра и Наполеона до m-me Staël, Фотия, Шеллинга, Фихте, Шатобриана и проч., проходят перед их строгим судом и оправдываются или осуждаются, смотря по тому, содействовали ли они прогрессу или реакции.

[¶6] According to their accounts a reaction took place at that time in Russia also, and the chief culprit was Alexander I, the same man who according to them was the chief cause of the liberal movement at the commencement of his reign, being the savior of Russia.

> Russian: В России, по их описанию, в этот период времени тоже происходила реакция, и главным виновником этой реакции был Александр I, — тот самый Александр I, который, по их же описаниям, был главным виновником либеральных начинаний своего царствования и спасения России.

[¶7] There is no one in Russian literature now, from schoolboy essayist to learned historian, who does not throw his little stone at Alexander for things he did wrong at this period of his reign.

> Russian: В настоящей русской литературе от гимназиста до ученого историка, нет человека, который бы не бросил своего камушка в Александра за неправильные поступки его в этот период царствования.

[¶8] “He ought to have acted in this way and in that way. In this case he did well and in that case badly. He behaved admirably at the beginning of his reign and during 1812, but acted badly by giving a constitution to Poland, forming the Holy Alliance, entrusting power to Arakchéev, favoring Golítsyn and mysticism, and afterwards Shishkóv and Photius. He also acted badly by concerning himself with the active army and disbanding the Semënov regiment.”

> Russian: «Он должен был поступить так-то и так-то. В таком случае он поступил хорошо, в таком дурно. Он прекрасно вел себя в начале царствования и во время 12-го года; но он поступил дурно, дав конституцию Польше, сделав Священный Союз, дав власть Аракчееву, поощряя Голицына и мистицизм, потом поощряя Шишкова и Фотия. Он сделал дурно, занимаясь фронтовою частью армии; он поступил дурно, раскассировав Семеновский полк и т. д.»

[¶9] It would take a dozen pages to enumerate all the reproaches the historians address to him, based on their knowledge of what is good for humanity.

> Russian: Надо бы исписать десять листов, для того чтобы перечислить все те упреки, которые делают ему историки на основании того знания блага человечества, которым они обладают.

[¶10] What do these reproaches mean?

> Russian: Чтò значат эти упреки?

[¶11] Do not the very actions for which the historians praise Alexander I (the liberal attempts at the beginning of his reign, his struggle with Napoleon, the firmness he displayed in 1812 and the campaign of 1813) flow from the same sources—the circumstances of his birth, education, and life—that made his personality what it was and from which the actions for which they blame him (the Holy Alliance, the restoration of Poland, and the reaction of 1820 and later) also flowed? In what does the substance of those reproaches lie?

> Russian: Те самые поступки, за которые историки одобряют Александра I, — как-то: либеральные начинания царствования, борьба с Наполеоном, твердость, выказанная им в 12-м году и поход 13-го года, не вытекают ли из одних и тех же источников, — условий крови, воспитания, жизни, сделавших личность Александра тем, чем она была, — из которых вытекают и те поступки, за которые историки порицают его, как-то: Священный Союз, восстановление Польши, реакция 20-х годов? В чем состоит сущность этих упреков?

[¶12] It lies in the fact that an historic character like Alexander I, standing on the highest possible pinnacle of human power with the blinding light of history focused upon him; a character exposed to those strongest of all influences: the intrigues, flattery, and self-deception inseparable from power; a character who at every moment of his life felt a responsibility for all that was happening in Europe; and not a fictitious but a live character who like every man had his personal habits, passions, and impulses toward goodness, beauty, and truth—that this character—though not lacking in virtue (the historians do not accuse him of that)—had not the same conception of the welfare of humanity fifty years ago as a present-day professor who from his youth upwards has been occupied with learning: that is, with books and lectures and with taking notes from them.

> Russian: В том, что такое историческое лицо, как Александр I, лицо, стоявшее на высшей возможной ступени человеческой власти, как бы в фокусе ослепляющего света всех сосредоточивающихся на нем исторических лучей; лицо, подлежавшее тем сильнейшим в мире влияниям интриг, обманов, лести, самообольщения, которые неразлучны с властью; лицо, чувствовавшее на себе, всякую минуту своей жизни, ответственность за всё совершавшееся в Европе, и лицо не выдуманное, а живое, имеющее как и каждый человек, свои личные привычки, страсти, стремления к добру, красоте, истине, — что это лицо, пятьдесят лет тому назад, не то что не было добродетельно (за это историки не упрекают), а не имело тех воззрений на благо человечества, которые имеет теперь профессор, смолоду занимающийся наукой, т. е. читанием книжек, лекций и списыванием этих книжек и лекций в одну тетрадку.

[¶13] But even if we assume that fifty years ago Alexander I was mistaken in his view of what was good for the people, we must inevitably assume that the historian who judges Alexander will also after the lapse of some time turn out to be mistaken in his view of what is good for humanity. This assumption is all the more natural and inevitable because, watching the movement of history, we see that every year and with each new writer, opinion as to what is good for mankind changes; so that what once seemed good, ten years later seems bad, and vice versa. And what is more, we find at one and the same time quite contradictory views as to what is bad and what is good in history: some people regard giving a constitution to Poland and forming the Holy Alliance as praiseworthy in Alexander, while others regard it as blameworthy.

> Russian: Но если даже предположить, что Александр I, пятьдесят лет тому назад, ошибался в своем воззрении на то, что есть благо народов, невольно должно предположить, что и историк, судящий Александра, точно так же по прошествии некоторого времени окажется несправедливым в своем воззрении на то, чтò есть благо человечества. Предположение это тем более естественно и необходимо, что, следя за развитием истории, мы видим, что с каждым годом, с каждым новым писателем изменяется воззрение на то, чтò есть благо человечества; так что то, чтò казалось благом, чрез 10 лет представляется злом; и наоборот. Мало того, одновременно мы находим в истории совершенно противоположные взгляды на то, чтò было зло и чтò было благо: одни данную Польше конституцию и Священный Союз ставят в заслугу, другие в укор Александру.

[¶14] The activity of Alexander or of Napoleon cannot be called useful or harmful, for it is impossible to say for what it was useful or harmful. If that activity displeases somebody, this is only because it does not agree with his limited understanding of what is good. Whether the preservation of my father’s house in Moscow, or the glory of the Russian arms, or the prosperity of the Petersburg and other universities, or the freedom of Poland or the greatness of Russia, or the balance of power in Europe, or a certain kind of European culture called “progress” appear to me to be good or bad, I must admit that besides these things the action of every historic character has other more general purposes inaccessible to me.

> Russian: Про деятельность Александра и Наполеона нельзя сказать, что она была полезна или вредна, ибо мы не можем сказать, для чего она полезна и для чего вредна. Если деятельность эта кому-нибудь не нравится, то она не нравится ему только вследствие несовпадения ее с ограниченным пониманием его о том, чтò есть благо. Представляется ли мне благом сохранение в 12-м году дома моего отца в Москве, или слава русских войск, или процветание Петербургского или других университетов, или свобода Польши, или могущество России, или равновесие Европы, или известного рода европейское просвещение — прогресс, я должен признать, что деятельность всякого исторического лица имела, кроме этих целей, еще другие, более общие и недоступные мне цели.

[¶15] But let us assume that what is called science can harmonize all contradictions and possesses an unchanging standard of good and bad by which to try historic characters and events; let us say that Alexander could have done everything differently; let us say that with guidance from those who blame him and who profess to know the ultimate aim of the movement of humanity, he might have arranged matters according to the program his present accusers would have given him—of nationality, freedom, equality, and progress (these, I think, cover the ground). Let us assume that this program was possible and had then been formulated, and that Alexander had acted on it. What would then have become of the activity of all those who opposed the tendency that then prevailed in the government—an activity that in the opinion of the historians was good and beneficent? Their activity would not have existed: there would have been no life, there would have been nothing.

> Russian: Но положим, что так называемая наука имеет возможность примирить все противоречия и имеет для исторических лиц и событий неизменное мерило хорошего и дурного. Положим, что Александр мог сделать всё иначе. Положим, что он мог, по предписанию тех, которые обвиняют его, тех, которые профессируют знание конечной цели движения человечества, распорядиться по той программе народности, свободы, равенства и прогресса (более новой, кажется, нет), которую бы ему дали теперешние обвинители. Положим, что эта программа была бы возможна и составлена, и что Александр действовал бы по ней. Чтò же сталось бы тогда с деятельностью всех тех людей которые противодействовали тогдашнему направлению правительства, — с деятельностью, которая, по мнению историков, хороша и полезна? Деятельности бы этой не было; жизни бы не было; ничего бы не было.

[¶16] If we admit that human life can be ruled by reason, the possibility of life is destroyed.

> Russian: Если допустить, что жизнь человеческая может управляться разумом, — то уничтожится возможность жизни.

## 334. First Epilogue · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/334/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/334/#p-N

[¶0] If we assume as the historians do that great men lead humanity to the attainment of certain ends—the greatness of Russia or of France, the balance of power in Europe, the diffusion of the ideas of the Revolution, general progress, or anything else—then it is impossible to explain the facts of history without introducing the conceptions of chance and genius.

> Russian: Если допустить, как то делают историки, что великие люди ведут человечество к достижению известных целей, состоящих или в величии России или Франции, или в равновесии Европы, или в разнесении идей революции, или в общем прогрессе, или в чем бы то ни было, то невозможно объяснить явлений истории без понятий о случае и о гении.

[¶1] If the aim of the European wars at the beginning of the nineteenth century had been the aggrandizement of Russia, that aim might have been accomplished without all the preceding wars and without the invasion. If the aim was the aggrandizement of France, that might have been attained without the Revolution and without the Empire. If the aim was the dissemination of ideas, the printing press could have accomplished that much better than warfare. If the aim was the progress of civilization, it is easy to see that there are other ways of diffusing civilization more expedient than by the destruction of wealth and of human lives.

> Russian: Если цель европейских войн начàла нынешнего столетия состояла в величии России, то эта цель могла быть достигнута без всех предшествовавших войн и без нашествия. Если цель — величие Франции, то эта цель могла быть достигнута и без революции и без империи. Если цель — распространение идей, то книгопечатание исполнило бы это гораздо лучше, чем солдаты. Если цель — прогресс цивилизации, то весьма легко предположить, что, кроме истребления людей и их богатств, есть другие более целесообразные пути для распространения цивилизации.

[¶2] Why did it happen in this and not in some other way?

> Russian: Почему же это случилось так, а не иначе?

[¶3] Because it happened so! “Chance created the situation; genius utilized it,” says history.

> Russian: Потому что это так случилось. «Случай сделал положение; гений воспользовался им», говорит история.

[¶4] But what is chance? What is genius?

> Russian: Но что такое случай? Что такое гений?

[¶5] The words chance and genius do not denote any really existing thing and therefore cannot be defined. Those words only denote a certain stage of understanding of phenomena. I do not know why a certain event occurs; I think that I cannot know it; so I do not try to know it and I talk about chance. I see a force producing effects beyond the scope of ordinary human agencies; I do not understand why this occurs and I talk of genius.

> Russian: Словà случай и гений не обозначают ничего действительно существующего, и потому не могут быть определены. Слова эти только обозначают известную степень понимания явлений. Я не знаю, почему происходит такое-то явление; думаю, что не могу знать: потому не хочу знать и говорю: случай. Я вижу силу, производящую несоразмерное с общечеловеческими свойствами действие; не понимаю, почему это происходит и говорю: гений.

[¶6] To a herd of rams, the ram the herdsman drives each evening into a special enclosure to feed and that becomes twice as fat as the others must seem to be a genius. And it must appear an astonishing conjunction of genius with a whole series of extraordinary chances that this ram, who instead of getting into the general fold every evening goes into a special enclosure where there are oats—that this very ram, swelling with fat, is killed for meat.

> Russian: Для стада баранов тот баран, который каждый вечер отгоняется овчаром в особый денник к корму и становится вдвое толще других, должен казаться гением. И то обстоятельство, что каждый вечер, именно этот самый баран попадает не в общую овчарню, а в особый денник к овсу, и что этот, именно этот самый баран, облитый жиром, убивается на мясо, должно представляться поразительным соединением гениальности с целым рядом необычайных случайностей.

[¶7] But the rams need only cease to suppose that all that happens to them happens solely for the attainment of their sheepish aims; they need only admit that what happens to them may also have purposes beyond their ken, and they will at once perceive a unity and coherence in what happened to the ram that was fattened. Even if they do not know for what purpose they are fattened, they will at least know that all that happened to the ram did not happen accidentally, and will no longer need the conceptions of chance or genius.

> Russian: Но баранам стòит только перестать думать, чтò всё, чтò делается с ними, происходит только для достижения их бараньих целей; стòит допустить, что происходящие с ними события могут иметь и непонятные для них цели, и они тотчас же увидят единство, последовательность в том, чтò происходит с откармливаемым бараном. Ежели они и не будут знать, для какой цели он откармливался, то по крайней мере они будут знать, что всё случившееся с бараном, случилось не нечаянно, и им уже не будет нужды в понятии ни о случае, ни о гении.

[¶8] Only by renouncing our claim to discern a purpose immediately intelligible to us, and admitting the ultimate purpose to be beyond our ken, may we discern the sequence of experiences in the lives of historic characters and perceive the cause of the effect they produce (incommensurable with ordinary human capabilities), and then the words chance and genius become superfluous.

> Russian: Только отрешившись от знания близкой понятной цели и признав, что конечная цель нам недоступна, мы увидим последовательность и целесообразность в жизни исторических лиц; нам откроется причина того несоразмерного с общечеловеческими свойствами действия, которое они производят, и не нужны будут нам словà случай и гений.

[¶9] We need only confess that we do not know the purpose of the European convulsions and that we know only the facts—that is, the murders, first in France, then in Italy, in Africa, in Prussia, in Austria, in Spain, and in Russia—and that the movements from the west to the east and from the east to the west form the essence and purpose of these events, and not only shall we have no need to see exceptional ability and genius in Napoleon and Alexander, but we shall be unable to consider them to be anything but like other men, and we shall not be obliged to have recourse to chance for an explanation of those small events which made these people what they were, but it will be clear that all those small events were inevitable.

> Russian: Стòит только признать, что цель волнений европейских народов нам неизвестна, а известны только факты, состоящие в убийствах, сначала во Франции, потом в Италии, в Африке, в Пруссии, в Австрии, в Испании, в России, и что движения с запада на восток и с востока на запад составляют общую сущность этих событий, и нам не только не нужно будет видеть исключительность и гениальность в характерах Наполеона и Александра, но нельзя будет представить себе эти лица иначе, как такими же людьми, как и все остальные; и не только не нужно будет объяснять случайностию тех мелких событий, которые сделали этих людей тем, чем они были, но будет ясно, что все эти мелкие события были необходимы.

[¶10] By discarding a claim to knowledge of the ultimate purpose, we shall clearly perceive that just as one cannot imagine a blossom or seed for any single plant better suited to it than those it produces, so it is impossible to imagine any two people more completely adapted down to the smallest detail for the purpose they had to fulfill, than Napoleon and Alexander with all their antecedents.

> Russian: Отрешившись от знания конечной цели, мы ясно поймем, что точно так же, как ни к одному растению нельзя придумать других, более соответственных ему, цвета и семени, чем те, которые оно производит, точно так же невозможно придумать других двух людей, со всем их прошедшим, которые соответствовали бы до такой степени, до таких мельчайших подробностей тому назначению, которое им предлежало исполнить.

## 335. First Epilogue · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/335/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/335/#p-N

[¶0] The fundamental and essential significance of the European events of the beginning of the nineteenth century lies in the movement of the mass of the European peoples from west to east and afterwards from east to west. The commencement of that movement was the movement from west to east. For the peoples of the west to be able to make their warlike movement to Moscow it was necessary: (1) that they should form themselves into a military group of a size able to endure a collision with the warlike military group of the east, (2) that they should abandon all established traditions and customs, and (3) that during their military movement they should have at their head a man who could justify to himself and to them the deceptions, robberies, and murders which would have to be committed during that movement.

> Russian: Основной, существенный факт европейских событий начала нынешнего столетия есть воинственное движение масс европейских народов с запада на восток и потом с востока на запад. Первым зачинщиком этого движения было движение с запада на восток. Для того чтобы народы запада могли совершить то воинственное движение до Москвы, которое они совершили, необходимо было: 1) чтоб они сложились в воинственную группу такой величины, которая была бы в состоянии вынести столкновение с воинственною группой востока; 2) чтоб они отрешились от всех установившихся преданий и привычек и 3) чтобы, совершая свое воинственное движение, они имели во главе своей человека, который, и для себя и для них, мог бы оправдывать обманы, грабежи и убийства, имеющие совершиться при этом движения.

[¶1] And beginning with the French Revolution the old inadequately large group was destroyed, as well as the old habits and traditions, and step by step a group was formed of larger dimensions with new customs and traditions, and a man was produced who would stand at the head of the coming movement and bear the responsibility for all that had to be done.

> Russian: И начиная с французской революции, разрушается старая, недостаточно великая группа; уничтожаются старые привычки и предания; вырабатываются, шаг за шагом, группа новых размеров, новые привычки и предания, и приготовляется тот человек, который должен стоять во главе будущего движения и нести на себе всю ответственность имеющего совершиться.

[¶2] A man without convictions, without habits, without traditions, without a name, and not even a Frenchman, emerges—by what seem the strangest chances—from among all the seething French parties, and without joining any one of them is borne forward to a prominent position.

> Russian: Человек без убеждений, без привычек, без преданий, без имени, даже не француз, самыми, кажется, странными случайностями, продвигается между всеми волнующими Францию партиями и, не приставая ни к одной из них, выносится на заметное место.

[¶3] The ignorance of his colleagues, the weakness and insignificance of his opponents, the frankness of his falsehoods, and the dazzling and self-confident limitations of this man raise him to the head of the army. The brilliant qualities of the soldiers of the army sent to Italy, his opponents’ reluctance to fight, and his own childish audacity and self-confidence secure him military fame. Innumerable so-called chances accompany him everywhere. The disfavor into which he falls with the rulers of France turns to his advantage. His attempts to avoid his predestined path are unsuccessful: he is not received into the Russian service, and the appointment he seeks in Turkey comes to nothing. During the war in Italy he is several times on the verge of destruction and each time is saved in an unexpected manner. Owing to various diplomatic considerations the Russian armies—just those which might have destroyed his prestige—do not appear upon the scene till he is no longer there.

> Russian: Невежество сотоварищей, слабость и ничтожество противников, искренность лжи и блестящая и самоуверенная ограниченность этого человека выдвигают его во главу армии. Блестящий состав солдат итальянской армии, нежелание драться противников, ребяческая дерзость и самоуверенность приобретают ему военную славу. Бесчисленное количество так называемых случайностей сопутствует ему везде. Немилость, в которую он впадает у правителей французов, служит ему в пользу. Попытки его изменить предназначенный ему путь не удаются: его не принимают на службу в Россию, и не удается ему определение в Турцию. Во время войн в Италии, он несколько раз находится на краю гибели и всякий раз спасается неожиданным образом. Русские войска, те самые, которые могут разрушить его славу, по разным дипломатическим соображениям, не вступают в Европу до тех пор, пока он там.

[¶4] On his return from Italy he finds the government in Paris in a process of dissolution in which all those who are in it are inevitably wiped out and destroyed. And by chance an escape from this dangerous position presents itself in the form of an aimless and senseless expedition to Africa. Again so-called chance accompanies him. Impregnable Malta surrenders without a shot; his most reckless schemes are crowned with success. The enemy’s fleet, which subsequently did not let a single boat pass, allows his entire army to elude it. In Africa a whole series of outrages are committed against the almost unarmed inhabitants. And the men who commit these crimes, especially their leader, assure themselves that this is admirable, this is glory—it resembles Caesar and Alexander the Great and is therefore good.

> Russian: По возвращении из Италии, он находит правительство в Париже в том процессе разложения, в котором люди, попадающие в это правительство, неизбежно стираются и уничтожаются. И сам собой для него является выход из этого опасного положения, состоящий в бессмысленной, беспричинной экспедиции в Африку. Опять те же так называемые случайности сопутствуют ему. Неприступная Мальта сдается без выстрела; самые неосторожные распоряжения увенчиваются успехом. Неприятельский флот, который не пропустит после ни одной лодки, пропускает целую армию. В Африке над безоружными почти жителями совершается целый ряд злодеяний. И люди, совершающие злодеяния эти, и в особенности их руководитель, уверяют себя, что это прекрасно, что это слава, что это похоже на Кесаря и Александра Македонского.

[¶5] This ideal of glory and grandeur—which consists not merely in considering nothing wrong that one does but in priding oneself on every crime one commits, ascribing to it an incomprehensible supernatural significance—that ideal, destined to guide this man and his associates, had scope for its development in Africa. Whatever he does succeeds. The plague does not touch him. The cruelty of murdering prisoners is not imputed to him as a fault. His childishly rash, uncalled-for, and ignoble departure from Africa, leaving his comrades in distress, is set down to his credit, and again the enemy’s fleet twice lets him slip past. When, intoxicated by the crimes he has committed so successfully, he reaches Paris, the dissolution of the republican government, which a year earlier might have ruined him, has reached its extreme limit, and his presence there now as a newcomer free from party entanglements can only serve to exalt him—and though he himself has no plan, he is quite ready for his new rôle.

> Russian: Тот идеал славы и величия, состоящий в том, чтобы не только ничего не считать для себя дурным, но гордиться всяким своим преступлением, приписывая ему непонятное сверхъестественное значение, — этот идеал, долженствующий руководить этим человеком и связанными с ним людьми, на просторе вырабатывается в Африке. Всё, чтò он ни делает, удается ему. Чума не пристает к нему. Жестокость убийства пленных не ставится ему в вину. Ребячески неосторожный, беспричинный и неблагородный отъезд его из Африки, от товарищей в беде, ставится ему в заслугу, и опять неприятельский флот два раза упускает его. В то время, как он, уже совершенно одурманенный совершенными им счастливыми преступлениями, готовый для своей роли, без всякой цели приезжает в Париж, то разложение республиканского правительства, которое могло погубить его год тому назад, теперь дошло до крайней степени, и присутствие его, свежего от партий человека, теперь только может возвысить его.

[¶6] He had no plan, he was afraid of everything, but the parties snatched at him and demanded his participation.

> Russian: Он не имеет никакого плана; он всего боится; но партии ухватываются за него и требуют его участия.

[¶7] He alone—with his ideal of glory and grandeur developed in Italy and Egypt, his insane self-adulation, his boldness in crime and frankness in lying—he alone could justify what had to be done.

> Russian: Он один, с своим выработанным в Италии и Египте идеалом славы и величия, с своим безумием самообожания, с своею дерзостью преступлений, с своею искренностью лжи, — он один может оправдать то, что имеет совершиться.

[¶8] He is needed for the place that awaits him, and so almost apart from his will and despite his indecision, his lack of a plan, and all his mistakes, he is drawn into a conspiracy that aims at seizing power and the conspiracy is crowned with success.

> Russian: Он нужен для того места, которое ожидает его и потому, почти независимо от его воли и несмотря на его нерешительность, на отсутствие плана, на все ошибки, которые он делает, он втягивается в заговор, имеющий целью овладение властью, и заговор увенчивается успехом.

[¶9] He is pushed into a meeting of the legislature. In alarm he wishes to flee, considering himself lost. He pretends to fall into a swoon and says senseless things that should have ruined him. But the once proud and shrewd rulers of France, feeling that their part is played out, are even more bewildered than he, and do not say the words they should have said to destroy him and retain their power.

> Russian: Его вталкивают в заседание правителей. Испуганный, он хочет бежать, считая себя погибшим; притворяется, что падает в обморок; говорит бессмысленные вещи, которые должны бы погубить его. Но правители Франции, прежде сметливые и гордые, теперь, чувствуя, что роль их сыграна, смущены еще более чем он, говорят не те слова, которые им нужно бы было говорить, для того чтоб удержать власть и погубить его.

[¶10] Chance, millions of chances, give him power, and all men as if by agreement co-operate to confirm that power. Chance forms the characters of the rulers of France, who submit to him; chance forms the character of Paul I of Russia who recognizes his government; chance contrives a plot against him which not only fails to harm him but confirms his power. Chance puts the Duc d’Enghien in his hands and unexpectedly causes him to kill him—thereby convincing the mob more forcibly than in any other way that he had the right, since he had the might. Chance contrives that though he directs all his efforts to prepare an expedition against England (which would inevitably have ruined him) he never carries out that intention, but unexpectedly falls upon Mack and the Austrians, who surrender without a battle. Chance and genius give him the victory at Austerlitz; and by chance all men, not only the French but all Europe—except England which does not take part in the events about to happen—despite their former horror and detestation of his crimes, now recognize his authority, the title he has given himself, and his ideal of grandeur and glory, which seems excellent and reasonable to them all.

> Russian: Случайность, миллионы случайностей дают ему власть, и все люди, как бы сговорившись, содействуют утверждению этой власти. Случайности делают характеры тогдашних правителей Франции, подчиняющихся ему; случайности делают характер Павла I, признающего его власть; случайность делает против него заговор, не только не вредящий ему, но утверждающий его власть. Случайность посылает ему в руки герцога Энгиенского и нечаянно заставляет его убить, тем самым, сильнее всех других средств, убеждая толпу, что он имеет право, так как он имеет силу. Случайность делает то, что он напрягает все силы на экспедицию в Англию, которая очевидно погубила бы его, и никогда не исполняет этого намерения, а нечаянно нападает на Мака с австрийцами, которые сдаются без сражения. Случайность и гениальность дают ему победу под Аустерлицом, и случайно все люди, не только французы, но и вся Европа, за исключением Англии, которая и не примет участия в имеющих совершиться событиях, все люди, несмотря на прежний ужас и отвращение к его преступлениям, теперь признают за ним его власть, название, которое он себе дал, и его идеал величия и славы, который кажется всем чем-то прекрасным и разумным.

[¶11] As if measuring themselves and preparing for the coming movement, the western forces push toward the east several times in 1805, 1806, 1807, and 1809, gaining strength and growing. In 1811 the group of people that had formed in France unites into one group with the peoples of Central Europe. The strength of the justification of the man who stands at the head of the movement grows with the increased size of the group. During the ten-year preparatory period this man had formed relations with all the crowned heads of Europe. The discredited rulers of the world can oppose no reasonable ideal to the insensate Napoleonic ideal of glory and grandeur. One after another they hasten to display their insignificance before him. The King of Prussia sends his wife to seek the great man’s mercy; the Emperor of Austria considers it a favor that this man receives a daughter of the Caesars into his bed; the Pope, the guardian of all that the nations hold sacred, utilizes religion for the aggrandizement of the great man. It is not Napoleon who prepares himself for the accomplishment of his role, so much as all those round him who prepare him to take on himself the whole responsibility for what is happening and has to happen. There is no step, no crime or petty fraud he commits, which in the mouths of those around him is not at once represented as a great deed. The most suitable fête the Germans can devise for him is a celebration of Jena and Auerstädt. Not only is he great, but so are his ancestors, his brothers, his stepsons, and his brothers-in-law. Everything is done to deprive him of the remains of his reason and to prepare him for his terrible part. And when he is ready so too are the forces.

> Russian: Как бы примериваясь и приготовляясь к предстоящему движению, силы запада несколько раз в 1805-м, 6-м, 7-м, 9-м году стремятся на восток, крепчая и нарастая. В 1811-м году группа людей, сложившаяся во Франции, сливается в одну огромную группу с серединными народами. Вместе с увеличивающеюся группой людей дальше развивается сила оправдания человека, стоящего во главе движения. В десятилетний приготовительный период времени, предшествующий большому движению, человек этот сводится со всеми коронованными лицами Европы. Разоблаченные владыки мира не могут противопоставить наполеоновскому идеалу славы и величия, не имеющему смысла, никакого разумного идеала. Один перед другим они стремятся показать ему свое ничтожество. Король прусский посылает свою жену заискивать милости великого человека; император Австрии считает за милость то, что человек этот принимает в свое ложе дочь Кесарей; папа, блюститель святыни народов, служит своею религией возвышению великого человека. Не столько сам Наполеон приготовляет себя для исполнения своей роли, сколько всё окружающее готовит его к принятию на себя всей ответственности того, чтò совершается и имеет совершиться. Нет поступка, нет злодеяния или мелочного обмана, который бы он совершил и который тотчас же в устах его окружающих не отразился бы в форме великого деяния. Лучший праздник, который могут придумать для него германцы, это празднование Иены и Ауерштета. Не только он велик, но велики его предки, его братья, его пасынки, зятья. Всё совершается для того, чтобы лишить его последней силы разума и приготовить к его страшной роли. И когда он готов, готовы и силы.

[¶12] The invasion pushes eastward and reaches its final goal—Moscow. That city is taken; the Russian army suffers heavier losses than the opposing armies had suffered in the former war from Austerlitz to Wagram. But suddenly instead of those chances and that genius which hitherto had so consistently led him by an uninterrupted series of successes to the predestined goal, an innumerable sequence of inverse chances occur—from the cold in his head at Borodinó to the sparks which set Moscow on fire, and the frosts—and instead of genius, stupidity and immeasurable baseness become evident.

> Russian: Нашествие стремится на восток, достигает конечной цели — Москвы. Столица взята; русское войско более уничтожено, чем когда-нибудь были уничтожены неприятельские войска в прежних войнах от Аустерлица до Ваграма. Но вдруг, вместо тех случайностей и той гениальности, которые так последовательно вели его до сих пор непрерывным рядом успехов к предназначенной цели, является бесчисленное количество обратных случайностей от насморка в Бородине до морозов и искры, зажегшей Москву; и, вместо гениальности, являются глупость и подлость, не имеющие примеров.

[¶13] The invaders flee, turn back, flee again, and all the chances are now not for Napoleon but always against him.

> Russian: Нашествие бежит, возвращается назад, опять бежит, и все случайности постоянно теперь уже не за, а против него.

[¶14] A countermovement is then accomplished from east to west with a remarkable resemblance to the preceding movement from west to east. Attempted drives from east to west—similar to the contrary movements of 1805, 1807, and 1809—precede the great westward movement; there is the same coalescence into a group of enormous dimensions; the same adhesion of the people of Central Europe to the movement; the same hesitation midway, and the same increasing rapidity as the goal is approached.

> Russian: Совершается противодвижение с востока на запад с замечательным сходством с предшествовавшим движением с запада на восток. Те же попытки движения с востока на запад в 1805 — 1807 — 1809-м годах предшествуют большому движению; то же сцепление в группу огромных размеров; то же приставание серединных народов к движению; тоже колебание в середине пути и та же быстрота, по мере приближения к цели.

[¶15] Paris, the ultimate goal, is reached. The Napoleonic government and army are destroyed. Napoleon himself is no longer of any account; all his actions are evidently pitiful and mean, but again an inexplicable chance occurs. The allies detest Napoleon whom they regard as the cause of their sufferings. Deprived of power and authority, his crimes and his craft exposed, he should have appeared to them what he appeared ten years previously and one year later—an outlawed brigand. But by some strange chance no one perceives this. His part is not yet ended. The man who ten years before and a year later was considered an outlawed brigand is sent to an island two days’ sail from France, which for some reason is presented to him as his dominion, and guards are given to him and millions of money are paid him.

> Russian: Париж, — крайняя цель достигнута. Наполеоновское правительство и войско разрушены. Сам Наполеон не имеет больше смысла; все действия его очевидно жалки и гадки; но опять совершается необъяснимая случайность: союзники ненавидят Наполеона, в котором они видят причину своих бедствий; лишенный силы и власти, изобличенный в злодействах и коварствах, он бы должен был представляться им таким, каким он представлялся им десять лет тому назад, и год после, — разбойником вне закона. Но по какой-то странной случайности, никто не видит этого. Роль его еще не кончена. Человека, которого, десять лет тому назад и год после, считали разбойником вне закона, посылают на остров, в двух днях перезда от Франции, отдаваемый ему во владение с гвардией и миллионами, которые платят ему за что-то.

## 336. First Epilogue · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/336/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/336/#p-N

[¶0] The flood of nations begins to subside into its normal channels. The waves of the great movement abate, and on the calm surface eddies are formed in which float the diplomatists, who imagine that they have caused the floods to abate.

> Russian: Движение народов начинает укладываться в свои берега. Волны большого движения отхлынули, и на затихшем море образуются круги, по которым носятся дипломаты, воображая, что именно они производят затишье движения.

[¶1] But the smooth sea again suddenly becomes disturbed. The diplomatists think that their disagreements are the cause of this fresh pressure of natural forces; they anticipate war between their sovereigns; the position seems to them insoluble. But the wave they feel to be rising does not come from the quarter they expect. It rises again from the same point as before—Paris. The last backwash of the movement from the west occurs: a backwash which serves to solve the apparently insuperable diplomatic difficulties and ends the military movement of that period of history.

> Russian: Но затихшее море вдруг поднимается. Дипломатам кажется, что они, их несогласия, причиной этого нового напора сил; они ждут войны между своими государями; положение им кажется неразрешимым. Но волна, подъем которой они чувствуют, несется не оттуда, откуда они ждут ее. Поднимается та же волна, с той же исходной точки движения — Парижа. Совершается последний отплеск движения с запада; отплеск, который должен разрешить, кажущиеся неразрешимыми, дипломатические затруднения и положить конец воинственному движению этого периода.

[¶2] The man who had devastated France returns to France alone, without any conspiracy and without soldiers. Any guard might arrest him, but by strange chance no one does so and all rapturously greet the man they cursed the day before and will curse again a month later.

> Russian: Человек, опустошивший Францию, один, без заговора, без солдат, приходит во Францию. Каждый сторож может взять его; но по странной случайности, никто не только не берет, но все с восторгом встречают того человека, которого проклинали день тому назад и будут проклинать через месяц.

[¶3] This man is still needed to justify the final collective act.

> Russian: Человек этот нужен еще для оправдания последнего совокупного действия.

[¶4] That act is performed. The last rôle is played. The actor is bidden to disrobe and wash off his powder and paint: he will not be wanted any more.

> Russian: Действие совершено. Последняя роль сыграна. Актеру велено раздеться и смыть сурьму и румяны: он больше не понадобится.

[¶5] And some years pass during which he plays a pitiful comedy to himself in solitude on his island, justifying his actions by intrigues and lies when the justification is no longer needed, and displaying to the whole world what it was that people had mistaken for strength as long as an unseen hand directed his actions.

> Russian: И проходят несколько лет в том, что этот человек, в одиночестве на своем острове, играет сам перед собою жалкую комедию, интригует и лжет, оправдывая свои деяния, когда оправдание это уже не нужно, и показывает всему миру, чтò такое было то, чтò люди принимали за силу, когда невидимая рука водила им.

[¶6] The manager having brought the drama to a close and stripped the actor shows him to us.

> Russian: Распорядитель, окончив драму и раздев актера, показал его нам.

[¶7] “See what you believed in! This is he! Do you now see that it was not he but I who moved you?”

> Russian: — Смотрите, чему вы верили! Вот он! Видите ли вы теперь, что не он, а Я двигал вас?

[¶8] But dazed by the force of the movement, it was long before people understood this.

> Russian: Но, ослепленные силой движения, люди долго не понимали этого.

[¶9] Still greater coherence and inevitability is seen in the life of Alexander I, the man who stood at the head of the countermovement from east to west.

> Russian: Еще бòльшую последовательность и необходимость представляет жизнь Александра I, того лица, которое стояло во главе противодвижения с востока на запад.

[¶10] What was needed for him who, overshadowing others, stood at the head of that movement from east to west?

> Russian: Чтò нужно для того человека, который бы, заслоняя других, стоял во главе этого движения с востока на запад?

[¶11] What was needed was a sense of justice and a sympathy with European affairs, but a remote sympathy not dulled by petty interests; a moral superiority over those sovereigns of the day who co-operated with him; a mild and attractive personality; and a personal grievance against Napoleon. And all this was found in Alexander I; all this had been prepared by innumerable so-called chances in his life: his education, his early liberalism, the advisers who surrounded him, and by Austerlitz, and Tilsit, and Erfurt.

> Russian: Нужно чувство справедливости, участие к делам Европы, но отдаленное, не затемненное мелочными интересами; нужно преобладание высоты нравственной над сотоварищами — государями того времени; нужна кроткая и привлекательная личность; нужно личное оскорбление против Наполеона. И всё это есть в Александре I; всё это подготовлено бесчисленными так называемыми случайностями всей его прошедшей жизни: и воспитанием, и либеральными начинаниями, и окружающими советниками, и Аустерлицем, и Тильзитом, и Эрфуртом.

[¶12] During the national war he was inactive because he was not needed. But as soon as the necessity for a general European war presented itself he appeared in his place at the given moment and, uniting the nations of Europe, led them to the goal.

> Russian: Во время народной войны лицо это бездействует, так как оно не нужно. Но как скоро является необходимость общей европейской войны, лицо это в данный момент является на свое место, и соединяя европейские народы, ведет их к цели.

[¶13] The goal is reached. After the final war of 1815 Alexander possesses all possible power. How does he use it?

> Russian: Цель достигнута. После последней войны 1815 года Александр находится на вершине возможной человеческой власти. Как же он употребляет ее?

[¶14] Alexander I—the pacifier of Europe, the man who from his early years had striven only for his people’s welfare, the originator of the liberal innovations in his fatherland—now that he seemed to possess the utmost power and therefore to have the possibility of bringing about the welfare of his peoples—at the time when Napoleon in exile was drawing up childish and mendacious plans of how he would have made mankind happy had he retained power—Alexander I, having fulfilled his mission and feeling the hand of God upon him, suddenly recognizes the insignificance of that supposed power, turns away from it, and gives it into the hands of contemptible men whom he despises, saying only:

> Russian: Александр I, умиротворитель Европы, человек, с молодых лет стремившийся только к благу своих народов, первый зачинщик либеральных нововведений в своем отечестве, теперь, когда, кажется, он владеет наибольшею властью, и потому возможностью сделать благо своих народов, в то время как Наполеон в изгнании делает детские и лживые планы о том, как бы он осчастливил человечество, еслиб имел власть, Александр I, исполнив свое призвание и почуяв на себе руку Божию, вдруг признает ничтожность этой мнимой власти, отворачивается от нее, передает ее в руки презираемых им и презренных людей, и говорит только:

[¶15] “Not unto us, not unto us, but unto Thy Name!... I too am a man like the rest of you. Let me live like a man and think of my soul and of God.”

> Russian: — «Не нам, не нам, а Имени Твоему»! Я человек тоже, как и вы; оставьте меня жить, как человека, и думать о своей душе и о Боге.

[¶16] As the sun and each atom of ether is a sphere complete in itself, and yet at the same time only a part of a whole too immense for man to comprehend, so each individual has within himself his own aims and yet has them to serve a general purpose incomprehensible to man.

> Russian: ————— Как солнце и каждый атом эфира есть шар, законченный в самом себе, и вместе с тем составляющий только атом недоступного человеку по огромности целого, — так и каждая личность носит в самой себе свои цели и между тем носит их для того, чтобы служить недоступным человеку целям общим.

[¶17] A bee settling on a flower has stung a child. And the child is afraid of bees and declares that bees exist to sting people. A poet admires the bee sucking from the chalice of a flower and says it exists to suck the fragrance of flowers. A beekeeper, seeing the bee collect pollen from flowers and carry it to the hive, says that it exists to gather honey. Another beekeeper who has studied the life of the hive more closely says that the bee gathers pollen dust to feed the young bees and rear a queen, and that it exists to perpetuate its race. A botanist notices that the bee flying with the pollen of a male flower to a pistil fertilizes the latter, and sees in this the purpose of the bee’s existence. Another, observing the migration of plants, notices that the bee helps in this work, and may say that in this lies the purpose of the bee. But the ultimate purpose of the bee is not exhausted by the first, the second, or any of the processes the human mind can discern. The higher the human intellect rises in the discovery of these purposes, the more obvious it becomes, that the ultimate purpose is beyond our comprehension.

> Russian: Пчела, сидевшая на цветке, ужалила ребенка. И ребенок боится пчел и говорит, что цель пчелы состоит в том, чтобы жалить людей. Поэт любуется пчелой, впивающейся в чашечку цветка, и говорит, что цель пчелы состоит во впивании в себя аромата цветов. Пчеловод, замечая, что пчела собирает цветочную пыль и сладкий сок и приносит их в улей, говорит, что цель пчелы состоит в собирании меда. Другой пчеловод, ближе изучив жизнь роя, говорит, что пчела собирает пыль и сок для выкармливания молодых пчел и выведения матки, что цель ее состоит в продолжении рода. Ботаник замечает, что, перелетая с пылью двудомного цветка на пестик, пчела оплодотворяет его, и ботаник в этом видит цель пчелы. Другой, наблюдая переселение растений, видит, что пчела содействует этому переселению, и этот новый наблюдатель может сказать, что в этом состоит цель пчелы. Но конечная цель пчелы не исчерпывается ни тою, ни другою, ни третьею целью, которые в состоянии открыть ум человеческий. Чем выше поднимается ум человеческий в открытии этих целей, тем очевиднее для него недоступность конечной цели.

[¶18] All that is accessible to man is the relation of the life of the bee to other manifestations of life. And so it is with the purpose of historic characters and nations.

> Russian: Человеку доступно только наблюдение над соответственностью жизни пчелы с другими явлениями жизни. То же нужно сказать о целях исторических лиц и народов.

## 337. First Epilogue · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/337/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/337/#p-N

[¶0] Natásha’s wedding to Bezúkhov, which took place in 1813, was the last happy event in the family of the old Rostóvs. Count Ilyá Rostóv died that same year and, as always happens, after the father’s death the family group broke up.

> Russian: Свадьба Наташи, вышедшей в 13-м году за Безухова, было последнее радостное событие в старой семье Ростовых. В тот же год граф Илья Андреевич умер и, как это всегда бывает, со смертью его распалась старая семья.

[¶1] The events of the previous year: the burning of Moscow and the flight from it, the death of Prince Andrew, Natásha’s despair, Pétya’s death, and the old countess’ grief fell blow after blow on the old count’s head. He seemed to be unable to understand the meaning of all these events, and bowed his old head in a spiritual sense as if expecting and inviting further blows which would finish him. He seemed now frightened and distraught and now unnaturally animated and enterprising.

> Russian: События последнего года: пожар Москвы и бегство из нее, смерть князя Андрея и отчаяние Наташи, смерть Пети, горе графини, всё это, как удар за ударом, падало на голову старого графа. Он, казалось, не понимал и чувствовал себя не в силах понять значение всех этих событий и, нравственно согнув свою старую голову, как будто ожидал и просил новых ударов, которые бы его покончили. Он казался то испуганным и растерянным, то неестественно оживленным и предприимчивым.

[¶2] The arrangements for Natásha’s marriage occupied him for a while. He ordered dinners and suppers and obviously tried to appear cheerful, but his cheerfulness was not infectious as it used to be: on the contrary it evoked the compassion of those who knew and liked him.

> Russian: Свадьба Наташи на время заняла его своею внешнею стороной. Он заказывал обеды, ужины и видимо хотел казаться веселым; но веселье его не сообщалось как прежде; а напротив возбуждало сострадание в людях, знавших и любивших его.

[¶3] When Pierre and his wife had left, he grew very quiet and began to complain of depression. A few days later he fell ill and took to his bed. He realized from the first that he would not get up again, despite the doctor’s encouragement. The countess passed a fortnight in an armchair by his pillow without undressing. Every time she gave him his medicine he sobbed and silently kissed her hand. On his last day, sobbing, he asked her and his absent son to forgive him for having dissipated their property—that being the chief fault of which he was conscious. After receiving communion and unction he quietly died; and next day a throng of acquaintances who came to pay their last respects to the deceased filled the house rented by the Rostóvs. All these acquaintances, who had so often dined and danced at his house and had so often laughed at him, now said, with a common feeling of self-reproach and emotion, as if justifying themselves: “Well, whatever he may have been he was a most worthy man. You don’t meet such men nowadays.... And which of us has not weaknesses of his own?”

> Russian: После отъезда Пьера с женой, он затих и стал жаловаться на тоску. Через несколько дней он заболел и слег в постель. С первых дней его болезни, несмотря на утешения докторов, он понял, что ему не вставать. Графиня, не раздеваясь, две недели провела в кресле у его изголовья. Всякий раз, как она давала ему лекарство, он всхлипивая, молча целовал ее руку. В последний день он, рыдая, просил прощения у жены и заочно у сына за разорение именья — главную вину, которую он за собой чувствовал. Причастившись и особоровавшись, он тихо умер, и на другой день толпа знакомых, приехавших отдать последний долг покойнику, наполняла наемную квартиру Ростовых. Все эти знакомые, столько раз обедавшие и танцовавшие у него, столько раз смеявшиеся над ним, теперь все с одинаковым чувством внутреннего упрека и умиления, как бы оправдываясь перед кем-то, говорили: «Да, там как бы то ни было, а прекраснейший был человек. Таких людей нынче уж не встретишь... А у кого ж нет своих слабостей?..»

[¶4] It was just when the count’s affairs had become so involved that it was impossible to say what would happen if he lived another year that he unexpectedly died.

> Russian: Именно в то время, когда дела графа так запутались, что нельзя было себе представить, чем это всё кончится, если продолжится еще год, он неожиданно умер.

[¶5] Nicholas was with the Russian army in Paris when the news of his father’s death reached him. He at once resigned his commission, and without waiting for it to be accepted took leave of absence and went to Moscow. The state of the count’s affairs became quite obvious a month after his death, surprising everyone by the immense total of small debts the existence of which no one had suspected. The debts amounted to double the value of the property.

> Russian: Николай был с русскими войсками в Париже, когда к нему пришло известие о смерти отца. Он тотчас же подал в отставку, и не дожидаясь ее, взял отпуск и приехал в Москву. Положение денежных дел через месяц после смерти графа совершенно обозначилось, удивив всех громадностию суммы разных мелких долгов, существования которых никто и не подозревал. Долгов было вдвое больше, чем имения.

[¶6] Friends and relations advised Nicholas to decline the inheritance. But he regarded such a refusal as a slur on his father’s memory, which he held sacred, and therefore would not hear of refusing and accepted the inheritance together with the obligation to pay the debts.

> Russian: Родные и друзья советовали Николаю отказаться от наследства. Но Николай в отказе от наследства видел выражение укора священной для него памяти отца, и потому не хотел слышать об отказе и принял наследство с обязательством уплаты долгов.

[¶7] The creditors who had so long been silent, restrained by a vague but powerful influence exerted on them while he lived by the count’s careless good nature, all proceeded to enforce their claims at once. As always happens in such cases rivalry sprang up as to which should get paid first, and those who like Mítenka held promissory notes given them as presents now became the most exacting of the creditors. Nicholas was allowed no respite and no peace, and those who had seemed to pity the old man—the cause of their losses (if they were losses)—now remorselessly pursued the young heir who had voluntarily undertaken the debts and was obviously not guilty of contracting them.

> Russian: Кредиторы, так долго молчавшие, будучи связаны при жизни графа тем неопределенным, но могучим, влиянием, которое имела на них его распущенная доброта, вдруг все подали ко взысканию. Явилось, как это всегда бывает, соревнование — кто прежде получит, — и те самые люди, которые, как Митенька и другие, имели безденежные векселя — подарки, явились теперь самыми требовательными кредиторами. Николаю не давали ни срока, ни отдыха, и те, которые, повидимому, жалели старика, бывшего виновником их потери (если были потери), теперь безжалостно накинулись на очевидно невиновного перед ними молодого наследника, добровольно взявшего на себя уплату.

[¶8] Not one of the plans Nicholas tried succeeded; the estate was sold by auction for half its value, and half the debts still remained unpaid. Nicholas accepted thirty thousand rubles offered him by his brother-in-law Bezúkhov to pay off debts he regarded as genuinely due for value received. And to avoid being imprisoned for the remainder, as the creditors threatened, he re-entered the government service.

> Russian: Ни один из предполагаемых Николаем оборотов не удался; имение с молотка было продано за полцены, а половина долгов оставалась всё-таки не уплаченною. Николай взял предложенные ему зятем Безуховым 30 000 для уплаты той части долгов, которые он признавал за денежные, настоящие долги. А чтобы за остававшиеся долги не быть посаженным в яму, чем ему угрожали кредиторы, он снова поступил на службу.

[¶9] He could not rejoin the army where he would have been made colonel at the next vacancy, for his mother now clung to him as her one hold on life; and so despite his reluctance to remain in Moscow among people who had known him before, and despite his abhorrence of the civil service, he accepted a post in Moscow in that service, doffed the uniform of which he was so fond, and moved with his mother and Sónya to a small house on the Sívtsev Vrazhók.

> Russian: Ехать в армию, где он был на первой вакансии полкового командира, нельзя было потому, что мать теперь держалась за сына, как за последнюю приманку жизни; и потому, несмотря на нежелание оставаться в Москве в кругу людей, знавших его прежде, несмотря на свое отвращение к статской службе, он взял в Москве место по статской части и, сняв любимый им мундир, поселился с матерью и Соней на маленькой квартире, на Сивцовом Вражке.

[¶10] Natásha and Pierre were living in Petersburg at the time and had no clear idea of Nicholas’ circumstances. Having borrowed money from his brother-in-law, Nicholas tried to hide his wretched condition from him. His position was the more difficult because with his salary of twelve hundred rubles he had not only to keep himself, his mother, and Sónya, but had to shield his mother from knowledge of their poverty. The countess could not conceive of life without the luxurious conditions she had been used to from childhood and, unable to realize how hard it was for her son, kept demanding now a carriage (which they did not keep) to send for a friend, now some expensive article of food for herself, or wine for her son, or money to buy a present as a surprise for Natásha or Sónya, or for Nicholas himself.

> Russian: Наташа и Пьер жили в это время в Петербурге, не имея ясного понятия о положении Николая. Николай, заняв у зятя деньги, старался скрыть от него свое бедственное положение. Положение Николая было особенно дурно потому, что с своими 1200 рублями жалованья он не только должен был содержать себя, Соню и мать, но он должен был содержать мать так, чтоб она не замечала, что они бедны. Графиня не могла понять возможности жизни без привычных ей с детства условий роскоши, и беспрестанно, не понимая того, как это трудно было для сына, требовала то экипажа, которого у них не было, чтобы послать за знакомой, то дорогого кушанья для себя и вина для сына, то денег, чтобы сделать подарок-сюрприз Наташе, Соне и тому же Николаю.

[¶11] Sónya kept house, attended on her aunt, read to her, put up with her whims and secret ill-will, and helped Nicholas to conceal their poverty from the old countess. Nicholas felt himself irredeemably indebted to Sónya for all she was doing for his mother and greatly admired her patience and devotion, but tried to keep aloof from her.

> Russian: Соня вела домашнее хозяйство, ухаживала за теткой, читала ей вслух, переносила ее капризы и затаенное нерасположение и помогала Николаю скрывать от старой графини то положение нужды, в котором они находились. Николай чувствовал себя в неоплатном долгу благодарности перед Соней за всё, чтò она делала для его матери, восхищался ее терпением и преданностью, но старался отдаляться от нее.

[¶12] He seemed in his heart to reproach her for being too perfect, and because there was nothing to reproach her with. She had all that people are valued for, but little that could have made him love her. He felt that the more he valued her the less he loved her. He had taken her at her word when she wrote giving him his freedom and now behaved as if all that had passed between them had been long forgotten and could never in any case be renewed.

> Russian: Он в душе своей как будто упрекал ее за то, что она была слишком совершенна, и за то, что нечем было упрекать ее. В ней было всё, за чтò ценят людей; но было мало того, что бы заставило его любить ее. И он чувствовал, что чем больше он ценит, тем меньше любит ее. Он поймал ее на слове, в ее письме, которым она давала ему свободу, и теперь держал себя с нею так, как будто всё то, чтò было между ними, уже давным давно забыто и ни в каком случае не может повториться.

[¶13] Nicholas’ position became worse and worse. The idea of putting something aside out of his salary proved a dream. Not only did he not save anything, but to comply with his mother’s demands he even incurred some small debts. He could see no way out of this situation. The idea of marrying some rich woman, which was suggested to him by his female relations, was repugnant to him. The other way out—his mother’s death—never entered his head. He wished for nothing and hoped for nothing, and deep in his heart experienced a gloomy and stern satisfaction in an uncomplaining endurance of his position. He tried to avoid his old acquaintances with their commiseration and offensive offers of assistance; he avoided all distraction and recreation, and even at home did nothing but play cards with his mother, pace silently up and down the room, and smoke one pipe after another. He seemed carefully to cherish within himself the gloomy mood which alone enabled him to endure his position.

> Russian: Положение Николая становилось хуже и хуже. Мысль о том, чтоб откладывать из своего жалованья, оказалась мечтою. Он не только не откладывал, но, удовлетворяя требования матери, должал по мелочам. Выхода из его положения ему не представлялось никакого. Мысль о женитьбе на богатой наследнице, которую ему предлагали его родственницы, была ему противна. Другой выход из его положения — смерть матери — никогда не приходила ему в голову. Он ничего не желал, ни на что не надеялся; и в самой глубине души испытывал мрачное и строгое наслаждение в безропотном перенесении своего положения. Он старался избегать прежних знакомых, с их соболезнованием и предложениями оскорбительной помощи, избегал всякого рассеяния и развлечения, даже дома ничем не занимался, кроме раскладывания карт с своею матерью, молчаливыми прогулками по комнате, и курением трубки за трубкой. Он как будто старательно соблюдал в себе то мрачное настроение духа, в котором одном он чувствовал себя в состоянии переносить свое положение.

## 338. First Epilogue · Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/338/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/338/#p-N

[¶0] At the beginning of winter Princess Mary came to Moscow. From reports current in town she learned how the Rostóvs were situated, and how “the son has sacrificed himself for his mother,” as people were saying. “I never expected anything else of him,” said Princess Mary to herself, feeling a joyous sense of her love for him. Remembering her friendly relations with all the Rostóvs which had made her almost a member of the family, she thought it her duty to go to see them. But remembering her relations with Nicholas in Vorónezh she was shy about doing so. Making a great effort she did however go to call on them a few weeks after her arrival in Moscow.

> Russian: В начале зимы княжна Марья приехала в Москву. Из городских слухов она узнала о положении Ростовых и о том, как «сын жертвовал собой для матери»; — так говорили в городе. — «Я и не ожидала от него другого», говорила себе княжна Марья, чувствуя радостное подтверждение своей любви к нему. Вспоминая свои дружеские и почти родственные отношения ко всему семейству, она считала своею обязанностью ехать к ним. Но вспоминая свои отношения к Николаю в Воронеже, она боялась этого. Сделав над собой большое усилие, она однако через несколько недель после своего приезда в город приехала к Ростовым.

[¶1] Nicholas was the first to meet her, as the countess’ room could only be reached through his. But instead of being greeted with pleasure as she had expected, at his first glance at her his face assumed a cold, stiff, proud expression she had not seen on it before. He inquired about her health, led the way to his mother, and having sat there for five minutes left the room.

> Russian: Николай первый встретил ее, так как к графине можно было проходить только через его комнату. При первом взгляде на нее, лицо Николая вместо выражения радости, которую ожидала увидать на нем княжна Марья, приняло невиданное прежде княжной выражение холодности, сухости и гордости, Николай спросил о ее здоровье, проводил к матери и, посидев минут пять, вышел из комнаты.

[¶2] When the princess came out of the countess’ room Nicholas met her again, and with marked solemnity and stiffness accompanied her to the anteroom. To her remarks about his mother’s health he made no reply. “What’s that to you? Leave me in peace,” his looks seemed to say.

> Russian: Когда княжна выходила от графини, Николай опять встретил ее, и особенно торжественно и сухо проводил до передней. Он ни слова не ответил на ее замечания о здоровье графини. «Вам какое дело? Оставьте меня в покое», говорил его взгляд.

[¶3] “Why does she come prowling here? What does she want? I can’t bear these ladies and all these civilities!” said he aloud in Sónya’s presence, evidently unable to repress his vexation, after the princess’ carriage had disappeared.

> Russian: — И что шляется? Чего ей нужно? Терпеть не могу этих барынь и все эти любезности! — сказал он вслух при Соне, видимо не в силах удерживать свою досаду, после того, как карета княжны отъехала от дома.

[¶4] “Oh, Nicholas, how can you talk like that?” cried Sónya, hardly able to conceal her delight. “She is so kind and Mamma is so fond of her!”

> Russian: — Ах, как можно так говорить, Nicolas! — сказала Соня, едва скрывая свою радость. — Она такая добрая, и maman так любит ее.

[¶5] Nicholas did not reply and tried to avoid speaking of the princess any more. But after her visit the old countess spoke of her several times a day.

> Russian: Николай ничего не отвечал и хотел бы вовсе не говорить больше о княжне. Но, со времени ее посещения, старая графиня всякий день по нескольку раз заговаривала о ней.

[¶6] She sang her praises, insisted that her son must call on her, expressed a wish to see her often, but yet always became ill-humored when she began to talk about her.

> Russian: Графиня хвалила ее, требовала, чтобы сын съездил к ней, выражала желание видеть ее почаще, но вместе с тем всегда становилась не в духе, когда о ней говорила.

[¶7] Nicholas tried to keep silence when his mother spoke of the princess, but his silence irritated her.

> Russian: Николай старался молчать, когда мать говорила о княжне, но молчание его раздражало графиню.

[¶8] “She is a very admirable and excellent young woman,” said she, “and you must go and call on her. You would at least be seeing somebody, and I think it must be dull for you only seeing us.”

> Russian: — Она очень достойная и прекрасная девушка, — говорила она, — и тебе надо к ней съездить. Всё-таки ты увидишь кого-нибудь; а то тебе скука, я думаю, с нами.

[¶9] “But I don’t in the least want to, Mamma.”

> Russian: — Да я нисколько не желаю, маменька.

[¶10] “You used to want to, and now you don’t. Really I don’t understand you, my dear. One day you are dull, and the next you refuse to see anyone.”

> Russian: — То хотел видеть, а теперь не желаю. Я тебя, мой милый, право не понимаю. То тебе скучно, то ты вдруг никого не хочешь видеть.

[¶11] “But I never said I was dull.”

> Russian: — Да я не говорил, что мне скучно.

[¶12] “Why, you said yourself you don’t want even to see her. She is a very admirable young woman and you always liked her, but now suddenly you have got some notion or other in your head. You hide everything from me.”

> Russian: — Как же, ты сам сказал, что ты и видеть ее не желаешь. Она очень достойная девушка и всегда тебе нравилась; а теперь вдруг какие-то резоны. Всё от меня скрывают.

[¶13] “Not at all, Mamma.”

> Russian: — Да нисколько, маменька.

[¶14] “If I were asking you to do something disagreeable now—but I only ask you to return a call. One would think mere politeness required it.... Well, I have asked you, and now I won’t interfere any more since you have secrets from your mother.”

> Russian: — Если б я тебя просила сделать что-нибудь неприятное, а то я тебя прошу съездить отдать визит. Кажется, и учтивость требует... Я тебя просила и теперь больше не вмешиваюсь, когда у тебя тайны от матери.

[¶15] “Well, then, I’ll go if you wish it.”

> Russian: — Да я поеду, если вы хотите.

[¶16] “It doesn’t matter to me. I only wish it for your sake.”

> Russian: — Мне всё равно; я для тебя желаю.

[¶17] Nicholas sighed, bit his mustache, and laid out the cards for a patience, trying to divert his mother’s attention to another topic.

> Russian: Николай вздыхал, кусая усы, и раскладывал карты, стараясь отвлечь внимание матери на другой предмет.

[¶18] The same conversation was repeated next day and the day after, and the day after that.

> Russian: На другой, на третий и на четвертый день повторился тот же и тот же разговор.

[¶19] After her visit to the Rostóvs and her unexpectedly chilly reception by Nicholas, Princess Mary confessed to herself that she had been right in not wishing to be the first to call.

> Russian: После своего посещения Ростовых и того неожиданного, холодного приема, сделанного ей Николаем, княжна Марья призналась себе, что она была права, не желая ехать первая к Ростовым.

[¶20] “I expected nothing else,” she told herself, calling her pride to her aid. “I have nothing to do with him and I only wanted to see the old lady, who was always kind to me and to whom I am under many obligations.”

> Russian: «Я ничего и не ожидала другого», говорила она себе, призывая на помощь свою гордость. «Мне нет никакого дела до него, и я только хотела видеть старушку, которая была всегда добра ко мне и которой я многим обязана».

[¶21] But she could not pacify herself with these reflections; a feeling akin to remorse troubled her when she thought of her visit. Though she had firmly resolved not to call on the Rostóvs again and to forget the whole matter, she felt herself all the time in an awkward position. And when she asked herself what distressed her, she had to admit that it was her relation to Rostóv. His cold, polite manner did not express his feeling for her (she knew that) but it concealed something, and until she could discover what that something was, she felt that she could not be at ease.

> Russian: Но она не могла успокоиться этими рассуждениями: чувство, похожее на раскаяние, мучило ее, когда она вспоминала свое посещение. Несмотря на то, что она твердо решилась не ездить больше к Ростовым и забыть всё это, она чувствовала себя беспрестанно в неопределенном положении. И когда она спрашивала себя, чтò же такое было то, чтò мучило ее, она должна была признаваться, что это были ее отношения к Ростову. Его холодный, учтивый тон не вытекал из его чувства к ней (она это знала), а тон этот прикрывал что-то. Это что-то ей надо было разъяснить; и до тех пор она чувствовала, что не могла быть покойна.

[¶22] One day in midwinter when sitting in the schoolroom attending to her nephew’s lessons, she was informed that Rostóv had called. With a firm resolution not to betray herself and not show her agitation, she sent for Mademoiselle Bourienne and went with her to the drawing room.

> Russian: В середине зимы она сидела в классной, следя за уроками племянника, когда ей пришли доложить о приезде Ростова. С твердым решением не выдавать своей тайны и не выказать своего смущения, она пригласила m-lle Bourienne и с нею вместе вышла в гостиную.

[¶23] Her first glance at Nicholas’ face told her that he had only come to fulfill the demands of politeness, and she firmly resolved to maintain the tone in which he addressed her.

> Russian: При первом взгляде на лицо Николая, она увидала, что он приехал только для того, чтоб исполнить долг учтивости и решилась твердо держаться в том самом тоне, в котором он обратится к ней.

[¶24] They spoke of the countess’ health, of their mutual friends, of the latest war news, and when the ten minutes required by propriety had elapsed after which a visitor may rise, Nicholas got up to say good-by.

> Russian: Они заговорили о здоровье графини, об общих знакомых, о последних новостях войны и когда прошли те требуемые приличием десять минут, после которых гость может встать, Николай поднялся, прощаясь.

[¶25] With Mademoiselle Bourienne’s help the princess had maintained the conversation very well, but at the very last moment, just when he rose, she was so tired of talking of what did not interest her, and her mind was so full of the question why she alone was granted so little happiness in life, that in a fit of absent-mindedness she sat still, her luminous eyes gazing fixedly before her, not noticing that he had risen.

> Russian: Княжна с помощью m-lle Bourienne выдержала разговор очень хорошо; но в самую последнюю минуту, в то время как он поднялся, она так устала говорить о том, до чего ей не было дела, и мысль о том, за чтò ей одной так мало дано радостей в жизни, так заняла ее, что она в припадке рассеянности, устремив вперед себя свои лучистые глаза, сидела неподвижно, не замечая, что он поднялся.

[¶26] Nicholas glanced at her and, wishing to appear not to notice her abstraction, made some remark to Mademoiselle Bourienne and then again looked at the princess. She still sat motionless with a look of suffering on her gentle face. He suddenly felt sorry for her and was vaguely conscious that he might be the cause of the sadness her face expressed. He wished to help her and say something pleasant, but could think of nothing to say.

> Russian: Николай посмотрел на нее и, желая сделать вид, что он не замечает ее рассеянности, сказал несколько слов m-lle Bourienne и опять взглянул на княжну. Она сидела так же неподвижно, и на нежном лице ее выражалось страдание. Ему вдруг стало жалко ее и смутно представилось, что, может быть, он был причиной той печали, которая выражалась на ее лице. Ему захотелось помочь ей, сказать ей что-нибудь приятное; но он не мог придумать, чтò бы сказать ей.

[¶27] “Good-by, Princess!” said he. She started, flushed, and sighed deeply.

> Russian: — Прощайте, княжна, — сказал он. Она опомнилась, вспыхнула и тяжело вздохнула.

[¶28] “Oh, I beg your pardon,” she said as if waking up. “Are you going already, Count? Well then, good-by! Oh, but the cushion for the countess!”

> Russian: — Ах, виновата, — сказала она, как бы проснувшись. — Вы уже едете, граф; ну, прощайте! А подушку графине?

[¶29] “Wait a moment, I’ll fetch it,” said Mademoiselle Bourienne, and she left the room.

> Russian: — Постойте, я сейчас принесу ее, — сказала m-lle Bourienne и вышла из комнаты.

[¶30] They both sat silent, with an occasional glance at one another.

> Russian: Оба молчали, изредка взглядывая друг на друга.

[¶31] “Yes, Princess,” said Nicholas at last with a sad smile, “it doesn’t seem long ago since we first met at Boguchárovo, but how much water has flowed since then! In what distress we all seemed to be then, yet I would give much to bring back that time... but there’s no bringing it back.”

> Russian: — Да, княжна, — сказал наконец Николай, грустно улыбаясь, — недавно кажется, а сколько воды утекло с тех пор, как мы с вами в первый раз виделись в Богучарове. Как мы все казались в несчастии, а я бы дорого дал, чтобы воротить это время... да не воротить.

[¶32] Princess Mary gazed intently into his eyes with her own luminous ones as he said this. She seemed to be trying to fathom the hidden meaning of his words which would explain his feeling for her.

> Russian: Княжна пристально глядела ему в глаза своим лучистым взглядом, когда он говорил это. Она как будто старалась понять тот тайный смысл его слов, который бы объяснил ей его чувство к ней.

[¶33] “Yes, yes,” said she, “but you have no reason to regret the past, Count. As I understand your present life, I think you will always recall it with satisfaction, because the self-sacrifice that fills it now...”

> Russian: — Да, да, — сказала она, — но вам нечего жалеть прошедшего, граф. Как я понимаю вашу жизнь теперь, вы всегда с наслаждением будете вспоминать ее, потому что самоотвержение, которым вы живете теперь...

[¶34] “I cannot accept your praise,” he interrupted her hurriedly. “On the contrary I continually reproach myself.... But this is not at all an interesting or cheerful subject.”

> Russian: — Я не принимаю ваших похвал, — перебил он ее поспешно, — напротив, я беспрестанно себя упрекаю; но это совсем неинтересный и невеселый разговор.

[¶35] His face again resumed its former stiff and cold expression. But the princess had caught a glimpse of the man she had known and loved, and it was to him that she now spoke.

> Russian: И опять взгляд его принял прежнее сухое и холодное выражение. Но княжна уже увидала в нем опять того же человека, которого она знала и любила, и говорила теперь только с этим человеком.

[¶36] “I thought you would allow me to tell you this,” she said. “I had come so near to you... and to all your family that I thought you would not consider my sympathy misplaced, but I was mistaken,” and suddenly her voice trembled. “I don’t know why,” she continued, recovering herself, “but you used to be different, and...”

> Russian: — Я думала, что вы позволите мне сказать вам это, — сказала она. — Мы так сблизились с вами... и с вашим семейством, и я думала, что вы не почтете неуместным мое участие; но я ошиблась, — сказала она. Голос ее вдруг дрогнул. — Я не знаю почему, — продолжала она, оправившись, — вы прежде были другой и...

[¶37] “There are a thousand reasons why,” laying special emphasis on the why. “Thank you, Princess,” he added softly. “Sometimes it is hard.”

> Russian: — Есть тысячи причин почему (он сделал особое ударение на слово почему). Благодарю вас, княжна, — сказал он тихо. — Иногда тяжело.

[¶38] “So that’s why! That’s why!” a voice whispered in Princess Mary’s soul. “No, it was not only that gay, kind, and frank look, not only that handsome exterior, that I loved in him. I divined his noble, resolute, self-sacrificing spirit too,” she said to herself. “Yes, he is poor now and I am rich.... Yes, that’s the only reason.... Yes, were it not for that...” And remembering his former tenderness, and looking now at his kind, sorrowful face, she suddenly understood the cause of his coldness.

> Russian: «Так вот отчего! Вот отчего!» говорил внутренний голос в душе княжны Марьи. «Нет, я не один этот веселый, добрый и открытый взгляд, не одну красивую внешность полюбила в нем; я угадала его благородную, твердую, самоотверженную душу», говорила она себе. «Да, он теперь беден, а я богата... Да, только от этого... Да, еслиб этого не было...» И, вспоминая прежнюю его нежность, и теперь глядя на его доброе и грустное лицо, она вдруг поняла причину его холодности.

[¶39] “But why, Count, why?” she almost cried, unconsciously moving closer to him. “Why? Tell me. You must tell me!” He was silent. “I don’t understand your why, Count,” she continued, “but it’s hard for me... I confess it. For some reason you wish to deprive me of our former friendship. And that hurts me.” There were tears in her eyes and in her voice. “I have had so little happiness in life that every loss is hard for me to bear.... Excuse me, good-by!” and suddenly she began to cry and was hurrying from the room.

> Russian: — Почему же, граф, почему? — вдруг почти вскрикнула она невольно, подвигаясь к нему. — Почему, скажите мне. Вы должны сказать. — Он молчал. — Я не знаю, граф, вашего почему, — продолжала она. — Но мне тяжело, мне... Я признаюсь вам в этом. Вы за что-то хотите лишить меня прежней дружбы. И мне это больно. — У нее слезы были в глазах и в голосе. — У меня так мало было счастия в жизни, что мне тяжела всякая потеря... Извините меня, прощайте. — Она вдруг заплакала и пошла из комнаты.

[¶40] “Princess, for God’s sake!” he exclaimed, trying to stop her. “Princess!”

> Russian: — Княжна! постойте, ради Бога, — вскрикнул он, стараясь остановить ее. — Княжна!

[¶41] She turned round. For a few seconds they gazed silently into one another’s eyes—and what had seemed impossible and remote suddenly became possible, inevitable, and very near.

> Russian: Она оглянулась. Несколько секунд они молча смотрели в глаза друг другу, и далекое, невозможное, вдруг стало близким, возможным и неизбежным ..........................................................................................

## 339. First Epilogue · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/339/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/339/#p-N

[¶0] In the winter of 1813 Nicholas married Princess Mary and moved to Bald Hills with his wife, his mother, and Sónya.

> Russian: Осенью 1814-го года Николай женился на княжне Марье и с женой, матерью и Соней переехал на житье в Лысые Горы.

[¶1] Within four years he had paid off all his remaining debts without selling any of his wife’s property, and having received a small inheritance on the death of a cousin he paid his debt to Pierre as well.

> Russian: В три года он, не продавая именья жены, уплатил оставшиеся долги и, получив небольшое наследство после умершей кузины, заплатил и долг Пьеру.

[¶2] In another three years, by 1820, he had so managed his affairs that he was able to buy a small estate adjoining Bald Hills and was negotiating to buy back Otrádnoe—that being his pet dream.

> Russian: Еще через три года, к 1820-му году, Николай так устроил свои денежные дела, что прикупил небольшое именье подле Лысых Гор и вел переговоры о выкупе отцовского Отрадного, что составляло его любимую мечту.

[¶3] Having started farming from necessity, he soon grew so devoted to it that it became his favorite and almost his sole occupation. Nicholas was a plain farmer: he did not like innovations, especially the English ones then coming into vogue. He laughed at theoretical treatises on estate management, disliked factories, the raising of expensive products, and the buying of expensive seed corn, and did not make a hobby of any particular part of the work on his estate. He always had before his mind’s eye the estate as a whole and not any particular part of it. The chief thing in his eyes was not the nitrogen in the soil, nor the oxygen in the air, nor manures, nor special plows, but that most important agent by which nitrogen, oxygen, manure, and plow were made effective—the peasant laborer. When Nicholas first began farming and began to understand its different branches, it was the serf who especially attracted his attention. The peasant seemed to him not merely a tool, but also a judge of farming and an end in himself. At first he watched the serfs, trying to understand their aims and what they considered good and bad, and only pretended to direct them and give orders while in reality learning from them their methods, their manner of speech, and their judgment of what was good and bad. Only when he had understood the peasants’ tastes and aspirations, had learned to talk their language, to grasp the hidden meaning of their words, and felt akin to them did he begin boldly to manage his serfs, that is, to perform toward them the duties demanded of him. And Nicholas’ management produced very brilliant results.

> Russian: Начав хозяйничать по необходимости, он скоро так пристрастился к хозяйству, что оно сделалось для него любимым и почти исключительным занятием. Николай был хозяин простой, не любил нововведений, в особенности английских, которые входили тогда в моду, смеялся над теоретическими сочинениями о хозяйстве, не любил заводов, дорогих производств, посевов дорогих хлебов и вообще не занимался отдельно ни одною частью хозяйства. У него перед глазами всегда было только одно именье, а не какая-нибудь отдельная часть его. В именьи же главным предметом был не азот и не кислород, находящиеся в почве и воздухе, не особенный плуг и назем, а то главное орудие, чрез посредство которого действует и азот, и кислород, и назем, и плуг, т. е. работник-мужик. Когда Николай взялся за хозяйство и стал вникать в различные его части, мужик особенно привлек к себе его внимание; мужик представлялся ему не только орудием, но и целью и судьею. Он сначала всматривался в мужика, стараясь понять, чтò ему нужно, чтò он считает дурным и хорошим, и только притворялся, что распоряжается и приказывает, в сущности же только учился у мужиков и приемам, и речам, и суждениям о том, чтò хорошо и чтò дурно. И только тогда, когда понял вкусы и стремления мужика, когда научился говорить его речью и понимать тайный смысл его речи, когда почувствовал себя сроднившимся с ним, только тогда стал он смело управлять им, т. е. исполнять по отношению к мужикам ту самую должность, исполнение которой от него требовалось. И хозяйство Николая приносило самые блестящие результаты.

[¶4] Guided by some gift of insight, on taking up the management of the estates he at once unerringly appointed as bailiff, village elder, and delegate, the very men the serfs would themselves have chosen had they had the right to choose, and these posts never changed hands. Before analyzing the properties of manure, before entering into the debit and credit (as he ironically called it), he found out how many cattle the peasants had and increased the number by all possible means. He kept the peasant families together in the largest groups possible, not allowing the family groups to divide into separate households. He was hard alike on the lazy, the depraved, and the weak, and tried to get them expelled from the commune.

> Russian: Принимая в управление имение, Николай сразу, без ошибки, по какому-то дару прозрения назначал бурмистром, старостой, выборным тех самых людей, которые были бы выбраны самими мужиками, если б они могли выбирать, и начальники его никогда не переменялись. Прежде чем исследовать химические свойства навоза, прежде чем вдаваться в «дебет» и «кредит» (как он любил насмешливо говорить), он узнавал количество скота у крестьян и увеличивал это количество всеми возможными средствами. Сèмьи крестьян он поддерживал в самых больших размерах, не позволяя делиться. Ленивых, развратных и слабых одинаково преследовал и старался изгонять из общества.

[¶5] He was as careful of the sowing and reaping of the peasants’ hay and corn as of his own, and few landowners had their crops sown and harvested so early and so well, or got so good a return, as did Nicholas.

> Russian: При посевах и уборке сена и хлебов он совершенно одинаково следил за своими и мужицкими полями. И у редких хозяев были так рано и хорошо посеяны и убраны поля и так много дохода, как у Николая.

[¶6] He disliked having anything to do with the domestic serfs—the “drones” as he called them—and everyone said he spoiled them by his laxity. When a decision had to be taken regarding a domestic serf, especially if one had to be punished, he always felt undecided and consulted everybody in the house; but when it was possible to have a domestic serf conscripted instead of a land worker he did so without the least hesitation. He never felt any hesitation in dealing with the peasants. He knew that his every decision would be approved by them all with very few exceptions.

> Russian: С дворовыми он не любил иметь никакого дела, называл их дармоедами и, как все говорили, распустил и избаловал их; когда надо было сделать какое-нибудь распоряжение насчет дворового, в особенности когда надо было наказывать, он бывал в нерешительности и советовался со всеми в доме: только когда возможно было отдать в солдаты вместо мужика дворового, он делал это без малейшего колебания. Во всех же распоряжениях, касавшихся мужиков, он никогда не испытывал ни малейшего сомнения. Всякое распоряжение его, — он это знал, — будет одобрено всеми против одного или нескольких.

[¶7] He did not allow himself either to be hard on or punish a man, or to make things easy for or reward anyone, merely because he felt inclined to do so. He could not have said by what standard he judged what he should or should not do, but the standard was quite firm and definite in his own mind.

> Russian: Он одинаково не позволял себе утруждать или казнить человека, потому только, что ему этого так хотелось, как и облегчать и награждать человека потому, что в этом состояло его личное желание. Он не умел бы сказать, в чем состояло это мерило того, чтò должно и чего не должно; но мерило это в его душе было твердо и непоколебимо.

[¶8] Often, speaking with vexation of some failure or irregularity, he would say: “What can one do with our Russian peasants?” and imagined that he could not bear them.

> Russian: Он часто говаривал с досадой о какой-нибудь неудаче или беспорядке: «с нашим русским народом», и воображал себе, что он терпеть не может мужика.

[¶9] Yet he loved “our Russian peasants” and their way of life with his whole soul, and for that very reason had understood and assimilated the one way and manner of farming which produced good results.

> Russian: Но он всеми силами души любил этот наш русский народ и его быт и потому только понял и усвоил себе тот единственный путь и прием хозяйства, которые приносили хорошие результаты.

[¶10] Countess Mary was jealous of this passion of her husband’s and regretted that she could not share it; but she could not understand the joys and vexations he derived from that world, to her so remote and alien. She could not understand why he was so particularly animated and happy when, after getting up at daybreak and spending the whole morning in the fields or on the threshing floor, he returned from the sowing or mowing or reaping to have tea with her. She did not understand why he spoke with such admiration and delight of the farming of the thrifty and well-to-do peasant Matthew Ermíshin, who with his family had carted corn all night; or of the fact that his (Nicholas’) sheaves were already stacked before anyone else had his harvest in. She did not understand why he stepped out from the window to the veranda and smiled under his mustache and winked so joyfully, when warm steady rain began to fall on the dry and thirsty shoots of the young oats, or why when the wind carried away a threatening cloud during the hay harvest he would return from the barn, flushed, sunburned, and perspiring, with a smell of wormwood and gentian in his hair and, gleefully rubbing his hands, would say: “Well, one more day and my grain and the peasants’ will all be under cover.”

> Russian: Графиня Марья ревновала своего мужа к этой любви его, и жалела, что не могла в ней участвовать; но не могла понять радостей и огорчений, доставляемых ему этим отдельным, чуждым для нее миром. Она не могла понять, отчего он бывал так особенно оживлен и счастлив, когда, встав с зарею и проведя всё утро в поле или на гумне, он возвращался к ее чаю с посева, покоса или уборки. Она не понимала, чем он так восхищался, рассказывая с восторгом про богатого хозяйственного мужика Матвея Ермишина, который всю ночь с семьей возил снопы, и еще ни у кого ничего не было убрано, а у него уже стояли одонья. Она не понимала, отчего он так радостно, переходя от окна к балкону, улыбался под усами и подмигивал, когда на засыхающие всходы овса выпадал теплый частый дождик, или отчего, когда в покос или уборку угрожающая туча уносилась ветром, он, красный, загорелый, в поту, с запахом полыни и горчавки в волосах, приходя с гумна, радостно потирая руки, говорил: ну еще денек, и мое и крестьянское всё будет в гумне.

[¶11] Still less did she understand why he, kindhearted and always ready to anticipate her wishes, should become almost desperate when she brought him a petition from some peasant men or women who had appealed to her to be excused some work; why he, that kind Nicholas, should obstinately refuse her, angrily asking her not to interfere in what was not her business. She felt he had a world apart, which he loved passionately and which had laws she had not fathomed.

> Russian: Еще менее могла она понять, почему он, с его добрым сердцем, с его всегдашнею готовностью предупредить ее желания, приходил почти в отчаяние, когда она передавала ему просьбы каких-нибудь баб или мужиков, обращавшихся к ней, чтобы освободить их от работ, почему он, добрый Nicolas, упорно отказывал ей, сердито прося ее не вмешиваться не в свое дело. Она чувствовала, что у него был особый мир, страстно им любимый, с какими-то законами, которых она не понимала.

[¶12] Sometimes when, trying to understand him, she spoke of the good work he was doing for his serfs, he would be vexed and reply: “Not in the least; it never entered my head and I wouldn’t do that for their good! That’s all poetry and old wives’ talk—all that doing good to one’s neighbor! What I want is that our children should not have to go begging. I must put our affairs in order while I am alive, that’s all. And to do that, order and strictness are essential.... That’s all about it!” said he, clenching his vigorous fist. “And fairness, of course,” he added, “for if the peasant is naked and hungry and has only one miserable horse, he can do no good either for himself or for me.”

> Russian: Когда она иногда, стараясь понять его, говорила ему о заслуге, состоящей в том, что он делает добро своим подданным, он сердился и отвечал: «вот уж нисколько: никогда и в голову мне не приходит; и для их блага вот чего не сделаю. Всё это поэзия и бабьи сказки, — всё это благо ближнего. Мне нужно, чтобы наши дети не пошли по миру; мне надо устроить наше состояние, пока я жив; вот и всё. А для этого нужен порядок, нужна строгость... Вот что!» — говорил он, сжимая свой сангвинический кулак. «И справедливость, разумеется», прибавлял он; «потому что если крестьянин гол и голоден, и лошаденка у него одна, так он ни на себя, ни на меня не сработает».

[¶13] And all Nicholas did was fruitful—probably just because he refused to allow himself to think that he was doing good to others for virtue’s sake. His means increased rapidly; serfs from neighboring estates came to beg him to buy them, and long after his death the memory of his administration was devoutly preserved among the serfs. “He was a master... the peasants’ affairs first and then his own. Of course he was not to be trifled with either—in a word, he was a real master!”

> Russian: И должно быть потому, что Николай не позволял себе мысли о том, что он делает что-нибудь для других, для добродетели, — всё, чтò он делал, было плодотворно: состояние его быстро увеличивалось; соседние мужики приходили просить его, чтоб он купил их, и долго после его смерти в народе хранилась набожная память об его управлении. «Хозяин был... Наперед мужицкое, а потом свое. Ну и потачки не давал. Одно слово, — хозяин!»

## 340. First Epilogue · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/340/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/340/#p-N

[¶0] One matter connected with his management sometimes worried Nicholas, and that was his quick temper together with his old hussar habit of making free use of his fists. At first he saw nothing reprehensible in this, but in the second year of his marriage his view of that form of punishment suddenly changed.

> Russian: Одно, чтò иногда мучило Николая по отношению к его хозяйничанию, это была его вспыльчивость в соединении с его старою гусарскою привычкой давать волю рукам. В первое время он не видел в этом ничего предосудительного, но на второй год своей женитьбы его взгляд на такого рода расправы вдруг изменился.

[¶1] Once in summer he had sent for the village elder from Boguchárovo, a man who had succeeded to the post when Dron died and who was accused of dishonesty and various irregularities. Nicholas went out into the porch to question him, and immediately after the elder had given a few replies the sound of cries and blows were heard. On returning to lunch Nicholas went up to his wife, who sat with her head bent low over her embroidery frame, and as usual began to tell her what he had been doing that morning. Among other things he spoke of the Boguchárovo elder. Countess Mary turned red and then pale, but continued to sit with head bowed and lips compressed and gave her husband no reply.

> Russian: Однажды летом из Богучарова был вызван староста, заменивший умершего Дрона, обвиненный в разных мошенничествах и неисправностях. Николай вышел к нему на крыльцо, и с первых ответов старосты в сенях послышались крики и удары. Вернувшись к завтраку домой, Николай подошел к жене, сидевшей с низко опущенною над пяльцами головой, и стал рассказывать ей, по обыкновению, всё то, чтò занимало его в это утро и между прочим и про Богучаровского старосту. Графиня Марья, краснея, бледнея и поджимая губы, сидела всё так же опустив голову и ничего не отвечала на слова мужа.

[¶2] “Such an insolent scoundrel!” he cried, growing hot again at the mere recollection of him. “If he had told me he was drunk and did not see... But what is the matter with you, Mary?” he suddenly asked.

> Russian: — Эдакой наглый мерзавец, — говорил он, горячась при одном воспоминании. — Ну, сказал бы он мне, что был пьян, — не видал... Да чтò с тобой, Мари? — вдруг спросил он.

[¶3] Countess Mary raised her head and tried to speak, but hastily looked down again and her lips puckered.

> Russian: Графиня Марья подняла голову, хотела что-то сказать, но опять поспешно потупилась и собрала губы.

[¶4] “Why, whatever is the matter, my dearest?” The looks of the plain Countess Mary always improved when she was in tears. She never cried from pain or vexation, but always from sorrow or pity, and when she wept her radiant eyes acquired an irresistible charm.

> Russian: — Чтò ты? чтò с тобой, дружок мой?.. — Некрасивая графиня Марья всегда хорошела, когда плакала. Она никогда не плакала от боли или досады, но всегда от грусти и жалости. И когда она плакала, лучистые глаза ее приобретали неотразимую прелесть.

[¶5] The moment Nicholas took her hand she could no longer restrain herself and began to cry.

> Russian: Как только Николай взял ее за руку, она не в силах была удержаться и заплакала.

[¶6] “Nicholas, I saw it... he was to blame, but why do you... Nicholas!” and she covered her face with her hands.

> Russian: — Nicolas, я видела... он виноват, но ты, зачем ты? Nicolas!.. — и она закрыла лицо руками.

[¶7] Nicholas said nothing. He flushed crimson, left her side, and paced up and down the room. He understood what she was weeping about, but could not in his heart at once agree with her that what he had regarded from childhood as quite an everyday event was wrong. “Is it just sentimentality, old wives’ tales, or is she right?” he asked himself. Before he had solved that point he glanced again at her face filled with love and pain, and he suddenly realized that she was right and that he had long been sinning against himself.

> Russian: Николай замолчал, багрово покраснел и, отойдя от нее, молча стал ходить по комнате. Он понял, о чем она плакала; но вдруг он не мог в душе своей согласиться с нею, что то, с чем он сжился с детства, чтò он считал самым обыкновенным, — было дурно. «Любезности это, бабьи сказки, или она права?» спрашивал он сам себя. Не решив сам с собою этого вопроса, он еще раз взглянул на ее страдающее и любящее лицо, и вдруг понял, что она была права, а он давно уже виноват сам перед собою.

[¶8] “Mary,” he said softly, going up to her, “it will never happen again; I give you my word. Never,” he repeated in a trembling voice like a boy asking for forgiveness.

> Russian: — Мари, — сказал он тихо, подойдя к ней, — этого больше не будет никогда; даю тебе слово. Никогда, — повторил он дрогнувшим голосом, как мальчик, который просит прощения.

[¶9] The tears flowed faster still from the countess’ eyes. She took his hand and kissed it.

> Russian: Слезы еще чаще полились из глаз графини. Она взяла руку мужа и поцеловала ее.

[¶10] “Nicholas, when did you break your cameo?” she asked to change the subject, looking at his finger on which he wore a ring with a cameo of Laocoön’s head.

> Russian: — Nicolas, когда ты разбил камэ? — чтобы переменить разговор, сказала она разглядывая его руку, на которой был перстень с головой Лаокоона.

[¶11] “Today—it was the same affair. Oh, Mary, don’t remind me of it!” and again he flushed. “I give you my word of honor it shan’t occur again, and let this always be a reminder to me,” and he pointed to the broken ring.

> Russian: — Нынче; всё то же. Ах, Мари, не напоминай мне об этом. — Он опять вспыхнул. — Даю тебе честное слово, что этого больше не будет. И пусть это будет мне память навсегда, — сказал он, указывая на разбитый перстень.

[¶12] After that, when in discussions with his village elders or stewards the blood rushed to his face and his fists began to clench, Nicholas would turn the broken ring on his finger and would drop his eyes before the man who was making him angry. But he did forget himself once or twice within a twelvemonth, and then he would go and confess to his wife, and would again promise that this should really be the very last time.

> Russian: С тех пор, как только при объяснениях со старостами и приказчиками кровь бросалась ему в лицо, и руки начинали сжиматься в кулаки, Николай вертел разбитый перстень на пальце и опускал глазà перед человеком, рассердившим его. Однако же раза два в год он забывался и тогда, придя к жене, признавался и опять давал обещание, что уже теперь это было последний раз.

[¶13] “Mary, you must despise me!” he would say. “I deserve it.”

> Russian: — Мари, ты верно меня презираешь? — говорил он ей; — я стòю этого.

[¶14] “You should go, go away at once, if you don’t feel strong enough to control yourself,” she would reply sadly, trying to comfort her husband.

> Russian: — Ты уйди, уйди поскорее, ежели чувствуешь себя не в силах удержаться, — с грустью говорила графиня Марья, стараясь утешить мужа.

[¶15] Among the gentry of the province Nicholas was respected but not liked. He did not concern himself with the interests of his own class, and consequently some thought him proud and others thought him stupid. The whole summer, from spring sowing to harvest, he was busy with the work on his farm. In autumn he gave himself up to hunting with the same business-like seriousness—leaving home for a month, or even two, with his hunt. In winter he visited his other villages or spent his time reading. The books he read were chiefly historical, and on these he spent a certain sum every year. He was collecting, as he said, a serious library, and he made it a rule to read through all the books he bought. He would sit in his study with a grave air, reading—a task he first imposed upon himself as a duty, but which afterwards became a habit affording him a special kind of pleasure and a consciousness of being occupied with serious matters. In winter, except for business excursions, he spent most of his time at home making himself one with his family and entering into all the details of his children’s relations with their mother. The harmony between him and his wife grew closer and closer and he daily discovered fresh spiritual treasures in her.

> Russian: В дворянском обществе губернии Николай был уважаем, но не любим. Дворянские интересы не занимали его. И за это-то одни считали его гордым, другие — глупым человеком. Всё время его летом, с весеннего посева и до уборки, проходило в занятиях по хозяйству. Осенью он с тою же деловою серьезностию, с которою занимался хозяйством, предавался охоте, уходя на месяц и на два в отъезд с своею охотой. Зимой он ездил по другим деревням и занимался чтением. Чтение его составляли книги преимущественно исторические, выписывавшиеся им ежегодно на известную сумму. Он составлял себе, как говорил, серьезную библиотеку и зa правило поставлял прочитывать все те книги, которые он покупал. Он с значительным видом сиживал в кабинете зa этим чтением, сперва возложенным на себя как обязанность, а потом сделавшимся привычным занятием, доставлявшим ему особого рода удовольствие и сознание того, что он занят серьезным делом. За исключением поездок по делам, зимой, бòльшую часть времени он проводил дòма, сживаясь с семьей и входя в мелкие отношения между матерью и детьми. С женой он сходился всё ближе и ближе, с каждым днем открывая в ней новые душевные сокровища.

[¶16] From the time of his marriage Sónya had lived in his house. Before that, Nicholas had told his wife all that had passed between himself and Sónya, blaming himself and commending her. He had asked Princess Mary to be gentle and kind to his cousin. She thoroughly realized the wrong he had done Sónya, felt herself to blame toward her, and imagined that her wealth had influenced Nicholas’ choice. She could not find fault with Sónya in any way and tried to be fond of her, but often felt ill-will toward her which she could not overcome.

> Russian: Соня со времени женитьбы Николая жила в его доме. Еще перед своею женитьбой, Николай, обвиняя себя и хваля ее, рассказал своей жене всё, чтò было между ним и Соней. Он просил княжну Марью быть ласковою и доброю с его кузиной. Графиня Марья чувствовала вполне вину своего мужа; чувствовала и свою вину перед Соней; думала, что ее состояние имело влияние на выбор Николая, не могла ни в чем упрекнуть Соню, желала любить ее; но не только не любила, а часто находила против нее в своей душе злые чувства и не могла преодолеть их.

[¶17] Once she had a talk with her friend Natásha about Sónya and about her own injustice toward her.

> Russian: Однажды она разговорилась с другом своим Наташей о Соне и о своей к ней несправедливости.

[¶18] “You know,” said Natásha, “you have read the Gospels a great deal—there is a passage in them that just fits Sónya.”

> Russian: — Знаешь чтò, — сказала Наташа: — вот ты много читала Евангелие; там есть одно место прямо о Соне.

[¶19] “What?” asked Countess Mary, surprised.

> Russian: — Чтò? — с удивлением спросила графиня Марья.

[¶20] “‘To him that hath shall be given, and from him that hath not shall be taken away.’ You remember? She is one that hath not; why, I don’t know. Perhaps she lacks egotism, I don’t know, but from her is taken away, and everything has been taken away. Sometimes I am dreadfully sorry for her. Formerly I very much wanted Nicholas to marry her, but I always had a sort of presentiment that it would not come off. She is a sterile flower, you know—like some strawberry blossoms. Sometimes I am sorry for her, and sometimes I think she doesn’t feel it as you or I would.”

> Russian: — «Имущему дастся, а у неимущего отнимется», помнишь? Она — неимущий: за что? не знаю; — в ней нет, может быть, эгоизма, — я не знаю, но у нее отнимется, и всё отнялось. Мне ее ужасно жалко иногда; я ужасно желала прежде, чтобы Nicolas женился на ней; но я всегда как бы предчувствовала, что этого не будет. Она пустоцвет, знаешь как на клубнике? Иногда мне ее жалко, а иногда я думаю, что она не чувствует этого, как чувствовали бы мы.

[¶21] Though Countess Mary told Natásha that those words in the Gospel must be understood differently, yet looking at Sónya she agreed with Natásha’s explanation. It really seemed that Sónya did not feel her position trying, and had grown quite reconciled to her lot as a sterile flower. She seemed to be fond not so much of individuals as of the family as a whole. Like a cat, she had attached herself not to the people but to the home. She waited on the old countess, petted and spoiled the children, was always ready to render the small services for which she had a gift, and all this was unconsciously accepted from her with insufficient gratitude.

> Russian: И несмотря на то, что графиня Марья толковала Наташе, что эти слова Евангелия надо понимать иначе, — глядя на Соню, она соглашалась с объяснением, данным Наташей. Действительно, казалось, что Соня не тяготится своим положением и совершенно примирилась с своим назначением пустоцвета. Она дорожила, казалось, не столько людьми, сколько всею семьей. Она, как кошка, прижилась не к людям, а к дому. Она ухаживала за старою графиней, ласкала и баловала детей, всегда была готова оказать те мелкие услуги, на которые она была способна; но всё это принималось невольно с слишком слабою благодарностию...

[¶22] The country seat at Bald Hills had been rebuilt, though not on the same scale as under the old prince.

> Russian: Усадьба Лысых Гор была вновь отстроена, но уже не на ту ногу, на которой она была при покойном князе.

[¶23] The buildings, begun under straitened circumstances, were more than simple. The immense house on the old stone foundations was of wood, plastered only inside. It had bare deal floors and was furnished with very simple hard sofas, armchairs, tables, and chairs made by their own serf carpenters out of their own birchwood. The house was spacious and had rooms for the house serfs and apartments for visitors. Whole families of the Rostóvs’ and Bolkónskis’ relations sometimes came to Bald Hills with sixteen horses and dozens of servants and stayed for months. Besides that, four times a year, on the name days and birthdays of the hosts, as many as a hundred visitors would gather there for a day or two. The rest of the year life pursued its unbroken routine with its ordinary occupations, and its breakfasts, lunches, dinners, and suppers, provided out of the produce of the estate.

> Russian: Постройки, начатые во времена нужды, были более чем просты. Огромный дом, на старом каменном фундаменте, был деревянный, оштукатуренный только снутри. Большой поместительный дом, с некрашенным досчатым полом, был меблирован самыми простыми жесткими диванами и креслами, столами и стульями из своих берез и работы своих столяров. Дом был поместителен, с комнатами для дворни и отделениями для приезжих. Родные Ростовых и Болконских иногда съезжались гостить в Лысые Горы, семьями, на своих 16-ти лошадях, с десятками слуг, и жили месяцами. Кроме того, четыре раза в год, в именины и рожденья хозяев, съезжалось до 100 человек гостей на один-два дня. Остальное время года шла ненарушимо правильная жизнь с обычными занятиями, чаями, завтраками, обедами, ужинами из домашней провизии.

## 341. First Epilogue · Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/341/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/341/#p-N

[¶0] It was the eve of St. Nicholas, the fifth of December, 1820. Natásha had been staying at her brother’s with her husband and children since early autumn. Pierre had gone to Petersburg on business of his own for three weeks as he said, but had remained there nearly seven weeks and was expected back every minute.

> Russian: Был канун зимнего Николина дня, 5-е декабря 1820 года. В этот год Наташа с детьми и мужем, с начала осени, гостила у брата. Пьер был в Петербурге, куда он поехал по своим особенным делам, как он говорил, на три недели, и где он теперь проживал уже седьмую. Его ждали каждую минуту.

[¶1] Besides the Bezúkhov family, Nicholas’ old friend the retired General Vasíli Dmítrich Denísov was staying with the Rostóvs this fifth of December.

> Russian: 5-го декабря, кроме семейства Безуховых, у Ростовых гостил еще старый друг Николая, отставной генерал Василий Федорович Денисов.

[¶2] On the sixth, which was his name day when the house would be full of visitors, Nicholas knew he would have to exchange his Tartar tunic for a tail coat, and put on narrow boots with pointed toes, and drive to the new church he had built, and then receive visitors who would come to congratulate him, offer them refreshments, and talk about the elections of the nobility; but he considered himself entitled to spend the eve of that day in his usual way. He examined the bailiff’s accounts of the village in Ryazán which belonged to his wife’s nephew, wrote two business letters, and walked over to the granaries, cattle yards and stables before dinner. Having taken precautions against the general drunkenness to be expected on the morrow because it was a great saint’s day, he returned to dinner, and without having time for a private talk with his wife sat down at the long table laid for twenty persons, at which the whole household had assembled. At that table were his mother, his mother’s old lady companion Belóva, his wife, their three children with their governess and tutor, his wife’s nephew with his tutor, Sónya, Denísov, Natásha, her three children, their governess, and old Michael Ivánovich, the late prince’s architect, who was living on in retirement at Bald Hills.

> Russian: 6-го числа, в день торжества, в который съедутся гости, Николай знал, что ему придется снять бешмет, надеть сюртук, с узкими носками узкие сапоги и ехать в новую построенную им церковь, а потом принимать поздравления и предлагать закуски и говорить о дворянских выборах и урожае; но канун дня он еще считал себя в праве провести обычно. До обеда Николай поверил счеты бурмистра из Рязанской деревни, по именью племянника жены, написал два письма по делам и прошелся на гумно, скотный и конный дворы. Приняв меры против ожидаемого на завтра общего пьянства по случаю престольного праздника, он пришел к обеду и, не успев с глазу на глаз переговорить с женою, сел за длинный стол в 20 приборов, за который собрались все домашние. За столом были мать, жившая при ней старушка Белова, жена, трое детей, гувернантка, гувернер, племянник с своим гувернером, Соня, Денисов, Наташа, ее трое детей, их гувернантка и старичок Михаил Иваныч, архитектор князя, живший в Лысых Горах на покое.

[¶3] Countess Mary sat at the other end of the table. When her husband took his place she concluded, from the rapid manner in which after taking up his table napkin he pushed back the tumbler and wineglass standing before him, that he was out of humor, as was sometimes the case when he came in to dinner straight from the farm—especially before the soup. Countess Mary well knew that mood of his, and when she herself was in a good frame of mind quietly waited till he had had his soup and then began to talk to him and make him admit that there was no cause for his ill-humor. But today she quite forgot that and was hurt that he should be angry with her without any reason, and she felt unhappy. She asked him where he had been. He replied. She again inquired whether everything was going well on the farm. Her unnatural tone made him wince unpleasantly and he replied hastily.

> Russian: Графиня Марья сидела на противоположном конце стола. Как только муж сел на свое место, по тому жесту, с которым он, сняв салфетку, быстро передвинул стоявшие перед ним стакан и рюмку, графиня Марья решила, что он не в духе, как это иногда с ним бывает, в особенности перед супом и когда он прямо с хозяйства придет к обеду. Графиня Марья знала очень хорошо это его настроение и, когда она сама была в хорошем расположении, она спокойно ожидала, пока он поест супу и тогда уже начинала говорить с ним и заставляла его признаваться, что он без причины был не в духе; но нынче она совершенно забыла это свое наблюдение; ей стало больно, что он без причины на нее сердится и она почувствовала себя несчастною. Она спросила его, где он был. Он отвечал. Она еще спросила, всё ли в порядке по хозяйству. Он неприятно поморщился от ее ненатурального тона и поспешно ответил.

[¶4] “Then I’m not mistaken,” thought Countess Mary. “Why is he cross with me?” She concluded from his tone that he was vexed with her and wished to end the conversation. She knew her remarks sounded unnatural, but could not refrain from asking some more questions.

> Russian: «Так я не ошибалась» подумала графиня Марья: «и за чтò он на меня сердится?» В тоне, которым он отвечал ей, графиня Марья слышала недоброжелательство к себе и желание прекратить разговор. Она чувствовала, что ее слова были неестественны; но она не могла удержаться, чтобы не сделать еще несколько вопросов.

[¶5] Thanks to Denísov the conversation at table soon became general and lively, and she did not talk to her husband. When they left the table and went as usual to thank the old countess, Countess Mary held out her hand and kissed her husband, and asked him why he was angry with her.

> Russian: Разговор за обедом, благодаря Денисову, скоро сделался общим и оживленным, и графиня Марья не говорила с мужем. Когда вышли из-за стола и пришли благодарить старую графиню, графиня Марья поцеловала, подставляя свою руку, мужа и спросила, за чтò он на нее сердится.

[¶6] “You always have such strange fancies! I didn’t even think of being angry,” he replied.

> Russian: — У тебя всегда странные мысли: — и не думал сердиться, — сказал он.

[¶7] But the word always seemed to her to imply: “Yes, I am angry but I won’t tell you why.”

> Russian: Но слово всегда отвечало графине Марье: да, сержусь и не хочу сказать.

[¶8] Nicholas and his wife lived together so happily that even Sónya and the old countess, who felt jealous and would have liked them to disagree, could find nothing to reproach them with; but even they had their moments of antagonism. Occasionally, and it was always just after they had been happiest together, they suddenly had a feeling of estrangement and hostility, which occurred most frequently during Countess Mary’s pregnancies, and this was such a time. “Well, messieurs et mesdames,” said Nicholas loudly and with apparent cheerfulness (it seemed to Countess Mary that he did it on purpose to vex her), “I have been on my feet since six this morning. Tomorrow I shall have to suffer, so today I’ll go and rest.” And without a word to his wife he went to the little sitting room and lay down on the sofa.

> Russian: Николай жил с своею женой так хорошо, что даже Соня и старая графиня, желавшие, из ревности, несогласия между ними,не могли найти предлога для упрека; но и между ними бывали минуты враждебности. Иногда, именно после самых счастливых периодов, на них находило вдруг чувство отчужденности и враждебности; это чувство являлось чаще всего во времена беременности графини Марьи. Теперь она находилась в этом периоде. — Ну, messieurs et mesdames, — сказал Николай громко и как бы весело (графине Марье казалось, что это нарочно, чтоб ее оскорбить), — я с шести часов на ногах. Завтра уж надо страдать, а нынче пойти отдохнуть. — И не сказав больше ничего графине Марье, он ушел в маленькую диванную и лег на диван.

[¶9] “That’s always the way,” thought Countess Mary. “He talks to everyone except me. I see... I see that I am repulsive to him, especially when I am in this condition.” She looked down at her expanded figure and in the glass at her pale, sallow, emaciated face in which her eyes now looked larger than ever.

> Russian: «Вот это всегда так», думала графиня Марья. «Со всеми говорит, только не со мною. Вижу, вижу, что я ему противна. Особенно в этом положении». Она посмотрела на свой высокий живот и в зеркало на свое желто-бледное и исхудавшее лицо с более, чем когда-нибудь, большими глазами.

[¶10] And everything annoyed her—Denísov’s shouting and laughter, Natásha’s talk, and especially a quick glance Sónya gave her.

> Russian: И всё ей стало неприятно: и крик и хохот Денисова, и разговор Наташи, и в особенности тот взгляд, который на нее поспешно бросила Соня.

[¶11] Sónya was always the first excuse Countess Mary found for feeling irritated.

> Russian: Соня всегда была первым предлогом, который избирала графиня Марья для своего раздражения.

[¶12] Having sat awhile with her visitors without understanding anything of what they were saying, she softly left the room and went to the nursery.

> Russian: Посидев с гостями и не понимая ничего из того, чтò они говорили, она потихоньку вышла и пошла в детскую.

[¶13] The children were playing at “going to Moscow” in a carriage made of chairs and invited her to go with them. She sat down and played with them a little, but the thought of her husband and his unreasonable crossness worried her. She got up and, walking on tiptoe with difficulty, went to the small sitting room.

> Russian: Дети на стульях ехали в Москву и пригласили ее с собою. Она села, поиграла с ними, но мысль о муже и о беспричинной досаде его, не переставая, мучила ее. Она встала и пошла, с трудом ступая на цыпочки, в маленькую диванную.

[¶14] “Perhaps he is not asleep; I’ll have an explanation with him,” she said to herself. Little Andrew, her eldest boy, imitating his mother, followed her on tiptoe. She did not notice him.

> Russian: «Может, он не спит; я объяснюсь с ним», сказала она себе. — Андрюша, старший мальчик, подражая ей, пошел за ней на цыпочках. Графиня Марья не заметила его.

[¶15] “Mary, dear, I think he is asleep—he was so tired,” said Sónya, meeting her in the large sitting room (it seemed to Countess Mary that she crossed her path everywhere). “Andrew may wake him.”

> Russian: — Chère Marie, il dort, je crois; il est si fatigué, — сказала (как казалось графине Марье) везде встречавшаяся ей Соня в большой диванной. — Андрюша не разбудил бы его.

[¶16] Countess Mary looked round, saw little Andrew following her, felt that Sónya was right, and for that very reason flushed and with evident difficulty refrained from saying something harsh. She made no reply, but to avoid obeying Sónya beckoned to Andrew to follow her quietly and went to the door. Sónya went away by another door. From the room in which Nicholas was sleeping came the sound of his even breathing, every slightest tone of which was familiar to his wife. As she listened to it she saw before her his smooth handsome forehead, his mustache, and his whole face, as she had so often seen it in the stillness of the night when he slept. Nicholas suddenly moved and cleared his throat. And at that moment little Andrew shouted from outside the door: “Papa! Mamma’s standing here!” Countess Mary turned pale with fright and made signs to the boy. He grew silent, and quiet ensued for a moment, terrible to Countess Mary. She knew how Nicholas disliked being waked. Then through the door she heard Nicholas clearing his throat again and stirring, and his voice said crossly:

> Russian: Графиня Марья оглянулась, увидала за собой Андрюшу, почувствовала, что Соня права и именно от этого, вспыхнула и видимо с трудом удержалась от жесткого слова. Она ничего не сказала и, чтобы не послушаться ее, сделала знак рукой, чтоб Андрюша не шумел, а всё-таки шел за ней, и подошла к двери. Соня прошла в другую дверь. Из комнаты, в которой спал Николай, слышалось его ровное, знакомое жене до малейших оттенков дыхание. Она, слыша это дыхание, видела перед собой его гладкий, красивый лоб, усы, всё лицо, на которое она так часто подолгу глядела, когда он спал, в тишине ночи. Николай вдруг пошевелился и крякнул. И в то же мгновение Андрюша из-за двери закричал: — Папенька, маменька тут стоит. Графиня Марья побледнела от испуга и стала делать знаки сыну. Он замолк, и с минуту продолжалось страшное для графини Марьи молчание. Она знала, как не любил Николай, чтоб его будили. Вдруг за дверью послышалось новое кряхтение, движение, и недовольный голос Николая сказал:

[¶17] “I can’t get a moment’s peace.... Mary, is that you? Why did you bring him here?”

> Russian: — Ни минуты не дадут покоя. Мари, ты? Зачем ты привела его сюда?

[¶18] “I only came in to look and did not notice... forgive me....”

> Russian: — Я подошла только посмотреть, я не видала... извини...

[¶19] Nicholas coughed and said no more. Countess Mary moved away from the door and took the boy back to the nursery. Five minutes later little black-eyed three-year-old Natásha, her father’s pet, having learned from her brother that Papa was asleep and Mamma was in the sitting room, ran to her father unobserved by her mother. The dark-eyed little girl boldly opened the creaking door, went up to the sofa with energetic steps of her sturdy little legs, and having examined the position of her father, who was asleep with his back to her, rose on tiptoe and kissed the hand which lay under his head. Nicholas turned with a tender smile on his face.

> Russian: Николай прокашлялся и замолк. Графиня Марья отошла от двери и проводила сына в детскую. Через пять минут маленькая, черноглазая трехлетняя Наташа, любимица отца, узнав от брата, что папенька спит, а маменька в диванной, незамеченная матерью, побежала к отцу. Черноглазая девочка смело скрыпнула дверью, подошла энергическими шажками тупых ножек к дивану и, рассмотрев положение отца, спавшего к ней спиною, поднялась на цыпочках и поцеловала лежавшую под головой руку отца. Николай обернулся с умиленною улыбкой на лице.

[¶20] “Natásha, Natásha!” came Countess Mary’s frightened whisper from the door. “Papa wants to sleep.”

> Russian: — Наташа, Наташа! — слышался из двери испуганный шопот графини Марьи, — папенька спать хочет.

[¶21] “No, Mamma, he doesn’t want to sleep,” said little Natásha with conviction. “He’s laughing.” Nicholas lowered his legs, rose, and took his daughter in his arms.

> Russian: — Нет, мама, он не хочет спать, — с убедительностью отвечала маленькая Наташа, — он смеется. — Николай спустил ноги, поднялся и взял на руки дочь.

[¶22] “Come in, Mary,” he said to his wife. She went in and sat down by her husband.

> Russian: — Взойди, Маша, — сказал он жене. Графиня Марья вошла в комнату и села подле мужа.

[¶23] “I did not notice him following me,” she said timidly. “I just looked in.”

> Russian: — Я и не видала, как он за мной прибежал, — робко сказала она. — Я так.

[¶24] Holding his little girl with one arm, Nicholas glanced at his wife and, seeing her guilty expression, put his other arm around her and kissed her hair.

> Russian: Николай, держа одною рукой дочь, поглядел на жену и, заметив виноватое выражение ее лица, другою рукой обнял ее и поцеловал в волоса.

[¶25] “May I kiss Mamma?” he asked Natásha. Natásha smiled bashfully.

> Russian: — Можно целовать мамà? — спросил он у Наташи. Наташа застенчиво улыбнулась.

[¶26] “Again!” she commanded, pointing with a peremptory gesture to the spot where Nicholas had placed the kiss.

> Russian: — «Опять», с повелительным жестом сказала она, указывая на то место, куда Николай поцеловал жену.

[¶27] “I don’t know why you think I am cross,” said Nicholas, replying to the question he knew was in his wife’s mind.

> Russian: — Я не знаю, отчего ты думаешь, что я не в духе, — сказал Николай, отвечая на вопрос, который, он знал, был в душе его жены.

[¶28] “You have no idea how unhappy, how lonely, I feel when you are like that. It always seems to me...”

> Russian: — Ты не можешь себе представить, как я бываю несчастна, одинока, когда ты такой. Мне всё кажется...

[¶29] “Mary, don’t talk nonsense. You ought to be ashamed of yourself!” he said gaily.

> Russian: — Мари, полно, глупости. Как тебе не совестно, — сказал он весело.

[¶30] “It seems to be that you can’t love me, that I am so plain... always... and now... in this cond...”

> Russian: — Мне кажется, что ты не можешь любить меня, что я так дурна... и всегда... а теперь... в этом по...

[¶31] “Oh, how absurd you are! It is not beauty that endears, it’s love that makes us see beauty. It is only Malvínas and women of that kind who are loved for their beauty. But do I love my wife? I don’t love her, but... I don’t know how to put it. Without you, or when something comes between us like this, I seem lost and can’t do anything. Now do I love my finger? I don’t love it, but just try to cut it off!”

> Russian: — Ах, какая ты смешная! Не по хорошỳ мил, а по милỳ хорош. Это только Malvina и других любят за то, что они красивы; а жену разве я люблю? Я не люблю, а так, не знаю как тебе сказать. Без тебя и когда вот так у нас какая-то кошка пробежит, я как будто пропал и ничего не могу. Ну, что я люблю палец свой? Я не люблю, а попробуй, отрежь его...

[¶32] “I’m not like that myself, but I understand. So you’re not angry with me?”

> Russian: — Нет, я не так, но я понимаю. — Так ты на меня не сердишься?

[¶33] “Awfully angry!” he said, smiling and getting up. And smoothing his hair he began to pace the room.

> Russian: — Ужасно сержусь, — сказал он, улыбаясь и, встав и оправив волосы, стал ходить по комнате.

[¶34] “Do you know, Mary, what I’ve been thinking?” he began, immediately thinking aloud in his wife’s presence now that they had made it up. He did not ask if she was ready to listen to him. He did not care. A thought had occurred to him and so it belonged to her also. And he told her of his intention to persuade Pierre to stay with them till spring.

> Russian: — Ты знаешь, Мари, о чем я думал? — начал он, теперь, когда примирение было сделано, тотчас же начиная думать вслух при жене. Он не спрашивал о том, готова ли она слушать его; ему всё равно было. Мысль пришла ему, стало быть и ей. И он рассказал ей свое намерение уговорить Пьера остаться с ними до весны.

[¶35] Countess Mary listened till he had finished, made some remark, and in her turn began thinking aloud. Her thoughts were about the children.

> Russian: Графиня Марья выслушала его, сделала замечания и начала в свою очередь думать вслух свои мысли. Ее мысли были о детях.

[¶36] “You can see the woman in her already,” she said in French, pointing to little Natásha. “You reproach us women with being illogical. Here is our logic. I say: ‘Papa wants to sleep!’ but she says, ‘No, he’s laughing.’ And she was right,” said Countess Mary with a happy smile.

> Russian: — Как женщина уже видна теперь, — сказала она по-французски, указывая на маленькую Наташу. — Вы нас, женщин, упрекаете в нелогичности. Вот она — наша логика. Я говорю: папа хочет спать, а она говорит: нет, он смеется. И она права, — сказала графиня Марья, счастливо улыбаясь.

[¶37] “Yes, yes.” And Nicholas, taking his little daughter in his strong hand, lifted her high, placed her on his shoulder, held her by the legs, and paced the room with her. There was an expression of carefree happiness on the faces of both father and daughter.

> Russian: — Да, да! — И Николай, взяв на свою сильную руку дочь, высоко поднял ее, посадил на плечо, перехватив за ножки, и стал с ней ходить по комнате. У отца и у дочери были одинаково бессмысленно-счастливые лица.

[¶38] “But you know you may be unfair. You are too fond of this one,” his wife whispered in French.

> Russian: — А знаешь, ты может быть несправедлив. Ты слишком любишь эту, — шопотом по-французски сказала графиня Марья.

[¶39] “Yes, but what am I to do?... I try not to show...”

> Russian: — Да, но чтò ж делать?.. Я стараюсь не показать...

[¶40] At that moment they heard the sound of the door pulley and footsteps in the hall and anteroom, as if someone had arrived.

> Russian: В это время в сенях и передней послышались звуки блока и шагов, похожих на звуки приезда.

[¶41] “Somebody has come.”

> Russian: — Кто-то приехал.

[¶42] “I am sure it is Pierre. I will go and see,” said Countess Mary and left the room.

> Russian: — Я уверена, что Пьер. Я пойду узнàю, — сказала графиня Марья и вышла из комнаты.

[¶43] In her absence Nicholas allowed himself to give his little daughter a gallop round the room. Out of breath, he took the laughing child quickly from his shoulder and pressed her to his heart. His capers reminded him of dancing, and looking at the child’s round happy little face he thought of what she would be like when he was an old man, taking her into society and dancing the mazurka with her as his old father had danced Daniel Cooper with his daughter.

> Russian: В ее отсутствие Николай позволил себе галопом прокатить дочь вокруг комнаты. Запыхавшись, он быстро скинул смеющуюся девочку и прижал ее к груди. Его прыжки напомнили ему танцы, и он, глядя на детское круглое счастливое личико, думал о том, какою она будет, когда он начнет вывозить ее старичком и, как бывало покойник отец танцовывал с дочерью Данилу Купора, пройдется с нею мазурку.

[¶44] “It is he, it is he, Nicholas!” said Countess Mary, re-entering the room a few minutes later. “Now our Natásha has come to life. You should have seen her ecstasy, and how he caught it for having stayed away so long. Well, come along now, quick, quick! It’s time you two were parted,” she added, looking smilingly at the little girl who clung to her father. Nicholas went out holding the child by the hand.

> Russian: — Он, он, Nicolas, — сказала через несколько минут графиня Марья, возвращаясь в комнату. — Теперь ожила наша Наташа. Надо было видеть ее восторг и как ему досталось сейчас же за то, что он просрочил. — Ну, пойдем скорее, пойдем! Расстаньтесь же наконец, — сказала она, улыбаясь глядя на девочку, жавшуюся к отцу. Николай вышел, держа дочь за руку.

[¶45] Countess Mary remained in the sitting room.

> Russian: Графиня Марья осталась в диванной.

[¶46] “I should never, never have believed that one could be so happy,” she whispered to herself. A smile lit up her face but at the same time she sighed, and her deep eyes expressed a quiet sadness as though she felt, through her happiness, that there is another sort of happiness unattainable in this life and of which she involuntarily thought at that instant.

> Russian: — Никогда, никогда не поверила бы, — прошептала она сама с собой, — что можно быть так счастливою. — Лицо ее просияло улыбкой; но в то же самое время она вздохнула, и тихая грусть выразилась в ее глубоком взгляде. Как будто кроме того счастья, которое она испытывала, было другое, недостижимое в этой жизни счастье, о котором она невольно вспомнила в эту минуту.

## 342. First Epilogue · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/342/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/342/#p-N

[¶0] Natásha had married in the early spring of 1813, and in 1820 already had three daughters besides a son for whom she had longed and whom she was now nursing. She had grown stouter and broader, so that it was difficult to recognize in this robust, motherly woman the slim, lively Natásha of former days. Her features were more defined and had a calm, soft, and serene expression. In her face there was none of the ever-glowing animation that had formerly burned there and constituted its charm. Now her face and body were often all that one saw, and her soul was not visible at all. All that struck the eye was a strong, handsome, and fertile woman. The old fire very rarely kindled in her face now. That happened only when, as was the case that day, her husband returned home, or a sick child was convalescent, or when she and Countess Mary spoke of Prince Andrew (she never mentioned him to her husband, who she imagined was jealous of Prince Andrew’s memory), or on the rare occasions when something happened to induce her to sing, a practice she had quite abandoned since her marriage. At the rare moments when the old fire did kindle in her handsome, fully developed body she was even more attractive than in former days.

> Russian: Наташа вышла замуж раннею весною 1813 года и у ней в 1820 году было уже три дочери и один сын, которого она желала и теперь сама кормила. Она пополнела и поширела, так что трудно было узнать в этой сильной матери прежнюю тонкую, подвижную Наташу. Черты лица ее определились и имели выражение спокойной мягкости и ясности. В ее лице не было, как прежде, этого непрестанно горевшего огня оживления, составлявшего ее прелесть. Теперь часто видно было одно ее лицо и тело, а души вовсе не было видно. Видна была одна сильная, красивая и плодовитая самка. Очень редко зажигался в ней теперь прежний огонь. Это бывало только тогда, когда, как теперь, возвращался муж, когда выздоравливал ребенок, или когда она с графиней Марьей вспоминала о князе Андрее (с мужем она, предполагая, что он ревнует ее к памяти князя Андрея, никогда не говорила о нем), и очень редко, когда что-нибудь случайно вовлекало ее в пение, которое она совершенно оставила после замужства. И в те редкие минуты, когда прежний огонь зажигался в ее развившемся красивом теле, она бывала еще более привлекательна, чем прежде.

[¶1] Since their marriage Natásha and her husband had lived in Moscow, in Petersburg, on their estate near Moscow, or with her mother, that is to say, in Nicholas’ house. The young Countess Bezúkhova was not often seen in society, and those who met her there were not pleased with her and found her neither attractive nor amiable. Not that Natásha liked solitude—she did not know whether she liked it or not, she even thought that she did not—but with her pregnancies, her confinements, the nursing of her children, and sharing every moment of her husband’s life, she had demands on her time which could be satisfied only by renouncing society. All who had known Natásha before her marriage wondered at the change in her as at something extraordinary. Only the old countess with her maternal instinct had realized that all Natásha’s outbursts had been due to her need of children and a husband—as she herself had once exclaimed at Otrádnoe not so much in fun as in earnest—and her mother was now surprised at the surprise expressed by those who had never understood Natásha, and she kept saying that she had always known that Natásha would make an exemplary wife and mother.

> Russian: Со времени своего замужства, Наташа жила с мужем в Москве, в Петербурге и в подмосковной деревне, и у матери, т. е. у Николая. В обществе молодую графиню Безухову видели мало, и те, которые видели, остались ею недовольны. Она не была ни мила, ни любезна. Наташа не то чтобы любила уединение (она не знала, любила ли она или нет, ей даже казалось, что нет), но она нося, рождая и кормя детей и принимая участие в каждой минуте жизни мужа, не могла удовлетворить этим потребностям иначе, как отказавшись от света. Все, знавшие Наташу до замужства, удивлялись происшедшей в ней перемене, как чему-то необыкновенному. Одна старая графиня, материнским чутьем понявшая, что все порывы Наташи имели началом только потребность иметь семью, иметь мужа (как она, не столько шутя, сколько взаправду, кричала в Отрадном) — одна мать удивлялась удивлению людей не понимавших Наташи и повторяла, что она всегда знала, что Наташа будет примерною женой и матерью.

[¶2] “Only she lets her love of her husband and children overflow all bounds,” said the countess, “so that it even becomes absurd.”

> Russian: — Она только до крайности доводит свою любовь к мужу и детям, — говорила графиня, — так что это даже глупо.

[¶3] Natásha did not follow the golden rule advocated by clever folk, especially by the French, which says that a girl should not let herself go when she marries, should not neglect her accomplishments, should be even more careful of her appearance than when she was unmarried, and should fascinate her husband as much as she did before he became her husband. Natásha on the contrary had at once abandoned all her witchery, of which her singing had been an unusually powerful part. She gave it up just because it was so powerfully seductive. She took no pains with her manners or with delicacy of speech, or with her toilet, or to show herself to her husband in her most becoming attitudes, or to avoid inconveniencing him by being too exacting. She acted in contradiction to all those rules. She felt that the allurements instinct had formerly taught her to use would now be merely ridiculous in the eyes of her husband, to whom she had from the first moment given herself up entirely—that is, with her whole soul, leaving no corner of it hidden from him. She felt that her unity with her husband was not maintained by the poetic feelings that had attracted him to her, but by something else—indefinite but firm as the bond between her own body and soul.

> Russian: Наташа не следовала тому золотому правилу, проповедываемому умными людьми, в особенности французами, и состоящему в том, что девушка, выходя замуж, не должна опускаться, не должна бросать свои таланты, должна еще более чем в девушках заниматься своею внешностью, должна прельщать мужа так же, как она прельщала не мужа. Наташа, напротив, бросила сразу все свои очарованья, из которых у ней было одно необычайно сильное — пение. Она оттого и бросила его, что это было сильное очарованье. Наташа не заботилась ни о своих манерах, ни о деликатности речей, ни о том, чтобы показаться своему мужу в самых выгодных позах, ни о своем туалете, ни о том, чтобы не стеснять мужа своего требовательностью. Она делала всё противное этим правилам. Она чувствовала, что те очарования, которые инстинкт научал ее употреблять прежде, теперь только были бы смешны в глазах ее мужа, которому она с первой минуты отдалась вся — т. е. всею душой, не оставив ни одного уголка не открытым для него. Она чувствовала, что связь ее с мужем держалась не теми поэтическими чувствами, которые привлекли его к ней, а держалась чем-то другим, неопределенным, но твердым, как связь ее собственной души с телом.

[¶4] To fluff out her curls, put on fashionable dresses, and sing romantic songs to fascinate her husband would have seemed as strange as to adorn herself to attract herself. To adorn herself for others might perhaps have been agreeable—she did not know—but she had no time at all for it. The chief reason for devoting no time either to singing, to dress, or to choosing her words was that she really had no time to spare for these things.

> Russian: Взбивать локоны, надевать роброны и петь романсы, для того чтобы привлечь к себе своего мужа, показалось бы ей так же странным, как украшать себя, для того чтобы быть самой собою довольною. Украшать же себя, для того чтобы нравиться другим, может быть, это и было бы приятно ей — она не знала — но было совершенно некогда. Главная причина, по которой она не занималась ни пением, ни туалетом, ни обдумыванием своих слов, состояла в том, что ей было совершенно некогда заниматься этим.

[¶5] We know that man has the faculty of becoming completely absorbed in a subject however trivial it may be, and that there is no subject so trivial that it will not grow to infinite proportions if one’s entire attention is devoted to it.

> Russian: Известно, что человек имеет способность погружаться весь в один предмет, как бы он ни казался ничтожным. И известно, что нет такого ничтожного предмета, который при сосредоточенном внимании, обращенном на него, не разросся бы до бесконечности.

[¶6] The subject which wholly engrossed Natásha’s attention was her family: that is, her husband whom she had to keep so that he should belong entirely to her and to the home, and the children whom she had to bear, bring into the world, nurse, and bring up.

> Russian: Предмет, в который погрузилась вполне Наташа — была семья, т. е. муж, которого надо было держать так, чтоб он нераздельно принадлежал ей, дому, — и дети, которых надо было носить, рожать, кормить и воспитывать.

[¶7] And the deeper she penetrated, not with her mind only but with her whole soul, her whole being, into the subject that absorbed her, the larger did that subject grow and the weaker and more inadequate did her powers appear, so that she concentrated them wholly on that one thing and yet was unable to accomplish all that she considered necessary.

> Russian: И чем больше она вникала, не умом, а всею душой, всем существом своим в занимавший ее предмет, тем более предмет этот разрастался под ее вниманием и тем слабее и ничтожнее казались ей ее силы, так что она их все сосредоточивала на одно и то же, и всё-таки не успевала делать всего того, чтò ей казалось нужно.

[¶8] There were then as now conversations and discussions about women’s rights, the relations of husband and wife and their freedom and rights, though these themes were not yet termed questions as they are now; but these topics were not merely uninteresting to Natásha, she positively did not understand them.

> Russian: Толки и рассуждения о правах женщин, об отношениях супругов, о свободе и правах их, хотя и не назывались еще, как теперь, вопросами, были тогда точно такие же, как и теперь; но эти вопросы не только не интересовали Наташу, но она решительно не понимала их.

[¶9] These questions, then as now, existed only for those who see nothing in marriage but the pleasure married people get from one another, that is, only the beginnings of marriage and not its whole significance, which lies in the family.

> Russian: Вопросы эти и тогда, как и теперь, существовали только для тех людей, которые в браке видят одно удовольствие, получаемое супругами друг от друга, т. е. одно начало брака, а не всё его значение, состоящее в семье.

[¶10] Discussions and questions of that kind, which are like the question of how to get the greatest gratification from one’s dinner, did not then and do not now exist for those for whom the purpose of a dinner is the nourishment it affords; and the purpose of marriage is the family.

> Russian: Рассуждения эти и теперешние вопросы, подобные вопросам о том, каким образом получить как можно более удовольствия от обеда, не существовали тогда, как не существуют и теперь для людей, для которых цель обеда есть питание, и цель супружества — семья.

[¶11] If the purpose of dinner is to nourish the body, a man who eats two dinners at once may perhaps get more enjoyment but will not attain his purpose, for his stomach will not digest the two dinners.

> Russian: Если цель обеда — питание тела, то тот, кто съест вдруг два обеда, достигнет, может быть, бòльшего удовольствия, но не достигнет цели, ибо оба обеда не переварятся желудком.

[¶12] If the purpose of marriage is the family, the person who wishes to have many wives or husbands may perhaps obtain much pleasure, but in that case will not have a family.

> Russian: Если цель брака есть семья, то тот, кто захочет иметь много жен и мужей, может быть, получит много удовольствия, но ни в каком случае не будет иметь семьи.

[¶13] If the purpose of food is nourishment and the purpose of marriage is the family, the whole question resolves itself into not eating more than one can digest, and not having more wives or husbands than are needed for the family—that is, one wife or one husband. Natásha needed a husband. A husband was given her and he gave her a family. And she not only saw no need of any other or better husband, but as all the powers of her soul were intent on serving that husband and family, she could not imagine and saw no interest in imagining how it would be if things were different.

> Russian: Весь вопрос, ежели цель обеда есть питание, а цель брака — семья, разрешается только тем, чтобы не есть больше того, чтò может переварить желудок — и не иметь больше жен и мужей, чем столько, сколько нужно для семьи, т. е. одной и одного. Наташе нужен был муж. Муж был дан ей. И муж дал ей семью. И в другом лучшем муже она не только не видела надобности, но, так как все силы душевные ее были устремлены на то, чтобы служить этому мужу и семье, она и не могла себе представить, и не видела никакого интереса в представлении о том, чтò бы было, если б было другое.

[¶14] Natásha did not care for society in general, but prized the more the society of her relatives—Countess Mary, and her brother, her mother, and Sónya. She valued the company of those to whom she could come striding disheveled from the nursery in her dressing gown, and with joyful face show a yellow instead of a green stain on baby’s napkin, and from whom she could hear reassuring words to the effect that baby was much better.

> Russian: Наташа не любила общества вообще, но она тем более дорожила обществом родных — графини Марьи, брата, матери и Сони. Она дорожила обществом тех людей, к которым она, растрепанная, в халате, могла выйти большими шагами из детской с радостным лицом и показать пеленку с желтым вместо зеленого пятна, и выслушать утешения о том, что теперь ребенку гораздо лучше.

[¶15] To such an extent had Natásha let herself go that the way she dressed and did her hair, her ill-chosen words, and her jealousy—she was jealous of Sónya, of the governess, and of every woman, pretty or plain—were habitual subjects of jest to those about her. The general opinion was that Pierre was under his wife’s thumb, which was really true. From the very first days of their married life Natásha had announced her demands. Pierre was greatly surprised by his wife’s view, to him a perfectly novel one, that every moment of his life belonged to her and to the family. His wife’s demands astonished him, but they also flattered him, and he submitted to them.

> Russian: Наташа до такой степени опустилась, что ее костюмы, ее прически, ее невпопад сказанные слова, ее ревность — она ревновала к Соне, к гувернантке, ко всякой красивой и некрасивой женщине — были обычным предметом шуток всех ее близких. Общее мнение было то, что Пьер был под башмаком своей жены, и действительно это было так. С самых первых дней их супружества, Наташа заявила свои требования. Пьер удивился очень этому совершенно новому для него воззрению жены, состоящему в том, что каждая минута его жизни принадлежит ей и семье; Пьер удивился требованиям своей жены, но был польщен ими и подчинился им.

[¶16] Pierre’s subjection consisted in the fact that he not only dared not flirt with, but dared not even speak smilingly to, any other woman; did not dare dine at the Club as a pastime, did not dare spend money on a whim, and did not dare absent himself for any length of time, except on business—in which his wife included his intellectual pursuits, which she did not in the least understand but to which she attributed great importance. To make up for this, at home Pierre had the right to regulate his life and that of the whole family exactly as he chose. At home Natásha placed herself in the position of a slave to her husband, and the whole household went on tiptoe when he was occupied—that is, was reading or writing in his study. Pierre had but to show a partiality for anything to get just what he liked done always. He had only to express a wish and Natásha would jump up and run to fulfill it.

> Russian: Подвластность Пьера заключалась в том, что он не смел не только ухаживать, но не смел с улыбкой говорить с другою женщиной, не смел ездить в клубы, на обеды, так, для того чтобы провести время, не смел расходовать деньги для прихотей, не смел уезжать на долгие сроки, исключая как по делам, в число которых жена включала и его занятия науками, в которых она ничего не понимала, но которым она приписывала большую важность. Взамен этого, Пьер имел полное право у себя в доме располагать не только самим собою, как он хотел, но и всею семьею. Наташа у себя в доме ставила себя на ногу рабы мужа; и весь дом ходил на цыпочках, когда Пьер занимался — читал или писал в своем кабинете. Стоило Пьеру показать какое-нибудь пристрастие, и то, чтò он любил, постоянно исполнялось. Стоило ему выразить желание, и Наташа вскакивала и бежала исполнять его.

[¶17] The entire household was governed according to Pierre’s supposed orders, that is, by his wishes which Natásha tried to guess. Their way of life and place of residence, their acquaintances and ties, Natásha’s occupations, the children’s upbringing, were all selected not merely with regard to Pierre’s expressed wishes, but to what Natásha from the thoughts he expressed in conversation supposed his wishes to be. And she deduced the essentials of his wishes quite correctly, and having once arrived at them clung to them tenaciously. When Pierre himself wanted to change his mind she would fight him with his own weapons.

> Russian: Весь дом руководился только мнимыми повелениями мужа, т. е. желаниями Пьера, которые Наташа старалась угадывать. Образ, место жизни, знакомства, связи, занятия Наташи, воспитание детей — не только всё делалось по выраженной воле Пьера, но Наташа стремилась угадать то, чтò могло вытекать из высказанных в разговорах мыслей Пьера. И она верно угадывала то, в чем состояла сущность желаний Пьера и, раз угадав ее, она уже твердо держалась раз избранного. Когда Пьер сам уже хотел изменить своему желанию, она боролась против него его же оружием.

[¶18] Thus in a time of trouble ever memorable to him after the birth of their first child who was delicate, when they had to change the wet nurse three times and Natásha fell ill from despair, Pierre one day told her of Rousseau’s view, with which he quite agreed, that to have a wet nurse is unnatural and harmful. When her next baby was born, despite the opposition of her mother, the doctors, and even of her husband himself—who were all vigorously opposed to her nursing her baby herself, a thing then unheard of and considered injurious—she insisted on having her own way, and after that nursed all her babies herself.

> Russian: Так в тяжелое время, навсегда памятное Пьеру, Наташе, после родов первого слабого ребенка, когда им пришлось переменить трех кормилиц и Наташа заболела от отчаяния, Пьер однажды сообщил ей мысли Руссо, с которыми он был совершенно согласен, о неестественности и вреде кормилиц. С следующим ребенком, несмотря на противодействие матери, докторов и самого мужа, восстававших против ее кормления, как против вещи тогда неслыханной и вредной, она настояла на своем, и с тех пор всех детей кормила сама.

[¶19] It very often happened that in a moment of irritation husband and wife would have a dispute, but long afterwards Pierre to his surprise and delight would find in his wife’s ideas and actions the very thought against which she had argued, but divested of everything superfluous that in the excitement of the dispute he had added when expressing his opinion.

> Russian: Весьма часто, в минуты раздражения, случалось, что муж с женой спорили, но долго потом после спора Пьер к радости и удивлению своему находил, не только в словах, но и в действиях жены ту самую свою мысль, против которой она спорила. И не только он находил ту же мысль, но он находил ее очищенною от всего того, чтò было лишнего, вызванного увлечением и спором, в ее выражении.

[¶20] After seven years of marriage Pierre had the joyous and firm consciousness that he was not a bad man, and he felt this because he saw himself reflected in his wife. He felt the good and bad within himself inextricably mingled and overlapping. But only what was really good in him was reflected in his wife, all that was not quite good was rejected. And this was not the result of logical reasoning but was a direct and mysterious reflection.

> Russian: После семи лет супружества Пьер чувствовал радостное, твердое сознание того, что он не дурной человек, и чувствовал он это потому, что он видел себя отраженным в своей жене. В себе он чувствовал всё хорошее и дурное смешанным и затемнявшим одно другое. Но на жене его отражалось только то, чтò было истинно хорошо; всё несовсем хорошее было откинуто. И отражение это происходило не путем логической мысли, а другим таинственным, непосредственным путем.

## 343. First Epilogue · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/343/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/343/#p-N

[¶0] Two months previously when Pierre was already staying with the Rostóvs he had received a letter from Prince Theodore, asking him to come to Petersburg to confer on some important questions that were being discussed there by a society of which Pierre was one of the principal founders.

> Russian: Два месяца тому назад Пьер, уже гостя у Ростовых, получил письмо от князя Федора, призывавшего его в Петербург для обсуждения важных вопросов, занимавших в Петербурге членов одного общества, которого Пьер был одним из главных основателей.

[¶1] On reading that letter (she always read her husband’s letters) Natásha herself suggested that he should go to Petersburg, though she would feel his absence very acutely. She attributed immense importance to all her husband’s intellectual and abstract interests though she did not understand them, and she always dreaded being a hindrance to him in such matters. To Pierre’s timid look of inquiry after reading the letter she replied by asking him to go, but to fix a definite date for his return. He was given four weeks’ leave of absence.

> Russian: Прочтя это письмо, как она читала все письма мужа, Наташа, несмотря на всю тяжесть для нее отсутствия мужа, сама предложила ему ехать в Петербург. Всему, чтò было умственным, отвлеченным делом мужа, она приписывала, не понимая его, огромную важность и постоянно находилась в страхе быть помехой в этой деятельности мужа. На робкий вопросительный взгляд Пьера после прочтения письма, она отвечала просьбой, чтоб он ехал, но только определил бы ей верно время возвращения. И отпуск был дан на четыре недели.

[¶2] Ever since that leave of absence had expired, more than a fortnight before, Natásha had been in a constant state of alarm, depression, and irritability.

> Russian: С того времени, как вышел срок отпуска Пьера, две недели тому назад, Наташа находилась в неперестававшем состоянии страха, грусти и раздражения.

[¶3] Denísov, now a general on the retired list and much dissatisfied with the present state of affairs, had arrived during that fortnight. He looked at Natásha with sorrow and surprise as at a bad likeness of a person once dear. A dull, dejected look, random replies, and talk about the nursery was all he saw and heard from his former enchantress.

> Russian: Денисов, отставной, недовольный настоящим положением генерал, приехавший в эти последние две недели, с удивлением и грустью, как на непохожий портрет когда-то любимого человека, смотрел на Наташу. Унылый, скучающий взгляд, ответы невпопад и разговоры о детской, было всё, что он видел и слышал от прежней волшебницы.

[¶4] Natásha was sad and irritable all that time, especially when her mother, her brother, Sónya, or Countess Mary in their efforts to console her tried to excuse Pierre and suggested reasons for his delay in returning.

> Russian: Наташа была всё это время грустна и раздражена, в особенности тогда, когда, утешая ее, мать, брат, Соня или графиня Марья, старались извинить Пьера и придумать причины его замедления.

[¶5] “It’s all nonsense, all rubbish—those discussions which lead to nothing and all those idiotic societies!” Natásha declared of the very affairs in the immense importance of which she firmly believed. And she would go to the nursery to nurse Pétya, her only boy. No one else could tell her anything so comforting or so reasonable as this little three-month-old creature when he lay at her breast and she was conscious of the movement of his lips and the snuffling of his little nose. That creature said: “You are angry, you are jealous, you would like to pay him out, you are afraid—but here am I! And I am he...” and that was unanswerable. It was more than true.

> Russian: — Всё глупости, всё пустяки, — говорила Наташа, — все его размышления, которые ни к чему не ведут, и все эти дурацкие общества, — говорила она о тех самых делах, в великую важность которых она твердо верила. И она уходила в детскую кормить своего единственного мальчика Петю. Никто ничего не мог ей сказать столько успокоивающего, разумного, сколько это трехмесячное маленькое существо, когда оно лежало у ее груди, и она чувствовала его движение рта и сопенье носиком. Существо это говорило: «Ты сердишься, ты ревнуешь, ты хотела бы ему отмстить, ты боишься, а я вот он, а я вот он...» И отвечать нечего было. Это было больше, чем правда.

[¶6] During that fortnight of anxiety Natásha resorted to the baby for comfort so often, and fussed over him so much, that she overfed him and he fell ill. She was terrified by his illness, and yet that was just what she needed. While attending to him she bore the anxiety about her husband more easily.

> Russian: Наташа в эти две недели беспокойства так часто прибегала к ребенку за успокоением, так возилась над ним, что она перекормила его и он заболел. Она ужасалась его болезни, а вместе с тем ей этого-то и нужно было. Ухаживая за ним, она легче переносила беспокойство о муже.

[¶7] She was nursing her boy when the sound of Pierre’s sleigh was heard at the front door, and the old nurse—knowing how to please her mistress—entered the room inaudibly but hurriedly and with a beaming face.

> Russian: Она кормила, когда зашумел у подъезда возок Пьера и няня, знавшая чем обрадовать барыню, неслышно, но быстро, с сияющим лицом, вошла в дверь.

[¶8] “Has he come?” Natásha asked quickly in a whisper, afraid to move lest she should rouse the dozing baby.

> Russian: — Приехал? — быстрым шопотом спросила Наташа, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить засыпавшего ребенка.

[¶9] “He’s come, ma’am,” whispered the nurse.

> Russian: — Приехали, матушка, — прошептала няня.

[¶10] The blood rushed to Natásha’s face and her feet involuntarily moved, but she could not jump up and run out. The baby again opened his eyes and looked at her. “You’re here?” he seemed to be saying, and again lazily smacked his lips.

> Russian: Кровь бросилась в лицо Наташи, и ноги невольно сделали движение; но вскочить и бежать было нельзя. Ребенок опять открыл глазки, взглянул. «Ты тут», как будто сказал он и опять лениво зачмокал губами.

[¶11] Cautiously withdrawing her breast, Natásha rocked him a little, handed him to the nurse, and went with rapid steps toward the door. But at the door she stopped as if her conscience reproached her for having in her joy left the child too soon, and she glanced round. The nurse with raised elbows was lifting the infant over the rail of his cot.

> Russian: Потихоньку отняв грудь, Наташа покачала его, передала няне и пошла быстрыми шагами в дверь. Но у двери она остановилась, как бы почувствовав упрек совести за то, что обрадовавшись, слишком скоро оставила ребенка, и оглянулась. Няня, подняв локти, переносила ребенка за перильца кроватки.

[¶12] “Go, ma’am! Don’t worry, go!” she whispered, smiling, with the kind of familiarity that grows up between a nurse and her mistress.

> Russian: — Да, уж идите, идите, матушка, будьте покойны, идите, — улыбаясь прошептала няня, с фамильярностью, устанавливающеюся между няней и барыней.

[¶13] Natásha ran with light footsteps to the anteroom.

> Russian: И Наташа легкими шагами побежала в переднюю.

[¶14] Denísov, who had come out of the study into the dancing room with his pipe, now for the first time recognized the old Natásha. A flood of brilliant, joyful light poured from her transfigured face.

> Russian: Денисов, с трубкой, вышедший в залу из кабинета, тут в первый раз узнал Наташу. Яркий, блестящий, радостный свет лился потоками из ее преобразовавшегося лицà.

[¶15] “He’s come!” she exclaimed as she ran past, and Denísov felt that he too was delighted that Pierre, whom he did not much care for, had returned. On reaching the vestibule Natásha saw a tall figure in a fur coat unwinding his scarf. “It’s he! It’s really he! He has come!” she said to herself, and rushing at him embraced him, pressed his head to her breast, and then pushed him back and gazed at his ruddy, happy face, covered with hoarfrost. “Yes, it is he, happy and contented....”

> Russian: — Приехал! — проговорила она ему на бегу, и Денисов почувствовал, что он был в восторге от того, что приехал Пьер, которого он очень мало любил. Вбежав в переднюю, Наташа увидала высокую фигуру в шубе, разматывающую шарф. «Он! он! Правда! Вот он!» проговорила она сама с собой, и, налетев на него, обняла, прижала к себе, головой к груди, и потом, отстранив, взглянула на заиндевевшее, румяное и счастливое лицо Пьера. — «Да, это он; счастливый, довольный...»

[¶16] Then all at once she remembered the tortures of suspense she had experienced for the last fortnight, and the joy that had lit up her face vanished; she frowned and overwhelmed Pierre with a torrent of reproaches and angry words.

> Russian: И вдруг она вспомнила все те муки ожидания, которые она перечувствовала в последние две недели: сияющая на ее лице радость скрылась; она нахмурилась, и поток упреков и злых слов излился на Пьера.

[¶17] “Yes, it’s all very well for you. You are pleased, you’ve had a good time.... But what about me? You might at least have shown consideration for the children. I am nursing and my milk was spoiled.... Pétya was at death’s door. But you were enjoying yourself. Yes, enjoying...”

> Russian: — Да, тебе хорошо, ты очень рад, ты веселился... А каково мне? Хоть бы ты детей пожалел. Я кормлю, у меня молоко испортилось... Петя был при смерти. А тебе очень весело. Да, тебе весело...

[¶18] Pierre knew he was not to blame, for he could not have come sooner; he knew this outburst was unseemly and would blow over in a minute or two; above all he knew that he himself was bright and happy. He wanted to smile but dared not even think of doing so. He made a piteous, frightened face and bent down.

> Russian: Пьер знал, что он не виноват, потому что ему нельзя было приехать раньше; знал, что этот взрыв с ее стороны неприличен и знал, что через две минуты это пройдет; он знал главное, что ему самому было весело и радостно. Он бы хотел улыбнуться, но не посмел и подумать об этом. Он сделал жалкое, испуганное лицо и согнулся.

[¶19] “I could not, on my honor. But how is Pétya?”

> Russian: — Я не мог, ей Богу! Но чтò Петя?

[¶20] “All right now. Come along! I wonder you’re not ashamed! If only you could see what I was like without you, how I suffered!”

> Russian: — Теперь ничего, пойдем. Как тебе не совестно! Кабы ты мог видеть, какая я без тебя, как я мучалась...

[¶21] “You are well?”

> Russian: — Ты здорова?

[¶22] “Come, come!” she said, not letting go of his arm. And they went to their rooms.

> Russian: — Пойдем, пойдем, — говорила она, не выпуская его руки. И они пошли в свои комнаты.

[¶23] When Nicholas and his wife came to look for Pierre he was in the nursery holding his baby son, who was again awake, on his huge right palm and dandling him. A blissful bright smile was fixed on the baby’s broad face with its toothless open mouth. The storm was long since over and there was bright, joyous sunshine on Natásha’s face as she gazed tenderly at her husband and child.

> Russian: Когда Николай с женою пришли отыскивать Пьера, он был в детской и держал на своей огромной, правой ладони проснувшегося, грудного сына и тетёшкал его. На широком лице его с раскрытым беззубым ртом, остановилась веселая улыбка. Буря уже давно вылилась, и яркое, радостное солнце сияло на лице Наташи, умиленно смотревшей на мужа и сына.

[¶24] “And have you talked everything well over with Prince Theodore?” she asked.

> Russian: — И хорошо всё переговорили с князем Федором? — говорила Наташа.

[¶25] “Yes, capitally.”

> Russian: — Да, отлично.

[¶26] “You see, he holds it up.” (She meant the baby’s head.) “But how he did frighten me... You’ve seen the princess? Is it true she’s in love with that...”

> Russian: — Видишь, держит (голову, разумела Наташа). — Ну, как он меня напугал. — А княжну видел? правда, что она влюблена в этого?..

[¶27] “Yes, just fancy...”

> Russian: — Да, можешь себе представить...

[¶28] At that moment Nicholas and Countess Mary came in. Pierre with the baby on his hand stooped, kissed them, and replied to their inquiries. But in spite of much that was interesting and had to be discussed, the baby with the little cap on its unsteady head evidently absorbed all his attention.

> Russian: В это время вошел Николай с графиней Марьей. Пьер, не спуская с рук сына, нагнувшись поцеловался с ними и отвечал на расспросы. Но очевидно, несмотря на многое интересное, что нужно было переговорить, ребенок в колпачке, с качающеюся головой, поглощал всё внимание Пьера.

[¶29] “How sweet!” said Countess Mary, looking at and playing with the baby. “Now, Nicholas,” she added, turning to her husband, “I can’t understand how it is you don’t see the charm of these delicious marvels.”

> Russian: — Как мил! — сказала графиня Марья, глядя на ребенка и играя с ним. — Вот этого я не понимаю, Nicolas, — обратилась она к мужу, — как ты не понимаешь прелесть этих чудо-прелестей.

[¶30] “I don’t and can’t,” replied Nicholas, looking coldly at the baby. “A lump of flesh. Come along, Pierre!”

> Russian: — Не понимаю, не могу, — сказал Николай холодным взглядом глядя на ребенка. — Кусок мяса. Пойдем, Пьер.

[¶31] “And yet he’s such an affectionate father,” said Countess Mary, vindicating her husband, “but only after they are a year old or so...”

> Russian: — Ведь главное, он такой нежный отец, — сказала графиня Марья, оправдывая своего мужа; — но только, когда уже год или этак...

[¶32] “Now, Pierre nurses them splendidly,” said Natásha. “He says his hand is just made for a baby’s seat. Just look!”

> Russian: — Нет, Пьер отлично их нянчит, — сказала Наташа; — он говорит, что у него рука как раз сделана по задку ребенка. Посмотрите.

[¶33] “Only not for this...” Pierre suddenly exclaimed with a laugh, and shifting the baby he gave him to the nurse.

> Russian: — Ну, только не для этого, — вдруг смеясь сказал Пьер, перехватывая ребенка и передавая его няне.

## 344. First Epilogue · Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/344/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/344/#p-N

[¶0] As in every large household, there were at Bald Hills several perfectly distinct worlds which merged into one harmonious whole, though each retained its own peculiarities and made concessions to the others. Every event, joyful or sad, that took place in that house was important to all these worlds, but each had its own special reasons to rejoice or grieve over that occurrence independently of the others.

> Russian: Как в каждой настоящей семье, в Лысо-Горском доме жило вместе несколько совершенно различных миров, которые, каждый удерживая свою особенность и делая уступки один другому, сливались в одно гармоническое целое. Каждое событие, случавшееся в доме, было одинаково важно, одинаково радостно или печально для всех этих миров; но каждый мир имел совершенно свои, независимые от других, причины радоваться или печалиться какому-либо событию.

[¶1] For instance, Pierre’s return was a joyful and important event and they all felt it to be so.

> Russian: Так приезд Пьера было радостное важное событие, и таким оно отразилось на всех.

[¶2] The servants—the most reliable judges of their masters because they judge not by their conversation or expressions of feeling but by their acts and way of life—were glad of Pierre’s return because they knew that when he was there Count Nicholas would cease going every day to attend to the estate, and would be in better spirits and temper, and also because they would all receive handsome presents for the holidays.

> Russian: Слуги, вернейшие судьи господ, потому что они судят не по разговорам и выражениям чувств, а по действиям и образу жизни, были рады приезду Пьера, потому что при нем, они знали, граф перестанет ходить ежедневно по хозяйству и будет веселее и добрее, и еще потому, что всем будут богатые подарки к празднику.

[¶3] The children and their governesses were glad of Pierre’s return because no one else drew them into the social life of the household as he did. He alone could play on the clavichord that écossaise (his only piece) to which, as he said, all possible dances could be danced, and they felt sure he had brought presents for them all.

> Russian: Дети и гувернантки радовались приезду Безухова, потому что никто так не вовлекал их в общую жизнь, как Пьер. Он один умел на клавикордах играть тот экосез (единственная его пьеса), под который можно танцовать, как он говорил, все возможные танцы, и он привез наверное всем подарки.

[¶4] Young Nicholas, now a slim lad of fifteen, delicate and intelligent, with curly light-brown hair and beautiful eyes, was delighted because Uncle Pierre as he called him was the object of his rapturous and passionate affection. No one had instilled into him this love for Pierre whom he saw only occasionally. Countess Mary who had brought him up had done her utmost to make him love her husband as she loved him, and little Nicholas did love his uncle, but loved him with just a shade of contempt. Pierre, however, he adored. He did not want to be an hussar or a Knight of St. George like his uncle Nicholas; he wanted to be learned, wise, and kind like Pierre. In Pierre’s presence his face always shone with pleasure and he flushed and was breathless when Pierre spoke to him. He did not miss a single word he uttered, and would afterwards, with Dessalles or by himself, recall and reconsider the meaning of everything Pierre had said. Pierre’s past life and his unhappiness prior to 1812 (of which young Nicholas had formed a vague poetic picture from some words he had overheard), his adventures in Moscow, his captivity, Platón Karatáev (of whom he had heard from Pierre), his love for Natásha (of whom the lad was also particularly fond), and especially Pierre’s friendship with the father whom Nicholas could not remember—all this made Pierre in his eyes a hero and a saint.

> Russian: Николинька, который был теперь пятнадцатилетний худой, с вьющимися русыми волосами и прекрасными глазами, болезненный, умный мальчик, радовался потому, что дядя Пьер, как он называл его, был предметом его восхищения и страстной любви. Никто не внушал Николиньке особенной любви к Пьеру, и он только изредка видал его. Воспитательница его, графиня Марья, все силы употребляла, чтобы заставить Николиньку любить ее мужа так же, как она его любила, и Николинька любил дядю; но любил с чуть заметным оттенком презрения. Пьера же он обожал. Он не хотел быть ни гусаром, ни Георгиевским кавалером, как дядя Николай, он хотел быть ученым, умным и добрым, как Пьер. В присутствии Пьера на его лице было всегда радостное сияние, и он краснел и задыхался, когда Пьер обращался к нему. Он не проранивал ни одного слова из того, чтò говорил Пьер, и потом с Десалем и сам с собою вспоминал и соображал значение каждого слова Пьера. Прошедшая жизнь Пьера, его несчастия до 12-го года (о которых он из слышанных слов составил себе смутное, поэтическое представление), его приключения в Москве, плен, Платон Каратаев (о котором он слыхал от Пьера), его любовь к Наташе (которую тоже особенною любовью любил мальчик) и главное, его дружба к отцу, которого не помнил Николинька, всё это делало из Пьера для него героя и святыню.

[¶5] From broken remarks about Natásha and his father, from the emotion with which Pierre spoke of that dead father, and from the careful, reverent tenderness with which Natásha spoke of him, the boy, who was only just beginning to guess what love is, derived the notion that his father had loved Natásha and when dying had left her to his friend. But the father whom the boy did not remember appeared to him a divinity who could not be pictured, and of whom he never thought without a swelling heart and tears of sadness and rapture. So the boy also was happy that Pierre had arrived.

> Russian: Из прерывавшихся речей об его отце и Наташе, из того волнения, с которым Пьер говорил о покойном, из той осторожной, благоговейной нежности, с которою Наташа говорила о нем же, мальчик, только что начинавший догадываться о любви, составил себе понятие о том, что отец его любил Наташу и завещал ее, умирая, своему другу. Отец же этот, которого не помнил мальчик, представлялся ему божеством, которого нельзя было себе вообразить, и о котором он иначе не думал, как с замиранием сердца и слезами грусти и восторга. — И мальчик был счастлив вследствие приезда Пьера.

[¶6] The guests welcomed Pierre because he always helped to enliven and unite any company he was in.

> Russian: Гости были рады Пьеру, как человеку, всегда оживлявшему и сплочивавшему всякое общество.

[¶7] The grown-up members of the family, not to mention his wife, were pleased to have back a friend whose presence made life run more smoothly and peacefully.

> Russian: Взрослые, домашние, не говоря о жене, были рады другу, при котором жилось легче и спокойнее.

[¶8] The old ladies were pleased with the presents he brought them, and especially that Natásha would now be herself again.

> Russian: Старушки были рады и подаркам, которые он привезет, и главное тому, что опять оживет Наташа.

[¶9] Pierre felt the different outlooks of these various worlds and made haste to satisfy all their expectations.

> Russian: Пьер чувствовал эти различные на себя воззрения различных миров и спешил каждому дать ожидаемое.

[¶10] Though the most absent-minded and forgetful of men, Pierre, with the aid of a list his wife drew up, had now bought everything, not forgetting his mother—and brother-in-law’s commissions, nor the dress material for a present to Belóva, nor toys for his wife’s nephews. In the early days of his marriage it had seemed strange to him that his wife should expect him not to forget to procure all the things he undertook to buy, and he had been taken aback by her serious annoyance when on his first trip he forgot everything. But in time he grew used to this demand. Knowing that Natásha asked nothing for herself, and gave him commissions for others only when he himself had offered to undertake them, he now found an unexpected and childlike pleasure in this purchase of presents for everyone in the house, and never forgot anything. If he now incurred Natásha’s censure it was only for buying too many and too expensive things. To her other defects (as most people thought them, but which to Pierre were qualities) of untidiness and neglect of herself, she now added stinginess.

> Russian: Пьер, самый рассеянный, забывчивый человек, теперь, по списку, составленному женой, купил всё, не забыв ни комиссий матери и брата, ни подарков на платье Беловой, ни игрушек племянникам. Ему странно показалось в первое время своей женитьбы это требование жены — исполнить и не забыть всего того, чтò он взялся купить, и поразило серьезное огорчение ее, когда он в первую свою поездку всё перезабыл. Ho впоследствии он привык к этому. Зная, что Наташа для себя ничего не поручала, а для других поручала только тогда, когда он сам вызывался, он теперь находил неожиданное для самого себя детское удовольствие в этих покупках подарков для всего дома и никогда ничего не забывал. Ежели он заслуживал упреки от Наташи, то только за то, что покупал лишнее и слишком дорого. Ко всем своим недостаткам, по мнению большинства, или качествам, по мнению Пьера, неряшливости, опущенности, Наташа присоединила еще скупость.

[¶11] From the time that Pierre began life as a family man on a footing entailing heavy expenditure, he had noticed to his surprise that he spent only half as much as before, and that his affairs—which had been in disorder of late, chiefly because of his first wife’s debts—had begun to improve.

> Russian: С того самого времени, как Пьер стал жить большим домом, семьей, требующею больших расходов, он, к удивлению своему, заметил, что он проживал вдвое меньше, чем прежде, и что его расстроенные последнее время (в особенности долгами первой жены) дeлà стали поправляться.

[¶12] Life was cheaper because it was circumscribed: that most expensive luxury, the kind of life that can be changed at any moment, was no longer his nor did he wish for it. He felt that his way of life had now been settled once for all till death and that to change it was not in his power, and so that way of life proved economical.

> Russian: Жить было дешевле потому, что жизнь была связана: той самой дорогой роскоши, состоящей в таком роде жизни, что всякую минуту можно изменить его, Пьер не имел уже, да и не желал иметь более. Он чувствовал, что образ жизни его определен теперь раз навсегда до смерти, что изменить его не в его власти, и потому этот образ жизни был дешев.

[¶13] With a merry, smiling face Pierre was sorting his purchases.

> Russian: Пьер с веселым, улыбающимся лицом разбирал свои покупки.

[¶14] “What do you think of this?” said he, unrolling a piece of stuff like a shopman. Natásha, who was sitting opposite to him with her eldest daughter on her lap, turned her sparkling eyes swiftly from her husband to the things he showed her.

> Russian: — Каково! — говорил он, развертывая, как лавочник, кусок материи. Наташа, держа на коленях старшую дочь, и быстро переводя сияющие глаза с мужа на то, чтò он показывал, сидела против него.

[¶15] “That’s for Belóva? Excellent!” She felt the quality of the material. “It was a ruble an arshin, I suppose?”

> Russian: — Это для Беловой? Отлично. — Она пощупала добрòту. — Это по рублю верно?

[¶16] Pierre told her the price.

> Russian: Пьер сказал цену.

[¶17] “Too dear!” Natásha remarked. “How pleased the children will be and Mamma too! Only you need not have bought me this,” she added, unable to suppress a smile as she gazed admiringly at a gold comb set with pearls, of a kind then just coming into fashion.

> Russian: — Дорого, — сказала Наташа. — Ну, как дети рады будут и maman. Только напрасно ты мне это купил, — прибавила она, не в силах удержать улыбку, любуясь на золотой в жемчугах гребень, которые тогда только что стали входить в моду.

[¶18] “Adèle tempted me: she kept on telling me to buy it,” returned Pierre.

> Russian: — Меня Адель сбила: купить да купить, — сказал Пьер.

[¶19] “When am I to wear it?” and Natásha stuck it in her coil of hair. “When I take little Másha into society? Perhaps they will be fashionable again by then. Well, let’s go now.”

> Russian: — Когда же я надену? — Наташа вложила его в косу. — Это Машеньку вывозить; может тогда опять будут носить. Ну, пойдем.

[¶20] And collecting the presents they went first to the nursery and then to the old countess’ rooms.

> Russian: И, забрав подарки, они пошли сначала в детскую, потом к графине.

[¶21] The countess was sitting with her companion Belóva, playing grand-patience as usual, when Pierre and Natásha came into the drawing room with parcels under their arms.

> Russian: Графиня по обычаю сидела с Беловой за гран-пасьянсом, когда Пьер и Наташа с свертками под мышками вошли в гостиную.

[¶22] The countess was now over sixty, was quite gray, and wore a cap with a frill that surrounded her face. Her face had shriveled, her upper lip had sunk in, and her eyes were dim.

> Russian: Графине было уже за 60 лет. Она была вся седа и носила чепчик, обхватывавший всё лицо рюшем. Лицо ее было сморщено, верхняя губа ушла, и глаза были тусклы.

[¶23] After the deaths of her son and husband in such rapid succession, she felt herself a being accidentally forgotten in this world and left without aim or object for her existence. She ate, drank, slept, or kept awake, but did not live. Life gave her no new impressions. She wanted nothing from life but tranquillity, and that tranquillity only death could give her. But until death came she had to go on living, that is, to use her vital forces. A peculiarity one sees in very young children and very old people was particularly evident in her. Her life had no external aims—only a need to exercise her various functions and inclinations was apparent. She had to eat, sleep, think, speak, weep, work, give vent to her anger, and so on, merely because she had a stomach, a brain, muscles, nerves, and a liver. She did these things not under any external impulse as people in the full vigor of life do, when behind the purpose for which they strive that of exercising their functions remains unnoticed. She talked only because she physically needed to exercise her tongue and lungs. She cried as a child does, because her nose had to be cleared, and so on. What for people in their full vigor is an aim was for her evidently merely a pretext.

> Russian: После так быстро последовавших одна за другою смертей сына и мужа, она чувствовала себя нечаянно забытым на этом свете существом, не имеющим никакой цели и смысла. Она ела, пила, спала, бодрствовала, но она не жила. Жизнь не давала ей никаких впечатлений. Ей ничего не нужно было от жизни, кроме спокойствия, и спокойствие это она могла найти только в смерти. Но пока смерть еще не приходила, ей надо было жить, т. е. употреблять свои силы жизни. В ней в высшей степени было заметно то, чтò заметно в очень маленьких детях и очень старых людях. В ее жизни не видно было никакой внешней цели, а очевидна была только потребность упражнять свои различные склонности и способности. Ей надо было покушать, поспать, подумать, поговорить, поплакать, поработать, посердиться и т. д. только потому, что у нее был желудок, был мозг, были мускулы, нервы и печень. Всё это она делала, не вызываемая ничем внешним, не так, как делают это люди во всей силе жизни, когда из-за цели, к которой они стремятся, не заметна другая цель — приложения своих сил. Она говорила только потому, что ей физически надо было поработать легкими и языком. Она плакала, как ребенок, потому что ей надо было просморкаться и т. д. То, чтò для людей в полной силе представляется целью, для нее очевидно был предлог.

[¶24] Thus in the morning—especially if she had eaten anything rich the day before—she felt a need of being angry and would choose as the handiest pretext Belóva’s deafness.

> Russian: Так поутру, в особенности ежели накануне она покушала чего-нибудь жирного, у ней являлась потребность посердиться, и тогда она выбирала ближайший предлог, — глухоту Беловой.

[¶25] She would begin to say something to her in a low tone from the other end of the room.

> Russian: Она с другого конца комнаты начинала говорить ей что-нибудь тихо.

[¶26] “It seems a little warmer today, my dear,” she would murmur. And when Belóva replied: “Oh yes, they’ve come,” she would mutter angrily: “O Lord! How stupid and deaf she is!” Another pretext would be her snuff, which would seem too dry or too damp or not rubbed fine enough. After these fits of irritability her face would grow yellow, and her maids knew by infallible symptoms when Belóva would again be deaf, the snuff damp, and the countess’ face yellow. Just as she needed to work off her spleen so she had sometimes to exercise her still-existing faculty of thinking—and the pretext for that was a game of patience. When she needed to cry, the deceased count would be the pretext. When she wanted to be agitated, Nicholas and his health would be the pretext, and when she felt a need to speak spitefully, the pretext would be Countess Mary. When her vocal organs needed exercise, which was usually toward seven o’clock when she had had an after-dinner rest in a darkened room, the pretext would be the retelling of the same stories over and over again to the same audience.

> Russian: — Нынче, кажется, теплее, моя милая, — говорила она шопотом. И когда Белова отвечала: — «Как же, приехали», она сердито ворчала. — Боже мой, как глуха и глупа! — Другой предлог был нюхательный табак, который ей казался то сух, то сыр, то дурно растерт. После этих раздражений желчь разливалась у нее в лице, и горничные ее знали по верным признакам, когда будет опять глуха Белова и опять табак сделается сыр, и когда будет желтое лицо. Так как ей нужно было поработать желчью, так нужно ей было иногда поработать оставшимися способностями мыслить, и для этого предлогом был пасьянс. Когда нужно было поплакать, тогда предметом был покойный граф. Когда нужно было тревожиться, предлогом был Николай и его здоровье; когда нужно было язвительно поговорить, тогда предлогом была графиня Марья. Когда нужно было дать упражнение òргану голоса, — это было большею частью в 7-м часу, после пищеварительного отдыха в темной комнате, — тогда предлогом были рассказы всё одних и тех же историй и всё одним и тем же слушателям.

[¶27] The old lady’s condition was understood by the whole household though no one ever spoke of it, and they all made every possible effort to satisfy her needs. Only by a rare glance exchanged with a sad smile between Nicholas, Pierre, Natásha, and Countess Mary was the common understanding of her condition expressed.

> Russian: Это состояние старушки понималось всеми домашними, хотя никто никогда не говорил об этом и всеми употреблялись всевозможные усилия для удовлетворения этих ее потребностей. Только в редком взгляде и грустной полуулыбке, обращенной друг к другу между Николаем, Пьером, Наташей и графиней Марьей, бывало выражаемо это взаимное понимание ее положения.

[¶28] But those glances expressed something more: they said that she had played her part in life, that what they now saw was not her whole self, that we must all become like her, and that they were glad to yield to her, to restrain themselves for this once precious being formerly as full of life as themselves, but now so much to be pitied. “Memento mori,” said these glances.

> Russian: Но взгляды эти кроме того говорили еще другое; они говорили о том, что она сделала уже свое дело в жизни, о том, что она не вся в том, чтò теперь видно в ней, о том, что и все мы будем такие же, и что радостно покоряться ей, сдерживать себя для этого когда-то дорогого, когда-то такого же полного, как и мы, жизни, а теперь жалкого существа. Memento mori, говорили эти взгляды.

[¶29] Only the really heartless, the stupid ones of that household, and the little children failed to understand this and avoided her.

> Russian: Только совсем дурные и глупые люди, да маленькие дети, из всех домашних, не понимали этого и чуждались ее.

## 345. First Epilogue · Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/345/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/345/#p-N

[¶0] When Pierre and his wife entered the drawing room the countess was in one of her customary states in which she needed the mental exertion of playing patience, and so—though by force of habit she greeted him with the words she always used when Pierre or her son returned after an absence: “High time, my dear, high time! We were all weary of waiting for you. Well, thank God!” and received her presents with another customary remark: “It’s not the gift that’s precious, my dear, but that you give it to me, an old woman...”—yet it was evident that she was not pleased by Pierre’s arrival at that moment when it diverted her attention from the unfinished game. She finished her game of patience and only then examined the presents. They consisted of a box for cards, of splendid workmanship, a bright-blue Sèvres tea cup with shepherdesses depicted on it and with a lid, and a gold snuffbox with the count’s portrait on the lid which Pierre had had done by a miniaturist in Petersburg. The countess had long wished for such a box, but as she did not want to cry just then she glanced indifferently at the portrait and gave her attention chiefly to the box for cards.

> Russian: Когда Пьер с женою пришли в гостиную, графиня находилась в привычном состоянии потребности занять себя умственною работой гран-пасьянса и потому, несмотря на то, что она по привычке сказала слова, всегда говоримые ею по возвращении Пьера или сына: «пора, пора, мой милый; заждались. Ну, слава Богу». И при передаче ей подарков — сказала другие привычные слова: «Не дорог подарок, дружок, спасибо, что меня старуху даришь...» видимо было, что приход Пьера был ей неприятен в эту минуту потому, что отвлекал ее от недоложенного гран-пасьянса. Она окончила пасьянс и тогда только принялась за подарки. Подарки состояли из прекрасной работы футляра для карт, севрской ярко-синей чашки с крышкой и с изображениями пастушек, и из золотой табакерки с портретом графа, который Пьер заказывал в Петербурге миниатюристу. (Графиня давно желала этого.) Ей не хотелось теперь плакать, и потому она равнодушно посмотрела на портрет и занялась больше футляром.

[¶1] “Thank you, my dear, you have cheered me up,” said she as she always did. “But best of all you have brought yourself back—for I never saw anything like it, you ought to give your wife a scolding! What are we to do with her? She is like a mad woman when you are away. Doesn’t see anything, doesn’t remember anything,” she went on, repeating her usual phrases. “Look, Anna Timoféevna,” she added to her companion, “see what a box for cards my son has brought us!”

> Russian: — Благодарствуй, мой друг, ты утешил меня, — сказала она, как всегда говорила. — Но лучше всего, что сам себя привез. А то это ни на чтò не похоже; хоть бы ты побранил свою жену. Чтò это? Как сумашедшая без тебя. Ничего не видит, не помнит, — говорила она привычные слова. — Посмотри, Анна Тимофеевна, прибавила она, — какой сынок футляр нам привез.

[¶2] Belóva admired the presents and was delighted with her dress material.

> Russian: Белова хвалила подарки и восхищалась своею материей.

[¶3] Though Pierre, Natásha, Nicholas, Countess Mary, and Denísov had much to talk about that they could not discuss before the old countess—not that anything was hidden from her, but because she had dropped so far behindhand in many things that had they begun to converse in her presence they would have had to answer inopportune questions and to repeat what they had already told her many times: that so-and-so was dead and so-and-so was married, which she would again be unable to remember—yet they sat at tea round the samovar in the drawing room from habit, and Pierre answered the countess’ questions as to whether Prince Vasíli had aged and whether Countess Mary Alexéevna had sent greetings and still thought of them, and other matters that interested no one and to which she herself was indifferent.

> Russian: Хотя Пьеру, Наташе, Николаю, графине Марье и Денисову многое нужно было переговорить такого, чтò не говорилось при графине, не потому, чтобы что-нибудь скрывалось от нее, но потому, что она так отстала от многого, что, начав говорить про что-нибудь при ней, надо бы было отвечать на ее вопросы, некстати вставляемые, и повторять вновь уже несколько раз повторенное ей: рассказывать, что тот умер, тот женился, чего она не могла вновь запомнить; но они по обычаю сидели за чаем в гостиной у самовара и Пьер отвечал на вопросы графини, ей самой ненужные и никого не интересующие, о том, что князь Василий постарел и что графиня Марья Алексеевна велела кланяться и помнить и т. д...

[¶4] Conversation of this kind, interesting to no one yet unavoidable, continued all through teatime. All the grown-up members of the family were assembled near the round tea table at which Sónya presided beside the samovar. The children with their tutors and governesses had had tea and their voices were audible from the next room. At tea all sat in their accustomed places: Nicholas beside the stove at a small table where his tea was handed to him; Mílka, the old gray borzoi bitch (daughter of the first Mílka), with a quite gray face and large black eyes that seemed more prominent than ever, lay on the armchair beside him; Denísov, whose curly hair, mustache, and whiskers had turned half gray, sat beside countess Mary with his general’s tunic unbuttoned; Pierre sat between his wife and the old countess. He spoke of what he knew might interest the old lady and that she could understand. He told her of external social events and of the people who had formed the circle of her contemporaries and had once been a real, living, and distinct group, but who were now for the most part scattered about the world and like herself were garnering the last ears of the harvests they had sown in earlier years. But to the old countess those contemporaries of hers seemed to be the only serious and real society. Natásha saw by Pierre’s animation that his visit had been interesting and that he had much to tell them but dare not say it before the old countess. Denísov, not being a member of the family, did not understand Pierre’s caution and being, as a malcontent, much interested in what was occurring in Petersburg, kept urging Pierre to tell them about what had happened in the Semënovsk regiment, then about Arakchéev, and then about the Bible Society. Once or twice Pierre was carried away and began to speak of these things, but Nicholas and Natásha always brought him back to the health of Prince Iván and Countess Mary Alexéevna.

> Russian: Такой разговор, никому неинтересный, но необходимый, велся во всё время чая. За чай вокруг круглого стола у самовара, у которого сидела Соня, собирались все взрослые члены семейства. Дети, гувернеры и гувернантки уже отпили чай и голоса их слышались в соседней диванной. За чаем все сидели на обычных местах; Николай садился у печки за маленьким столиком, к которому ему подавали чай. Старая с совершенно седым лицом, из которого еще резче выкатывались большие, черные глаза, борзая Милка, дочь первой Милки, лежала на кресле подле него. Денисов с поседевшими наполовину курчавыми волосами, усами и бакенбардами, в расстегнутом генеральском сюртуке сидел подле графини Марьи. Пьер сидел между женою и старою графиней. Он рассказывал то, чтò — он знал, — могло интересовать старушку и быть понятным ей. Он говорил о внешних, общественных событиях и о тех людях, которые когда-то составляли кружок сверстников старой графини, которые когда-то были действительным, живым отдельным кружком, но которые теперь, бòльшею частью разбросанные по миру, так же как она, доживали свой век, собирая остальные колосья того, чтò они посеяли в жизни. Но они-то, эти сверстники, казались старой графине исключительно серьезным и настоящим миром. По оживлению Пьера Наташа видела, что поездка его была интересна, что ему многое хотелось рассказать, но он не смел говорить при графине. Денисов, не будучи членом семьи, поэтому не понимая осторожности Пьера, кроме того, как недовольный, весьма интересовался тем, чтò делалось в Петербурге, и беспрестанно вызывал Пьера на рассказы то о только что случившейся истории в Семеновском полку, то об Аракчееве, то о Библейском обществе. Пьер иногда увлекался и начинал рассказывать, но Николай и Наташа всякий раз возвращали его к здоровью князя Ивана и графини Марьи Антоновны.

[¶5] “Well, and all this idiocy—Gossner and Tatáwinova?” Denísov asked. “Is that weally still going on?”

> Russian: — Ну чтò же, всё это безумие, и Госнер и Татаринова, — спросил Денисов, — неужели все продолжается?

[¶6] “Going on?” Pierre exclaimed. “Why more than ever! The Bible Society is the whole government now!”

> Russian: — Как продолжается? — вскрикнул Пьер, сильнее, чем когда-нибудь. — Библейское общество, это теперь всё правительство.

[¶7] “What is that, mon cher ami?” asked the countess, who had finished her tea and evidently needed a pretext for being angry after her meal. “What are you saying about the government? I don’t understand.”

> Russian: — Это чтò же, mon cher ami? — спросила графиня, отпившая свой чай и видимо желая найти предлог для того, чтобы посердиться после пищи. — Как же это ты говоришь: правительство; я это не пойму.

[¶8] “Well, you know, Maman,” Nicholas interposed, knowing how to translate things into his mother’s language, “Prince Alexander Golítsyn has founded a society and in consequence has great influence, they say.”

> Russian: — Да, знаете, maman, — вмешался Николай, знавший, как надо было переводить на язык матери, — это князь Александр Николаевич Голицын устроил общество, так он в большой силе, говорят.

[¶9] “Arakchéev and Golítsyn,” incautiously remarked Pierre, “are now the whole government! And what a government! They see treason everywhere and are afraid of everything.”

> Russian: — Аракчеев и Голицын, — неосторожно сказал Пьер, — это теперь всё правительство. И какое! Во всем видят заговоры, всего боятся.

[¶10] “Well, and how is Prince Alexander to blame? He is a most estimable man. I used to meet him at Mary Antónovna’s,” said the countess in an offended tone; and still more offended that they all remained silent, she went on: “Nowadays everyone finds fault. A Gospel Society! Well, and what harm is there in that?” and she rose (everybody else got up too) and with a severe expression sailed back to her table in the sitting room.

> Russian: — Чтò ж, князь Александр Николаевич-то чем же виноват? Он очень почтенный человек. Я встречала его тогда у Марьи Антоновны, — обиженно сказала графиня, и еще больше обиженная тем, что все замолчали, продолжала: — нынче всех судить стали. Евангелическое общество, ну чтò ж дурного? — и она встала (все встали тоже) и с строгим видом поплыла в диванную к своему столу.

[¶11] The melancholy silence that followed was broken by the sounds of the children’s voices and laughter from the next room. Evidently some jolly excitement was going on there.

> Russian: Среди установившегося грустного молчания из соседней комнаты послышались детские смех и голоса. Очевидно, между детьми происходило какое-то радостное волнение.

[¶12] “Finished, finished!” little Natásha’s gleeful yell rose above them all. Pierre exchanged glances with Countess Mary and Nicholas (Natásha he never lost sight of) and smiled happily.

> Russian: — Готово, готово! — послышался из-за всех радостный вопль маленькой Наташи. Пьер переглянулся с графиней Марьей и Николаем (Наташу он всегда видел) и счастливо улыбнулся.

[¶13] “That’s delightful music!” said he.

> Russian: — Вот музыка-то чудная! — сказал он.

[¶14] “It means that Anna Makárovna has finished her stocking,” said Countess Mary.

> Russian: — Это Анна Макаровна чулок кончила, — сказала графиня Марья.

[¶15] “Oh, I’ll go and see,” said Pierre, jumping up. “You know,” he added, stopping at the door, “why I’m especially fond of that music? It is always the first thing that tells me all is well. When I was driving here today, the nearer I got to the house the more anxious I grew. As I entered the anteroom I heard Andrúsha’s peals of laughter and that meant that all was well.”

> Russian: — О, пойду смотреть, — вскакивая сказал Пьер. — Ты знаешь, сказал он, останавливаясь у двери: отчего я особенно люблю эту музыку — они мне первые дают знать, что всё хорошо. Нынче еду: чем ближе к дому, тем больше страх. Как вошел в переднюю, слышу заливается Андрюша о чем-то, ну, значит, всё хорошо...

[¶16] “I know! I know that feeling,” said Nicholas. “But I mustn’t go there—those stockings are to be a surprise for me.”

> Russian: — Знаю, знаю я это чувство, — подтвердил Николай. — Мне итти нельзя, ведь чулки — сюрприз мне.

[¶17] Pierre went to the children, and the shouting and laughter grew still louder. “Come, Anna Makárovna,” Pierre’s voice was heard saying, “come here into the middle of the room and at the word of command, ‘One, two,’ and when I say ‘three’... You stand here, and you in my arms—well now! One, two!...” said Pierre, and a silence followed: “three!” and a rapturously breathless cry of children’s voices filled the room. “Two, two!” they shouted.

> Russian: Пьер вошел к детям, и хохот и крики еще более усилились. — Ну, Анна Макаровна, — слышался голос Пьера; — вот сюда на середину и по команде — раз, два, и когда я скажу три. Ты сюда становись. Тебя на руки. Ну, раз, два... — проговорил голос Пьера; сделалось молчание. — Три! — и восторженный стон детских голосов поднялся в комнате. — Два, два! — кричали дети.

[¶18] This meant two stockings, which by a secret process known only to herself Anna Makárovna used to knit at the same time on the same needles, and which, when they were ready, she always triumphantly drew, one out of the other, in the children’s presence.

> Russian: Это были два чулка, которые по одному ей известному секрету Анна Макаровна сразу вязала на спицах, и которые она всегда торжественно при детях вынимала один из другого, когда чулок был довязан.

## 346. First Epilogue · Chapter XIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/346/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/346/#p-N

[¶0] Soon after this the children came in to say good night. They kissed everyone, the tutors and governesses made their bows, and they went out. Only young Nicholas and his tutor remained. Dessalles whispered to the boy to come downstairs.

> Russian: Вскоре после этого дети пришли прощаться. Дети перецеловались со всеми, гувернеры и гувернантки раскланялись и вышли. Оставался один Десаль с своим воспитанником. Гувернер шопотом приглашал своего воспитанника итти вниз.

[¶1] “No, Monsieur Dessalles, I will ask my aunt to let me stay,” replied Nicholas Bolkónski also in a whisper.

> Russian: — Non, m-г Dessales, je demanderai à ma tante de rester, отвечал также шопотом Николинька Болконский.

[¶2] “Ma tante, please let me stay,” said he, going up to his aunt. His face expressed entreaty, agitation, and ecstasy. Countess Mary glanced at him and turned to Pierre.

> Russian: — Ma tante, позвольте мне остаться, — сказал Николинька, подходя к тетке. Лицо его выражало мольбу, волнение и восторг. Графиня Марья поглядела на него и обратилась к Пьеру.

[¶3] “When you are here he can’t tear himself away,” she said.

> Russian: — Когда вы тут, он оторваться не может,... — сказала она ему.

[¶4] “I will bring him to you directly, Monsieur Dessalles. Good night!” said Pierre, giving his hand to the Swiss tutor, and he turned to young Nicholas with a smile. “You and I haven’t seen anything of one another yet.... How like he is growing, Mary!” he added, addressing Countess Mary.

> Russian: — Je vous le ramènerai tont-à-l’heure, m-r Dessales; bonsoir, — сказал Пьер, подавая швейцарцу руку и, улыбаясь, обратился к Николиньке. — Мы совсем не видались с тобой. Мари, как он похож становится, — прибавил он обращаясь к графине Марье.

[¶5] “Like my father?” asked the boy, flushing crimson and looking up at Pierre with bright, ecstatic eyes. Pierre nodded, and went on with what he had been saying when the children had interrupted. Countess Mary sat down doing woolwork; Natásha did not take her eyes off her husband. Nicholas and Denísov rose, asked for their pipes, smoked, went to fetch more tea from Sónya—who sat weary but resolute at the samovar—and questioned Pierre. The curly-headed, delicate boy sat with shining eyes unnoticed in a corner, starting every now and then and muttering something to himself, and evidently experiencing a new and powerful emotion as he turned his curly head, with his thin neck exposed by his turn-down collar, toward the place where Pierre sat.

> Russian: — На отца? — сказал мальчик, багрово вспыхнув и снизу вверх глядя на Пьера восхищенными, блестящими глазами. Пьер кивнул ему головой и продолжал прерванный детьми рассказ. Графиня Марья работала на руках по канве; Наташа, не спуская глаз, смотрела на мужа. Николай и Денисов вставали, спрашивали трубки, курили, брали чай у Сони, сидевшей уныло и упорно за самоваром, и расспрашивали Пьера. Кудрявый, болезненный мальчик, с своими блестящими глазами, сидел никем незамечаемый в уголку, и только поворачивая кудрявую голову на тонкой шее, выходившей из отложных воротничков, в ту сторону, где был Пьер, он изредка вздрагивал и что-то шептал сам с собою, видимо испытывая какое-то новое и сильное чувство.

[¶6] The conversation turned on the contemporary gossip about those in power, in which most people see the chief interest of home politics. Denísov, dissatisfied with the government on account of his own disappointments in the service, heard with pleasure of the things done in Petersburg which seemed to him stupid, and made forcible and sharp comments on what Pierre told them.

> Russian: Разговор вертелся на той современной сплетне из высшего управления, в которой большинство людей видит обыкновенно самый важный интерес внутренней политики. Денисов, недовольный правительством за свои неудачи по службе, с радостью узнавал все глупости, которые, по его мнению, делались теперь в Петербурге, и в сильных и резких выражениях делал свои замечания на слова Пьера.

[¶7] “One used to have to be a German—now one must dance with Tatáwinova and Madame Kwüdener, and wead Ecka’tshausen and the bwethwen. Oh, they should let that fine fellow Bonaparte loose—he’d knock all this nonsense out of them! Fancy giving the command of the Semënov wegiment to a fellow like that Schwa’tz!” he cried.

> Russian: — Прежде немцем надо было быть, теперь надо плясать с Татариновой и m-me Крюднер, читать... Экарстгаузена и братию. Ох! спустил бы опять молодца нашего Бонапарта. Он бы всю дурь повыбил. Ну на чтò похоже солдату Шварцу дать Семеновский полк? — кричал он.

[¶8] Nicholas, though free from Denísov’s readiness to find fault with everything, also thought that discussion of the government was a very serious and weighty matter, and the fact that A had been appointed Minister of This and B Governor General of That, and that the Emperor had said so-and-so and this minister so-and-so, seemed to him very important. And so he thought it necessary to take an interest in these things and to question Pierre. The questions put by these two kept the conversation from changing its ordinary character of gossip about the higher government circles.

> Russian: Николай, хотя без того желания находить всё дурным, которое было у Денисова, считал также весьма достойным и важным делом посудить о правительстве и считал, что то, что А. назначен министром того-то, а что Б. генерал-губернатором туда-то, и что государь сказал то-то, а министр то-то, что всё это дела очень значительные. И он считал нужным интересоваться этим и расспрашивал Пьера. За расспросами этих двух собеседников разговор не выходил из этого обычного характера сплетни высших, правительственных сфер.

[¶9] But Natásha, knowing all her husband’s ways and ideas, saw that he had long been wishing but had been unable to divert the conversation to another channel and express his own deeply felt idea for the sake of which he had gone to Petersburg to consult with his new friend Prince Theodore, and she helped him by asking how his affairs with Prince Theodore had gone.

> Russian: Но Наташа, знавшая все приемы и мысли своего мужа, видела, что Пьер давно хотел и не мог вывести разговор на другую дорогу и высказать свою задушевную мысль, ту самую, для которой он и ездил в Петербург советоваться с новым другом своим князем Федором, и она помогла ему вопросом: чтò же его дело с князем Федором?

[¶10] “What was it about?” asked Nicholas.

> Russian: — О чем это? — спросил Николай.

[¶11] “Always the same thing,” said Pierre, looking round at his listeners. “Everybody sees that things are going so badly that they cannot be allowed to go on so and that it is the duty of all decent men to counteract it as far as they can.”

> Russian: — Всё о том же и о том же, — сказал Пьер, оглядываясь вокруг себя. — Все видят, что делà идут так скверно, что это нельзя так оставить, и что обязанность всех честных людей противодействовать по мере сил.

[¶12] “What can decent men do?” Nicholas inquired, frowning slightly. “What can be done?”

> Russian: — Чтò ж честные люди могут сделать? — слегка нахмурившись, сказал Николай — чтò же можно сделать?

[¶13] “Why, this...”

> Russian: — А вот чтò...

[¶14] “Come into my study,” said Nicholas.

> Russian: — Пойдемте в кабинет, — сказал Николай.

[¶15] Natásha, who had long expected to be fetched to nurse her baby, now heard the nurse calling her and went to the nursery. Countess Mary followed her. The men went into the study and little Nicholas Bolkónski followed them unnoticed by his uncle and sat down at the writing table in a shady corner by the window.

> Russian: Наташа, уже давно угадывавшая, что ее придут звать кормить, услыхала зов няни и пошла в детскую. Графиня Марья пошла с нею. Мужчины пошли в кабинет, и Николинька Болконский, незамеченный дядей, пришел туда же и сел в тени, к окну, у письменного стола.

[¶16] “Well, what would you do?” asked Denísov.

> Russian: — Ну чтò ж ты сделаешь? — сказал Денисов.

[¶17] “Always some fantastic schemes,” said Nicholas.

> Russian: — Вечно фантазии, — сказал Николай.

[¶18] “Why this,” began Pierre, not sitting down but pacing the room, sometimes stopping short, gesticulating, and lisping: “the position in Petersburg is this: the Emperor does not look into anything. He has abandoned himself altogether to this mysticism” (Pierre could not tolerate mysticism in anyone now). “He seeks only for peace, and only these people sans foi ni loi * can give it him—people who recklessly hack at and strangle everything—Magnítski, Arakchéev, and tutti quanti.... You will agree that if you did not look after your estates yourself but only wanted a quiet life, the harsher your steward was the more readily your object might be attained,” he said to Nicholas. * Without faith or law.

> Russian: — Вот чтò, — начал Пьер, не садясь и то ходя по комнате, то останавливаясь, шепелявя и делая быстрые жесты руками в то время, как говорил. — Вот чтò. Положение в Петербурге вот какое: государь ни во чтò не входит. Он весь предан этому мистицизму (мистицизма Пьер никому не прощал теперь). Он ищет только спокойствия, и спокойствие ему могут дать только те люди sans foi ni loi, которые рубят и душат всё сплеча: Магницкий, Аракчеев, и tutti quanti... Ты согласен, что ежели бы ты сам не занимался хозяйством, а хотел только спокойствия, то чем жесточе бы был твой бурмистр, тем скорее ты бы достиг цели, — обратился он к Николаю.

[¶19] “Well, what does that lead up to?” said Nicholas.

> Russian: — Ну, да к чему ты это говоришь? — сказал Николай.

[¶20] “Well, everything is going to ruin! Robbery in the law courts, in the army nothing but flogging, drilling, and Military Settlements; the people are tortured, enlightenment is suppressed. All that is young and honest is crushed! Everyone sees that this cannot go on. Everything is strained to such a degree that it will certainly break,” said Pierre (as those who examine the actions of any government have always said since governments began). “I told them just one thing in Petersburg.”

> Russian: — Ну, и всё гибнет. В судах воровство, в армии одна палка: шагистика, поселения, — мучат народ; просвещение душат. Чтò молодо, честно, то губят! Все видят, что это не может так итти. Всё слишком натянуто и непременно лопнет, — говорил Пьер (как всегда, вглядевшись в действия какого бы то ни было правительства, говорят люди с тех пор, как существует правительство). — Я одно говорил им в Петербурге.

[¶21] “Told whom?”

> Russian: — Кому? — спросил Денисов.

[¶22] “Well, you know whom,” said Pierre, with a meaning glance from under his brows. “Prince Theodore and all those. To encourage culture and philanthropy is all very well of course. The aim is excellent but in the present circumstances something else is needed.”

> Russian: — Ну, вы знаете кому, — сказал Пьер значительно взглядывая исподлобья: князю Федору и им всем. — Соревновать просвещению и благотворительности, всё это хорошо, разумеется. Цель прекрасная и всё; но в настоящих обстоятельствах надо другое.

[¶23] At that moment Nicholas noticed the presence of his nephew. His face darkened and he went up to the boy.

> Russian: В это время Николай заметил присутствие племянника. Лицо его сделалось мрачно; он подошел к нему.

[¶24] “Why are you here?”

> Russian: — Зачем ты здесь?

[¶25] “Why? Let him be,” said Pierre, taking Nicholas by the arm and continuing. “That is not enough, I told them. Something else is needed. When you stand expecting the overstrained string to snap at any moment, when everyone is expecting the inevitable catastrophe, as many as possible must join hands as closely as they can to withstand the general calamity. Everything that is young and strong is being enticed away and depraved. One is lured by women, another by honors, a third by ambition or money, and they go over to that camp. No independent men, such as you or I, are left. What I say is widen the scope of our society, let the mot d’ordre be not virtue alone but independence and action as well!”

> Russian: — Отчего? Оставь его, — сказал Пьер, взяв за руку Николая, и продолжал: — этого мало, я им говорю: теперь нужно другое. Когда вы стоите и ждете, что вот-вот лопнет эта натянутая струна; когда все ждут неминуемого переворота, надо как можно теснее и больше народа взяться рука с рукой, чтобы противостоять общей катастрофе. Всё молодое, сильное притягивается туда и развращается. Одного соблазняют женщины, другого почести, третьего тщеславие, деньги, и они переходят в тот лагерь. Независимых, свободных людей, как вы и я, совсем не остается. Я говорю: расширьте круг общества: Mot d’ordre пусть будет не одна добродетель, но независимость и деятельность.

[¶26] Nicholas, who had left his nephew, irritably pushed up an armchair, sat down in it, and listened to Pierre, coughing discontentedly and frowning more and more.

> Russian: Николай, оставив племянника, сердито передвинул кресло, сел в него и, слушая Пьера, недовольно покашливал и всё больше и больше хмурился.

[¶27] “But action with what aim?” he cried. “And what position will you adopt toward the government?” “Why, the position of assistants. The society need not be secret if the government allows it. Not merely is it not hostile to government, but it is a society of true conservatives—a society of gentlemen in the full meaning of that word. It is only to prevent some Pugachëv or other from killing my children and yours, and Arakchéev from sending me off to some Military Settlement. We join hands only for the public welfare and the general safety.”

> Russian: — Да с какою же целью деятельность? — вскрикнул он. — И в какие отношения станете вы к правительству? — Вот в какие! В отношения помощников. Общество может быть не тайное, ежели правительство его допустит. Оно не только не враждебное правительству, но это общество настоящих консерваторов. Общество джентльменов в полном значении этого слова. Мы только для того, чтобы Пугачев не пришел зарезать и моих и твоих детей, и чтоб Аракчеев не послал меня в военное поселение, — мы только для этого беремся рука с рукой, с одною целью общего блага и общей безопасности.

[¶28] “Yes, but it’s a secret society and therefore a hostile and harmful one which can only cause harm.”

> Russian: — Да; но тайное общество, следовательно враждебное и вредное, которое может породить только зло.

[¶29] “Why? Did the Tugendbund which saved Europe” (they did not then venture to suggest that Russia had saved Europe) “do any harm? The Tugendbund is an alliance of virtue: it is love, mutual help... it is what Christ preached on the Cross.”

> Russian: — Отчего? Разве тугендбунд, который спас Европу (тогда еще не смели думать, что Россия спасла Европу), произвел что-нибудь вредное? Тугендбунд — это союз добродетели: это любовь, взаимная помощь; это то, чтò на кресте проповедывал Христос...

[¶30] Natásha, who had come in during the conversation, looked joyfully at her husband. It was not what he was saying that pleased her—that did not even interest her, for it seemed to her that was all extremely simple and that she had known it a long time (it seemed so to her because she knew that it sprang from Pierre’s whole soul), but it was his animated and enthusiastic appearance that made her glad.

> Russian: Наташа, в середине разговора вошедшая в комнату, радостно смотрела на мужа. Она не радовалась тому, чтò он говорил. Это даже не интересовало ее, потому что ей казалось, что всё это было чрезвычайно просто, и что она всё это давно знала (ей казалось это потому, что она знала всё то, из чего это выходило — всю душу Пьера); но она радовалась, глядя на его оживленную, восторженную фигуру.

[¶31] The boy with the thin neck stretching out from the turn-down collar—whom everyone had forgotten—gazed at Pierre with even greater and more rapturous joy. Every word of Pierre’s burned into his heart, and with a nervous movement of his fingers he unconsciously broke the sealing wax and quill pens his hands came upon on his uncle’s table.

> Russian: Еще более радостно-восторженно смотрел на Пьера забытый всеми мальчик, с тонкою шеей, выходившею из отложных воротничков. Всякое слово Пьера жгло его сердце и он нервным движением пальцев ломал, сам не замечая этого, — попадавшиеся ему в руки сургучи и перья на столе дяди.

[¶32] “It is not at all what you suppose; but that is what the German Tugendbund was, and what I am proposing.”

> Russian: — Совсем не то, чтò ты думаешь, а вот чтò такое было немецкий тугендбунд, и тот, который я предлагаю.

[¶33] “No, my fwiend! The Tugendbund is all vewy well for the sausage eaters, but I don’t understand it and can’t even pwonounce it,” interposed Denísov in a loud and resolute voice. “I agwee that evewything here is wotten and howwible, but the Tugendbund I don’t understand. If we’re not satisfied, let us have a bunt of our own. That’s all wight. Je suis vot’e homme!” *

> Russian: — Ну, брат, это колбасникам хорошо тугендбунд, а я этого не понимаю, да и не выговорю, — послышался громкий, решительный голос Денисова. — Всё скверно и мерзко, я согласен, только тугендбунд я не понимаю, а не нравится — так бунт, вот это так! Je suis vot’e homme!

[¶34] * “I’m your man.” Pierre smiled, Natásha began to laugh, but Nicholas knitted his brows still more and began proving to Pierre that there was no prospect of any great change and that all the danger he spoke of existed only in his imagination. Pierre maintained the contrary, and as his mental faculties were greater and more resourceful, Nicholas felt himself cornered. This made him still angrier, for he was fully convinced, not by reasoning but by something within him stronger than reason, of the justice of his opinion.

> Russian: Пьер улыбнулся, Наташа засмеялась, но Николай еще более сдвинул брови и стал доказывать Пьеру, что никакого переворота не предвидится и что вся опасность, о которой он говорит, находится только в его воображении. Пьер доказывал противное и, так как его умственные способности были сильнее и изворотливее, Николай почувствовал себя поставленным в тупик. Это еще больше рассердило его, так как он в душе своей не по рассуждению, а по чему-то сильнейшему, чем рассуждение, знал несомненную справедливость своего мнения.

[¶35] “I will tell you this,” he said, rising and trying with nervously twitching fingers to prop up his pipe in a corner, but finally abandoning the attempt. “I can’t prove it to you. You say that everything here is rotten and that an overthrow is coming: I don’t see it. But you also say that our oath of allegiance is a conditional matter, and to that I reply: ‘You are my best friend, as you know, but if you formed a secret society and began working against the government—be it what it may—I know it is my duty to obey the government. And if Arakchéev ordered me to lead a squadron against you and cut you down, I should not hesitate an instant, but should do it.’ And you may argue about that as you like!”

> Russian: — Я вот чтò тебе скажу, — проговорил он, вставая и нервными движениями уставляя в угол трубку и наконец бросив ее. — Доказать я тебе не могу. Ты говоришь, что у нас все скверно и что будет переворот; я этого не вижу; но ты говоришь, что присяга условное дело, и на это я тебе скажу: что ты лучший друг мой, ты это знаешь, но составь вы тайное общество, начни вы противодействовать правительству, какое бы оно ни было, я знаю, что мой долг повиноваться ему. И вели мне сейчас Аракчеев итти на вас с эскадроном и рубить — ни на секунду не задумаюсь и пойду. А там суди, как хочешь.

[¶36] An awkward silence followed these words. Natásha was the first to speak, defending her husband and attacking her brother. Her defense was weak and inapt but she attained her object. The conversation was resumed, and no longer in the unpleasantly hostile tone of Nicholas’ last remark.

> Russian: После этих слов произошло неловкое молчание. Наташа первая заговорила, защищая мужа и нападая на брата. Защита ее была слаба и неловка, но цель ее была достигнута. Разговор снова возобновился и уже не в том неприятно враждебном тоне, в котором сказаны были последние слова Николая.

[¶37] When they all got up to go in to supper, little Nicholas Bolkónski went up to Pierre, pale and with shining, radiant eyes.

> Russian: Когда все поднялись к ужину, Николинька Болконский подошел к Пьеру, бледный, с блестящими, лучистыми глазами.

[¶38] “Uncle Pierre, you... no... If Papa were alive... would he agree with you?” he asked.

> Russian: — Дядя Пьер... вы... нет... Ежели бы папа был жив... он бы согласен был с вами? — спросил он.

[¶39] And Pierre suddenly realized what a special, independent, complex, and powerful process of thought and feeling must have been going on in this boy during that conversation, and remembering all he had said he regretted that the lad should have heard him. He had, however, to give him an answer.

> Russian: Пьер вдруг понял, какая особенная, независимая, сложная и сильная работа чувства и мысли должна была происходить в этом мальчике во время разговора и, вспомнив всё, чтò он говорил, ему стало досадно, что мальчик слышал его. Однако надо было ответить ему.

[¶40] “Yes, I think so,” he said reluctantly, and left the study.

> Russian: — Я думаю, что да, — сказал он неохотно, — и вышел из кабинета.

[¶41] The lad looked down and seemed now for the first time to notice what he had done to the things on the table. He flushed and went up to Nicholas.

> Russian: Мальчик нагнул голову и тут в первый раз как будто заметил, чтò он наделал на столе. Он вспыхнул и подошел к Николаю.

[¶42] “Uncle, forgive me, I did that... unintentionally,” he said, pointing to the broken sealing wax and pens.

> Russian: — Дядя, извини меня, это я сделал — нечаянно, — сказал он, показывая на поломанные сургучи и перья.

[¶43] Nicholas started angrily.

> Russian: Николай сердито вздрогнул.

[¶44] “All right, all right,” he said, throwing the bits under the table. And evidently suppressing his vexation with difficulty, he turned away from the boy.

> Russian: — Хорошо, хорошо, — сказал он, бросая под стол куски сургуча и перья. И видимо, с трудом удерживая поднятый в нем гнев, он отвернулся от него.

[¶45] “You ought not to have been here at all,” he said.

> Russian: — Тебе тут и быть вовсе не следовало, — сказал он.

## 347. First Epilogue · Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/347/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/347/#p-N

[¶0] The conversation at supper was not about politics or societies, but turned on the subject Nicholas liked best—recollections of 1812. Denísov started these and Pierre was particularly agreeable and amusing about them. The family separated on the most friendly terms.

> Russian: За ужином разговор не шел более о политике и обществах, а напротив затеялся самый приятный для Николая о воспоминаниях 12-го года, на который вызвал Денисов, и в котором Пьер был особенно мил и забавен. И родные разошлись в самых дружеских отношениях.

[¶1] After supper Nicholas, having undressed in his study and given instructions to the steward who had been waiting for him, went to the bedroom in his dressing gown, where he found his wife still at her table, writing.

> Russian: Когда после ужина Николай, раздевшись в кабинете и отдав приказания заждавшемуся управляющему, пришел в халате в спальню, он застал жену еще за письменным столом: она что-то писала.

[¶2] “What are you writing, Mary?” Nicholas asked. Countess Mary blushed. She was afraid that what she was writing would not be understood or approved by her husband.

> Russian: — Чтò ты пишешь, Мари? — спросил Николай. Графиня Марья покраснела. Она боялась, что то, чтò она писала, не будет понято и одобрено мужем.

[¶3] She had wanted to conceal what she was writing from him, but at the same time was glad he had surprised her at it and that she would now have to tell him.

> Russian: Она бы желала скрыть от него то, чтò она писала, но вместе с тем и рада была тому, что он застал ее и что надо сказать ему.

[¶4] “A diary, Nicholas,” she replied, handing him a blue exercise book filled with her firm, bold writing.

> Russian: — Это дневник, Nicolas, — сказала она, подавая ему синенькую тетрадку, исписанную ее твердым, крупным почерком.

[¶5] “A diary?” Nicholas repeated with a shade of irony, and he took up the book. It was in French.

> Russian: — Дневник?.. — с оттенком насмешливости сказал Николай и взял в руки тетрадку. Было написано по-французски:

[¶6] December 4. Today when Andrúsha (her eldest boy) woke up he did not wish to dress and Mademoiselle Louise sent for me. He was naughty and obstinate. I tried threats, but he only grew angrier. Then I took the matter in hand: I left him alone and began with nurse’s help to get the other children up, telling him that I did not love him. For a long time he was silent, as if astonished, then he jumped out of bed, ran to me in his shirt, and sobbed so that I could not calm him for a long time. It was plain that what troubled him most was that he had grieved me. Afterwards in the evening when I gave him his ticket, he again began crying piteously and kissing me. One can do anything with him by tenderness.

> Russian: «4-го декабря. Нынче Андрюша (старший сын), проснувшись, не хотел одеваться, и m-lle Louise прислала за мной. Он был в капризе и упрямстве. Я попробовала угрожать, но он только еще больше рассердился. Тогда я взяла на себя, оставила его и стала с няней поднимать других детей, а ему сказала, что я не люблю его. Он долго молчал, как бы удивляясь; потом в одной рубашке выскочил ко мне и разрыдался так, что я долго не могла его успокоить. Видно было, что он мучился больше всего тем, что огорчил меня; потом, когда я вечером дала ему билетец, он опять жалостно расплакался, целуя меня. С ним всё можно сделать нежностью».

[¶7] “What is a ‘ticket’?” Nicholas inquired.

> Russian: — Чтò такое билетец? — спросил Николай.

[¶8] “I have begun giving the elder ones marks every evening, showing how they have behaved.”

> Russian: — Я начала давать старшим по вечерам записочки, как они вели себя.

[¶9] Nicholas looked into the radiant eyes that were gazing at him, and continued to turn over the pages and read. In the diary was set down everything in the children’s lives that seemed noteworthy to their mother as showing their characters or suggesting general reflections on educational methods. They were for the most part quite insignificant trifles, but did not seem so to the mother or to the father either, now that he read this diary about his children for the first time.

> Russian: Николай взглянул в лучистые глаза, смотревшие на него, и продолжал перелистывать и читать. В дневнике записывалось всё то из детской жизни, чтò для матери казалось замечательным, выражая характер детей или наводя на общие мысли о приемах воспитания. Это были бòльшею частью самые ничтожные мелочи; но они не казались таковыми ни матери, ни отцу, когда он теперь в первый раз читал этот детский дневник.

[¶10] Under the date “5” was entered:

> Russian: 5-го декабря было написано:

[¶11] Mítya was naughty at table. Papa said he was to have no pudding. He had none, but looked so unhappily and greedily at the others while they were eating! I think that punishment by depriving children of sweets only develops their greediness. Must tell Nicholas this.

> Russian: «Митя шалил за столом. Папа не велел ему давать пирожного. Ему не дали; но он так жалостно и жадно смотрел на других, пока они ели. Я думаю, что наказывать, не давая сласти, — только развивает жадность. Сказать Nicolas».

[¶12] Nicholas put down the book and looked at his wife. The radiant eyes gazed at him questioningly: would he approve or disapprove of her diary? There could be no doubt not only of his approval but also of his admiration for his wife.

> Russian: Николай оставил книжку и посмотрел на жену. Лучистые глаза вопросительно (одобрял или не одобрял он дневник?) смотрели на него. Не могло быть сомнения не только в одобрении, но в восхищении Николая перед своею женой.

[¶13] Perhaps it need not be done so pedantically, thought Nicholas, or even done at all, but this untiring, continual spiritual effort of which the sole aim was the children’s moral welfare delighted him. Had Nicholas been able to analyze his feelings he would have found that his steady, tender, and proud love of his wife rested on his feeling of wonder at her spirituality and at the lofty moral world, almost beyond his reach, in which she had her being.

> Russian: «Может быть это не нужно было делать так педантически, может быть и вовсе не нужно», думал Николай; но это неустанное, вечное душевное напряжение, имеющее целью только нравственное добро детей — восхищало его. Ежели бы Николай мог сознавать свое чувство, то он нашел бы, что главным основанием его твердой, нежной и гордой любви к жене было всегда это чувство удивления перед ее душевностью, перед тем, почти недоступным Николаю возвышенным, нравственным миром, в котором всегда жила его жена.

[¶14] He was proud of her intelligence and goodness, recognized his own insignificance beside her in the spiritual world, and rejoiced all the more that she with such a soul not only belonged to him but was part of himself.

> Russian: Он гордился тем, что она так умна, и хорошо сознавал свое ничтожество перед нею в мире духовном, и тем более радовался тому, что она с своею душой не только принадлежала ему, но составляла часть его самого.

[¶15] “I quite, quite approve, my dearest!” said he with a significant look, and after a short pause he added: “And I behaved badly today. You weren’t in the study. We began disputing—Pierre and I—and I lost my temper. But he is impossible: such a child! I don’t know what would become of him if Natásha didn’t keep him in hand.... Have you any idea why he went to Petersburg? They have formed...”

> Russian: — Очень и очень одобряю, мой друг, — сказал он, с значительным видом. И, помолчав немного, он прибавил: — а я нынче скверно себя вел. Тебя не было в кабинете. Мы заспорили с Пьером, и я погорячился. Да невозможно. Это такой ребенок. Я не знаю, чтò бы с ним было, ежели бы Наташа не держала его под уздцы. Можешь себе представить, зачем ездил в Петербург?.. Они там устроили...

[¶16] “Yes, I know,” said Countess Mary. “Natásha told me.”

> Russian: — Да, я знаю, — сказала графиня Марья. — Мне Наташа рассказала.

[¶17] “Well, then, you know,” Nicholas went on, growing hot at the mere recollection of their discussion, “he wanted to convince me that it is every honest man’s duty to go against the government, and that the oath of allegiance and duty... I am sorry you weren’t there. They all fell on me—Denísov and Natásha... Natásha is absurd. How she rules over him! And yet there need only be a discussion and she has no words of her own but only repeats his sayings...” added Nicholas, yielding to that irresistible inclination which tempts us to judge those nearest and dearest to us. He forgot that what he was saying about Natásha could have been applied word for word to himself in relation to his wife.

> Russian: — Ну так ты знаешь, — горячась при одном воспоминании о споре продолжал Николай, — он хочет меня уверить, что обязанность всякого честного человека состоит в том, чтоб итти против правительства, тогда как присяга и долг... Я жалею, что тебя не было. А то на меня все напали, и Денисов и Наташа... Наташа уморительна. Ведь как она его под башмаком держит, а чуть дело до рассуждений — у ней своих слов нет — она так его словами и говорит, — прибавил Николай, поддаваясь тому непреодолимому стремлению, которое вызывает на суждение о людях самых дорогих и близких. Николай забывал, что слово в слово то же, что он говорил о Наташе, можно было сказать о нем в отношении его жены.

[¶18] “Yes, I have noticed that,” said Countess Mary.

> Russian: — Да, я это замечала, — сказала графиня Марья.

[¶19] “When I told him that duty and the oath were above everything, he started proving goodness knows what! A pity you were not there—what would you have said?”

> Russian: — Когда я ему сказал, что долг и присяга выше всего, он стал доказывать Бог знает чтò. Жаль что тебя не было; чтò бы ты сказала?

[¶20] “As I see it you were quite right, and I told Natásha so. Pierre says everybody is suffering, tortured, and being corrupted, and that it is our duty to help our neighbor. Of course he is right there,” said Countess Mary, “but he forgets that we have other duties nearer to us, duties indicated to us by God Himself, and that though we might expose ourselves to risks we must not risk our children.”

> Russian: — По моему, ты совершенно прав. Я так и сказала Наташе. Пьер говорит, что все страдают, мучатся, развращаются, и что наш долг помочь ближним. Разумеется, он прав, — говорила графиня Марья; — но он забывает, что у нас есть другие обязанности ближе, которые сам Бог указал нам, и что мы можем рисковать собой, но не детьми.

[¶21] “Yes, that’s it! That’s just what I said to him,” put in Nicholas, who fancied he really had said it. “But they insisted on their own view: love of one’s neighbor and Christianity—and all this in the presence of young Nicholas, who had gone into my study and broke all my things.”

> Russian: — Ну вот, вот, это самое я и говорил ему, — подхватил Николай, которому действительно казалось, что он говорил это самое. — А они свое, что любовь к ближнему и христианство, и всё это при Николиньке, который тут забрался в кабинет и переломал всё.

[¶22] “Ah, Nicholas, do you know I am often troubled about little Nicholas,” said Countess Mary. “He is such an exceptional boy. I am afraid I neglect him in favor of my own: we all have children and relations while he has no one. He is constantly alone with his thoughts.”

> Russian: — Ах знаешь ли, Nicolas, Николинька так часто меня мучит, — сказала графиня Марья. — Это такой необыкновенный мальчик. И я боюсь, что я забываю его за своими. У нас у всех дети, у всех родня; а у него никого нет. Он вечно один с своими мыслями.

[¶23] “Well, I don’t think you need reproach yourself on his account. All that the fondest mother could do for her son you have done and are doing for him, and of course I am glad of it. He is a fine lad, a fine lad! This evening he listened to Pierre in a sort of trance, and fancy—as we were going in to supper I looked and he had broken everything on my table to bits, and he told me of it himself at once! I never knew him to tell an untruth. A fine lad, a fine lad!” repeated Nicholas, who at heart was not fond of Nicholas Bolkónski but was always anxious to recognize that he was a fine lad.

> Russian: — Ну уж, кажется, тебе себя упрекать за него нечего. Всё, чтò может сделать самая нежная мать для своего сына, ты делала и делаешь для него. И я, разумеется, рад этому. Он славный, славный мальчик. Нынче он в каком-то беспамятстве слушал Пьера. И можешь себе представить: мы выходим к ужину; я смотрю, он изломал вдребезги у меня всё на столе, и сейчас же сказал. Я никогда не видал, чтоб он сказал неправду. Славный, славный мальчик! — повторил Николай, которому по душе не нравился Николинька, но которого ему всегда бы хотелось признавать славным.

[¶24] “Still, I am not the same as his own mother,” said Countess Mary. “I feel I am not the same and it troubles me. A wonderful boy, but I am dreadfully afraid for him. It would be good for him to have companions.”

> Russian: — Всё не то, что мать, — сказала графиня Марья, — я чувствую, что не то, и меня это мучит. Чудесный мальчик; но я ужасно боюсь за него. Ему полезно будет общество.

[¶25] “Well it won’t be for long. Next summer I’ll take him to Petersburg,” said Nicholas. “Yes, Pierre always was a dreamer and always will be,” he continued, returning to the talk in the study which had evidently disturbed him. “Well, what business is it of mine what goes on there—whether Arakchéev is bad, and all that? What business was it of mine when I married and was so deep in debt that I was threatened with prison, and had a mother who could not see or understand it? And then there are you and the children and our affairs. Is it for my own pleasure that I am at the farm or in the office from morning to night? No, but I know I must work to comfort my mother, to repay you, and not to leave the children such beggars as I was.”

> Russian: — Чтò ж, ненадолго; нынче летом я отвезу его в Петербург, — сказал Николай. — Да, Пьер всегда был и останется мечтателем, — продолжал он, возвращаясь к разговору в кабинете, который видимо взволновал его. — Ну какое дело мне до всего этого там, — что Аракчеев нехорош и всё, — какое мне до этого дело было, когда я женился и у меня долгов столько, что меня в яму сажают, и мать, которая этого не может видеть и понимать. А потом ты, дети, дела. Разве я для своего удовольствия с утра до вечера по делам и в конторе? Нет, я знаю, что я должен работать, чтоб успокоить мать, отплатить тебе, и детей не оставить такими нищими, каким я был.

[¶26] Countess Mary wanted to tell him that man does not live by bread alone and that he attached too much importance to these matters. But she knew she must not say this and that it would be useless to do so. She only took his hand and kissed it. He took this as a sign of approval and a confirmation of his thoughts, and after a few minutes’ reflection continued to think aloud.

> Russian: Графине Марье хотелось сказать ему, что не о едином хлебе сыт будет человек, что он слишком много приписывает важности этим делам; но она знала, что этого говорить не нужно и бесполезно. Она только взяла его руку и поцеловала. Он принял этот жест жены за одобрение и подтверждение своих мыслей, и подумав несколько времени молча, вслух продолжал свои мысли.

[¶27] “You know, Mary, today Elias Mitrofánych” (this was his overseer) “came back from the Tambóv estate and told me they are already offering eighty thousand rubles for the forest.” And with an eager face Nicholas began to speak of the possibility of repurchasing Otrádnoe before long, and added: “Another ten years of life and I shall leave the children... in an excellent position.”

> Russian: — Ты знаешь, Мари, — сказал он, — нынче приехал Илья Митрофаныч (это был управляющий делами) из Тамбовской деревни и рассказывает, что за лес уже дают 80 тысяч. — И Николай с оживленным лицом стал рассказывать о возможности в весьма скором времени выкупить Отрадное. — Еще десять годков жизни, и я оставлю детям... в отличном положении.

[¶28] Countess Mary listened to her husband and understood all that he told her. She knew that when he thought aloud in this way he would sometimes ask her what he had been saying, and be vexed if he noticed that she had been thinking about something else. But she had to force herself to attend, for what he was saying did not interest her at all. She looked at him and did not think, but felt, about something different. She felt a submissive tender love for this man who would never understand all that she understood, and this seemed to make her love for him still stronger and added a touch of passionate tenderness. Besides this feeling which absorbed her altogether and hindered her from following the details of her husband’s plans, thoughts that had no connection with what he was saying flitted through her mind. She thought of her nephew. Her husband’s account of the boy’s agitation while Pierre was speaking struck her forcibly, and various traits of his gentle, sensitive character recurred to her mind; and while thinking of her nephew she thought also of her own children. She did not compare them with him, but compared her feeling for them with her feeling for him, and felt with regret that there was something lacking in her feeling for young Nicholas.

> Russian: Графиня Марья слушала мужа и понимала всё, чтò он говорил ей. Она знала, что когда он так думал вслух, он иногда спрашивал ее, чтò он сказал и сердился, когда замечал, что она думала о другом. Но она делала для этого большие усилия, потому что ее нисколько не интересовало то, чтò он говорил. Она сморела на него и не то — что думала о другом, а чувствовала о другом. Она чувствовала покорную, нежную любовь к этому человеку, который никогда не поймет всего того, чтò она понимает, и как бы от этого она еще сильнее, с оттенком страстной нежности, любила его. Кроме этого чувства, поглощавшего ее всю и мешавшего ей вникать в подробности планов мужа, в голове ее мелькали мысли, не имеющие ничего общего с тем, чтò он говорил. Она думала о племяннике (рассказ мужа о его волнении при разговоре Пьера сильно поразил ее), и различные черты его нежного, чувствительного характера представлялись ей; и она, думая о племяннике, думала и о своих детях. Она не сравнивала племянника и своих детей, но она сравнивала свое чувство к ним, и с грустью находила, что в чувстве ее к Николиньке чего-то не доставало.

[¶29] Sometimes it seemed to her that this difference arose from the difference in their ages, but she felt herself to blame toward him and promised in her heart to do better and to accomplish the impossible—in this life to love her husband, her children, little Nicholas, and all her neighbors, as Christ loved mankind. Countess Mary’s soul always strove toward the infinite, the eternal, and the absolute, and could therefore never be at peace. A stern expression of the lofty, secret suffering of a soul burdened by the body appeared on her face. Nicholas gazed at her. “O God! What will become of us if she dies, as I always fear when her face is like that?” thought he, and placing himself before the icon he began to say his evening prayers.

> Russian: Иногда ей приходила мысль, что различие это происходит от возраста; но она чувствовала, что была виновата перед ним и в душе своей обещала себе исправиться и сделать невозможное — т. е. в этой жизни любить и своего мужа, и детей, и Николиньку и всех ближних так, как Христос любил человечество. Душа графини Марьи всегда стремилась к бесконечному, вечному и совершенному, и потому никогда не могла быть покойна. На лице ее выступило строгое выражение затаенного высокого страдания души, тяготящейся телом. Николай посмотрел на нее. «Боже мой! что с нами будет, если она умрет, как это мне кажется, когда у нее такое лицо», подумал он и, став перед образом, он стал читать вечерние молитвы.

## 348. First Epilogue · Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/348/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/348/#p-N

[¶0] Natásha and Pierre, left alone, also began to talk as only a husband and wife can talk, that is, with extraordinary clearness and rapidity, understanding and expressing each other’s thoughts in ways contrary to all rules of logic, without premises, deductions, or conclusions, and in a quite peculiar way. Natásha was so used to this kind of talk with her husband that for her it was the surest sign of something being wrong between them if Pierre followed a line of logical reasoning. When he began proving anything, or talking argumentatively and calmly and she, led on by his example, began to do the same, she knew that they were on the verge of a quarrel.

> Russian: Наташа, оставшись с мужем одна, тоже разговаривала так, как только разговаривают жена с мужем, т. е. с необыкновенною ясностью и быстротой понимая и сообщая мысли друг друга, путем противным всем правилам логики, без посредства суждений, умозаключений и выводов, а совершенно особенным способом. Наташа до такой степени привыкла говорить с мужем этим способом, что вернейшим признаком того, что что-нибудь было не ладно между нею и мужем, для нее служил логический ход мыслей Пьера. Когда он начинал доказывать, говорить рассудительно и спокойно, и когда она, увлекаясь его примером, начинала делать то же, она знала, что это непременно поведет к ссоре.

[¶1] From the moment they were alone and Natásha came up to him with wide-open happy eyes, and quickly seizing his head pressed it to her bosom, saying: “Now you are all mine, mine! You won’t escape!”—from that moment this conversation began, contrary to all the laws of logic and contrary to them because quite different subjects were talked about at one and the same time. This simultaneous discussion of many topics did not prevent a clear understanding but on the contrary was the surest sign that they fully understood one another.

> Russian: С того самого времени, как они остались одни, и Наташа с широко раскрытыми, счастливыми глазами подошла к нему тихо, и вдруг, быстро схватив его за голову, прижала ее к своей груди и сказала: «Теперь весь, весь мой, мой! Не уйдешь!» — с этого времени начался этот разговор, противный всем законам логики, противный уже потому, что в одно и то же время говорилось о совершенно-различных предметах. Это одновременное обсуждение многого не только не мешало ясности понимания, но, напротив, было вернейшим признаком того, что они вполне понимают друг друга.

[¶2] Just as in a dream when all is uncertain, unreasoning, and contradictory, except the feeling that guides the dream, so in this intercourse contrary to all laws of reason, the words themselves were not consecutive and clear but only the feeling that prompted them.

> Russian: Как в сновидении всё бывает неверно, бессмысленно и противоречиво, кроме чувства, руководящего сновидением, так и в этом общении, противном всем законам рассудка, последовательны и ясны не речи, а только чувство, которое руководит ими.

[¶3] Natásha spoke to Pierre about her brother’s life and doings, of how she had suffered and lacked life during his own absence, and of how she was fonder than ever of Mary, and how Mary was in every way better than herself. In saying this Natásha was sincere in acknowledging Mary’s superiority, but at the same time by saying it she made a demand on Pierre that he should, all the same, prefer her to Mary and to all other women, and that now, especially after having seen many women in Petersburg, he should tell her so afresh.

> Russian: Наташа рассказывала Пьеру о житье-бытье брата, о том, как она страдала, а не жила без мужа, и о том, как она еще больше полюбила Мари, и о том, как Мари во всех отношениях лучше ее. Говоря это, Наташа признавалась искренно в том, что она видит превосходство Мари, но вместе с тем она, говоря это, требовала от Пьера, чтоб он всё-таки предпочитал ее Мари и всем другим женщинам, и теперь вновь, особенно после того, как он видел много женщин в Петербурге, повторил бы ей это.

[¶4] Pierre, answering Natásha’s words, told her how intolerable it had been for him to meet ladies at dinners and balls in Petersburg.

> Russian: Пьер, отвечая на слова Наташи, рассказал ей, как невыносимо было для него в Петербурге бывать на вечерах и обедах с дамами.

[¶5] “I have quite lost the knack of talking to ladies,” he said. “It was simply dull. Besides, I was very busy.”

> Russian: — Я совсем разучился говорить с дамами, — сказал он, — просто скучно. Особенно, я так был занят.

[¶6] Natásha looked intently at him and went on:

> Russian: Наташа пристально посмотрела на него и продолжала:

[¶7] “Mary is so splendid,” she said. “How she understands children! It is as if she saw straight into their souls. Yesterday, for instance, Mítya was naughty...”

> Russian: — Мари, это такая прелесть! — сказала она. — Как она умеет понимать детей. Она как будто только душу их видит. Вчера, например, Митинька стал капризничать...

[¶8] “How like his father he is,” Pierre interjected.

> Russian: — Ах как он похож на отца, — перебил Пьер.

[¶9] Natásha knew why he mentioned Mítya’s likeness to Nicholas: the recollection of his dispute with his brother-in-law was unpleasant and he wanted to know what Natásha thought of it.

> Russian: Наташа поняла, почему он сделал это замечание о сходстве Митиньки с Николаем: ему неприятно было воспоминание о его споре с шурином и хотелось знать об этом мнение Наташи.

[¶10] “Nicholas has the weakness of never agreeing with anything not generally accepted. But I understand that you value what opens up a fresh line,” said she, repeating words Pierre had once uttered.

> Russian: — У Николеньки есть эта слабость, что если чтò не принято всеми, он ни за что не согласится. А я понимаю, ты именно дорожишь тем, чтоб ouvrir une carrière, — сказала она, повторяя слова, раз сказанные Пьером.

[¶11] “No, the chief point is that to Nicholas ideas and discussions are an amusement—almost a pastime,” said Pierre. “For instance, he is collecting a library and has made it a rule not to buy a new book till he has read what he had already bought—Sismondi and Rousseau and Montesquieu,” he added with a smile. “You know how much I...” he began to soften down what he had said; but Natásha interrupted him to show that this was unnecessary.

> Russian: — Нет, главное, — сказал Пьер, — для Николая мысли и рассуждения, — забава, почти препровождение времени. Вот он собирает библиотеку и за правило поставил не покупать новой книги, не прочтя купленной — и Сисмонди, и Руссо, и Монтескье, — с улыбкой прибавил Пьер. — Ты ведь знаешь, как я его... — начал было он смягчать свои слова; но Наташа перебила его, давая чувствовать, что это не нужно.

[¶12] “So you say ideas are an amusement to him....”

> Russian: — Так ты говоришь, для него мысли забава...

[¶13] “Yes, and for me nothing else is serious. All the time in Petersburg I saw everyone as in a dream. When I am taken up by a thought, all else is mere amusement.”

> Russian: — Да, а для меня всё остальное забава. Я всё время в Петербурге как во сне всех видел. Когда меня занимает мысль, то всё остальное забава.

[¶14] “Ah, I’m so sorry I wasn’t there when you met the children,” said Natásha. “Which was most delighted? Lisa, I’m sure.”

> Russian: — Ах, как жаль, что я не видала, как ты здоровался с детьми, — сказала Наташа. — Которая больше всех обрадовалась? Верно Лиза?

[¶15] “Yes,” Pierre replied, and went on with what was in his mind. “Nicholas says we ought not to think. But I can’t help it. Besides, when I was in Petersburg I felt (I can say this to you) that the whole affair would go to pieces without me—everyone was pulling his own way. But I succeeded in uniting them all; and then my idea is so clear and simple. You see, I don’t say that we ought to oppose this and that. We may be mistaken. What I say is: ‘Join hands, you who love the right, and let there be but one banner—that of active virtue.’ Prince Sergéy is a fine fellow and clever.”

> Russian: — Да, — сказал Пьер и продолжал то, что занимало его. — Николай говорит, мы не должны думать. Да я не могу. Не говоря уже о том, что в Петербурге я чувствовал (я тебе могу сказать это), что без меня всё это распадалось, каждый тянул в свою сторону. Но мне удалось всех соединить, и потом моя мысль так проста и ясна. Ведь я не говорю, что мы должны противодействовать тому-то и тому-то. Мы можем ошибаться. А я говорю: возьмитесь рука с рукою те, которые любят добро, и пусть будет одно знамя — деятельная добродетель. Князь Сергий славный человек и умен.

[¶16] Natásha would have had no doubt as to the greatness of Pierre’s idea, but one thing disconcerted her. “Can a man so important and necessary to society be also my husband? How did this happen?” She wished to express this doubt to him. “Now who could decide whether he is really cleverer than all the others?” she asked herself, and passed in review all those whom Pierre most respected. Judging by what he had said there was no one he had respected so highly as Platón Karatáev.

> Russian: Наташа не сомневалась бы в том, что мысль Пьера была великая мысль, но одно смущало ее. Это было то, что он был ее муж «Неужели такой важный и нужный человек для общества — вместе с тем мой муж? Отчего это так случилось?» Ей хотелось выразить ему это сомнение. «Кто и кто те люди, которые могли бы решить, действительно ли он так умнее всех?», спрашивала она себя и перебирала в своем воображении тех людей, которые были очень уважаемы Пьером. Никого из всех людей, судя по его рассказам, он так не уважал, как Платона Каратаева.

[¶17] “Do you know what I am thinking about?” she asked. “About Platón Karatáev. Would he have approved of you now, do you think?”

> Russian: — Ты знаешь, о чем я думаю? — сказала она: — о Платоне Каратаеве. Как он? Одобрил бы тебя теперь?

[¶18] Pierre was not at all surprised at this question. He understood his wife’s line of thought.

> Russian: Пьер нисколько не удивлялся этому вопросу. Он понял ход мыслей жены.

[¶19] “Platón Karatáev?” he repeated, and pondered, evidently sincerely trying to imagine Karatáev’s opinion on the subject. “He would not have understood... yet perhaps he would.”

> Russian: — Платон Каратаев? — сказал он и задумался, видимо искренно стараясь представить себе суждение Каратаева об этом предмете. — Он не понял бы, а впрочем, может быть, что да.

[¶20] “I love you awfully!” Natásha suddenly said. “Awfully, awfully!”

> Russian: — Я ужасно люблю тебя! — сказала вдруг Наташа. — Ужасно. Ужасно!

[¶21] “No, he would not have approved,” said Pierre, after reflection. “What he would have approved of is our family life. He was always so anxious to find seemliness, happiness, and peace in everything, and I should have been proud to let him see us. There now—you talk of my absence, but you wouldn’t believe what a special feeling I have for you after a separation....”

> Russian: — Нет, не одобрил бы, — сказал Пьер, подумав. — Чтò он одобрил бы, это нашу семейную жизнь. Он так желал видеть во всем благообразие, счастье, спокойствие, и я с гордостью бы показал ему нас. Вот ты говоришь — разлука. А ты не поверишь, какое особенное чувство я к тебе имею после разлуки...

[¶22] “Yes, I should think...” Natásha began.

> Russian: — Да вот еще... — начала было Наташа.

[¶23] “No, it’s not that. I never leave off loving you. And one couldn’t love more, but this is something special.... Yes, of course—” he did not finish because their eyes meeting said the rest. “What nonsense it is,” Natásha suddenly exclaimed, “about honeymoons, and that the greatest happiness is at first! On the contrary, now is the best of all. If only you did not go away! Do you remember how we quarreled? And it was always my fault. Always mine. And what we quarreled about—I don’t even remember!”

> Russian: — Нет не то. Я никогда не перестаю тебя любить. И больше любить нельзя; а это особенно... Ну, да... — Он не договорил, потому что встретившийся взгляд их договорил остальное. — Какие глупости, — вдруг сказала Наташа, — медовый месяц и что самое счастье в первое время. Напротив, теперь самое лучшее. Ежели бы ты только не уезжал. Помнишь, как мы ссорились. И всегда я была виновата. Всегда я. И о чем мы ссорились — я не помню даже.

[¶24] “Always about the same thing,” said Pierre with a smile. “Jealo...”

> Russian: — Всё об одном, — сказал Пьер улыбаясь, ревно...

[¶25] “Don’t say it! I can’t bear it!” Natásha cried, and her eyes glittered coldly and vindictively. “Did you see her?” she added, after a pause.

> Russian: — Не говори, терпеть не могу, — вскрикнула Наташа. И холодный, злой блеск засветился в ее глазах. — Ты видел ее, — прибавила она помолчав.

[¶26] “No, and if I had I shouldn’t have recognized her.”

> Russian: — Нет, да и видел бы, не узнал.

[¶27] They were silent for a while.

> Russian: Они помолчали.

[¶28] “Oh, do you know? While you were talking in the study I was looking at you,” Natásha began, evidently anxious to disperse the cloud that had come over them. “You are as like him as two peas—like the boy.” (She meant her little son.) “Oh, it’s time to go to him.... The milk’s come.... But I’m sorry to leave you.”

> Russian: — Ах, знаешь? Когда ты в кабинете говорил, я смотрела на тебя, — заговорила Наташа, видимо стараясь отогнать набежавшее облако. — Ну две капли воды ты на него похож, на мальчика. (Она так называла сына.) Ах, пора к нему итти... Пришло... А жалко уходить.

[¶29] They were silent for a few seconds. Then suddenly turning to one another at the same time they both began to speak. Pierre began with self-satisfaction and enthusiasm, Natásha with a quiet, happy smile. Having interrupted one another they both stopped to let the other continue.

> Russian: Они замолчали на несколько секунд. Потом вдруг в одно и то же время повернулись друг к другу и начали что-то говорить. Пьер начал с самодовольствием и увлечением; Наташа, — с тихою, счастливою улыбкой. Столкнувшись, они оба остановились, давая друг другу дорогу.

[¶30] “No. What did you say? Go on, go on.”

> Russian: — Нет, ты чтò? говори, говори.

[¶31] “No, you go on, I was talking nonsense,” said Natásha.

> Russian: — Нет, ты скажи, я так, глупости, — сказала Наташа.

[¶32] Pierre finished what he had begun. It was the sequel to his complacent reflections on his success in Petersburg. At that moment it seemed to him that he was chosen to give a new direction to the whole of Russian society and to the whole world.

> Russian: Пьер сказал то, чтò он начал. Это было продолжение его самодовольных рассуждений об его успехе в Петербурге. Ему казалось в эту минуту, что он был призван дать новое направление всему русскому обществу и всему миру.

[¶33] “I only wished to say that ideas that have great results are always simple ones. My whole idea is that if vicious people are united and constitute a power, then honest folk must do the same. Now that’s simple enough.”

> Russian: — Я хотел сказать только, что все мысли, которые имеют огромные последствия — всегда просты. Вся моя мысль в том, что ежели люди порочные связаны между собой и составляют силу, то людям честным надо сделать только то же самое. Ведь как просто.

[¶34] “Yes.”

> Russian: — Да.

[¶35] “And what were you going to say?”

> Russian: — А ты чтò хотела сказать?

[¶36] “I? Only nonsense.”

> Russian: — Я так, глупости.

[¶37] “But all the same?”

> Russian: — Нет, всё-таки.

[¶38] “Oh nothing, only a trifle,” said Natásha, smiling still more brightly. “I only wanted to tell you about Pétya: today nurse was coming to take him from me, and he laughed, shut his eyes, and clung to me. I’m sure he thought he was hiding. Awfully sweet! There, now he’s crying. Well, good-by!” and she left the room.

> Russian: — Да ничего, пустяки, — сказала Наташа, еще светлее просияв улыбкой; — я только хотела сказать про Петю: нынче няня подходит взять его от меня, он засмеялся, зажмурился и прижался ко мне — верно думал, что спрятался. — Ужасно мил. — Вот он кричит. Ну, прощай! — И она пошла из комнаты.

[¶39] Meanwhile downstairs in young Nicholas Bolkónski’s bedroom a little lamp was burning as usual. (The boy was afraid of the dark and they could not cure him of it.) Dessalles slept propped up on four pillows and his Roman nose emitted sounds of rhythmic snoring. Little Nicholas, who had just waked up in a cold perspiration, sat up in bed and gazed before him with wide-open eyes. He had awaked from a terrible dream. He had dreamed that he and Uncle Pierre, wearing helmets such as were depicted in his Plutarch, were leading a huge army. The army was made up of white slanting lines that filled the air like the cobwebs that float about in autumn and which Dessalles called les fils de la Vièrge. In front was Glory, which was similar to those threads but rather thicker. He and Pierre were borne along lightly and joyously, nearer and nearer to their goal. Suddenly the threads that moved them began to slacken and become entangled and it grew difficult to move. And Uncle Nicholas stood before them in a stern and threatening attitude.

> Russian: В то же время внизу, в отделении Николиньки Болконского, в его спальне, как всегда, горела лампада (мальчик боялся темноты, и его не могли отучить от этого недостатка). Десаль спал высоко на своих четырех подушках и его римский нос издавал равномерные звуки храпенья. Николинька, только что проснувшись, в холодном поту, с широко-раскрытыми глазами, сидел на своей постели и смотрел перед собой. Страшный сон разбудил его. Он видел во сне себя и Пьера в касках, таких, какие были нарисованы в издании Плутарха. Они с дядей Пьером шли впереди огромного войска. Войско это было составлено из белых, косых линий, наполнявших воздух подобно тем паутинам, которые летают осенью и которые Десаль называл le fil de la Vierge. Впереди была слава, такая же как и эти нити, но только несколько плотнее. — Они — он и Пьер — неслись легко и радостно всё ближе и ближе к цели. Вдруг нити, которые двигали их, стали ослабевать, путаться; стало тяжело. И дядя Николай Ильич остановился перед ними в грозной и строгой позе.

[¶40] “Have you done this?” he said, pointing to some broken sealing wax and pens. “I loved you, but I have orders from Arakchéev and will kill the first of you who moves forward.” Little Nicholas turned to look at Pierre but Pierre was no longer there. In his place was his father—Prince Andrew—and his father had neither shape nor form, but he existed, and when little Nicholas perceived him he grew faint with love: he felt himself powerless, limp, and formless. His father caressed and pitied him. But Uncle Nicholas came nearer and nearer to them. Terror seized young Nicholas and he awoke.

> Russian: — Это вы сделали? — сказал он, указывая на поломанные сургучи и перья. — Я любил вас, но Аракчеев велел мне, и я убью первого, кто двинется вперед. — Николинька оглянулся на Пьера; но Пьера уже не было. Пьер был отец — князь Андрей, и отец не имел образа и формы, но он был, и видя его, Николинька почувствовал слабость любви: он почувствовал себя бессильным, бескостным и жидким. Отец ласкал и жалел его. Но дядя Николай Ильич всё ближе и ближе надвигался на них. Ужас охватил Николиньку и он проснулся.

[¶41] “My father!” he thought. (Though there were two good portraits of Prince Andrew in the house, Nicholas never imagined him in human form.) “My father has been with me and caressed me. He approved of me and of Uncle Pierre. Whatever he may tell me, I will do it. Mucius Scaevola burned his hand. Why should not the same sort of thing happen to me? I know they want me to learn. And I will learn. But someday I shall have finished learning, and then I will do something. I only pray God that something may happen to me such as happened to Plutarch’s men, and I will act as they did. I will do better. Everyone shall know me, love me, and be delighted with me!” And suddenly his bosom heaved with sobs and he began to cry.

> Russian: «Отец, — думал он. — Отец (несмотря на то, что в доме было два похожих портрета, Николинька никогда не воображал князя Андрея в человеческом образе), отец был со мною и ласкал меня. Он одобрял меня, он одобрял дядю Пьера. — Чтò бы он ни говорил — я сделаю это. Муций Сцевола сжег свою руку. Но отчего жe и у меня в жизни не будет того же? Я знаю, они хотят чтоб я учился. И я буду учиться. Но когда-нибудь я перестану; и тогда я сделаю. Я только об одном прошу Бога: чтобы было со мною то, чтò было с людьми Плутарха, и я сделаю то же. Я сделаю лучше. Все узнают, все полюбят, все восхитятся мною». И вдруг Николинька почувствовал рыдания, захватившие его грудь, и заплакал.

[¶42] “Are you ill?” he heard Dessalles’ voice asking.

> Russian: — Etes-vous indisposé? — послышался голос Десаля.

[¶43] “No,” answered Nicholas, and lay back on his pillow. “He is good and kind and I am fond of him!” he thought of Dessalles. “But Uncle Pierre! Oh, what a wonderful man he is! And my father? Oh, Father, Father! Yes, I will do something with which even he would be satisfied....”

> Russian: — Non, — отвечал Николинька и лег на подушку. «Он добрый и хороший, я люблю его», думал он о Десале. «А дядя Пьер! О, какой чудный человек! А отец? Отец! Отец! Да, я сделаю то, чем бы даже он был доволен...» —————

## 349. Second Epilogue · Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/349/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/349/#p-N

### Second Epilogue · Эпилог, часть вторая

[¶1] History is the life of nations and of humanity. To seize and put into words, to describe directly the life of humanity or even of a single nation, appears impossible.

> Russian: Предмет истории есть жизнь народов и человечества. Непосредственно уловить и обнять словом, — описать жизнь не только человечества, но одного народа, представляется невозможным.

[¶2] The ancient historians all employed one and the same method to describe and seize the apparently elusive—the life of a people. They described the activity of individuals who ruled the people, and regarded the activity of those men as representing the activity of the whole nation.

> Russian: Прежние историки часто употребляли один простой прием для того, чтоб описать и уловить кажущуюся неуловимой — жизнь народа. Они описывали деятельность единичных людей, правящих народом; и эта деятельность выражала для них деятельность всего народа.

[¶3] The question: how did individuals make nations act as they wished and by what was the will of these individuals themselves guided? the ancients met by recognizing a divinity which subjected the nations to the will of a chosen man, and guided the will of that chosen man so as to accomplish ends that were predestined.

> Russian: На вопросы о том: каким образом единичные люди заставляли действовать народы по своей воле и чем управлялась сама воля этих людей, историки отвечали, на первый вопрос признанием воли Божества, подчинявшей народы воле одного избранного человека и на второй вопрос — признанием того же Божества, направлявшего эту волю избранного к предназначенной цели.

[¶4] For the ancients these questions were solved by a belief in the direct participation of the Deity in human affairs.

> Russian: Таким образом вопросы эти разрешались верою в непосредственное участие Божества в делах человечества.

[¶5] Modern history, in theory, rejects both these principles.

> Russian: Новая наука истории в теории своей отвергла оба эти положения.

[¶6] It would seem that having rejected the belief of the ancients in man’s subjection to the Deity and in a predetermined aim toward which nations are led, modern history should study not the manifestations of power but the causes that produce it. But modern history has not done this. Having in theory rejected the view held by the ancients, it still follows them in practice.

> Russian: Казалось бы, что отвергнув верования древних о подчинении людей Божеству и об определенной цели, к которой ведутся народы, новая наука должна бы была изучать не проявления власти, а причины, образующие ее. Но она не сделала этого. Отвергнув в теории воззрения прежних историков, она следует им на практике.

[¶7] Instead of men endowed with divine authority and directly guided by the will of God, modern history has given us either heroes endowed with extraordinary, superhuman capacities, or simply men of very various kinds, from monarchs to journalists, who lead the masses. Instead of the former divinely appointed aims of the Jewish, Greek, or Roman nations, which ancient historians regarded as representing the progress of humanity, modern history has postulated its own aims—the welfare of the French, German, or English people, or, in its highest abstraction, the welfare and civilization of humanity in general, by which is usually meant that of the peoples occupying a small northwesterly portion of a large continent.

> Russian: Вместо людей, одаренных божественною властью и непосредственно руководимых волею Божества, новая история поставила или героев, одаренных необыкновенными, нечеловеческими способностями, или просто людей самых разнообразных свойств, от монархов до журналистов, руководящих массами. Вместо прежних, угодных Божеству, целей народов: иудейского, греческого, римского, которые древним представлялись целями движения человечества, новая история поставила свои цели — благо французского, германского, английского и, в самом своем высшем отвлечении, благо цивилизации всего человечества, под которым разумеются обыкновенно народы, занимающие маленький северозападный уголок большого материка.

[¶8] Modern history has rejected the beliefs of the ancients without replacing them by a new conception, and the logic of the situation has obliged the historians, after they had apparently rejected the divine authority of the kings and the “fate” of the ancients, to reach the same conclusion by another road, that is, to recognize (1) nations guided by individual men, and (2) the existence of a known aim to which these nations and humanity at large are tending.

> Russian: Новая история отвергла прежние верования, не поставив на место их нового воззрения, и логика положения заставила историков, мнимо отвергших божественную власть царей и фатум древних, притти другим путем к тому же самому: к признанию тoгo, что 1) народы руководятся единичными людьми, и 2) что существует известная цель, к которой движутся народы и человечество.

[¶9] At the basis of the works of all the modern historians from Gibbon to Buckle, despite their seeming disagreements and the apparent novelty of their outlooks, lie those two old, unavoidable assumptions.

> Russian: Во всех сочинениях новейших историков от Гибона до Бокля, несмотря на их кажущееся разногласие и на кажущуюся новизну их воззрений, лежат в основе эти два старые неизбежные положения.

[¶10] In the first place the historian describes the activity of individuals who in his opinion have directed humanity (one historian considers only monarchs, generals, and ministers as being such men, while another includes also orators, learned men, reformers, philosophers, and poets). Secondly, it is assumed that the goal toward which humanity is being led is known to the historians: to one of them this goal is the greatness of the Roman, Spanish, or French realm; to another it is liberty, equality, and a certain kind of civilization of a small corner of the world called Europe.

> Russian: Во-первых, историк описывает деятельность отдельных лиц, по его мнению, руководивших человечеством: один считает таковыми одних монархов, полководцев, министров; другой, — кроме монархов — и ораторов, ученых, реформаторов, философов и поэтов. Во-вторых, цель, к которой ведется человечество, известна историку: для одного цель эта есть величие римского, испанского, французского государств; для другого — это свобода, равенство, известного рода цивилизация маленького уголка мира, называемого Европою.

[¶11] In 1789 a ferment arises in Paris; it grows, spreads, and is expressed by a movement of peoples from west to east. Several times it moves eastward and collides with a countermovement from the east westward. In 1812 it reaches its extreme limit, Moscow, and then, with remarkable symmetry, a countermovement occurs from east to west, attracting to it, as the first movement had done, the nations of middle Europe. The counter movement reaches the starting point of the first movement in the west—Paris—and subsides.

> Russian: В 1789-м году поднимается брожение в Париже; оно растет, разливается и выражается движением народов с запада на восток. Несколько раз движение это направляется на восток, приходит в столкновение с противодвижением с востока на запад; в 12-м году оно доходит до своего крайнего предела — Москвы, и, с замечательною симметрией, совершается противодвижение с востока на запад, точно так же, как и в первом движении, увлекая за собой серединные народы. Обратное движение доходит до точки исхода движения на западе, — до Парижа, и затихает.

[¶12] During that twenty-year period an immense number of fields were left untilled, houses were burned, trade changed its direction, millions of men migrated, were impoverished, or were enriched, and millions of Christian men professing the law of love of their fellows slew one another.

> Russian: В этот 20-тилетний период времени огромное количество полей не паханы; домà сожжены; торговля переменяет направление; миллионы людей беднеют, богатеют, переселяются, и миллионы людей христиан, исповедующих закон любви ближнего, убивают друг друга.

[¶13] What does all this mean? Why did it happen? What made those people burn houses and slay their fellow men? What were the causes of these events? What force made men act so? These are the instinctive, plain, and most legitimate questions humanity asks itself when it encounters the monuments and tradition of that period.

> Russian: Чтó такое всё это значит? Отчего произошло это? Чтó заставляло этих людей сжигать домà и убивать себе подобных? Какие были причины этих событий. Какая сила заставила людей поступать таким образом? Вот невольные, простодушные и самые законные вопросы, которые предлагает себе человек, натыкаясь на памятники и предания прошедшего периода движения.

[¶14] For a reply to these questions the common sense of mankind turns to the science of history, whose aim is to enable nations and humanity to know themselves.

> Russian: За разрешением этих вопросов мы обращаемся к науке истории, имеющей целью самопознание народов и человечества.

[¶15] If history had retained the conception of the ancients it would have said that God, to reward or punish his people, gave Napoleon power and directed his will to the fulfillment of the divine ends, and that reply would have been clear and complete. One might believe or disbelieve in the divine significance of Napoleon, but for anyone believing in it there would have been nothing unintelligible in the history of that period, nor would there have been any contradictions.

> Russian: Ежели бы история удержала старое воззрение, она бы сказала: Божество, в награду или в наказание своему народу, дало Наполеону власть и руководило его волей для достижения своих божественных целей. И ответ был бы полный и ясный. Можно было веровать или не веровать в божественное значение Наполеона; но для верующего в него, во всей истории этого времени, всё бы было понятно и не могло бы быть ни одного противоречия.

[¶16] But modern history cannot give that reply. Science does not admit the conception of the ancients as to the direct participation of the Deity in human affairs, and therefore history ought to give other answers.

> Russian: Но новая наука истории не может отвечать таким образом. Наука не признает воззрения древних на непосредственное участие Божества в делах человечества и потому она должна дать другие ответы.

[¶17] Modern history replying to these questions says: you want to know what this movement means, what caused it, and what force produced these events? Then listen:

> Russian: Новая наука истории, отвечая на эти вопросы, говорит: вы хотите знать, чтò значит это движение; отчего оно произошло и какая сила произвела эти события? Слушайте.

[¶18] “Louis XIV was a very proud and self-confident man; he had such and such mistresses and such and such ministers and he ruled France badly. His descendants were weak men and they too ruled France badly. And they had such and such favorites and such and such mistresses. Moreover, certain men wrote some books at that time. At the end of the eighteenth century there were a couple of dozen men in Paris who began to talk about all men being free and equal. This caused people all over France to begin to slash at and drown one another. They killed the king and many other people. At that time there was in France a man of genius—Napoleon. He conquered everybody everywhere—that is, he killed many people because he was a great genius. And for some reason he went to kill Africans, and killed them so well and was so cunning and wise that when he returned to France he ordered everybody to obey him, and they all obeyed him. Having become an Emperor he again went out to kill people in Italy, Austria, and Prussia. And there too he killed a great many. In Russia there was an Emperor, Alexander, who decided to restore order in Europe and therefore fought against Napoleon. In 1807 he suddenly made friends with him, but in 1811 they again quarreled and again began killing many people. Napoleon led six hundred thousand men into Russia and captured Moscow; then he suddenly ran away from Moscow, and the Emperor Alexander, helped by the advice of Stein and others, united Europe to arm against the disturber of its peace. All Napoleon’s allies suddenly became his enemies and their forces advanced against the fresh forces he raised. The Allies defeated Napoleon, entered Paris, forced Napoleon to abdicate, and sent him to the island of Elba, not depriving him of the title of Emperor and showing him every respect, though five years before and one year later they all regarded him as an outlaw and a brigand. Then Louis XVIII, who till then had been the laughingstock both of the French and the Allies, began to reign. And Napoleon, shedding tears before his Old Guards, renounced the throne and went into exile. Then the skillful statesmen and diplomatists (especially Talleyrand, who managed to sit down in a particular chair before anyone else and thereby extended the frontiers of France) talked in Vienna and by these conversations made the nations happy or unhappy. Suddenly the diplomatists and monarchs nearly quarreled and were on the point of again ordering their armies to kill one another, but just then Napoleon arrived in France with a battalion, and the French, who had been hating him, immediately all submitted to him. But the Allied monarchs were angry at this and went to fight the French once more. And they defeated the genius Napoleon and, suddenly recognizing him as a brigand, sent him to the island of St. Helena. And the exile, separated from the beloved France so dear to his heart, died a lingering death on that rock and bequeathed his great deeds to posterity. But in Europe a reaction occurred and the sovereigns once again all began to oppress their subjects.”

> Russian: «Людовик XIV был очень гордый и самонадеянный человек; у него были такие-то любовницы и такие-то министры, и он дурно управлял Францией. Наследники Людовика тоже были слабые люди и тоже дурно управляли Францией. И у них были такие-то любимцы и такие-то любовницы. Притом, некоторые люди писали в это время книжки. В конце ХVІІІ-го столетия, в Париже собралось десятка два людей, которые стали говорить о том, что все люди равны и свободны. От этого во всей Франции люди стали резать и топить друг друга. Люди эти убили короля и еще многих. В это же время во Франции был гениальный человек — Наполеон. Он везде всех побеждал, т. е. убивал много людей, потому что он был очень гениален. И он поехал убивать для чего-то африканцев, и так хорошо их убивал и был такой хитрый и умный, что, приехав во Францию, велел всем себе повиноваться. И все повиновались ему. Сделавшись императором, он опять пошел убивать народ в Италии, Австрии и Пруссии. И там много убил. В России же был император Александр, который решился восстановить порядок в Европе и потому воевал с Наполеоном. Но в 7-м году он вдруг подружился с ним, а в 11-м опять поссорился, и опять они стали убивать много народу. И Наполеон привел 600 тысяч человек в Россию и завоевал Москву; а потом он вдруг убежал из Москвы, и тогда император Александр, с помощью советов Штейна и других, соединил Европу для ополчения против нарушителя ее спокойствия. Все союзники Наполеона сделались вдруг его врагами; и это ополчение пошло против собравшего новые силы Наполеона. Союзники победили Наполеона, вступили в Париж, заставили Наполеона отречься от престола и послали его на остров Эльбу, не лишая его сана императора и оказывая ему всякое уважение, несмотря на то, что пять лет тому назад, и год после этого, все его считали разбойником вне закона. А царствовать стал Людовик XVIII, над которым до тех пор и французы, и союзники только смеялись. Наполеон же, проливая слезы перед старою гвардией, отрекся от престола и поехал в изгнание. Потом искусные, государственные люди и дипломаты (в особенности Талейран, успевший сесть прежде другого на известное кресло и тем увеличивший границы Франции), разговаривали в Вене и этим разговором делали народы счастливыми или несчастливыми. Вдруг дипломаты и монархи чуть было не поссорились; они уже готовы были опять велеть своим войскам убивать друг друга; но в это время Наполеон с батальоном приехал во Францию, и французы, ненавидевшие его, тотчас же все ему покорились. Но союзные монархи за это рассердились и пошли опять воевать с французами. И гениального Наполеона победили и повезли на остров Елены, вдруг признав его разбойником. И там изгнанник, разлученный с милыми сердцу и с любимою им Францией, умирал на скале, медленною смертью, и передал свои великие деяния потомству. А в Европе произошла реакция, и все государи стали опять обижать свои народы».

[¶19] It would be a mistake to think that this is ironic—a caricature of the historical accounts. On the contrary it is a very mild expression of the contradictory replies, not meeting the questions, which all the historians give, from the compilers of memoirs and the histories of separate states to the writers of general histories and the new histories of the culture of that period.

> Russian: Напрасно подумали бы, что это есть насмешка, — каррикатура исторических описаний. Напротив, это есть самое мягкое выражение тех противоречивых и не отвечающих на вопросы ответов, которые дает вся история, от составителей мемуаров и историй отдельных государств до общих историй и нового рода историй культуры того времени.

[¶20] The strangeness and absurdity of these replies arise from the fact that modern history, like a deaf man, answers questions no one has asked.

> Russian: Странность и комизм этих ответов вытекают из того, что новая история подобна глухому человеку, отвечающему на вопросы, которых никто ему не делает.

[¶21] If the purpose of history be to give a description of the movement of humanity and of the peoples, the first question—in the absence of a reply to which all the rest will be incomprehensible—is: what is the power that moves peoples? To this, modern history laboriously replies either that Napoleon was a great genius, or that Louis XIV was very proud, or that certain writers wrote certain books.

> Russian: Если цель истории есть описание движения человечества и народов, то первый вопрос, без ответа на который всё остальное непонятно, — следующий: какая сила движет народами? На этот вопрос новая история озабоченно рассказывает или то, что Наполеон был очень гениален, или то, что Людовик XIV был очень горд, или еще то, что такие-то писатели написали такие-то книжки.

[¶22] All that may be so and mankind is ready to agree with it, but it is not what was asked. All that would be interesting if we recognized a divine power based on itself and always consistently directing its nations through Napoleons, Louis-es, and writers; but we do not acknowledge such a power, and therefore before speaking about Napoleons, Louis-es, and authors, we ought to be shown the connection existing between these men and the movement of the nations.

> Russian: Всё это очень может быть, и человечество готово на это согласиться; но оно не об этом спрашивает. Всё это могло бы быть интересно, если бы мы признавали божественную власть, основанную на самой себе и всегда одинаковую, управляющею своими народами через Наполеонов, Людовиков и писателей; но власти этой мы не признаем и потому, прежде чем говорить о Наполеонах, Людовиках и писателях, надо показать существующую связь между этими лицами и движением народов.

[¶23] If instead of a divine power some other force has appeared, it should be explained in what this new force consists, for the whole interest of history lies precisely in that force.

> Russian: Если вместо божественной власти стала другая сила, то надо объяснить, в чем состоит эта новая сила, ибо именно в этой-то силе и заключается весь интерес истории.

[¶24] History seems to assume that this force is self-evident and known to everyone. But in spite of every desire to regard it as known, anyone reading many historical works cannot help doubting whether this new force, so variously understood by the historians themselves, is really quite well known to everybody.

> Russian: История как будто предполагает, что сила эта сама собой разумеется и всем известна. Но, несмотря на всё желание признать эту новую силу известною, тот, кто прочтет очень много исторических сочинений, невольно усомнится в том, чтобы новая сила эта, различно понимаемая самими историками, была всем совершенно известна.

## 350. Second Epilogue · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/350/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/350/#p-N

[¶0] What force moves the nations?

> Russian: Какая сила движет народами?

[¶1] Biographical historians and historians of separate nations understand this force as a power inherent in heroes and rulers. In their narration events occur solely by the will of a Napoleon, and Alexander, or in general of the persons they describe. The answers given by this kind of historian to the question of what force causes events to happen are satisfactory only as long as there is but one historian to each event. As soon as historians of different nationalities and tendencies begin to describe the same event, the replies they give immediately lose all meaning, for this force is understood by them all not only differently but often in quite contradictory ways. One historian says that an event was produced by Napoleon’s power, another that it was produced by Alexander’s, a third that it was due to the power of some other person. Besides this, historians of that kind contradict each other even in their statement as to the force on which the authority of some particular person was based. Thiers, a Bonapartist, says that Napoleon’s power was based on his virtue and genius. Lanfrey, a Republican, says it was based on his trickery and deception of the people. So the historians of this class, by mutually destroying one another’s positions, destroy the understanding of the force which produces events, and furnish no reply to history’s essential question.

> Russian: Частные историки биографические и историки отдельных народов понимают эту силу, как власть, присущую героям и владыкам. По их описаниям, события производятся исключительно волей Наполеонов, Александров или вообще тех лиц, которые описывает частный историк. Ответы, даваемые этого рода историками на вопрос о той силе, которая движет событиями, удовлетворительны, но только до тех пор, пока существует один историк по каждому событию. Но как скоро историки различных национальностей и воззрений начинают описывать одно и то же событие, то ответы, ими даваемые, тотчас же теряют весь смысл, ибо сила эта понимается каждым из них не только различно, но часто совершенно противоположно. Один историк утверждает, что событие произведено властью Наполеона; другой утверждает, что оно произведено властью Александра; третий, — что властью какого-нибудь третьего лица. Кроме того, историки этого рода противоречат один другому даже и в объяснениях той силы, на которой основана власть одного и того же лица. Тьер, бонапартист, говорит, что власть Наполеона была основана на его добродетели и гениальности; Lanfrey, республиканец, говорит, что она была основана на его мошенничестве и на обмане народа. Так что историки этого рода, взаимно уничтожая положения друг друга, тем самым уничтожают понятие о силе, производящей события, и не дают никакого ответа на существенный вопрос истории.

[¶2] Writers of universal history who deal with all the nations seem to recognize how erroneous is the specialist historians’ view of the force which produces events. They do not recognize it as a power inherent in heroes and rulers, but as the resultant of a multiplicity of variously directed forces. In describing a war or the subjugation of a people, a general historian looks for the cause of the event not in the power of one man, but in the interaction of many persons connected with the event.

> Russian: Общие историки, имеющие дело со всеми народами, как будто признают несправедливость воззрения частных историков на силу, производящую события. Они не признают этой силы за власть, присущую героям и владыкам, а считают ее результатом разнообразно направленных многих сил. Описывая войну или покорение народа, общий историк отыскивает причину события не во власти одного лица, но во взаимодействии друг на друга многих лиц, связанных с событием.

[¶3] According to this view the power of historical personages, represented as the product of many forces, can no longer, it would seem, be regarded as a force that itself produces events. Yet in most cases universal historians still employ the conception of power as a force that itself produces events, and treat it as their cause. In their exposition, an historic character is first the product of his time, and his power only the resultant of various forces, and then his power is itself a force producing events. Gervinus, Schlosser, and others, for instance, at one time prove Napoleon to be a product of the Revolution, of the ideas of 1789 and so forth, and at another plainly say that the campaign of 1812 and other things they do not like were simply the product of Napoleon’s misdirected will, and that the very ideas of 1789 were arrested in their development by Napoleon’s caprice. The ideas of the Revolution and the general temper of the age produced Napoleon’s power. But Napoleon’s power suppressed the ideas of the Revolution and the general temper of the age.

> Russian: По этому воззрению власть исторических лиц, представляясь произведением многих сил, казалось бы, не может уже быть рассматриваема, как сила, сама по себе производящая события. Между тем общие историки, в бòльшей части случаев, употребляют понятие о власти опять как силу, саму по себе производящую события и относящуюся к ним, как причина. По их изложению то историческое лицо есть произведение своего времени, и власть его есть только произведение различных сил; то власть его есть сила, производящая события. Гервинус, Шлоссер, например, и другие то доказывают, что Наполеон есть произведение революции, идей 1789 года и т. д., то прямо говорят, что поход 12-го года и другие не нравящиеся им события суть только произведения ложно направленной воли Наполеона и что самые идеи 1789 года были остановлены в своем развитии вследствие произвола Наполеона. Идеи революции, общее настроение произвело власть Наполеона. Власть же Наполеона подавила идеи революции и общее настроение.

[¶4] This curious contradiction is not accidental. Not only does it occur at every step, but the universal historians’ accounts are all made up of a chain of such contradictions. This contradiction occurs because after entering the field of analysis the universal historians stop halfway.

> Russian: Странное противоречие это не случайно. Оно не только встречается на каждом шагу, но из последовательного ряда таких противоречий составлены все описания общих историков. Противоречие это происходит от того, что, вступив на почву анализа, общие историки останавливаются на половине дороги.

[¶5] To find component forces equal to the composite or resultant force, the sum of the components must equal the resultant. This condition is never observed by the universal historians, and so to explain the resultant forces they are obliged to admit, in addition to the insufficient components, another unexplained force affecting the resultant action.

> Russian: Для того чтобы составляющие силы давали известную составную или равнодействующую, необходимо, чтобы сумма составляющих равнялась составной. Это-то условие никогда не бывает соблюдено общими историками, и потому, чтоб объяснить равнодействующую силу, они необходимо должны допускать, кроме своих недостаточных составляющих, еще необъясненную силу, действующую по составной.

[¶6] Specialist historians describing the campaign of 1813 or the restoration of the Bourbons plainly assert that these events were produced by the will of Alexander. But the universal historian Gervinus, refuting this opinion of the specialist historian, tries to prove that the campaign of 1813 and the restoration of the Bourbons were due to other things beside Alexander’s will—such as the activity of Stein, Metternich, Madame de Staël, Talleyrand, Fichte, Chateaubriand, and others. The historian evidently decomposes Alexander’s power into the components: Talleyrand, Chateaubriand, and the rest—but the sum of the components, that is, the interactions of Chateaubriand, Talleyrand, Madame de Staël, and the others, evidently does not equal the resultant, namely the phenomenon of millions of Frenchmen submitting to the Bourbons. That Chateaubriand, Madame de Staël, and others spoke certain words to one another only affected their mutual relations but does not account for the submission of millions. And therefore to explain how from these relations of theirs the submission of millions of people resulted—that is, how component forces equal to one A gave a resultant equal to a thousand times A—the historian is again obliged to fall back on power—the force he had denied—and to recognize it as the resultant of the forces, that is, he has to admit an unexplained force acting on the resultant. And that is just what the universal historians do, and consequently they not only contradict the specialist historians but contradict themselves.

> Russian: Частный историк, описывая поход ли 13-го года, или восстановление Бурбонов, прямо говорит, что события эти произведены волей Александра. Но общий историк Гервинус, опровергая это воззрение частного историка, стремится показать, что поход 13-го года и восстановление Бурбонов, кроме воли Александра, имели причинами деятельность Штейна, Метерниха, m-me Staël, Талейрана, Фихте, Шатобриана и других. Историк очевидно разложил власть Александра на составные: Талейрана, Шатобриана, и т. д.; сумма этих составных, т. е. действие Шатобриана, Талейрана, m-me Staël и других, очевидно не равняется всей равнодействующей, т. е. тому явлению, что миллионы французов покорились Бурбонам. И потому, чтоб объяснить, каким образом из этих составных вытекло покорение миллионов, т. е. из составных, равных одному А, вытекла равнодействующая, равная тысяче А, историк необходимо должен допустить опять ту же силу власти, которую он отрицает, признавая ее результатом сил, т. е. он должен допустить необъясненную силу, действующую по составной. Это самое и делают общие историки. И вследствие того не только противоречат частным историкам, но и сами себе.

[¶7] Peasants having no clear idea of the cause of rain, say, according to whether they want rain or fine weather: “The wind has blown the clouds away,” or, “The wind has brought up the clouds.” And in the same way the universal historians sometimes, when it pleases them and fits in with their theory, say that power is the result of events, and sometimes, when they want to prove something else, say that power produces events.

> Russian: Деревенские жители, не имея ясного понятия о причинах дождя, говорят, смотря по тому, хочется ли им дождя или вёдра: ветер разогнал тучи и ветер нагнал тучи. Так точно общие историки: иногда, когда им этого хочется, когда это подходит к их теории, они говорят, что власть есть результат событий; а иногда когда нужно доказать другое, — они говорят, что власть производит события.

[¶8] A third class of historians—the so-called historians of culture—following the path laid down by the universal historians who sometimes accept writers and ladies as forces producing events—again take that force to be something quite different. They see it in what is called culture—in mental activity.

> Russian: Третьи историки, называющиеся историками культуры, следуя по пути, проложенному общими историками, признающими иногда писателей и дам силами, производящими события, еще совершенно иначе понимают эту силу. Они видят ее в так называемой культуре, в умственной деятельности.

[¶9] The historians of culture are quite consistent in regard to their progenitors, the writers of universal histories, for if historical events may be explained by the fact that certain persons treated one another in such and such ways, why not explain them by the fact that such and such people wrote such and such books? Of the immense number of indications accompanying every vital phenomenon, these historians select the indication of intellectual activity and say that this indication is the cause. But despite their endeavors to prove that the cause of events lies in intellectual activity, only by a great stretch can one admit that there is any connection between intellectual activity and the movement of peoples, and in no case can one admit that intellectual activity controls people’s actions, for that view is not confirmed by such facts as the very cruel murders of the French Revolution resulting from the doctrine of the equality of man, or the very cruel wars and executions resulting from the preaching of love.

> Russian: Историки культуры совершенно последовательны по отношению к своим родоначальникам, — общим историкам, ибо если исторические события можно объяснять тем, что некоторые люди так-то и так-то относились друг к другу, то почему не объяснить их тем, что такие-то люди писали такие-то книжки? Эти историки из всего огромного числа признаков, сопровождающих всякое живое явление, выбирают признак умственной деятельности и говорят, что этот признак есть причина. Но, несмотря на все их старания показать, что причина события лежала в умственной деятельности, только с большою уступчивостью можно согласиться с тем, что между умственною деятельностию и движением народов есть что-то общее, но уже ни в каком случае нельзя допустить, чтоб умственная деятельность руководила действиями людей, ибо такие явления, как жесточайшіе убийства французской революции, вытекающие из проповедей о равенстве человека, и злейшие войны и казни, вытекающие из проповеди о любви, противоречат этому предположению.

[¶10] But even admitting as correct all the cunningly devised arguments with which these histories are filled—admitting that nations are governed by some undefined force called an idea—history’s essential question still remains unanswered, and to the former power of monarchs and to the influence of advisers and other people introduced by the universal historians, another, newer force—the idea—is added, the connection of which with the masses needs explanation. It is possible to understand that Napoleon had power and so events occurred; with some effort one may even conceive that Napoleon together with other influences was the cause of an event; but how a book, Le Contrat Social, had the effect of making Frenchmen begin to drown one another cannot be understood without an explanation of the causal nexus of this new force with the event.

> Russian: Но допустив даже, что справедливы все хитросплетенные рассуждения, которыми наполнены эти истории; допустив, что народы управляются какою-то неопределимою силой, называемою идеей, — существенный вопрос истории всё-таки или остается без ответа, или к прежней власти монархов и к вводимому общими историками влиянию советчиков и других лиц присоединяется еще новая сила идеи, связь которой с массами требует объяснения. Возможно понять, что Наполеон имел власть, и потому совершилось событие; с некоторою уступчивостью можно еще понять, что Наполеон, вместе с другими влияниями, был причиной события; но каким образом книга Contrat Social сделала то, что французы стали топить друг друга, — не может быть понято без объяснения причинной связи этой новой силы с событием.

[¶11] Undoubtedly some relation exists between all who live contemporaneously, and so it is possible to find some connection between the intellectual activity of men and their historical movements, just as such a connection may be found between the movements of humanity and commerce, handicraft, gardening, or anything else you please. But why intellectual activity is considered by the historians of culture to be the cause or expression of the whole historical movement is hard to understand. Only the following considerations can have led the historians to such a conclusion: (1) that history is written by learned men, and so it is natural and agreeable for them to think that the activity of their class supplies the basis of the movement of all humanity, just as a similar belief is natural and agreeable to traders, agriculturists, and soldiers (if they do not express it, that is merely because traders and soldiers do not write history), and (2) that spiritual activity, enlightenment, civilization, culture, ideas, are all indistinct, indefinite conceptions under whose banner it is very easy to use words having a still less definite meaning, and which can therefore be readily introduced into any theory.

> Russian: Несомненно существует связь между всем одновременно живущим, и потому есть возможность найти некоторую связь между умственною деятельностью людей и их историческим движением, точно так же, как эту связь можно найти между движением человечества и торговлей, ремеслами, садоводством и чем хотите. Но почему умственная деятельность людей представляется историками культуры причиной или выражением всего исторического движения, — это понять трудно. Такое заключение историков можно объяснить разве только следующим: 1) история пишется учеными, и потому им естественно и приятно думать, что деятельность их сословия есть основание движения всего человечества, точно так же, как это естественно и приятно думать купцам, земледельцам, солдатам (это не высказывается только потому, что купцы и солдаты не пишут истории), и 2) духовная деятельность, просвещение, цивилизация, культура, идея, — всё это понятия неясные, неопределенные, под знаменем которых весьма удобно употреблять словà, имеющие еще менее ясного значения и потому легко подставляемые под всякие теории.

[¶12] But not to speak of the intrinsic quality of histories of this kind (which may possibly even be of use to someone for something) the histories of culture, to which all general histories tend more and more to approximate, are significant from the fact that after seriously and minutely examining various religious, philosophic, and political doctrines as causes of events, as soon as they have to describe an actual historic event such as the campaign of 1812 for instance, they involuntarily describe it as resulting from an exercise of power—and say plainly that that was the result of Napoleon’s will. Speaking so, the historians of culture involuntarily contradict themselves, and show that the new force they have devised does not account for what happens in history, and that history can only be explained by introducing a power which they apparently do not recognize.

> Russian: Но не говоря о внутреннем достоинстве этого рода историй (может быть, они для кого-нибудь или для чего-нибудь и нужны), истории культуры, к которым начинают более и более сводиться все общие истории, знаменательны тем, что они, подробно и серьезно разбирая различные религиозные, философские, политические учения, как причины событий, всякий раз, как им только приходится описать действительное историческое событие, как например поход 12-го года, описывают его невольно, как произведение власти, прямо говоря, что поход этот есть произведение воли Наполеона. Говоря таким образом, историки культуры невольно противоречат самим себе, они доказывают, что та новая сила, которую они придумали, не выражает исторических событий, а что единственное средство понимать историю есть та власть, которой они будто бы не признают.

## 351. Second Epilogue · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/351/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/351/#p-N

[¶0] A locomotive is moving. Someone asks: “What moves it?” A peasant says the devil moves it. Another man says the locomotive moves because its wheels go round. A third asserts that the cause of its movement lies in the smoke which the wind carries away.

> Russian: Идет паровоз. Спрашивается, отчего он движется? Мужик говорит: чорт движет его. Другой говорит, что паровоз идет оттого, что в нем движутся колеса. Третий утверждает, что причина движения заключается в дыме, относимом ветром.

[¶1] The peasant is irrefutable. He has devised a complete explanation. To refute him someone would have to prove to him that there is no devil, or another peasant would have to explain to him that it is not the devil but a German, who moves the locomotive. Only then, as a result of the contradiction, will they see that they are both wrong. But the man who says that the movement of the wheels is the cause refutes himself, for having once begun to analyze he ought to go on and explain further why the wheels go round; and till he has reached the ultimate cause of the movement of the locomotive in the pressure of steam in the boiler, he has no right to stop in his search for the cause. The man who explains the movement of the locomotive by the smoke that is carried back has noticed that the wheels do not supply an explanation and has taken the first sign that occurs to him and in his turn has offered that as an explanation.

> Russian: Мужик неопровержим: он придумал полное объяснение. Для того чтоб его опровергнуть, надо, чтобы кто-нибудь доказал ему, что нет чорта, или чтобы другой мужик объяснил, что не чорт, а немец движет паровоз. Только тогда из противоречий они увидят, что они оба не правы. Но тот, который говорит, что причина есть движение колес, сам себя опровергает, ибо если он вступил на почву анализа, он должен итти дальше и дальше: он должен объяснить причину движения колес. И до тех пор, пока он не придет к последней причине движения паровоза, к сжатому в паровике пару, он не будет иметь права остановиться в отыскивании причины. Тот же, который объяснял движение паровоза относимым назад дымом, очевидно поступил так: заметив, что объяснение о колесах не дает причины, он взял первый попавшийся признак и, с своей стороны, выдал его за причину.

[¶2] The only conception that can explain the movement of the locomotive is that of a force commensurate with the movement observed.

> Russian: Единственное понятие, которое может объяснить движение паровоза, есть понятие силы, равной видимому движению.

[¶3] The only conception that can explain the movement of the peoples is that of some force commensurate with the whole movement of the peoples.

> Russian: Единственное понятие, посредством которого может быть объяснено движение народов, есть понятие силы, равной всему движению народов.

[¶4] Yet to supply this conception various historians take forces of different kinds, all of which are incommensurate with the movement observed. Some see it as a force directly inherent in heroes, as the peasant sees the devil in the locomotive; others as a force resulting from several other forces, like the movement of the wheels; others again as an intellectual influence, like the smoke that is blown away.

> Russian: Между тем под понятием этим разумеются различными историками совершенно различные, и вовсе неравные видимому движению, силы. Одни видят в нем силу, непосредственно присущую героям, как мужик чорта в паровозе; другие, — силу производную из некоторых других сил, как движение колес; третьи, — умственное влияние, как относимый дым.

[¶5] So long as histories are written of separate individuals, whether Caesars, Alexanders, Luthers, or Voltaires, and not the histories of all, absolutely all those who take part in an event, it is quite impossible to describe the movement of humanity without the conception of a force compelling men to direct their activity toward a certain end. And the only such conception known to historians is that of power.

> Russian: До тех пор пока пишутся истории отдельных лиц, — будь они Кесари, Александры или Лютеры и Вольтеры, а не история всех, без одного исключения всех, людей, принимающих участие в событии, — нет возможности не приписывать отдельным лицам силы, заставляющей других людей направлять свою деятельность к одной цели. И единственное известное историкам такое понятие есть власть.

[¶6] This conception is the one handle by means of which the material of history, as at present expounded, can be dealt with, and anyone who breaks that handle off, as Buckle did, without finding some other method of treating historical material, merely deprives himself of the one possible way of dealing with it. The necessity of the conception of power as an explanation of historical events is best demonstrated by the universal historians and historians of culture themselves, for they professedly reject that conception but inevitably have recourse to it at every step.

> Russian: Понятие это есть единственная ручка, посредством которой можно владеть матерьялом истории при теперешнем ее изложении, и тот, кто отломил бы эту ручку, как то сделал Бокль, не узнав другого приема обращения с историческим материалом, тот только лишил бы себя последней возможности обращаться с ним. Неизбежность понятия о власти, для объяснения исторических явлений, лучше всего доказывают сами общие историки и историки культуры, мнимо отрешающиеся от понятия о власти и неизбежно на каждом шагу употребляющие его.

[¶7] In dealing with humanity’s inquiry, the science of history up to now is like money in circulation—paper money and coin. The biographies and special national histories are like paper money. They can be used and can circulate and fulfill their purpose without harm to anyone and even advantageously, as long as no one asks what is the security behind them. You need only forget to ask how the will of heroes produces events, and such histories as Thiers’ will be interesting and instructive and may perhaps even possess a tinge of poetry. But just as doubts of the real value of paper money arise either because, being easy to make, too much of it gets made or because people try to exchange it for gold, so also doubts concerning the real value of such histories arise either because too many of them are written or because in his simplicity of heart someone inquires: by what force did Napoleon do this?—that is, wants to exchange the current paper money for the real gold of actual comprehension.

> Russian: Историческая наука до сих пор, по отношению к вопросам человечества, подобна обращающимся деньгам, — ассигнациям и звонкой монете. Биографические и частные народные истории подобны ассигнациям. Они могут ходить и обращаться, удовлетворяя своему назначению без вреда кому бы то ни было, и даже с пользой, до тех пор, пока не возникнет вопрос о том, чем они обеспечены. Стòит только забыть про вопрос о том, каким образом воля героев производит события, и истории Тьеров будут интересны, поучительны и, кроме того, будут иметь оттенок поэзии. Но точно так же, как сомнение в действительной стоимости бумажек возникает или из того, что, так как их делать легко, то начнут их делать много, или из того, что захотят взять за них золото, — точно так же возникает сомнение в действительном значении историй этого рода или из того, что их является слишком много, или из того, что кто-нибудь, в простоте души, спросит: какою же силой сделал это Наполеон? т. е. захочет разменять ходячую бумажку на чистое золото действительного понятия.

[¶8] The writers of universal histories and of the history of culture are like people who, recognizing the defects of paper money, decide to substitute for it money made of metal that has not the specific gravity of gold. It may indeed make jingling coin, but will do no more than that. Paper money may deceive the ignorant, but nobody is deceived by tokens of base metal that have no value but merely jingle. As gold is gold only if it is serviceable not merely for exchange but also for use, so universal historians will be valuable only when they can reply to history’s essential question: what is power? The universal historians give contradictory replies to that question, while the historians of culture evade it and answer something quite different. And as counters of imitation gold can be used only among a group of people who agree to accept them as gold, or among those who do not know the nature of gold, so universal historians and historians of culture, not answering humanity’s essential question, serve as currency for some purposes of their own, only in universities and among the mass of readers who have a taste for what they call “serious reading.”

> Russian: Общие же историки и историки культуры подобны людям, которые, признав неудобство ассигнаций, решили бы, вместо бумажки сделать звонкую монету из металла, не имеющего плотности золота. И монета действительно вышла бы звонкая, но только звонкая. Бумажка еще могла обманывать незнающих; а монета звонкая, но не ценная, не может обмануть никого. Так же как золото тогда только золото, когда оно может быть употреблено не для одной мены, а и для дела, так же и общие историки только тогда будут золотом, когда они будут в силах ответить на существенный вопрос истории: чтò такое власть? Общие историки отвечают на этот вопрос противоречиво, а историки культуры вовсе отстраняют его, отвечая на что-то совсем другое. И как жетоны, похожие на золото, могут быть употребляемы только между людьми, согласившимися признавать их за золото, и между теми, которые не знают свойства золота, так и общие историки и историки культуры, не отвечая на существенные вопросы человечества, служат для каких-то своих целей, ходячею монетою университетам и толпе читателей — охотников до серьезных книжек, как они это называют.

## 352. Second Epilogue · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/352/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/352/#p-N

[¶0] Having abandoned the conception of the ancients as to the divine subjection of the will of a nation to some chosen man and the subjection of that man’s will to the Deity, history cannot without contradictions take a single step till it has chosen one of two things: either a return to the former belief in the direct intervention of the Deity in human affairs or a definite explanation of the meaning of the force producing historical events and termed “power.”

> Russian: Отрешившись от прежнего воззрения на божественное подчинение воли народа одному избранному и на подчинение этой воли Божеству, история не может сделать ни одного шага без противоречия, не выбрав одного из двух: или возвратиться к прежнему верованию в непосредственное участие Божества в делах человечества, или определенно объяснить значение той силы, производящей исторические события, которая называется властью.

[¶1] A return to the first is impossible, the belief has been destroyed; and so it is essential to explain what is meant by power.

> Russian: Возвратиться к первому невозможно: верованье разрушено, и потому необходимо объяснить значение власти.

[¶2] Napoleon ordered an army to be raised and go to war. We are so accustomed to that idea and have become so used to it that the question: why did six hundred thousand men go to fight when Napoleon uttered certain words, seems to us senseless. He had the power and so what he ordered was done.

> Russian: Наполеон приказал собрать войска и итти на войну. Представление это до такой степени нам привычно, до такой степени мы сжились с этим взглядом, что вопрос о том, почему 600 тысяч человек идут на войну, когда Наполеон сказал такие-то слова, кажется нам бессмысленным. Он имел власть, и потому было исполнено то, чтó он велел.

[¶3] This reply is quite satisfactory if we believe that the power was given him by God. But as soon as we do not admit that, it becomes essential to determine what is this power of one man over others.

> Russian: Ответ этот совершенно удовлетворителен, если мы верим, что власть дана была ему от Бога. Но как скоро мы не признаем этого, необходимо определить, чтò такое эта власть одного человека над другими.

[¶4] It cannot be the direct physical power of a strong man over a weak one—a domination based on the application or threat of physical force, like the power of Hercules; nor can it be based on the effect of moral force, as in their simplicity some historians think who say that the leading figures in history are heroes, that is, men gifted with a special strength of soul and mind called genius. This power cannot be based on the predominance of moral strength, for, not to mention heroes such as Napoleon about whose moral qualities opinions differ widely, history shows us that neither a Louis XI nor a Metternich, who ruled over millions of people, had any particular moral qualities, but on the contrary were generally morally weaker than any of the millions they ruled over.

> Russian: Власть эта не может быть тою непосредственною властью физического преобладания сильного существа над слабым, преобладания, основанного на приложении или угрозе приложения физической силы, — как власть Геркулеса; она не может быть тоже основана на преобладании нравственной силы, как то, в простоте душевной, думают некоторые историки, говоря, что исторические деятели суть герои, т. е. люди, одаренные особенною силой души и ума и называемою гениальностью. Власть эта не может быть основана на преобладании нравственной силы, ибо, не говоря о людях-героях, как Наполеоны, о нравственных достоинствах которых мнения весьма разноречивы, история показывает нам, что ни Людовики ХІ-е, ни Метернихи, управлявшие миллионами людей, не имели никаких особенных свойств силы душевной, а напротив, были по бòльшей части нравственно слабее каждого из миллионов людей, которыми они управляли.

[¶5] If the source of power lies neither in the physical nor in the moral qualities of him who possesses it, it must evidently be looked for elsewhere—in the relation to the people of the man who wields the power.

> Russian: Если источник власти лежит не в физических и не в нравственных свойствах лица, ею обладающего, то очевидно, что источник этой власти должен находиться вне лица, — в тех отношениях к массам, в которых находится лицо, обладающее властью.

[¶6] And that is how power is understood by the science of jurisprudence, that exchange bank of history which offers to exchange history’s understanding of power for true gold.

> Russian: Так точно и понимает власть наука о праве, та самая разменная касса истории, которая обещает разменять историческое понимание власти на чистое золото.

[¶7] Power is the collective will of the people transferred, by expressed or tacit consent, to their chosen rulers.

> Russian: Власть есть совокупность воль масс, перенесенная выраженным или молчаливым согласием на избранных массами правителей.

[¶8] In the domain of jurisprudence, which consists of discussions of how a state and power might be arranged were it possible for all that to be arranged, it is all very clear; but when applied to history that definition of power needs explanation.

> Russian: В области науки права, составленной из рассуждений о том, как бы надо было устроить государство и власть, если бы можно было всё это устроить, всё это очень ясно; но в приложении к истории это определение власти требует разъяснений.

[¶9] The science of jurisprudence regards the state and power as the ancients regarded fire—namely, as something existing absolutely. But for history, the state and power are merely phenomena, just as for modern physics fire is not an element but a phenomenon.

> Russian: Наука прàва рассматривает государство и власть, как древние рассматривали огонь, как что-то абсолютно существующее. Для истории же государство и власть суть только явления точно так же, как для физики нашего времени огонь есть не стихия, а явление.

[¶10] From this fundamental difference between the view held by history and that held by jurisprudence, it follows that jurisprudence can tell minutely how in its opinion power should be constituted and what power—existing immutably outside time—is, but to history’s questions about the meaning of the mutations of power in time it can answer nothing.

> Russian: От этого-то основного различия воззрения истории и науки прàва происходит то, что наука прàва может рассказать подробно о том, как, по ее мнению, надо бы устроить власть и чтó такое есть власть, неподвижно существующая вне времени; но на вопросы исторические о значении видоизменяющейся во времени власти, она не может ответить ничего.

[¶11] If power be the collective will of the people transferred to their ruler, was Pugachëv a representative of the will of the people? If not, then why was Napoleon I? Why was Napoleon III a criminal when he was taken prisoner at Boulogne, and why, later on, were those criminals whom he arrested?

> Russian: Если власть есть перенесенная на правителя совокупность воль, то Пугачев есть ли представитель воль масс? Если не есть, то почему Наполеон I есть представитель? Почему Наполеон III, когда его поймали в Булони, был преступник, а потом были преступники те, которых он поймал?

[¶12] Do palace revolutions—in which sometimes only two or three people take part—transfer the will of the people to a new ruler? In international relations, is the will of the people also transferred to their conqueror? Was the will of the Confederation of the Rhine transferred to Napoleon in 1806? Was the will of the Russian people transferred to Napoleon in 1809, when our army in alliance with the French went to fight the Austrians?

> Russian: При дворцовых революциях, в которых участвуют иногда два-три человека, переносится ли тоже воля масс на новое лицо? При международных отношениях переносится ли воля масс народа на своего завоевателя? В 1808-м году воля Рейнского Союза была ли перенесена на Наполеона? Воля массы русского народа была ли перенесена на Наполеона во время 1809 года, когда наши войска шли в союзе с французами воевать против Австрии?

[¶13] To these questions three answers are possible:

> Russian: На эти вопросы можно отвечать трояко:

[¶14] Either to assume (1) that the will of the people is always unconditionally transferred to the ruler or rulers they have chosen, and that therefore every emergence of a new power, every struggle against the power once appointed, should be absolutely regarded as an infringement of the real power; or (2) that the will of the people is transferred to the rulers conditionally, under definite and known conditions, and to show that all limitations, conflicts, and even destructions of power result from a nonobservance by the rulers of the conditions under which their power was entrusted to them; or (3) that the will of the people is delegated to the rulers conditionally, but that the conditions are unknown and indefinite, and that the appearance of several authorities, their struggles and their falls, result solely from the greater or lesser fulfillment by the rulers of these unknown conditions on which the will of the people is transferred from some people to others.

> Russian: Или 1) признать, что воля масс всегда безусловно передается тому или тем правителям, которых они избрали, и что поэтому всякое возникновение новой власти, всякая борьба против раз переданной власти должна быть рассматриваема только как нарушение настоящей власти. Или 2) признать, что воля масс переносится на правителей под определенными и известными условиями, и показать, что все стеснения, столкновения и даже уничтожения власти происходят от несоблюдения правителями тех условий, под которыми им передана власть. Или 3) признать, что воля масс переносится на правителей условно, но под условиями неизвестными, неопределенными, и что возникновение многих властей, борьба их и падение происходят только от бòльшего или мèньшего исполнения правителями тех неизвестных условий, на которых переносятся воли масс с одних лиц на другие.

[¶15] And these are the three ways in which the historians do explain the relation of the people to their rulers.

> Russian: Так трояко и объясняют историки отношения масс к правителям.

[¶16] Some historians—those biographical and specialist historians already referred to—in their simplicity failing to understand the question of the meaning of power, seem to consider that the collective will of the people is unconditionally transferred to historical persons, and therefore when describing some single state they assume that particular power to be the one absolute and real power, and that any other force opposing this is not a power but a violation of power—mere violence.

> Russian: Одни историки, не понимая, в простоте душевной, вопроса о значении власти, те самые частные и биографические историки, о которых было говорено выше, признают как будто, что совокупность воль масс переносится на исторические лица безусловно, и потому, описывая какую-нибудь одну власть, эти историки предполагают, что эта самая власть есть одна абсолютная и настоящая, а что всякая другая сила, противодействующая этой настоящей власти, есть не власть, а нарушение власти, — насилие.

[¶17] Their theory, suitable for primitive and peaceful periods of history, has the inconvenience—in application to complex and stormy periods in the life of nations during which various powers arise simultaneously and struggle with one another—that a Legitimist historian will prove that the National Convention, the Directory, and Bonaparte were mere infringers of the true power, while a Republican and a Bonapartist will prove: the one that the Convention and the other that the Empire was the real power, and that all the others were violations of power. Evidently the explanations furnished by these historians being mutually contradictory can only satisfy young children.

> Russian: Теория их, годная для первобытных и мирных периодов истории, в приложении к сложным и бурным периодам жизни народов, во время которых возникают одновременно и борются между собой различные власти, имеет то неудобство, что историк легитимист будет доказывать, что Конвент, Директория и Бонапарт были только нарушение власти, а республиканец и бонапартист будут доказывать: один, что Конвент, а другой, что Империя была настоящею властью, а что всё остальное было нарушение власти. Очевидно, что таким образом, взаимно опровергая друг друга, объяснения власти этих историков могут годиться только для детей в самом нежном возрасте.

[¶18] Recognizing the falsity of this view of history, another set of historians say that power rests on a conditional delegation of the will of the people to their rulers, and that historical leaders have power only conditionally on carrying out the program that the will of the people has by tacit agreement prescribed to them. But what this program consists in these historians do not say, or if they do they continually contradict one another.

> Russian: Признавая ложность этого взгляда на историю, другой род историков говорит, что власть основана на условной передаче правителям совокупности воль масс, и что исторические лица имеют власть только под условиями исполнения той программы, которую молчаливым согласием предписала им воля народа. Но в чем состоят эти условия, историки эти не говорят нам, или если и говорят, то постоянно противоречат один другому.

[¶19] Each historian, according to his view of what constitutes a nation’s progress, looks for these conditions in the greatness, wealth, freedom, or enlightenment of citizens of France or some other country. But not to mention the historians’ contradictions as to the nature of this program—or even admitting that some one general program of these conditions exists—the facts of history almost always contradict that theory. If the conditions under which power is entrusted consist in the wealth, freedom, and enlightenment of the people, how is it that Louis XIV and Iván the Terrible end their reigns tranquilly, while Louis XVI and Charles I are executed by their people? To this question historians reply that Louis XIV’s activity, contrary to the program, reacted on Louis XVI. But why did it not react on Louis XIV or on Louis XV—why should it react just on Louis XVI? And what is the time limit for such reactions? To these questions there are and can be no answers. Equally little does this view explain why for several centuries the collective will is not withdrawn from certain rulers and their heirs, and then suddenly during a period of fifty years is transferred to the Convention, to the Directory, to Napoleon, to Alexander, to Louis XVIII, to Napoleon again, to Charles X, to Louis Philippe, to a Republican government, and to Napoleon III. When explaining these rapid transfers of the people’s will from one individual to another, especially in view of international relations, conquests, and alliances, the historians are obliged to admit that some of these transfers are not normal delegations of the people’s will but are accidents dependent on cunning, on mistakes, on craft, or on the weakness of a diplomatist, a ruler, or a party leader. So that the greater part of the events of history—civil wars, revolutions, and conquests—are presented by these historians not as the results of free transferences of the people’s will, but as results of the ill-directed will of one or more individuals, that is, once again, as usurpations of power. And so these historians also see and admit historical events which are exceptions to the theory.

> Russian: Каждому историку, смотря по его взгляду на то, чтó составляет цель движения народа, представляются эти условия в величии, богатстве, свободе, просвещении граждан Франции или другого государства. Но не говоря уже о противоречии историков относительно этих условий; допустив даже, что существует одна общая всем программа этих условий, мы найдем, что исторические факты почти всегда противоречат этой теории. Если условия, под которыми передается власть, состоят в богатстве, свободе, просвещении народа, то почему Людовики ХІV-е и Иоанны ІV-е спокойно доживают свои царствования, а Людовики ХVІ-е и Карлы І-е казнятся народами? На этот вопрос историки эти отвечают тем, что деятельность Людовика ХІV-го, противная программе, отразилась на Людовике ХVІ-м. Но почему же она не отразилась на Людовике XIV и XV, почему именно она должна была отразиться на Людовике XVI? И какой срок этого отражения? — На эти вопросы нет и не может быть ответов. Так же мало объясняется при этом воззрении причина того, что совокупность воль несколько веков остается в руках правителей и их наследников, а потом вдруг, в продолжение 50 лет, переносится на Конвент, на Директорию, на Наполеона, на Александра, на Людовика XVIII, опять на Наполеона, на Карла X, на Людовика Филиппа, на республиканское правительство, на Наполеона III. При объяснении этих быстро совершающихся перенесений воль с одного лица на другое и в особенности при международных отношениях, завоеваниях и союзах, историки эти невольно должны признать, что часть этих явлений уже не суть правильные перенесения воль, а случайности, зависящие то от хитрости, то от ошибки, или коварства, или слабости дипломата, или монарха, или руководителя партии. Так что. бòльшая часть явлений истории — междоусобия, революции, завоевания представляются этими историками уже не произведениями перенесения свободных воль, а произведением ложно направленной воли одного или нескольких людей, т. е. опять нарушениями власти. И потому исторические события и этого рода историками представляются отступлениями от теории.

[¶20] These historians resemble a botanist who, having noticed that some plants grow from seeds producing two cotyledons, should insist that all that grows does so by sprouting into two leaves, and that the palm, the mushroom, and even the oak, which blossom into full growth and no longer resemble two leaves, are deviations from the theory.

> Russian: Историки эти подобны тому ботанику, который, приметив, что некоторые растения выходят из семени с двумя долями-листиками, настаивал бы на том, что всё, чтò растет, растет только раздвояясь на два листка; и что пальма, и гриб, и даже дуб, разветвляясь в своем полном росте и не имея более подобия двух листиков, отступают от теории.

[¶21] Historians of the third class assume that the will of the people is transferred to historic personages conditionally, but that the conditions are unknown to us. They say that historical personages have power only because they fulfill the will of the people which has been delegated to them.

> Russian: Третьи историки признают, что воля масс переносится на исторические лица условно, но что условия эти нам неизвестны. Они говорят, что исторические лица имеют власть только потому, что они исполняют перенесенную на них волю масс.

[¶22] But in that case, if the force that moves nations lies not in the historic leaders but in the nations themselves, what significance have those leaders?

> Russian: Но в таком случае, если сила, двигающая народами, лежит не в исторических лицах, а в самих народах, то в чем же состоит значение этих исторических лиц?

[¶23] The leaders, these historians tell us, express the will of the people: the activity of the leaders represents the activity of the people.

> Russian: Исторические лица, говорят эти историки, выражают собою волю масс; деятельность исторических лиц служит представительницею деятельности масс.

[¶24] But in that case the question arises whether all the activity of the leaders serves as an expression of the people’s will or only some part of it. If the whole activity of the leaders serves as the expression of the people’s will, as some historians suppose, then all the details of the court scandals contained in the biographies of a Napoleon or a Catherine serve to express the life of the nation, which is evident nonsense; but if it is only some particular side of the activity of an historical leader which serves to express the people’s life, as other so-called “philosophical” historians believe, then to determine which side of the activity of a leader expresses the nation’s life, we have first of all to know in what the nation’s life consists.

> Russian: Но в таком случае является вопрос, вся ли деятельность исторических лиц служит выражением воли масс, или только известная сторона ее? Если вся деятельность исторических лиц служит выражением воли масс, как то и думают некоторые, то биографии Наполеонов, Екатерин, со всеми подробностями придворной сплетни, служат выражением жизни народов, чтò есть очевидная бессмыслица; если же только одна сторона деятельности исторического лица служит выражением жизни народов, как то и думают другие мнимые философы-историки, то для того, чтобы определить, какая сторона деятельности исторического лица выражает жизнь народа, нужно знать прежде, в чем состоит жизнь народа.

[¶25] Met by this difficulty historians of that class devise some most obscure, impalpable, and general abstraction which can cover all conceivable occurrences, and declare this abstraction to be the aim of humanity’s movement. The most usual generalizations adopted by almost all the historians are: freedom, equality, enlightenment, progress, civilization, and culture. Postulating some generalization as the goal of the movement of humanity, the historians study the men of whom the greatest number of monuments have remained: kings, ministers, generals, authors, reformers, popes, and journalists, to the extent to which in their opinion these persons have promoted or hindered that abstraction. But as it is in no way proved that the aim of humanity does consist in freedom, equality, enlightenment, or civilization, and as the connection of the people with the rulers and enlighteners of humanity is only based on the arbitrary assumption that the collective will of the people is always transferred to the men whom we have noticed, it happens that the activity of the millions who migrate, burn houses, abandon agriculture, and destroy one another never is expressed in the account of the activity of some dozen people who did not burn houses, practice agriculture, or slay their fellow creatures.

> Russian: Встречаясь с этим затруднением, историки этого рода придумывают самое неясное, неосязаемое и общее отвлечение, под которое возможно подвести наибольшее число событий, и говорят, что в этом отвлечении состоит цель движения человечества. Самые обыкновенные, принимаемые почти всеми историками общие отвлечения суть: свобода, равенство, просвещение, прогресс, цивилизация, культура. Поставив за цель движения человечества какое-нибудь отвлечение, историки изучают людей, оставивших по себе наибольшее число памятников, — царей, министров, полководцев, сочинителей, реформаторов, пап, журналистов — по мере того как все эти лица, по их мнению, содействовали или противодействовали известному отвлечению. Но так как ничем не доказано, чтобы цель человечества состояла в свободе, равенстве, просвещении или цивилизации, и так как связь масс с правителями и просветителями человечества основана только на произвольном предположении, что совокупность воль масс всегда переносится на те лица, которые нам заметны, то и деятельность миллионов людей, переселяющихся, сжигающих дома, бросающих земледелие, истребляющих друг друга, никогда не выражается в описании деятельности десятка лиц, не сжигающих домов, не занимающихся земледелием, не убивающих себе подобных.

[¶26] History proves this at every turn. Is the ferment of the peoples of the west at the end of the eighteenth century and their drive eastward explained by the activity of Louis XIV, XV, and XVI, their mistresses and ministers, and by the lives of Napoleon, Rousseau, Diderot, Beaumarchais, and others?

> Russian: История на каждом шагу доказывает это. Брожение народов запада, в конце прошлого века, и стремление их на восток объясняется ли деятельностью Людовиков XIV-го, XV-го и XVI-го, их любовниц, министров, жизнью Наполеона, Руссо, Дидерота, Бомарше и других?

[¶27] Is the movement of the Russian people eastward to Kazán and Siberia expressed by details of the morbid character of Iván the Terrible and by his correspondence with Kúrbski?

> Russian: Движение русского народа на восток, в Казань и Сибирь, выражается ли в подробностях больного характера Иоанна ІV-го и его переписки с Курбским?

[¶28] Is the movement of the peoples at the time of the Crusades explained by the life and activity of the Godfreys and the Louis-es and their ladies? For us that movement of the peoples from west to east, without leaders, with a crowd of vagrants, and with Peter the Hermit, remains incomprehensible. And yet more incomprehensible is the cessation of that movement when a rational and sacred aim for the Crusade—the deliverance of Jerusalem—had been clearly defined by historic leaders. Popes, kings, and knights incited the peoples to free the Holy Land; but the people did not go, for the unknown cause which had previously impelled them to go no longer existed. The history of the Godfreys and the Minnesingers can evidently not cover the life of the peoples. And the history of the Godfreys and the Minnesingers has remained the history of Godfreys and Minnesingers, but the history of the life of the peoples and their impulses has remained unknown.

> Russian: Движение народов во время крестовых походов объясняется ли изучением жизни Готфридов и Людовиков и их дам? Для нас осталось непонятным движение народов с запада на восток, без всякой цели, без предводительства, с толпой бродяг, с Петром Пустынником. И еще более осталось непонятно прекращение этого движения тогда, когда ясно поставлена была историческими деятелями разумная, святая цель походов — освобождение Иерусалима. Папы, короли и рыцари побуждали народ к освобождению святой земли; но народ не шел, потому что та неизвестная причина, которая побуждала его прежде к движению, более не существовала. История Готфридов и миннезенгеров очевидно не может вместить в себя жизнь народов. И история Готфридов и миннезенгеров осталась историей Готфридов и миннезенгеров, а история жизни народов и их побуждений осталась неизвестною.

[¶29] Still less does the history of authors and reformers explain to us the life of the peoples.

> Russian: Еще менее объяснит нам жизнь народов история писателей и реформаторов.

[¶30] The history of culture explains to us the impulses and conditions of life and thought of a writer or a reformer. We learn that Luther had a hot temper and said such and such things; we learn that Rousseau was suspicious and wrote such and such books; but we do not learn why after the Reformation the peoples massacred one another, nor why during the French Revolution they guillotined one another.

> Russian: История культуры объяснит нам побуждения и условия жизни и мысли писателя или реформатора. Мы узнаем, что Лютер имел вспыльчивый характер и говорил такие-то речи: узнаем, что Руссо был недоверчив и писал такие-то книжки; но не узнаем мы, отчего после реформации резались народы и отчего, во время французской революции, люди казнили друг друга.

[¶31] If we unite both these kinds of history, as is done by the newest historians, we shall have the history of monarchs and writers, but not the history of the life of the peoples.

> Russian: Если соединить обе эти истории вместе, как то и делают новейшие историки, то это будет история монархов и писателей, а не история жизни народов.

## 353. Second Epilogue · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/353/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/353/#p-N

[¶0] The life of the nations is not contained in the lives of a few men, for the connection between those men and the nations has not been found. The theory that this connection is based on the transference of the collective will of a people to certain historical personages is an hypothesis unconfirmed by the experience of history.

> Russian: Жизнь народов не вмещается в жизнь нескольких людей; ибо связь между этими несколькими людьми и народами не найдена. Теория о том, что связь эта основана на перенесении совокупности воль на исторические лица, есть гипотеза, не подтверждаемая опытом истории.

[¶1] The theory of the transference of the collective will of the people to historic persons may perhaps explain much in the domain of jurisprudence and be essential for its purposes, but in its application to history, as soon as revolutions, conquests, or civil wars occur—that is, as soon as history begins—that theory explains nothing.

> Russian: Теория о перенесении совокупности воль масс на исторические лица, может быть, весьма много объясняет в области науки права, и может быть, необходима для своих целей; но в приложении к истории, как только являются революции, завоевания, междоусобия, как только начинается история, — теория эта ничего не объясняет.

[¶2] The theory seems irrefutable just because the act of transference of the people’s will cannot be verified, for it never occurred.

> Russian: Теория эта кажется неопровержимою именно потому, что акт перенесения воль народа не может быть проверен.

[¶3] Whatever happens and whoever may stand at the head of affairs, the theory can always say that such and such a person took the lead because the collective will was transferred to him.

> Russian: Какое бы ни совершилось событие, кто бы ни стал во главе события, теория всегда может сказать, что такое лицо стало во главе события, потому что совокупность воль была перенесена на него.

[¶4] The replies this theory gives to historical questions are like the replies of a man who, watching the movements of a herd of cattle and paying no attention to the varying quality of the pasturage in different parts of the field, or to the driving of the herdsman, should attribute the direction the herd takes to what animal happens to be at its head.

> Russian: Ответы, даваемые этою теорией на исторические вопросы, подобны ответам человека, который, глядя на двигающееся стадо и не принимая во внимание ни различной доброты пастбища в разных местах поля, ни погони пастуха, судил бы о причинах того или другого направления стада по тому, какое животное идет впереди стада.

[¶5] “The herd goes in that direction because the animal in front leads it and the collective will of all the other animals is vested in that leader.” This is what historians of the first class say—those who assume the unconditional transference of the people’s will.

> Russian: «Стадо идет по этому направлению потому, что впереди идущее животное ведет его, и совокупность воль всех остальных животных перенесена на этого правителя стада». Так отвечает первый разряд историков, признающих безусловную передачу власти.

[¶6] “If the animals leading the herd change, this happens because the collective will of all the animals is transferred from one leader to another, according to whether the animal is or is not leading them in the direction selected by the whole herd.” Such is the reply historians who assume that the collective will of the people is delegated to rulers under conditions which they regard as known. (With this method of observation it often happens that the observer, influenced by the direction he himself prefers, regards those as leaders who, owing to the people’s change of direction, are no longer in front, but on one side, or even in the rear.)

> Russian: «Ежели животные, идущие во главе стада, переменяются, то это происходит от того, что совокупность воль всех животных переносится с одного правителя на другого, смотря по тому, ведет ли это животное по тому направлению, которое избрало всё стадо». Так отвечают историки, признающие, что совокупность воль масс переносится на правителей под условиями, которые они считают известными. (При таком приеме наблюдения, весьма часто бывает, что наблюдатель, соображаясь с избранным им направлением, считает вожаками тех, которые по случаю перемены направления масс не суть уже передовые, а боковые, а иногда задние)».

[¶7] “If the animals in front are continually changing and the direction of the whole herd is constantly altered, this is because in order to follow a given direction the animals transfer their will to the animals that have attracted our attention, and to study the movements of the herd we must watch the movements of all the prominent animals moving on all sides of the herd.” So say the third class of historians who regard all historical persons, from monarchs to journalists, as the expression of their age.

> Russian: «Если беспрестанно переменяются стоящие во главе животныя и беспрестанно переменяются направления всего стада, то это происходит от того, что для достижения того направления, которое нам известно, животные передают свои воли тем животным, которые нам заметны, поэтому для того чтоб изучать движение стàда, надо наблюдать всех заметных нам животных, идущих со всех сторон стàда». Так говорят историки третьего разряда, признающие выражениями своего времени все исторические лица, от монархов до журналистов.

[¶8] The theory of the transference of the will of the people to historic persons is merely a paraphrase—a restatement of the question in other words.

> Russian: Теория перенесения воль масс на исторические лица есть только перифраза, — только выражение другими словами слов вопроса.

[¶9] What causes historical events? Power. What is power? Power is the collective will of the people transferred to one person. Under what condition is the will of the people delegated to one person? On condition that that person expresses the will of the whole people. That is, power is power: in other words, power is a word the meaning of which we do not understand.

> Russian: Какая причина исторических событий? — Власть. Чтò есть власть? — Власть есть совокупность воль, перенесенных на одно лицо. При каких условиях переносятся воли масс на одно лицо? — При условиях выражения лицом воли всех людей. Т. е. власть есть власть. Т. е. власть есть слово, значение которого нам непонятно.

[¶10] If the realm of human knowledge were confined to abstract reasoning, then having subjected to criticism the explanation of “power” that juridical science gives us, humanity would conclude that power is merely a word and has no real existence. But to understand phenomena man has, besides abstract reasoning, experience by which he verifies his reflections. And experience tells us that power is not merely a word but an actually existing phenomenon.

> Russian: ————— Если бы область человеческого знания ограничивалась одним отвлеченным мышлением, то, подвергнув критике то объяснение власти, которое дает наука, человечество пришло бы к заключению, что власть есть только слово и в действительности не существует. Но для познавания явлений, кроме отвлеченного мышления, человек имеет орудие опыта, на котором он поверяет результаты мышления. И опыт говорит, что власть не есть слово, но действительно существующее явление.

[¶11] Not to speak of the fact that no description of the collective activity of men can do without the conception of power, the existence of power is proved both by history and by observing contemporary events.

> Russian: Не говоря о том, что без понятия власти не может обойтись ни одно описание совокупной деятельности людей, существование власти доказывается как историею, так и наблюдением современных событий.

[¶12] Whenever an event occurs a man appears or men appear, by whose will the event seems to have taken place. Napoleon III issues a decree and the French go to Mexico. The King of Prussia and Bismarck issue decrees and an army enters Bohemia. Napoleon I issues a decree and an army enters Russia. Alexander I gives a command and the French submit to the Bourbons. Experience shows us that whatever event occurs it is always related to the will of one or of several men who have decreed it.

> Russian: Всегда, когда совершается событие, является человек или люди, по воле которых событие представляется совершившимся. Наполеон III предписывает, и французы идут в Мексику. Прусский король и Бисмарк предписывают, и войска идут в Богемию. Наполеон I приказывает, и войска идут в Россию. Александр I приказывает, и французы покоряются Бурбонам. Опыт показывает нам, что какое бы ни совершилось событие, оно всегда связано с волею одного или нескольких людей, которые его приказали.

[¶13] The historians, in accord with the old habit of acknowledging divine intervention in human affairs, want to see the cause of events in the expression of the will of someone endowed with power, but that supposition is not confirmed either by reason or by experience.

> Russian: Историки, по старой привычке признания божественного участия в делах человечества, хотят видеть причину события в выражении воли лицà, облеченного властью; но заключение это не подтверждается ни рассуждением, ни опытом.

[¶14] On the one side reflection shows that the expression of a man’s will—his words—are only part of the general activity expressed in an event, as for instance in a war or a revolution, and so without assuming an incomprehensible, supernatural force—a miracle—one cannot admit that words can be the immediate cause of the movements of millions of men. On the other hand, even if we admitted that words could be the cause of events, history shows that the expression of the will of historical personages does not in most cases produce any effect, that is to say, their commands are often not executed, and sometimes the very opposite of what they order occurs.

> Russian: С одной стороны, рассуждение показывает, что выражение воли человека — его словà суть только часть общей деятельности, выражающейся в событии, как, например, в войне или революции; и потому без признания непонятной, сверхъестественной силы — чуда, нельзя допустить, чтобы словà могли быть непосредственною причиной движения миллионов; с другой стороны, если даже допустить, что словà могут быть причиной события, то история показывает, что выражения воли исторических лиц во многих случаях не производят никакого действия, т. е., что приказания их часто не только не исполняются, но что иногда происходит даже совершенно обратное тому, что ими приказано.

[¶15] Without admitting divine intervention in the affairs of humanity we cannot regard “power” as the cause of events.

> Russian: Не допуская божественного участия в делах человечества, мы не можем принимать власть за причину событий.

[¶16] Power, from the standpoint of experience, is merely the relation that exists between the expression of someone’s will and the execution of that will by others.

> Russian: Власть, с точки зрения опыта, есть только зависимость, существующая между выражением воли лица и исполнением этой воли другими людьми.

[¶17] To explain the conditions of that relationship we must first establish a conception of the expression of will, referring it to man and not to the Deity.

> Russian: Для того чтобы объяснить себе условия этой зависимости, мы должны восстановить прежде всего понятие выражения воли, относя его к человеку, а не к Божеству.

[¶18] If the Deity issues a command, expresses His will, as ancient history tells us, the expression of that will is independent of time and is not caused by anything, for the Divinity is not controlled by an event. But speaking of commands that are the expression of the will of men acting in time and in relation to one another, to explain the connection of commands with events we must restore: (1) the condition of all that takes place: the continuity of movement in time both of the events and of the person who commands, and (2) the inevitability of the connection between the person commanding and those who execute his command.

> Russian: Ежели Божество отдает приказание, выражает свою волю, как то нам показывает история древних, то выражение этой воли не зависит от времени и ничем не вызвано, так как Божество ничем не связано с событием. Но говоря о приказаниях — выражении воли людей, действующих во времени и связанных между собой, мы, для того чтобы объяснить себе связь приказаний с событиями, должны восстановить 1) условие всего совершающегося: непрерывность движения во времени, как событий, так и приказывающего лица, и 2) условие необходимой связи, в которой находится приказывающее лицо с теми людьми, которые исполняют его приказание.

## 354. Second Epilogue · Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/354/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/354/#p-N

[¶0] Only the expression of the will of the Deity, not dependent on time, can relate to a whole series of events occurring over a period of years or centuries, and only the Deity, independent of everything, can by His sole will determine the direction of humanity’s movement; but man acts in time and himself takes part in what occurs.

> Russian: Только выражение воли Божества, независящее от времени, может относиться к целому ряду событий, имеющему совершиться через несколько лет или столетий, и только Божество, ничем не вызванное, может определить, по одной своей воле, направление движения человечества; человек же действует во времени и сам участвует в событии.

[¶1] Reinstating the first condition omitted, that of time, we see that no command can be executed without some preceding order having been given rendering the execution of the last command possible.

> Russian: Восстановляя первое упущенное условие — условие времени, мы увидим, что ни одно приказание не может быть исполнено без того, чтобы не было предшествовавшего приказания, делающего возможным исполнение последующего.

[¶2] No command ever appears spontaneously, or itself covers a whole series of occurrences; but each command follows from another, and never refers to a whole series of events but always to one moment only of an event.

> Russian: Никогда ни одно приказание не появляется самопроизвольно и не включает в себя целого ряда событий; но каждое приказание вытекает из другого и никогда не относится к целому ряду событий, а всегда только к одному моменту события.

[¶3] When, for instance, we say that Napoleon ordered armies to go to war, we combine in one simultaneous expression a whole series of consecutive commands dependent one on another. Napoleon could not have commanded an invasion of Russia and never did so. Today he ordered such and such papers to be written to Vienna, to Berlin, and to Petersburg; tomorrow such and such decrees and orders to the army, the fleet, the commissariat, and so on and so on—millions of commands, which formed a whole series corresponding to a series of events which brought the French armies into Russia.

> Russian: Когда мы говорим, например, что Наполеон приказал войскам итти на войну, мы соединяем в одно одновременно выраженное приказание ряд последовательных приказаний, зависевших друг от друга. Наполеон не мог приказать поход на Россию и никогда не приказывал его. Он приказал нынче написать такие-то бумаги в Вену, в Берлин и в Петербург; завтра, — такие-то декреты и приказы по армии, флоту и интендантству и т. д. и т. д., — миллионы приказаний, из которых составился ряд приказаний, соответствующих ряду событий, приведших французские войска в Россию.

[¶4] If throughout his reign Napoleon gave commands concerning an invasion of England and expended on no other undertaking so much time and effort, and yet during his whole reign never once attempted to execute that design but undertook an expedition into Russia, with which country he considered it desirable to be in alliance (a conviction he repeatedly expressed)—this came about because his commands did not correspond to the course of events in the first case, but did so correspond in the latter.

> Russian: Если Наполеон во всё свое царствование отдает приказания об экспедиции в Англию; ни на одно из своих предприятий не тратит столько усилий и времени и, несмотря на то, во всё свое царствование даже ни разу не пытается исполнить своего намерения, а делает экспедицию в Россию, с которою он, по неоднократно высказываемому убеждению, считает выгодным быть в союзе, то это происходит от того, что первые приказания не соответствовали; а вторые соответствовали ряду событий.

[¶5] For an order to be certainly executed, it is necessary that a man should order what can be executed. But to know what can and what cannot be executed is impossible, not only in the case of Napoleon’s invasion of Russia in which millions participated, but even in the simplest event, for in either case millions of obstacles may arise to prevent its execution. Every order executed is always one of an immense number unexecuted. All the impossible orders inconsistent with the course of events remain unexecuted. Only the possible ones get linked up with a consecutive series of commands corresponding to a series of events, and are executed.

> Russian: Для того чтобы приказание было наверное исполнено, надо, чтобы человек выразил такое приказание, которое могло бы быть исполнено. Знать же то, чтò может и чтò не может быть исполнено, невозможно, не только для Наполеоновского похода на Россию, где принимают участие миллионы, но и для самого несложного события, ибо для исполнения того и другого всегда могут встретиться миллионы препятствий. На всякое исполненное приказание всегда приходится множество неисполненных. Все невозможные приказания не связываются с событием и не бывают исполнены. Только те, которые возможны, связываются в последовательные ряды приказаний, соответствующие рядам событий, и бывают исполнены.

[¶6] Our false conception that an event is caused by a command which precedes it is due to the fact that when the event has taken place and out of thousands of others those few commands which were consistent with that event have been executed, we forget about the others that were not executed because they could not be. Apart from that, the chief source of our error in this matter is due to the fact that in the historical accounts a whole series of innumerable, diverse, and petty events, such for instance as all those which led the French armies to Russia, is generalized into one event in accord with the result produced by that series of events, and corresponding with this generalization the whole series of commands is also generalized into a single expression of will.

> Russian: Ложное представление наше о том, что предшествующее событию приказание есть причина события, происходит от того, что когда событие совершилось и из тысячи приказаний исполнились одни те, которые связались с событиями, то мы забываем о тех, которые не исполнились, потому что не могли быть исполнены. Кроме того, главный источник заблуждения нашего в этом смысле происходит от того, что в историческом изложении целый ряд бесчисленных, разнообразных, мельчайших событий, как, например, всё то, чтò привело войска французские в Россию, обобщается в одно событие, по тому результату, который произведен этим рядом событий, и, соответственно этому обобщению, обобщается и весь ряд приказаний в одно выражение воли.

[¶7] We say that Napoleon wished to invade Russia and invaded it. In reality in all Napoleon’s activity we never find anything resembling an expression of that wish, but find a series of orders, or expressions of his will, very variously and indefinitely directed. Amid a long series of unexecuted orders of Napoleon’s one series, for the campaign of 1812, was carried out—not because those orders differed in any way from the other, unexecuted orders but because they coincided with the course of events that led the French army into Russia; just as in stencil work this or that figure comes out not because the color was laid on from this side or in that way, but because it was laid on from all sides over the figure cut in the stencil.

> Russian: Мы говорим: Наполеон захотел и сделал поход на Россию. В действительности же мы никогда не найдем во всей деятельности Наполеона ничего подобного выражению этой воли, а увидим ряды приказаний, или выражений его воли, самым разнообразным и неопределенным образом направленных. Из бесчисленного ряда Наполеоновских приказаний составился определенный ряд исполненных приказаний для похода 12-го года не потому, чтобы приказания эти чем-нибудь отличались от других, неисполненных приказаний, а потому что ряд этих приказаний совпал с рядом событий, приведших французские войска в Россию; точно так же, как в трафарете рисуется такая или другая фигура не потому, в какую сторону и как мазано по нем красками, а потому, что по фигуре, вырезанной в трафарете во все стороны было мазано краской.

[¶8] So that examining the relation in time of the commands to the events, we find that a command can never be the cause of the event, but that a certain definite dependence exists between the two.

> Russian: Так что рассматривая во времени отношение приказаний к событиям, мы найдем, что приказание ни в каком случае не может быть причиною события, а что между тем и другим существует известная определенная зависимость.

[¶9] To understand in what this dependence consists it is necessary to reinstate another omitted condition of every command proceeding not from the Deity but from a man, which is, that the man who gives the command himself takes part in the event.

> Russian: Для того чтобы понять, в чем состоит эта зависимость, необходимо восстановить другое упущенное условие всякого приказания, исходящего не от Божества, а от человека и состоящее в том, что сам приказывающий человек участвует в событии.

[¶10] This relation of the commander to those he commands is just what is called power. This relation consists in the following:

> Russian: Это-то отношение приказывающего к тем, кому он приказывает, и есть именно то, что называется властью. Отношение это состоит в следующем:

[¶11] For common action people always unite in certain combinations, in which regardless of the difference of the aims set for the common action, the relation between those taking part in it is always the same.

> Russian: Для общей деятельности, люди складываются всегда в известные соединения, в которых, несмотря на различие цели, поставленной для совокупного действия, отношение между людьми, участвующими в действии, всегда бывает одинаковое.

[¶12] Men uniting in these combinations always assume such relations toward one another that the larger number take a more direct share, and the smaller number a less direct share, in the collective action for which they have combined.

> Russian: Складываясь в эти соединения, люди всегда становятся между собой в такое отношение, что наибольшее количество людей принимают наибольшее прямое участие и наименьшее количество людей — наименьшее прямое участие в том совокупном действии, для которого они складываются.

[¶13] Of all the combinations in which men unite for collective action one of the most striking and definite examples is an army.

> Russian: Из всех тех соединений, в которые складываются люди для совершения совокупных действий, одна из самых резких и определенных есть войско.

[¶14] Every army is composed of lower grades of the service—the rank and file—of whom there are always the greatest number; of the next higher military rank—corporals and noncommissioned officers of whom there are fewer, and of still-higher officers of whom there are still fewer, and so on to the highest military command which is concentrated in one person.

> Russian: Всякое войско составляется из низших по военному званию членов — рядовых, которых всегда самое большое количество, из следующих по военному званию чинов — капралов, унтер-офицеров, которых число меньше первого, из еще высших, число которых еще меньше и т. д. до высшей военной власти, которая сосредоточивается в одном лице.

[¶15] A military organization may be quite correctly compared to a cone, of which the base with the largest diameter consists of the rank and file; the next higher and smaller section of the cone consists of the next higher grades of the army, and so on to the apex, the point of which will represent the commander in chief.

> Russian: Военное устройство может быть совершенно точно выражено фигурой конуса, в котором основание с самым большим диаметром будут составлять рядовые; сечения, которые выше основания, — восходящие чины армии и т. д. до вершины конуса, точку которой будет составлять полководец.

[¶16] The soldiers, of whom there are the most, form the lower section of the cone and its base. The soldier himself does the stabbing, hacking, burning, and pillaging, and always receives orders for these actions from men above him; he himself never gives an order. The noncommissioned officers (of whom there are fewer) perform the action itself less frequently than the soldiers, but they already give commands. An officer still less often acts directly himself, but commands still more frequently. A general does nothing but command the troops, indicates the objective, and hardly ever uses a weapon himself. The commander in chief never takes direct part in the action itself, but only gives general orders concerning the movement of the mass of the troops. A similar relation of people to one another is seen in every combination of men for common activity—in agriculture, trade, and every administration.

> Russian: Солдаты, которых наибольшее число, составляют низшие точки конуса и его основание. Солдат сам непосредственно колет, режет, жжет, грабит, и всегда на эти действия получает приказание от выше стоящих лиц; сам же никогда не приказывает. Унтер-офицер (число унтер-офицеров уже меньше), реже совершает самое действие, чем солдат; но уже приказывает. Офицер еще реже совершает самое действие и еще чаще приказывает. Генерал уже только приказывает итти войскам, указывая цель, и почти никогда не употребляет оружия. Полководец уже никогда не может принимать прямого участия в самом действии и только делает общие распоряжения о движении масс. То же отношение лиц между собою обозначается во всяком соединении людей для общей деятельности, — в земледелии, торговле и во всяком управлении.

[¶17] And so without particularly analyzing all the contiguous sections of a cone and of the ranks of an army, or the ranks and positions in any administrative or public business whatever from the lowest to the highest, we see a law by which men, to take associated action, combine in such relations that the more directly they participate in performing the action the less they can command and the more numerous they are, while the less their direct participation in the action itself, the more they command and the fewer of them there are; rising in this way from the lowest ranks to the man at the top, who takes the least direct share in the action and directs his activity chiefly to commanding.

> Russian: Итак, не разделяя искусственно всех сливающихся точек конуса, — всех чинов армии, или званий и положений какого бы то ни было управления, или общего дела, от низших до высших, мы видим закон, по которому люди для совершения совокупных действий слагаются всегда между собой в таком отношении, что чем непосредственнее они участвуют в совершении действия, тем менее они могут приказывать и тем их большее число; и чем меньше то прямое участие, которое они принимают в самом действии, тем они больше приказывают и тем число их меньше; пока не дойдем таким образом, восходя от низших слоев, до одного последнего человека, принимающего наименьшее прямое участие в событии и более всех направляющего свою деятельность на приказывание.

[¶18] This relation of the men who command to those they command is what constitutes the essence of the conception called power.

> Russian: Это-то отношение лиц приказывающих к тем, которым они приказывают, и составляет сущность понятия, называемого властью.

[¶19] Having restored the condition of time under which all events occur, we find that a command is executed only when it is related to a corresponding series of events. Restoring the essential condition of relation between those who command and those who execute, we find that by the very nature of the case those who command take the smallest part in the action itself and that their activity is exclusively directed to commanding.

> Russian: Восстановив условия времени, при которых совершаются все события, мы нашли, что приказание исполняется только тогда, когда оно относится к соответствующему ряду событий. Восстановляя же необходимое условие связи между приказывающим и исполняющим, мы нашли, что, по самому свойству своему, приказывающие принимают наименьшее участие в самом событии, и что деятельность их исключительно направлена на приказывание.

## 355. Second Epilogue · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/355/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/355/#p-N

[¶0] When an event is taking place people express their opinions and wishes about it, and as the event results from the collective activity of many people, some one of the opinions or wishes expressed is sure to be fulfilled if but approximately. When one of the opinions expressed is fulfilled, that opinion gets connected with the event as a command preceding it.

> Russian: Когда совершается какое-нибудь событие, люди выражают свои мнения, желания о событии, и так как событие вытекает из совокупного действия многих людей, то одно из выраженных мнений или желаний непременно исполняется, хотя приблизительно. Когда одно из выраженных мнений исполнено, мнение это связывается в нашем уме с событием, как предшествовавшее ему приказание.

[¶1] Men are hauling a log. Each of them expresses his opinion as to how and where to haul it. They haul the log away, and it happens that this is done as one of them said. He ordered it. There we have command and power in their primary form. The man who worked most with his hands could not think so much about what he was doing, or reflect on or command what would result from the common activity; while the man who commanded more would evidently work less with his hands on account of his greater verbal activity. When some larger concourse of men direct their activity to a common aim there is a yet sharper division of those who, because their activity is given to directing and commanding, take less part in the direct work.

> Russian: Люди тащут бревно. Каждый высказывает свое мнение о том, как и куда тащить. Люди вытаскивают бревно, и оказывается, что это сделано так, как сказал один из них. Он приказал. Вот приказание и власть в своем первобытном виде. Тот, кто больше работал руками, мог меньше обдумывать то, что он делал, и соображать то, чтò может выйти из общей деятельности, и приказывать. Тот, кто больше приказывал, вследствие своей деятельности словами, очевидно мог меньше действовать руками. При большем сборище людей, направляющих деятельность на одну цель, еще резче отделяется разряд людей, которые тем менее принимают прямое участие в общей деятельности, чем более деятельность их направлена на приказывание.

[¶2] When a man works alone he always has a certain set of reflections which as it seems to him directed his past activity, justify his present activity, and guide him in planning his future actions. Just the same is done by a concourse of people, allowing those who do not take a direct part in the activity to devise considerations, justifications, and surmises concerning their collective activity.

> Russian: Человек, когда он действует один, всегда носит сам в себе известный ряд соображений, руководивших, как ему кажется, его прошедшею деятельностью, служащих для него оправданием его настоящей деятельности и руководящих его в предположении о будущих его поступках. Точно то же делают сборища людей, предоставляя тем, которые не участвуют в действии, придумывать соображения, оправдания и предположения об их совокупной деятельности.

[¶3] For reasons known or unknown to us the French began to drown and kill one another. And corresponding to the event its justification appears in people’s belief that this was necessary for the welfare of France, for liberty, and for equality. People ceased to kill one another, and this event was accompanied by its justification in the necessity for a centralization of power, resistance to Europe, and so on. Men went from the west to the east killing their fellow men, and the event was accompanied by phrases about the glory of France, the baseness of England, and so on. History shows us that these justifications of the events have no common sense and are all contradictory, as in the case of killing a man as the result of recognizing his rights, and the killing of millions in Russia for the humiliation of England. But these justifications have a very necessary significance in their own day.

> Russian: По известным или не известным нам причинам, французы начинают топить и резать друг друга. И этому событию соответствует и сопутствует его оправдание в выраженных волях людей о том, что это необходимо для блага Франции, для свободы, для равенства. Люди перестают резать друг друга, и событию этому сопутствует оправдание, состоящее в необходимости единства власти, отпора Европе и т. д. Люди идут с запада на восток, убивая себе подобных, и событию этому сопутствуют словà о славе Франции, низости Англии и т.д. История показывает нам, что эти оправдания события не имеют никакого общего смысла, противоречат сами себе, как убийство человека, вследствие признания его прав, и убийство миллионов в России для унижения Англии. Но оправдания эти в современном смысле имеют необходимое значение.

[¶4] These justifications release those who produce the events from moral responsibility. These temporary aims are like the broom fixed in front of a locomotive to clear the snow from the rails in front: they clear men’s moral responsibilities from their path. Without such justification there would be no reply to the simplest question that presents itself when examining each historical event. How is it that millions of men commit collective crimes—make war, commit murder, and so on?

> Russian: Оправдания эти снимают нравственную ответственность с людей, производящих события. Временные цели эти подобны щеткам, идущим для очищения пути по рельсам впереди поезда: они очищают путь нравственной ответственности людей. Без этих оправданий не мог бы быть объяснен самый простой вопрос, представляющийся при рассмотрении каждого события: каким образом миллионы людей совершают совокупные преступления, войны, убийства и т. д.?

[¶5] With the present complex forms of political and social life in Europe can any event that is not prescribed, decreed, or ordered by monarchs, ministers, parliaments, or newspapers be imagined? Is there any collective action which cannot find its justification in political unity, in patriotism, in the balance of power, or in civilization? So that every event that occurs inevitably coincides with some expressed wish and, receiving a justification, presents itself as the result of the will of one man or of several men.

> Russian: При настоящих, усложненных формах государственной и общественной жизни в Европе, возможно ли придумать какое бы то ни было событие, которое бы не было предписано, указано, приказано государями, министрами, парламентами, газетами? Есть ли какое-нибудь совокупное действие, которое не нашло бы себе оправдания в государственном единстве, в национальности, в равновесии Европы, в цивилизации? Так что всякое совершившееся событие неизбежно совпадает с каким-нибудь выраженным желанием и, получая себе оправдание, представляется как произведение воли одного или нескольких людей.

[¶6] In whatever direction a ship moves, the flow of the waves it cuts will always be noticeable ahead of it. To those on board the ship the movement of those waves will be the only perceptible motion.

> Russian: Куда бы ни направился движущийся корабль, впереди его всегда будет видна струя рассекаемых им волн. Для людей, находящихся на корабле, движение этой струи будет единственно заметное движение.

[¶7] Only by watching closely moment by moment the movement of that flow and comparing it with the movement of the ship do we convince ourselves that every bit of it is occasioned by the forward movement of the ship, and that we were led into error by the fact that we ourselves were imperceptibly moving.

> Russian: Только следя вблизи, момент за моментом, за движением этой струи, и сравнивая это движение с движением корабля, мы убедимся, что каждый момент движения струи определяется движением корабля, и что нас ввело в заблуждение то, что мы сами незаметно движемся.

[¶8] We see the same if we watch moment by moment the movement of historical characters (that is, re-establish the inevitable condition of all that occurs—the continuity of movement in time) and do not lose sight of the essential connection of historical persons with the masses.

> Russian: То же самое мы увидим, следя момент за моментом, за движением исторических лиц (т. е. восстановляя необходимое условие всего совершающегося — условие непрерывности движения во времени) и не упуская из виду необходимой связи исторических лиц с массами.

[¶9] When the ship moves in one direction there is one and the same wave ahead of it, when it turns frequently the wave ahead of it also turns frequently. But wherever it may turn there always will be the wave anticipating its movement.

> Russian: Когда корабль идет по одному направлению, то впереди его находится одна и та же струя; когда он часто переменяет направление, то часто переменяются и бегущие впереди его струи. Но куда бы он ни повернулся, везде будет струя, предшествующая его движению.

[¶10] Whatever happens it always appears that just that event was foreseen and decreed. Wherever the ship may go, the rush of water which neither directs nor increases its movement foams ahead of it, and at a distance seems to us not merely to move of itself but to govern the ship’s movement also.

> Russian: Что бы ни совершилось, всегда окажется, что это самое было предвидено и приказано. Куда бы ни направлялся корабль, струя, не руководя, не усиливая его движения, бурлит впереди его и будет издали представляться нам не только произвольно движущеюся, но и руководящею движением корабля.

[¶11] Examining only those expressions of the will of historical persons which, as commands, were related to events, historians have assumed that the events depended on those commands. But examining the events themselves and the connection in which the historical persons stood to the people, we have found that they and their orders were dependent on events. The incontestable proof of this deduction is that, however many commands were issued, the event does not take place unless there are other causes for it, but as soon as an event occurs—be it what it may—then out of all the continually expressed wishes of different people some will always be found which by their meaning and their time of utterance are related as commands to the events.

> Russian: Рассматривая только те выражения воли исторических лиц, которые могли быть отнесены к событиям как приказания, историки полагали, что события находятся в зависимости от приказаний. Рассматривая же самые события и ту связь с массами, в которой находятся исторические лица, мы нашли, что исторические лица и их приказания находятся в зависимости от событий. Несомненным доказательством этого вывода служит то, что сколько бы ни было приказаний, событие не совершится, если на это нет других причин; но как скоро совершится событие — какое бы то ни было, — то из числа всех беспрерывно выражаемых воль различных лиц найдутся такие, которые по смыслу и по времени можно отнести к событию как приказания.

[¶12] Arriving at this conclusion we can reply directly and positively to these two essential questions of history:

> Russian: Прийдя к этому заключению, мы можем прямо и положительно ответить на те два существенные вопроса истории:

[¶13] (1) What is power?

> Russian: 1) Чтò есть власть?

[¶14] (2) What force produces the movement of the nations?

> Russian: 2) Какая сила производит движение народов?

[¶15] (1) Power is the relation of a given person to other individuals, in which the more this person expresses opinions, predictions, and justifications of the collective action that is performed, the less is his participation in that action.

> Russian: 1) Власть есть такое отношение известного лица к другим лицам, в котором лицо это тем менее принимает участие в действии, чем более оно выражает мнений, предположений и оправданий совершающегося совокупного действия.

[¶16] (2) The movement of nations is caused not by power, nor by intellectual activity, nor even by a combination of the two as historians have supposed, but by the activity of all the people who participate in the events, and who always combine in such a way that those taking the largest direct share in the event take on themselves the least responsibility and vice versa.

> Russian: 2) Движение народов производит не власть, не умственная деятельность, даже не соединение того и другого, как то думали историки, но деятельность всех людей, принимающих участие в событии и соединяющихся всегда так, что те, которые принимают наибольшее прямое участие в событии, принимают на себя наименьшую ответственность; и наоборот.

[¶17] Morally the wielder of power appears to cause the event; physically it is those who submit to the power. But as the moral activity is inconceivable without the physical, the cause of the event is neither in the one nor in the other but in the union of the two.

> Russian: В нравственном отношении причиною события представляется власть; в физическом отношении, — те, которые подчиняются власти. Но так как нравственная деятельность немыслима без физической, то причина события не находится ни в той, ни в другой, а находится только в соединении обеих.

[¶18] Or in other words, the conception of a cause is inapplicable to the phenomena we are examining.

> Russian: Или, другими словами, к явлению, которое мы рассматриваем, понятие причины неприложимо.

[¶19] In the last analysis we reach the circle of infinity—that final limit to which in every domain of thought man’s reason arrives if it is not playing with the subject. Electricity produces heat, heat produces electricity. Atoms attract each other and atoms repel one another.

> Russian: В последнем анализе мы приходим к кругу вечности, к той крайней грани, к которой во всякой области мышления приходит ум человеческий, если не играет своим предметом. Электричество производит тепло, тепло производит электричество. Атомы притягиваются, атомы отталкиваются.

[¶20] Speaking of the interaction of heat and electricity and of atoms, we cannot say why this occurs, and we say that it is so because it is inconceivable otherwise, because it must be so and that it is a law. The same applies to historical events. Why war and revolution occur we do not know. We only know that to produce the one or the other action, people combine in a certain formation in which they all take part, and we say that this is so because it is unthinkable otherwise, or in other words that it is a law.

> Russian: Говоря о простейших действиях тепла, электричества или атомов, мы не можем сказать, почему происходят эти действия, и говорим, что такова природа этих явлений, что это их закон. То же самое относится и до исторических явлений. Почему происходит война или революция? мы не знаем; мы знаем только, что для совершения того или другого действия, люди складываются в известное соединение и участвуют все; и мы говорим, что такова природа людей, что это закон.

## 356. Second Epilogue · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/356/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/356/#p-N

[¶0] If history dealt only with external phenomena, the establishment of this simple and obvious law would suffice and we should have finished our argument. But the law of history relates to man. A particle of matter cannot tell us that it does not feel the law of attraction or repulsion and that that law is untrue, but man, who is the subject of history, says plainly: I am free and am therefore not subject to the law.

> Russian: Если бы история имела дело с внешними явлениями, постановление этого простого и очевидного закона было бы достаточно, и мы бы кончили наше рассуждение. Но закон истории относится к человеку. Частица материи не может сказать нам, что она вовсе не чувствует потребности притягиванья и отталкиванья, и что это неправда; человек же, который есть предмет истории, прямо говорит: я свободен и потому не подлежу законам.

[¶1] The presence of the problem of man’s free will, though unexpressed, is felt at every step of history.

> Russian: Присутствие хотя не высказанного вопроса о свободе воли человека чувствуется на каждом шагу истории.

[¶2] All seriously thinking historians have involuntarily encountered this question. All the contradictions and obscurities of history and the false path historical science has followed are due solely to the lack of a solution of that question.

> Russian: Все серьезно мыслившие историки невольно приходили к этому вопросу. Все противоречия, неясности истории, тот ложный путь, по которому идет эта наука, основаны только на неразрешенности этого вопроса.

[¶3] If the will of every man were free, that is, if each man could act as he pleased, all history would be a series of disconnected incidents.

> Russian: Если воля каждого человека была свободна, т. е. если каждый мог поступить так, как ему захотелось, то вся история есть ряд бессвязных случайностей.

[¶4] If in a thousand years even one man in a million could act freely, that is, as he chose, it is evident that one single free act of that man’s in violation of the laws governing human action would destroy the possibility of the existence of any laws for the whole of humanity.

> Russian: Если даже один человек из миллионов в тысячелетний период времени имел возможность поступить свободно, т. е. так, как ему захотелось, то очевидно, что один свободный поступок этого человека, противный законам, уничтожает возможность существования каких бы то ни было законов для всего человечества.

[¶5] If there be a single law governing the actions of men, free will cannot exist, for then man’s will is subject to that law.

> Russian: Если же есть хоть один закон, управляющий действиями людей, то не может быть свободной воли, ибо тогда воля людей должна подлежать этому закону.

[¶6] In this contradiction lies the problem of free will, which from most ancient times has occupied the best human minds and from most ancient times has been presented in its whole tremendous significance.

> Russian: В этом противоречии заключается вопрос о свободе воли, с древнейших времен занимавший лучшие умы человечества и с древнейших времен постановленный во всем его громадном значении.

[¶7] The problem is that regarding man as a subject of observation from whatever point of view—theological, historical, ethical, or philosophic—we find a general law of necessity to which he (like all that exists) is subject. But regarding him from within ourselves as what we are conscious of, we feel ourselves to be free.

> Russian: Вопрос состоит в том, что, глядя на человека, как на предмет наблюдения с какой бы то ни было точки зрения, — богословской, исторической, этической, философской — мы находим общий закон необходимости, которому он подлежит так же, как и всё существующее. Глядя же на него из себя, как на то, чтò мы сознаем, мы чувствуем себя свободными.

[¶8] This consciousness is a source of self-cognition quite apart from and independent of reason. Through his reason man observes himself, but only through consciousness does he know himself.

> Russian: Сознание это есть совершенно отдельный и независимый от разума источник самопознавания. Чрез разум человек наблюдает сам себя; но знает он сам себя только через сознание.

[¶9] Apart from consciousness of self no observation or application of reason is conceivable.

> Russian: Без сознания себя немыслимо и никакое наблюдение и приложение разума.

[¶10] To understand, observe, and draw conclusions, man must first of all be conscious of himself as living. A man is only conscious of himself as a living being by the fact that he wills, that is, is conscious of his volition. But his will—which forms the essence of his life—man recognizes (and can but recognize) as free.

> Russian: Для того чтобы понимать, наблюдать, умозаключать, человек должен прежде сознавать себя живущим. Живущим человек знает себя не иначе как хотящим, т. е. сознает свою волю. Волю же свою, составляющую сущность его жизни, человек сознает и не может сознать иначе, как свободною.

[¶11] If, observing himself, man sees that his will is always directed by one and the same law (whether he observes the necessity of taking food, using his brain, or anything else) he cannot recognize this never-varying direction of his will otherwise than as a limitation of it. Were it not free it could not be limited. A man’s will seems to him to be limited just because he is not conscious of it except as free.

> Russian: Если подвергая себя наблюдению, человек видит, что воля его направляется всегда по одному и тому же закону (наблюдает ли он необходимость принимать пищу, или деятельность мозга, или что бы то ни было), он не может понимать это всегда одинаковое направление своей воли иначе как ее ограничение. То, что не было бы свободно, не могло бы быть и ограничено. Воля человека представляется ему ограниченною именно потому, что он сознает ее не иначе, как свободною.

[¶12] You say: I am not free. But I have lifted my hand and let it fall. Everyone understands that this illogical reply is an irrefutable demonstration of freedom.

> Russian: Вы говорите: я не свободен. А я поднял и опустил руку. Всякий понимает, что этот нелогический ответ есть неопровержимое доказательство свободы.

[¶13] That reply is the expression of a consciousness that is not subject to reason.

> Russian: Ответ этот есть выражение сознания, не подлежащего разуму.

[¶14] If the consciousness of freedom were not a separate and independent source of self-consciousness it would be subject to reasoning and to experience, but in fact such subjection does not exist and is inconceivable.

> Russian: Если бы сознание свободы не было отдельным и независимым от разума источником самопознания, оно бы подчинялось рассуждению и опыту; но в действительности такого подчинения никогда не бывает и оно немыслимо.

[¶15] A series of experiments and arguments proves to every man that he, as an object of observation, is subject to certain laws, and man submits to them and never resists the laws of gravity or impermeability once he has become acquainted with them. But the same series of experiments and arguments proves to him that the complete freedom of which he is conscious in himself is impossible, and that his every action depends on his organization, his character, and the motives acting upon him; yet man never submits to the deductions of these experiments and arguments. Having learned from experiment and argument that a stone falls downwards, a man indubitably believes this and always expects the law that he has learned to be fulfilled.

> Russian: Ряд опытов и рассуждений показывает каждому человеку, что он как предмет наблюдения подлежит известным законам, и человек подчиняется им и никогда не борется с раз узнанным им законом тяготения или непроницаемости. Но тот же ряд опытов и рассуждений показывает ему, что полная свобода, которую он сознает в себе — невозможна, что всякое действие его зависит от его организации, от его характера и действующих на него мотивов; но человек никогда не подчиняется выводам этих опытов и рассуждений. Узнав из опыта и рассуждения, что камень падает вниз, человек несомненно верит этому и во всех случаях ожидает исполнения узнанного им закона.

[¶16] But learning just as certainly that his will is subject to laws, he does not and cannot believe this.

> Russian: Но узнав так же несомненно, что воля его подлежит законам, он не верит и не может верить этому.

[¶17] However often experiment and reasoning may show a man that under the same conditions and with the same character he will do the same thing as before, yet when under the same conditions and with the same character he approaches for the thousandth time the action that always ends in the same way, he feels as certainly convinced as before the experiment that he can act as he pleases. Every man, savage or sage, however incontestably reason and experiment may prove to him that it is impossible to imagine two different courses of action in precisely the same conditions, feels that without this irrational conception (which constitutes the essence of freedom) he cannot imagine life. He feels that however impossible it may be, it is so, for without this conception of freedom not only would he be unable to understand life, but he would be unable to live for a single moment.

> Russian: Сколько бы раз опыт и рассуждение ни показывали человеку, что в тех же условиях, с тем же характером он сделает то же самое, что и прежде, он, в тысячный раз приступая в тех же условиях, с тем же характером к действию, всегда кончавшемуся одинаково, несомненно чувствует себя столь же уверенным в том, что он может поступать, как он захочет, как и до опыта. Всякий человек, дикий и мыслитель, как бы неотразимо ему ни доказывали рассуждение и опыт то, что невозможно представить себе два разных поступка в одних и тех же условиях, чувствует, что без этого бессмысленного представления (составляющего сущность свободы), он не может себе представить жизни. Он чувствует, что как бы это ни было невозможно, это есть; ибо без этого представления свободы он не только не понимал бы жизни, но не мог бы жить ни одного мгновения.

[¶18] He could not live, because all man’s efforts, all his impulses to life, are only efforts to increase freedom. Wealth and poverty, fame and obscurity, power and subordination, strength and weakness, health and disease, culture and ignorance, work and leisure, repletion and hunger, virtue and vice, are only greater or lesser degrees of freedom.

> Russian: Он не мог бы жить потому, что все стремления людей, все побуждения к жизни суть только стремления к увеличению свободы. Богатство — бедность, слава — неизвестность, власть — подвластность, сила — слабость, здоровье — болезнь, образование — невежество, труд — досуг, сытость — голод, добродетель — порок суть только большие или меньшие степени свободы.

[¶19] A man having no freedom cannot be conceived of except as deprived of life.

> Russian: Представить себе человека не имеющего свободы нельзя иначе, как лишенным жизни.

[¶20] If the conception of freedom appears to reason to be a senseless contradiction like the possibility of performing two actions at one and the same instant of time, or of an effect without a cause, that only proves that consciousness is not subject to reason.

> Russian: Если понятие о свободе для разума представляется бессмысленным противоречием, как возможность совершить два paзные поступка в одних и тех же условиях, или как действие без причины, то это доказывает только то, что сознание не подлежит разуму.

[¶21] This unshakable, irrefutable consciousness of freedom, uncontrolled by experiment or argument, recognized by all thinkers and felt by everyone without exception, this consciousness without which no conception of man is possible constitutes the other side of the question.

> Russian: Это-то непоколебимое, неопровержимое, не подлежащее опыту и рассуждению, сознание свободы, признаваемое всеми мыслителями и ощущаемое всеми людьми без исключения, сознание, без которого немыслимо никакое представление о человеке, и составляет другую сторону вопроса.

[¶22] Man is the creation of an all-powerful, all-good, and all-seeing God. What is sin, the conception of which arises from the consciousness of man’s freedom? That is a question for theology.

> Russian: Человек есть творение всемогущего, всеблагого и всеведущего Бога. Чтò же такое есть грех, понятие о котором вытекает из сознания свободы человека? вот вопрос богословия.

[¶23] The actions of men are subject to general immutable laws expressed in statistics. What is man’s responsibility to society, the conception of which results from the conception of freedom? That is a question for jurisprudence.

> Russian: Действия людей подлежат общим, неизменным законам, выражаемым статистикой. В чем же состоит ответственность человека перед обществом, понятие о которой вытекает из сознания свободы? вот вопрос права.

[¶24] Man’s actions proceed from his innate character and the motives acting upon him. What is conscience and the perception of right and wrong in actions that follows from the consciousness of freedom? That is a question for ethics.

> Russian: Поступки человека вытекают из его прирожденного характера и мотивов, действующих на него. Чтò такое есть совесть и сознание добра и зла поступков, вытекающих из сознания свободы? вот вопрос этики.

[¶25] Man in connection with the general life of humanity appears subject to laws which determine that life. But the same man apart from that connection appears to be free. How should the past life of nations and of humanity be regarded—as the result of the free, or as the result of the constrained, activity of man? That is a question for history.

> Russian: Человек, в связи с общею жизнью человечества, представляется подчиненным законам, определяющим эту жизнь. Но тот же человек, независимо от этой связи, представляется свободным. Как должна быть рассматриваема прошедшая жизнь народов и человечества, — как произведение свободной или несвободной деятельности людей? вот вопрос истории.

[¶26] Only in our self-confident day of the popularization of knowledge—thanks to that most powerful engine of ignorance, the diffusion of printed matter—has the question of the freedom of will been put on a level on which the question itself cannot exist. In our time the majority of so-called advanced people—that is, the crowd of ignoramuses—have taken the work of the naturalists who deal with one side of the question for a solution of the whole problem.

> Russian: Только в наше самоуверенное время популяризации знаний, благодаря сильнейшему орудию невежества — распространению книгопечатания, вопрос о свободе воли сведен на такую почву, на которой и не может быть самого вопроса. В наше время большинство так называемых передовых людей, т. е. толпа невежд, приняла работы естествоиспытателей, занимающихся одною стороной вопроса, за разрешение всего вопроса.

[¶27] They say and write and print that the soul and freedom do not exist, for the life of man is expressed by muscular movements and muscular movements are conditioned by the activity of the nerves; the soul and free will do not exist because at an unknown period of time we sprang from the apes. They say this, not at all suspecting that thousands of years ago that same law of necessity which with such ardor they are now trying to prove by physiology and comparative zoology was not merely acknowledged by all the religions and all the thinkers, but has never been denied. They do not see that the role of the natural sciences in this matter is merely to serve as an instrument for the illumination of one side of it. For the fact that, from the point of view of observation, reason and the will are merely secretions of the brain, and that man following the general law may have developed from lower animals at some unknown period of time, only explains from a fresh side the truth admitted thousands of years ago by all the religious and philosophic theories—that from the point of view of reason man is subject to the law of necessity; but it does not advance by a hair’s breadth the solution of the question, which has another, opposite, side, based on the consciousness of freedom.

> Russian: Души и свободы нет, потому что жизнь человека выражается мускульными движениями, а мускульные движения обусловливаются нервною деятельностью; души и свободы нет, потому что мы в неизвестный период времени произошли от обезьян, — говорят, пишут и печатают они, вовсе и не подозревая того, что, тысячелетия тому назад, всеми религиями, всеми мыслителями не только признан, но никогда и не был отрицаем тот самый закон необходимости, который с таким старанием они стремятся доказать теперь физиологией и сравнительной зоологией. Они не видят того, что роль естественных наук в этом вопросе состоит только в том, чтобы служить орудием для освещения одной стороны его. Ибо то, что с точки зрения наблюдения, разум и воля суть только отделения (sécrétion) мозга, и то, что человек, следуя общему закону, мог развиться из низших животных в неизвестный период времени, уясняет только с новой стороны тысячелетия тому назад признанную всеми религиями и философскими теориями, истину о том, что с точки зрения разума человек подлежит законам необходимости, но ни на волос не подвигает разрешение вопроса, имеющего другую, противоположную сторону, основанную на сознании свободы.

[¶28] If men descended from the apes at an unknown period of time, that is as comprehensible as that they were made from a handful of earth at a certain period of time (in the first case the unknown quantity is the time, in the second case it is the origin); and the question of how man’s consciousness of freedom is to be reconciled with the law of necessity to which he is subject cannot be solved by comparative physiology and zoology, for in a frog, a rabbit, or an ape, we can observe only the muscular nervous activity, but in man we observe consciousness as well as the muscular and nervous activity.

> Russian: Если люди произошли от обезьян в неизвестный период времени, то это столь же понятно, как и то, что люди произошли от горсти земли в известный период времени (в первом случае X есть время, во втором происхождение), и вопрос о том, каким образом соединяется сознание свободы человека с законом необходимости, которому подлежит человек, не может быть разрешен сравнительною физиологией и зоологией, ибо в лягушке, кролике и обезьяне мы можем наблюдать только мускульно-нервную деятельность, а в человеке — и мускульно-нервную деятельность, и сознание.

[¶29] The naturalists and their followers, thinking they can solve this question, are like plasterers set to plaster one side of the walls of a church who, availing themselves of the absence of the chief superintendent of the work, should in an access of zeal plaster over the windows, icons, woodwork, and still unbuttressed walls, and should be delighted that from their point of view as plasterers, everything is now so smooth and regular.

> Russian: Естествоиспытатели и их поклонники, думающие разрешать вопрос этот, подобны штукатурам, которых бы приставили заштукатурить одну сторону стены церкви и которые, пользуясь отсутствием главного распорядителя работ, в порыве усердия, замазывали бы своею штукатуркой и окна, и образа, и леса, и неутвержденные еще стены и радовались бы на то, как с их штукатурной точки зрения все выходит ровно и гладко.

## 357. Second Epilogue · Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/357/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/357/#p-N

[¶0] For the solution of the question of free will or inevitability, history has this advantage over other branches of knowledge in which the question is dealt with, that for history this question does not refer to the essence of man’s free will but its manifestation in the past and under certain conditions.

> Russian: Разрешение вопроса о свободе и необходимости для истории, перед другими отраслями знания, в которых разрешался этот вопрос, имеет то преимущество, что для истории вопрос этот относится не к самой сущности воли человека, а к представлению о проявлении этой воли в прошедшем и в известных условиях.

[¶1] In regard to this question, history stands to the other sciences as experimental science stands to abstract science.

> Russian: История, по разрешению этого вопроса, становится к другим наукам в положение науки опытной к наукам умозрительным.

[¶2] The subject for history is not man’s will itself but our presentation of it.

> Russian: История своим предметом имеет не самую волю человека, а наше представление о ней.

[¶3] And so for history, the insoluble mystery presented by the incompatibility of free will and inevitability does not exist as it does for theology, ethics, and philosophy. History surveys a presentation of man’s life in which the union of these two contradictions has already taken place.

> Russian: И потому для истории не существует, как для богословия, этики и философии, неразрешимой тайны о соединении свободы и необходимости. История рассматривает представление о жизни человека, в котором соединение этих двух противоречий уже совершилось.

[¶4] In actual life each historic event, each human action, is very clearly and definitely understood without any sense of contradiction, although each event presents itself as partly free and partly compulsory.

> Russian: В действительной жизни каждое историческое событие, каждое действие человека понимается весьма ясно и определенно, без ощущения малейшего противоречия, несмотря на то, что каждое событие представляется частию свободным, частию необходимым.

[¶5] To solve the question of how freedom and necessity are combined and what constitutes the essence of these two conceptions, the philosophy of history can and should follow a path contrary to that taken by other sciences. Instead of first defining the conceptions of freedom and inevitability in themselves, and then ranging the phenomena of life under those definitions, history should deduce a definition of the conception of freedom and inevitability themselves from the immense quantity of phenomena of which it is cognizant and that always appear dependent on these two elements.

> Russian: Для разрешения вопроса о том, как соединяются свобода и необходимость, и что составляет сущность этих двух понятий, философия истории может и должна итти путем противным тому, по которому шли другие науки. Вместо того чтобы, определив в самих себе понятия о свободе и о необходимости, под составленные определения подводить явления жизни, история из огромного количества подлежащих ей явлений, всегда представляющихся в зависимости от свободы и необходимости, должна вывести определение самих понятий о свободе и о необходимости.

[¶6] Whatever presentation of the activity of many men or of an individual we may consider, we always regard it as the result partly of man’s free will and partly of the law of inevitability.

> Russian: Какое бы мы ни рассматривали представление о деятельности многих людей или одного человека, мы понимаем ее не иначе, как произведением отчасти свободы человека, отчасти законов необходимости.

[¶7] Whether we speak of the migration of the peoples and the incursions of the barbarians, or of the decrees of Napoleon III, or of someone’s action an hour ago in choosing one direction out of several for his walk, we are unconscious of any contradiction. The degree of freedom and inevitability governing the actions of these people is clearly defined for us.

> Russian: Говорим ли мы о переселении народов и набегах варваров, или о распоряжениях Наполеона III, или о поступке человека, совершенном час тому назад и состоящем в том, что из нескольких направлений прогулки он выбрал одно, мы не видим ни малейшего противоречия. Мера свободы и необходимости, руководившей поступками этих людей, ясно определена для нас.

[¶8] Our conception of the degree of freedom often varies according to differences in the point of view from which we regard the event, but every human action appears to us as a certain combination of freedom and inevitability. In every action we examine we see a certain measure of freedom and a certain measure of inevitability. And always the more freedom we see in any action the less inevitability do we perceive, and the more inevitability the less freedom.

> Russian: Весьма часто представление о большей или меньшей свободе различно, смотря по различной точке зрения, с которой мы рассматриваем явление; но, всегда одинаково, каждое действие человека представляется нам не иначе, как известным соединением свободы и необходимости. В каждом рассматриваемом действии мы видим известную долю свободы и известную долю необходимости. И всегда, чем более в каком бы то ни было действии мы видим свободы, тем менее необходимости; и чем более необходимости, тем менее свободы.

[¶9] The proportion of freedom to inevitability decreases and increases according to the point of view from which the action is regarded, but their relation is always one of inverse proportion.

> Russian: Отношение свободы к необходимости уменьшается и увеличивается, смотря по той точке зрения, с которой рассматривается поступок; но отношение это всегда остается обратно пропорциональным.

[¶10] A sinking man who clutches at another and drowns him; or a hungry mother exhausted by feeding her baby, who steals some food; or a man trained to discipline who on duty at the word of command kills a defenseless man—seem less guilty, that is, less free and more subject to the law of necessity, to one who knows the circumstances in which these people were placed, and more free to one who does not know that the man was himself drowning, that the mother was hungry, that the soldier was in the ranks, and so on. Similarly a man who committed a murder twenty years ago and has since lived peaceably and harmlessly in society seems less guilty and his action more due to the law of inevitability, to someone who considers his action after twenty years have elapsed than to one who examined it the day after it was committed. And in the same way every action of an insane, intoxicated, or highly excited man appears less free and more inevitable to one who knows the mental condition of him who committed the action, and seems more free and less inevitable to one who does not know it. In all these cases the conception of freedom is increased or diminished and the conception of compulsion is correspondingly decreased or increased, according to the point of view from which the action is regarded. So that the greater the conception of necessity the smaller the conception of freedom and vice versa.

> Russian: Человек тонущий, который хватается за другого и потопляет его, или изнуренная кормлением ребенка голодная мать, крадущая пищу, или человек, приученный к дисциплине, который по команде в строю убивает беззащитного человека, представляются менее виновными, т. е. менее свободными и более подлежащими закону необходимости, тому, кто знает те условия, в которых находились эти люди, и более свободными тому, кто не знает, что тот человек сам тонул, что мать была голодна, солдат был в строю и т. д. Точно так же человек, 20 лет тому назад совершивший убийство и после того спокойно и безвредно живший в обществе, представляется менее виновным; поступок его, — более подлежавшим закону необходимости для того, кто рассматривает его поступок по истечении 20 лет, и более свободным тому, кто рассматривал тот же поступок через день после того, как он был совершен. И точно так же каждый поступок человека сумасшедшего, пьяного или сильно возбужденного представляется менее свободным и более необходимым тому, кто знает душевное состояние того, кто совершил поступок, и более свободным и менее необходимым тому, кто этого не знает. — Во всех этих случаях увеличивается или уменьшается понятие о свободе, и, соответственно тому, уменьшается или увеличивается понятие о необходимости, смотря по той точке зрения, с которой рассматривается поступок. Так что чем бòльшая представляется необходимость, тем мèньшая представляется свобода. И наоборот.

[¶11] Religion, the common sense of mankind, the science of jurisprudence, and history itself understand alike this relation between necessity and freedom.

> Russian: Религия, здравый смысл человечества, науки права и сама история одинаково понимают это отношение между необходимостью и свободой.

[¶12] All cases without exception in which our conception of freedom and necessity is increased and diminished depend on three considerations:

> Russian: Все без исключения случаи, в которых увеличивается и уменьшается наше представление о свободе и о необходимости, имеют только три основания:

[¶13] (1) The relation to the external world of the man who commits the deeds.

> Russian: 1) Отношение человека, совершившего поступок, к внешнему миру,

[¶14] (2) His relation to time.

> Russian: 2) ко времени и

[¶15] (3) His relation to the causes leading to the action.

> Russian: 3) к причинам, произведшим поступок.

[¶16] The first consideration is the clearness of our perception of the man’s relation to the external world and the greater or lesser clearness of our understanding of the definite position occupied by the man in relation to everything coexisting with him. This is what makes it evident that a drowning man is less free and more subject to necessity than one standing on dry ground, and that makes the actions of a man closely connected with others in a thickly populated district, or of one bound by family, official, or business duties, seem certainly less free and more subject to necessity than those of a man living in solitude and seclusion.

> Russian: Первое основание есть бòльшее или мèньшее видимое нами отношение человека к внешнему миру, более или менее ясное понятие о том определенном месте, которое занимает каждый человек по отношению ко всему, одновременно с ним существующему. Это есть то основание, вследствие которого очевидно, что тонущий человек менее свободен и более подлежит необходимости, чем человек, стоящий на суше; то основание, вследствие которого действия человека, живущего в тесной связи с другими людьми в густо-населенной местности, действия человека связанного семьей, службой, предприятиями, представляются несомненно менее свободными и более подлежащими необходимости, чем действия человека одинокого и уединенного.

[¶17] If we consider a man alone, apart from his relation to everything around him, each action of his seems to us free. But if we see his relation to anything around him, if we see his connection with anything whatever—with a man who speaks to him, a book he reads, the work on which he is engaged, even with the air he breathes or the light that falls on the things about him—we see that each of these circumstances has an influence on him and controls at least some side of his activity. And the more we perceive of these influences the more our conception of his freedom diminishes and the more our conception of the necessity that weighs on him increases.

> Russian: Если мы рассматриваем человека одного, без отношения его ко всему окружающему, то каждое действие его представляется нам свободным. Но если мы видим хоть какое-нибудь отношение его к тому, чтò окружает его, если мы видим связь его с чем бы то ни было, с человеком, который говорит с ним, с книгой, которую он читает, с трудом, которым он занят, даже с воздухом, который его окружает, с светом даже, который падает на окружающие его предметы, мы видим, что каждое из этих условий имеет на него влияние и руководит хотя одною стороной его деятельности. И на столько, на сколько мы видим этих влияний, на столько уменьшается наше представление о его свободе и увеличивается представление о необходимости, которой он подлежит.

[¶18] The second consideration is the more or less evident time relation of the man to the world and the clearness of our perception of the place the man’s action occupies in time. That is the ground which makes the fall of the first man, resulting in the production of the human race, appear evidently less free than a man’s entry into marriage today. It is the reason why the life and activity of people who lived centuries ago and are connected with me in time cannot seem to me as free as the life of a contemporary, the consequences of which are still unknown to me.

> Russian: 2) Второе основание есть: бòльшее или мèньшее видимое временное отношение человека к миру: более или менее ясное понятие о том месте, которое действие человека занимает во времени. Это есть то основание, вследствие которого падение первого человека, имевшее своим последствием происхождение рода человеческого, представляется очевидно менее свободным, чем вступление в брак современного человека. Это есть то основание, вследствие которого жизнь и деятельность людей, живших века тому назад, и связанная со мною во времени, не может представляться мне столь свободною, как жизнь современная, последствия которой мне еще неизвестны.

[¶19] The degree of our conception of freedom or inevitability depends in this respect on the greater or lesser lapse of time between the performance of the action and our judgment of it.

> Russian: Постепенность представления о бòльшей или меньшей свободе и необходимости в этом отношении зависит от бòльшего или мèньшего промежутка времени от совершения поступка до суждения о нем.

[¶20] If I examine an act I performed a moment ago in approximately the same circumstances as those I am in now, my action appears to me undoubtedly free. But if I examine an act performed a month ago, then being in different circumstances, I cannot help recognizing that if that act had not been committed much that resulted from it—good, agreeable, and even essential—would not have taken place. If I reflect on an action still more remote, ten years ago or more, then the consequences of my action are still plainer to me and I find it hard to imagine what would have happened had that action not been performed. The farther I go back in memory, or what is the same thing the farther I go forward in my judgment, the more doubtful becomes my belief in the freedom of my action.

> Russian: Если я рассматриваю поступок, совершенный мною минуту тому назад, при приблизительно тех же самых условиях, при которых я нахожусь теперь, мой поступок представляется мне несомненно свободным. Но если я обсуживаю поступок, совершенный месяц тому назад, то, находясь в других условиях, я невольно признаю, что если бы поступок этот не был совершен, — многое полезное, приятное и даже необходимое, вытекшее из этого поступка, не имело бы места. Если я перенесусь воспоминанием к поступку еще более отдаленному, за десять лет и далее, то последствия моего поступка представятся мне еще очевиднее; и мне трудно будет представить себе, чтò бы было, если бы не было поступка. Чем дальше назад буду я переноситься воспоминаниями, или, чтò то же самое, вперед суждением, тем рассуждение мое о свободе поступка будет становиться сомнительнее.

[¶21] In history we find a very similar progress of conviction concerning the part played by free will in the general affairs of humanity. A contemporary event seems to us to be indubitably the doing of all the known participants, but with a more remote event we already see its inevitable results which prevent our considering anything else possible. And the farther we go back in examining events the less arbitrary do they appear.

> Russian: Точно ту же прогрессию убедительности об участии свободной воли в общих делах человечества мы находим и в истории. Совершившееся современное событие представляется нам несомненно произведением всех известных людей; но в событии более отдаленном мы видим уже его неизбежные последствия, помимо которых мы ничего другого не можем представить. И чем дальше переносимся мы назад в рассматривании событий, тем менее они нам представляются произвольными.

[¶22] The Austro-Prussian war appears to us undoubtedly the result of the crafty conduct of Bismarck, and so on. The Napoleonic wars still seem to us, though already questionably, to be the outcome of their heroes’ will. But in the Crusades we already see an event occupying its definite place in history and without which we cannot imagine the modern history of Europe, though to the chroniclers of the Crusades that event appeared as merely due to the will of certain people. In regard to the migration of the peoples it does not enter anyone’s head today to suppose that the renovation of the European world depended on Attila’s caprice. The farther back in history the object of our observation lies, the more doubtful does the free will of those concerned in the event become and the more manifest the law of inevitability.

> Russian: Австро-прусская война представляется нам несомненным последствием действий хитрого Бисмарка и т. п. Наполеоновские войны, хотя уже сомнительно, но еще представляются нам произведениями воли героев; но в крестовых походах мы уже видим событие, определенно занимающее свое место и без которого не мыслима новая история Европы, хотя точно так же для летописцев крестовых походов событие это представлялось только произведением воли некоторых лиц. Когда дело идет о переселении народов, никому уже в наше время не приходит в голову, чтобы от произвола Аттилы зависело обновить европейский мир. Чем дальше назад мы переносим в истории предмет наблюдения, тем сомнительнее становится свобода людей, производивших события, и тем очевиднее закон необходимости.

[¶23] The third consideration is the degree to which we apprehend that endless chain of causation inevitably demanded by reason, in which each phenomenon comprehended, and therefore man’s every action, must have its definite place as a result of what has gone before and as a cause of what will follow.

> Russian: 3) Третье основание есть бòльшая или мèньшая доступность для нас той бесконечной связи причин, которая составляет неизбежное требование разума, и в которой каждое понимаемое явление, и потому каждое действие человека, должно иметь свое определенное место, как следствие для предыдущих и как причина для последующих.

[¶24] The better we are acquainted with the physiological, psychological, and historical laws deduced by observation and by which man is controlled, and the more correctly we perceive the physiological, psychological, and historical causes of the action, and the simpler the action we are observing and the less complex the character and mind of the man in question, the more subject to inevitability and the less free do our actions and those of others appear.

> Russian: Это есть то основание, вследствие которого действия наши и других людей представляются нам, с одной стороны, тем более свободными и менее подлежащими необходимости, чем более известны нам те выведенные из наблюдения физиологические, психологические и исторические законы, которым подлежит человек, и чем вернее усмотрена нами физиологическая, психологическая или историческая причина действия; с другой стороны, чем проще самое наблюдаемое действие и чем несложнее характером и умом тот человек, действие которого мы рассматриваем.

[¶25] When we do not at all understand the cause of an action, whether a crime, a good action, or even one that is simply nonmoral, we ascribe a greater amount of freedom to it. In the case of a crime we most urgently demand the punishment for such an act; in the case of a virtuous act we rate its merit most highly. In an indifferent case we recognize in it more individuality, originality, and independence. But if even one of the innumerable causes of the act is known to us we recognize a certain element of necessity and are less insistent on punishment for the crime, or the acknowledgment of the merit of the virtuous act, or the freedom of the apparently original action. That a criminal was reared among malefactors mitigates his fault in our eyes. The self-sacrifice of a father or mother, or self-sacrifice with the possibility of a reward, is more comprehensible than gratuitous self-sacrifice, and therefore seems less deserving of sympathy and less the result of free will. The founder of a sect or party, or an inventor, impresses us less when we know how or by what the way was prepared for his activity. If we have a large range of examples, if our observation is constantly directed to seeking the correlation of cause and effect in people’s actions, their actions appear to us more under compulsion and less free the more correctly we connect the effects with the causes. If we examined simple actions and had a vast number of such actions under observation, our conception of their inevitability would be still greater. The dishonest conduct of the son of a dishonest father, the misconduct of a woman who had fallen into bad company, a drunkard’s relapse into drunkenness, and so on are actions that seem to us less free the better we understand their cause. If the man whose actions we are considering is on a very low stage of mental development, like a child, a madman, or a simpleton—then, knowing the causes of the act and the simplicity of the character and intelligence in question, we see so large an element of necessity and so little free will that as soon as we know the cause prompting the action we can foretell the result.

> Russian: Когда мы совершенно не понимаем причины поступка, всё равно — в случае ли злодейства, доброго дела или даже безразличного по добру и злу поступка, мы в таком поступке признаем наибольшую долю свободы. В случае злодейства, мы более всего требуем за такой поступок наказания; в случае доброго дела, более всего ценим такой поступок. В безразличном случае признаем наибольшую индивидуальность, оригинальность, свободу. Но если хоть одна из бесчисленных причин известна нам, мы признаем уже известную долю необходимости и менее требуем возмездия за преступление, менее признаем заслуги в добродетельном поступке, менее свободы в казавшемся оригинальным поступке. То, что преступник был воспитан в среде злодеев, уже смягчает его вину. Самоотвержение отца, матери, самоотвержение с возможностью награды более понятно, чем беспричинное самоотвержение, и потому представляется менее заслуживающим сочувствия, менее свободным. Основатель секты, партии, изобретатель менее удивляют нас, когда мы знаем, как и чем была подготовлена его деятельность. Если мы имеем большой ряд опытов, если наблюдение наше постоянно направлено на отыскание соотношений в действиях людей между причинами и следствиями, то действия людей представляются нам тем более необходимыми и тем менее свободными, чем вернее мы связываем последствия с причинами. Если рассматриваемые действия просты, и мы для наблюдения имели огромное количество таких действий, то представление наше об их необходимости будет еще полнее. Бесчестный поступок сына бесчестного отца, дурное поведение женщины, попавшей в известную среду, возвращение к пьянству пьяницы и т. п. суть поступки, которые тем менее представляются нам свободными, чем понятнее для нас их причина. Если же и самый человек, действие которого мы рассматриваем, стоит на самой низкой степени развития ума, как ребенок, сумасшедший, дурачек, то мы, зная причины действия и несложность характера и ума, уже видим столь большую долю необходимости и столь малую свободы, что как скоро нам известна причина, долженствующая произвести действие, мы можем предсказать поступок.

[¶26] On these three considerations alone is based the conception of irresponsibility for crimes and the extenuating circumstances admitted by all legislative codes. The responsibility appears greater or less according to our greater or lesser knowledge of the circumstances in which the man was placed whose action is being judged, and according to the greater or lesser interval of time between the commission of the action and its investigation, and according to the greater or lesser understanding of the causes that led to the action.

> Russian: Только на этих трех основаниях строятся существующая во всех законодательствах невменяемость преступлений и уменьшающие вину обстоятельства. Вменяемость представляется бòльшею или меньшею, смотря по бòльшему или меньшему знанию условий, в которых находился человек, поступок которого обсуживается, по бòльшему или меньшему промежутку времени от совершения поступка до суждения о нем и по бòльшему или меньшему пониманию причин поступка.

## 358. Second Epilogue · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/358/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/358/#p-N

[¶0] Thus our conception of free will and inevitability gradually diminishes or increases according to the greater or lesser connection with the external world, the greater or lesser remoteness of time, and the greater or lesser dependence on the causes in relation to which we contemplate a man’s life.

> Russian: Итак, представление наше о свободе и необходимости постепенно уменьшается и увеличивается, смотря по большей или меньшей связи с внешним миром, по бòльшему или меньшему отдалению времени и бòльшей или меньшей зависимости от причин, в которых мы рассматриваем явление жизни человека.

[¶1] So that if we examine the case of a man whose connection with the external world is well known, where the time between the action and its examination is great, and where the causes of the action are most accessible, we get the conception of a maximum of inevitability and a minimum of free will. If we examine a man little dependent on external conditions, whose action was performed very recently, and the causes of whose action are beyond our ken, we get the conception of a minimum of inevitability and a maximum of freedom.

> Russian: Так что, если мы рассматриваем такое положение человека, в котором связь его с внешним миром наиболее известна, период времени суждения от времени совершения поступка наибольший и причины поступка наидоступнейшие, то мы получаем представление о наибольшей необходимости и наименьшей свободе. Если же мы рассматриваем человека в наименьшей зависимости от внешних условий; если действие его совершено в ближайший момент к настоящему, и причины его действия нам недоступны, то мы получим представление о наименьшей необходимости и наибольшей свободе.

[¶2] In neither case—however we may change our point of view, however plain we may make to ourselves the connection between the man and the external world, however inaccessible it may be to us, however long or short the period of time, however intelligible or incomprehensible the causes of the action may be—can we ever conceive either complete freedom or complete necessity.

> Russian: Но ни в том, ни в другом случае, как бы мы ни изменяли нашу точку зрения, как бы ни уясняли себе ту связь, в которой находится человек с внешним миром, или как бы ни доступна она нам казалась, как бы ни удлиняли или укорачивали период времени, как бы понятны или непостижимы ни были для нас причины, мы никогда не можем себе представить ни полной свободы, ни полной необходимости.

[¶3] (1) To whatever degree we may imagine a man to be exempt from the influence of the external world, we never get a conception of freedom in space. Every human action is inevitably conditioned by what surrounds him and by his own body. I lift my arm and let it fall. My action seems to me free; but asking myself whether I could raise my arm in every direction, I see that I raised it in the direction in which there was least obstruction to that action either from things around me or from the construction of my own body. I chose one out of all the possible directions because in it there were fewest obstacles. For my action to be free it was necessary that it should encounter no obstacles. To conceive of a man being free we must imagine him outside space, which is evidently impossible.

> Russian: 1) Как бы мы ни представляли себе человека исключенным от влияний внешнего мира, мы никогда не получим понятия о свободе в пространстве. Всякое действие человека неизбежно обусловлено самым телом человека, и тем чтò окружает его. Я поднимаю руку и опускаю ее. Действие мое кажется мне свободным; но спрашивая себя: могли я по всем направлениям поднять руку, я вижу, что я поднял руку по тому направлению, по которому для этого действия было менее препятствий, находящихся как в телах, меня окружающих, так и в устройстве моего тела. Если из всех возможных направлений я выбрал одно, то я выбрал его потому, что по этому направлению было меньше препятствий. Для того чтобы действие мое было свободным, необходимо, чтобы оно не встречало себе никаких препятствий. Для того, чтобы представить себе человека свободным, мы должны представить его себе вне пространства, чтò очевидно невозможно.

[¶4] (2) However much we approximate the time of judgment to the time of the deed, we never get a conception of freedom in time. For if I examine an action committed a second ago I must still recognize it as not being free, for it is irrevocably linked to the moment at which it was committed. Can I lift my arm? I lift it, but ask myself: could I have abstained from lifting my arm at the moment that has already passed? To convince myself of this I do not lift it the next moment. But I am not now abstaining from doing so at the first moment when I asked the question. Time has gone by which I could not detain, the arm I then lifted is no longer the same as the arm I now refrain from lifting, nor is the air in which I lifted it the same that now surrounds me. The moment in which the first movement was made is irrevocable, and at that moment I could make only one movement, and whatever movement I made would be the only one. That I did not lift my arm a moment later does not prove that I could have abstained from lifting it then. And since I could make only one movement at that single moment of time, it could not have been any other. To imagine it as free, it is necessary to imagine it in the present, on the boundary between the past and the future—that is, outside time, which is impossible.

> Russian: 2) Как бы мы ни приближали время суждения ко времени поступка, мы никогда не получим понятия свободы во времени. Ибо если я рассматриваю поступок, совершенный секунду тому назад, я всё-таки должен признать несвободу поступка, так как поступок закован тем моментом времени, в котором он совершен. Могу ли я поднять руку? Я поднимаю ее; но спрашиваю себя: мог ли я не поднять руки в тот прошедший уже момент времени? Чтобы убедиться в этом, я в следующий момент не поднимаю руки. Но я не поднял руки не в тот первый момент, когда я спросил себя о свободе. Прошло время, удержать которое было не в моей власти, и та рука, которую я тогда поднял, и тот воздух, в котором я тогда сделал то движение, уже не тог воздух, который теперь окружает меня, и не та рука, которою я теперь не делаю движения. Тот момент, в который совершилось первое движение, невозвратим, и в тот момент я мог сделать только одно движение, и какое бы я ни сделал движение, движение это могло быть только одно. То, что я в следующую минуту не поднял руки, не доказало того, что я мог не поднять ее. И так как движение мое могло быть только одно, в один момент времени, то оно и не могло быть другое. Для того чтобы представить его себе свободным, надо представить его себе в настоящем, в грани прошедшего и будущего, т. е. вне времени, чтò невозможно.

[¶5] (3) However much the difficulty of understanding the causes may be increased, we never reach a conception of complete freedom, that is, an absence of cause. However inaccessible to us may be the cause of the expression of will in any action, our own or another’s, the first demand of reason is the assumption of and search for a cause, for without a cause no phenomenon is conceivable. I raise my arm to perform an action independently of any cause, but my wish to perform an action without a cause is the cause of my action.

> Russian: 3) Как бы ни увеличивалась трудность постижения причины, мы никогда не придем к представлению полной свободы, т. е. к отсутствию причины. Как бы ни была непостижима для нас причина выражения воли в каком бы то ни было нашем или чужом поступке, первое требование ума есть предположение и отыскание причины, без которой немыслимо никакое явление. Я поднимаю руку с тем, чтобы совершить поступок, независимый от всякой причины, но то, что я хочу совершить поступок, не имеющий причины, есть причина моего поступка.

[¶6] But even if—imagining a man quite exempt from all influences, examining only his momentary action in the present, unevoked by any cause—we were to admit so infinitely small a remainder of inevitability as equaled zero, we should even then not have arrived at the conception of complete freedom in man, for a being uninfluenced by the external world, standing outside of time and independent of cause, is no longer a man.

> Russian: Но даже если бы, представив себе человека совершенно исключенного от всех влияний, рассматривая только его мгновенный поступок настоящего и предполагая, что он не вызван никакою причиною, мы допустили бесконечно малый остаток необходимости равным нулю, мы бы и тогда не пришли к понятию о полной свободе человека; ибо существо, не принимающее на себя влияний внешнего мира, находящееся вне времени и не зависящее от причин, уже не есть человек.

[¶7] In the same way we can never imagine the action of a man quite devoid of freedom and entirely subject to the law of inevitability.

> Russian: Точно так же мы никогда не можем представить себе действия человека, которое происходило бы без участия свободы и подлежало только закону необходимости.

[¶8] (1) However we may increase our knowledge of the conditions of space in which man is situated, that knowledge can never be complete, for the number of those conditions is as infinite as the infinity of space. And therefore so long as not all the conditions influencing men are defined, there is no complete inevitability but a certain measure of freedom remains.

> Russian: 1) Как бы ни увеличивалось наше знание тех пространственных условий, в которых находится человек, знание это никогда не может быть полное, так как число этих условий бесконечно, велико так же, как бесконечно пространство. И потому как скоро определены не все условия, не все влияния на человека, то и нет полной необходимости, а есть известная доля свободы.

[¶9] (2) However we may prolong the period of time between the action we are examining and the judgment upon it, that period will be finite, while time is infinite, and so in this respect too there can never be absolute inevitability.

> Russian: 2) Как бы мы ни удлиняли период времени от того явления, которое мы рассматриваем, до времени суждения, период этот будет конечен, а время бесконечно, а потому и в этом отношении никогда не может быть полной необходимости.

[¶10] (3) However accessible may be the chain of causation of any action, we shall never know the whole chain since it is endless, and so again we never reach absolute inevitability.

> Russian: 3) Как бы ни была доступна цепь причин какого бы то ни было поступка, мы никогда не будем знать всей цепи, так как она бесконечна, и опять никогда не получим полной необходимости.

[¶11] But besides this, even if, admitting the remaining minimum of freedom to equal zero, we assumed in some given case—as for instance in that of a dying man, an unborn babe, or an idiot—complete absence of freedom, by so doing we should destroy the very conception of man in the case we are examining, for as soon as there is no freedom there is also no man. And so the conception of the action of a man subject solely to the law of inevitability without any element of freedom is just as impossible as the conception of a man’s completely free action.

> Russian: Но, кроме того, если бы даже, допустив остаток наименьшей свободы равным нулю, мы бы признали в каком-нибудь случае, как, например, в умирающем человеке, в зародыше, в идиоте, полное отсутствие свободы, мы бы тем самым уничтожили самое понятие о человеке, которое мы рассматриваем; ибо как только нет свободы, нет и человека. И потому представление о действии человека, подлежащем одному закону необходимости, без малейшего остатка свободы, так же невозможно, как и представление о вполне свободном действии человека.

[¶12] And so to imagine the action of a man entirely subject to the law of inevitability without any freedom, we must assume the knowledge of an infinite number of space relations, an infinitely long period of time, and an infinite series of causes.

> Russian: Итак, для того чтобы представить себе действие человека, подлежащее одному закону необходимости, без свободы, мы должны допустить знание бесконечного количества пространственных условий, бесконечно великого периода времени и бесконечного ряда причин.

[¶13] To imagine a man perfectly free and not subject to the law of inevitability, we must imagine him all alone, beyond space, beyond time, and free from dependence on cause.

> Russian: Для того чтобы представить себе человека совершенно свободного, не подлежащего закону необходимости, мы должны представить его себе одного вне пространства, вне времени и вне зависимости от причин.

[¶14] In the first case, if inevitability were possible without freedom we should have reached a definition of inevitability by the laws of inevitability itself, that is, a mere form without content.

> Russian: В первом случае, если бы возможна была необходимость без свободы, мы бы пришли к определению закона необходимости тою же необходимостью, т. е. к одной форме без содержания.

[¶15] In the second case, if freedom were possible without inevitability we should have arrived at unconditioned freedom beyond space, time, and cause, which by the fact of its being unconditioned and unlimited would be nothing, or mere content without form.

> Russian: Во втором случае, если бы возможна была свобода без необходимости, мы бы пришли к безусловной свободе вне пространства, времени и причин, которая потому самому, что была бы безусловна и ничем не ограничивалась, была бы ничто или одно содержание без формы.

[¶16] We should in fact have reached those two fundamentals of which man’s whole outlook on the universe is constructed—the incomprehensible essence of life, and the laws defining that essence.

> Russian: Мы бы пришли вообще к тем двум основаниям, из которых складывается всё миросозерцание человека — к непостижимой сущности жизни и к законам, определяющим эту сущность.

[¶17] Reason says: (1) space with all the forms of matter that give it visibility is infinite, and cannot be imagined otherwise. (2) Time is infinite motion without a moment of rest and is unthinkable otherwise. (3) The connection between cause and effect has no beginning and can have no end.

> Russian: Разум говорит: 1) Пространство со всеми формами, которые дает ему видимость его — материя — бесконечно и не может быть мыслимо иначе. 2) Время есть бесконечное движение без одного момента покоя, и оно не может быть мыслимо иначе. 3) Связь причин и последствий не имеет начала и не может иметь конца.

[¶18] Consciousness says: (1) I alone am, and all that exists is but me, consequently I include space. (2) I measure flowing time by the fixed moment of the present in which alone I am conscious of myself as living, consequently I am outside time. (3) I am beyond cause, for I feel myself to be the cause of every manifestation of my life.

> Russian: Сознание говорит: 1) Я один, и всё, чтó существует, есть только я; следовательно, я включаю пространство; 2) я меряю бегущее время неподвижным моментом настоящего, в котором одном я сознаю себя живущим; следовательно, я вне времени, и 3) я вне причины, ибо я чувствую себя причиной всякого проявления своей жизни.

[¶19] Reason gives expression to the laws of inevitability. Consciousness gives expression to the essence of freedom.

> Russian: Разум выражает законы необходимости. Сознание выражает сущность свободы.

[¶20] Freedom not limited by anything is the essence of life, in man’s consciousness. Inevitability without content is man’s reason in its three forms.

> Russian: Свобода, ничем не ограниченная, есть сущность жизни в сознании человека. Необходимость без содержания есть разум человека с его тремя формами.

[¶21] Freedom is the thing examined. Inevitability is what examines. Freedom is the content. Inevitability is the form.

> Russian: Свобода есть то, чтò рассматривается. Необходимость есть то, чтó рассматривает. Свобода есть содержание. Необходимость есть форма.

[¶22] Only by separating the two sources of cognition, related to one another as form to content, do we get the mutually exclusive and separately incomprehensible conceptions of freedom and inevitability.

> Russian: Только при разъединении двух источников познавания, относящихся друг к другу как форма к содержанию, получаются отдельно, взаимно исключающиеся и непостижимые понятия о свободе и о необходимости.

[¶23] Only by uniting them do we get a clear conception of man’s life.

> Russian: Только при соединении их получается ясное представление о жизни человека.

[¶24] Apart from these two concepts which in their union mutually define one another as form and content, no conception of life is possible.

> Russian: Вне этих двух взаимно определяющихся в соединении своем, — как форма с содержанием, — понятий, невозможно никакое представление жизни.

[¶25] All that we know of the life of man is merely a certain relation of free will to inevitability, that is, of consciousness to the laws of reason.

> Russian: Всё, чтò мы знаем о жизни людей, есть только известное отношение свободы к необходимости, т. е. сознания к законам разума.

[¶26] All that we know of the external world of nature is only a certain relation of the forces of nature to inevitability, or of the essence of life to the laws of reason.

> Russian: Всё, чтò мы знаем о внешнем мире природы, есть только известное отношение сил природы к необходимости, или сущности жизни к законам разума.

[¶27] The great natural forces lie outside us and we are not conscious of them; we call those forces gravitation, inertia, electricity, animal force, and so on, but we are conscious of the force of life in man and we call that freedom.

> Russian: Силы жизни природы лежат вне нас и не сознаваемы нами, и мы называем эти силы тяготением, инерцией, электричеством, животною силой и т. д.; но сила жизни человека сознаваема нами, и мы называем ее свободой.

[¶28] But just as the force of gravitation, incomprehensible in itself but felt by every man, is understood by us only to the extent to which we know the laws of inevitability to which it is subject (from the first knowledge that all bodies have weight, up to Newton’s law), so too the force of free will, incomprehensible in itself but of which everyone is conscious, is intelligible to us only in as far as we know the laws of inevitability to which it is subject (from the fact that every man dies, up to the knowledge of the most complex economic and historic laws).

> Russian: Но точно так же, как непостижимая сама в себе сила тяготенья, ощущаемая всяким человеком, только на столько понятна нам, на сколько мы знаем законы необходимости, которой она подлежит (от первого знания, что все тела тяжелы, до закона Ньютона), точно так же и непостижимая, сама в себе, сила свободы, сознаваемая каждым, только на столько понятна нам, на сколько мы знаем законы необходимости, которым она подлежит (начиная от того, что всякий человек умирает и до знания самых сложных экономических или исторических законов).

[¶29] All knowledge is merely a bringing of this essence of life under the laws of reason.

> Russian: Всякое знание есть только подведение сущности жизни под законы разума.

[¶30] Man’s free will differs from every other force in that man is directly conscious of it, but in the eyes of reason it in no way differs from any other force. The forces of gravitation, electricity, or chemical affinity are only distinguished from one another in that they are differently defined by reason. Just so the force of man’s free will is distinguished by reason from the other forces of nature only by the definition reason gives it. Freedom, apart from necessity, that is, apart from the laws of reason that define it, differs in no way from gravitation, or heat, or the force that makes things grow; for reason, it is only a momentary undefinable sensation of life.

> Russian: Свобода человека отличается от всякой другой силы тем, что сила эта сознаваема человеком; но для разума она ничем не отличается от всякой другой силы. Сила тяготенья, электричества или химического сродства только тем и отличаются друг от друга, что силы эти различно определены разумом. Точно так же сила свободы человека для разума отличается от других сил природы только тем определением, которое ей дает этот разум. Свобода же без необходимости, т. е. без законов разума, определяющих ее, ничем не отличается от тяготенья, или тепла, или силы растительности; — она есть для разума только мгновенное, неопределимое ощущение жизни.

[¶31] And as the undefinable essence of the force moving the heavenly bodies, the undefinable essence of the forces of heat and electricity, or of chemical affinity, or of the vital force, forms the content of astronomy, physics, chemistry, botany, zoology, and so on, just in the same way does the force of free will form the content of history. But just as the subject of every science is the manifestation of this unknown essence of life while that essence itself can only be the subject of metaphysics, even the manifestation of the force of free will in human beings in space, in time, and in dependence on cause forms the subject of history, while free will itself is the subject of metaphysics.

> Russian: И как неопределимая сущность силы, двигающей небесные тела, неопределимая сущность силы тепла, электричества, или силы химического сродства или жизненной силы составляют содержание астрономии, физики, химии, ботаники, зоологии и т. д., точно так же сущность силы свободы составляет содержание истории. Но точно так же, как предмет всякой науки есть проявление этой неизвестной сущности жизни, сама же эта сущность может быть только предметом метафизики, — точно так же проявление силы свободы людей в пространстве, времени и зависимости от причин составляет предмет истории; сама же свобода есть предмет метафизики.

[¶32] In the experimental sciences what we know we call the laws of inevitability, what is unknown to us we call vital force. Vital force is only an expression for the unknown remainder over and above what we know of the essence of life.

> Russian: В науках о живых телах то, чтó известно нам, мы называем законами необходимости; то, что неизвестно нам, мы называем жизненною силою. Жизненная сила есть только выражение неизвестного остатка от того, чтó мы знаем о сущности жизни.

[¶33] So also in history what is known to us we call laws of inevitability, what is unknown we call free will. Free will is for history only an expression for the unknown remainder of what we know about the laws of human life.

> Russian: Точно так же в истории, то, чтò известно нам, мы называем законами необходимости; то, чтò неизвестно, — свободой. Свобода для истории есть только выражение неизвестного остатка от того, чтò мы знаем о законах жизни человека.

## 359. Second Epilogue · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/359/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/359/#p-N

[¶0] History examines the manifestations of man’s free will in connection with the external world in time and in dependence on cause, that is, it defines this freedom by the laws of reason, and so history is a science only in so far as this free will is defined by those laws.

> Russian: История рассматривает проявления свободы человека в связи с внешним миром во времени и в зависимости от причин, т. е. определяет эту свободу законами разума, и потому история только на столько есть наука, на сколько эта свобода определена этими законами.

[¶1] The recognition of man’s free will as something capable of influencing historical events, that is, as not subject to laws, is the same for history as the recognition of a free force moving the heavenly bodies would be for astronomy.

> Russian: Для истории признание свободы людей как силы, могущей влиять на исторические события, т. е. не подчиненной законам, есть то же, чтó для астрономии признание свободной силы движения небесных сил.

[¶2] That assumption would destroy the possibility of the existence of laws, that is, of any science whatever. If there is even a single body moving freely, then the laws of Kepler and Newton are negatived and no conception of the movement of the heavenly bodies any longer exists. If any single action is due to free will, then not a single historical law can exist, nor any conception of historical events.

> Russian: Признание это уничтожает возможность существования законов, т. е. какого бы то ни было знания. Если существует хоть одно свободно двигающееся тело, то не существует более законов Келлера и Ньютона и не существует более никакого представления о движении небесных тел. Если существует один свободный поступок человека, то не существует ни одного исторического закона и никакого представления об исторических событиях.

[¶3] For history, lines exist of the movement of human wills, one end of which is hidden in the unknown but at the other end of which a consciousness of man’s will in the present moves in space, time, and dependence on cause.

> Russian: Для истории существуют линии движения человеческих воль, один конец которых скрывается в неведомом, а на другом конце которых движется в пространстве, во времени и в зависимости от причин сознание свободы людей в настоящем.

[¶4] The more this field of motion spreads out before our eyes, the more evident are the laws of that movement. To discover and define those laws is the problem of history.

> Russian: Чем более раздвигается перед нашими глазами это поприще движения, тем очевиднее законы этого движения. Уловить и определить эти законы составляет задачу истории.

[¶5] From the standpoint from which the science of history now regards its subject on the path it now follows, seeking the causes of events in man’s free will, a scientific enunciation of those laws is impossible, for however man’s free will may be restricted, as soon as we recognize it as a force not subject to law, the existence of law becomes impossible.

> Russian: С той точки зрения, с которой наука смотрит теперь на свой предмет, по тому пути, по которому она идет, отыскивая причины явлений в свободной воле людей, выражение законов для науки невозможно, ибо как бы мы ни ограничивали свободу людей, как только мы ее признали за силу не подлежащую законам, существование закона невозможно.

[¶6] Only by reducing this element of free will to the infinitesimal, that is, by regarding it as an infinitely small quantity, can we convince ourselves of the absolute inaccessibility of the causes, and then instead of seeking causes, history will take the discovery of laws as its problem.

> Russian: Только ограничив эту свободу до бесконечности, т. е. рассматривая ее, как бесконечно малую величину, мы убедимся в совершенной недоступности причин, и тогда, вместо отыскания причин, история поставит своею задачей отыскание законов.

[¶7] The search for these laws has long been begun and the new methods of thought which history must adopt are being worked out simultaneously with the self-destruction toward which—ever dissecting and dissecting the causes of phenomena—the old method of history is moving.

> Russian: Отыскание этих законов уже давно начато, и те новые приемы мышления, которые должна усвоить себе история, вырабатываются одновременно с самоуничтожением, к которому, всё дробя и дробя причины явлений, идет старая история.

[¶8] All human sciences have traveled along that path. Arriving at infinitesimals, mathematics, the most exact of sciences, abandons the process of analysis and enters on the new process of the integration of unknown, infinitely small, quantities. Abandoning the conception of cause, mathematics seeks law, that is, the property common to all unknown, infinitely small, elements.

> Russian: По этому пути шли все науки человеческие. Придя к бесконечно-малому, математика, точнейшая из наук, оставляет процесс дробления и приступает к новому процессу суммования неизвестных бесконечно-малых. Отступая от понятия о причине, математика отыскивает закон, т. е. свойства, общие всем неизвестным бесконечно-малым элементам.

[¶9] In another form but along the same path of reflection the other sciences have proceeded. When Newton enunciated the law of gravity he did not say that the sun or the earth had a property of attraction; he said that all bodies from the largest to the smallest have the property of attracting one another, that is, leaving aside the question of the cause of the movement of the bodies, he expressed the property common to all bodies from the infinitely large to the infinitely small. The same is done by the natural sciences: leaving aside the question of cause, they seek for laws. History stands on the same path. And if history has for its object the study of the movement of the nations and of humanity and not the narration of episodes in the lives of individuals, it too, setting aside the conception of cause, should seek the laws common to all the inseparably interconnected infinitesimal elements of free will.

> Russian: Хотя и в другой форме, но по тому же пути мышления шли и другие науки. Когда Ньютон высказал закон тяготения, он не сказал, что солнце или земля имеет свойство притягивать; он сказал, что всякое тело, от крупнейшего до малейшего, имеет свойство как бы притягивать одно другое, т. е., оставив в стороне вопрос о причине движения тел, он выразил свойство, общее всем телам, от бесконечно-великих до бесконечно-малых. То же делают естественные науки: оставляя вопрос о причине, они отыскивают законы. На том же пути стоѝт и история. И если история имеет предметом изучение движения народов и человечества, а не описание эпизодов из жизни людей, то она должна, отстранив понятие причин, отыскивать законы, общие всем равным и неразрывно связанным между собою бесконечно-малым элементам свободы.

## 360. Second Epilogue · Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/360/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/360/#p-N

[¶0] From the time the law of Copernicus was discovered and proved, the mere recognition of the fact that it was not the sun but the earth that moves sufficed to destroy the whole cosmography of the ancients. By disproving that law it might have been possible to retain the old conception of the movements of the bodies, but without disproving it, it would seem impossible to continue studying the Ptolemaic worlds. But even after the discovery of the law of Copernicus the Ptolemaic worlds were still studied for a long time.

> Russian: С тех пор как найдена и доказана система Коперника, одно признание того, что движется не солнце, а земля, уничтожило всю космографию древних. Можно было, опровергнув систему, удержать старое воззрение на движения тел, но не опровергнув его, нельзя было, казалось, продолжать изучение Птоломеевых миров. Но и после открытия Коперника, Птоломеевы миры еще долго продолжали изучаться.

[¶1] From the time the first person said and proved that the number of births or of crimes is subject to mathematical laws, and that this or that mode of government is determined by certain geographical and economic conditions, and that certain relations of population to soil produce migrations of peoples, the foundations on which history had been built were destroyed in their essence.

> Russian: С тех пор как сказано и доказано, что количество рождений или преступлений подчиняется математическим законам, и что известные географические и политико-экономические условия определяют тот или другой образ правления, что известные отношения населения к земле производят движения народа, с тех пор уничтожились в сущности своей те основания, на которых строилась история.

[¶2] By refuting these new laws the former view of history might have been retained; but without refuting them it would seem impossible to continue studying historic events as the results of man’s free will. For if a certain mode of government was established or certain migrations of peoples took place in consequence of such and such geographic, ethnographic, or economic conditions, then the free will of those individuals who appear to us to have established that mode of government or occasioned the migrations can no longer be regarded as the cause.

> Russian: Можно было, опровергнув новые законы, удержать прежнее воззрение на историю, но, не опровергнув их, нельзя было, казалось, продолжать изучать исторические события, как произведение свободной воли людей. Ибо если такой-то образ правления установился, или такое-то движение народа совершилось вследствие таких-то географических, этнографических или экономических условий, то воля тех людей, которые представляются нам установившими образ правления, или возбудившими движение народа, уже не может быть рассматриваема как причина.

[¶3] And yet the former history continues to be studied side by side with the laws of statistics, geography, political economy, comparative philology, and geology, which directly contradict its assumptions.

> Russian: А между тем прежняя история продолжает изучаться наравне с законами статистики, географии, политической экономии, сравнительной филологии и геологии, прямо противоречащими ее положениям.

[¶4] The struggle between the old views and the new was long and stubbornly fought out in physical philosophy. Theology stood on guard for the old views and accused the new of violating revelation. But when truth conquered, theology established itself just as firmly on the new foundation.

> Russian: Долго и упорно шла в физической философии борьба между старым и новым взглядом. Богословие стояло на страже за старый взгляд и обвиняло новый в разрушении откровения. Но когда истина победила, богословие построилось так же твердо на новой почве.

[¶5] Just as prolonged and stubborn is the struggle now proceeding between the old and the new conception of history, and theology in the same way stands on guard for the old view, and accuses the new view of subverting revelation.

> Russian: Так же долго и упорно идет борьба в настоящее время между старым и новым воззрением на историю и точно так же богословие стоит на страже за старый взгляд и обвиняет новый в разрушении откровения.

[¶6] In the one case as in the other, on both sides the struggle provokes passion and stifles truth. On the one hand there is fear and regret for the loss of the whole edifice constructed through the ages, on the other is the passion for destruction.

> Russian: Как в том, так и в другом случае с обеих сторон борьба вызывает страсти и заглушает истину. С одной стороны является страх и жалость за всё, веками воздвигнутое, здание; с другой страсть к разрушению.

[¶7] To the men who fought against the rising truths of physical philosophy, it seemed that if they admitted that truth it would destroy faith in God, in the creation of the firmament, and in the miracle of Joshua the son of Nun. To the defenders of the laws of Copernicus and Newton, to Voltaire for example, it seemed that the laws of astronomy destroyed religion, and he utilized the law of gravitation as a weapon against religion.

> Russian: Людям, боровшимся с возникавшею истиной физической философии, казалось, что, признай они эту истину, — разрушается вера в Бога, в сотворение тверди, в чудо Иисуса Навина. Защитникам законов Коперника и Ньютона, Вольтеру, например, казалось, что законы астрономии разрушают религию, и он, как орудие против религии, употреблял законы тяготения.

[¶8] Just so it now seems as if we have only to admit the law of inevitability, to destroy the conception of the soul, of good and evil, and all the institutions of state and church that have been built up on those conceptions.

> Russian: Точно так же теперь кажется, стòит только признать закон необходимости, и разрушатся понятие о душе, о добре и зле и все воздвигнутые на этом понятии государственные и церковные учреждения.

[¶9] So too, like Voltaire in his time, uninvited defenders of the law of inevitability today use that law as a weapon against religion, though the law of inevitability in history, like the law of Copernicus in astronomy, far from destroying, even strengthens the foundation on which the institutions of state and church are erected.

> Russian: Точно так же теперь, как Вольтер в свое время, непризванные защитники закона необходимости употребляют закон необходимости, как орудие против религии; тогда как, точно так же, как и закон Коперника в астрономии, — закон необходимости в истории не только не уничтожает, но даже утверждает ту почву, на которой строятся государственные и церковные учреждения.

[¶10] As in the question of astronomy then, so in the question of history now, the whole difference of opinion is based on the recognition or nonrecognition of something absolute, serving as the measure of visible phenomena. In astronomy it was the immovability of the earth, in history it is the independence of personality—free will.

> Russian: Как в вопросе астрономии тогда, как и теперь в вопросе истории, всё различие воззрения основано на признании или непризнании абсолютной единицы, служащей мерилом видимых явлений. В астрономии это была неподвижность земли; в истории, — это независимость личности — свобода.

[¶11] As with astronomy the difficulty of recognizing the motion of the earth lay in abandoning the immediate sensation of the earth’s fixity and of the motion of the planets, so in history the difficulty of recognizing the subjection of personality to the laws of space, time, and cause lies in renouncing the direct feeling of the independence of one’s own personality. But as in astronomy the new view said: “It is true that we do not feel the movement of the earth, but by admitting its immobility we arrive at absurdity, while by admitting its motion (which we do not feel) we arrive at laws,” so also in history the new view says: “It is true that we are not conscious of our dependence, but by admitting our free will we arrive at absurdity, while by admitting our dependence on the external world, on time, and on cause, we arrive at laws.”

> Russian: Как для астрономии трудность признания движения земли состояла в том, чтобы отказаться от непосредственного чувства неподвижности земли и такого же чувства движения планет, так и для истории трудность признания подчиненности личности законам пространства, времени и причин состоит в том, чтобы отказаться от непосредственного чувства независимости своей личности. Но, как в астрономии новое воззрение говорило: «правда, мы не чувствуем движения земли, но, допустив ее неподвижность, мы приходим к бессмыслице; допустив же движение, которого мы не чувствуем, мы приходим к законам», так и в истории новое воззрение говорит: «правда, мы не чувствуем нашей зависимости, но, допустив нашу свободу, мы приходим к бессмыслице; допустив же свою зависимость от внешнего мира, времени и причин, приходим к законам».

[¶12] In the first case it was necessary to renounce the consciousness of an unreal immobility in space and to recognize a motion we did not feel; in the present case it is similarly necessary to renounce a freedom that does not exist, and to recognize a dependence of which we are not conscious.

> Russian: В первом случае надо было отказаться от сознания неподвижности в пространстве и признать неощущаемое нами движение; в настоящем случае, точно так же необходимо отказаться от сознаваемой свободы и признать неощущаемую нами зависимость. Конец.