---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 109 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/109/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 109. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/109/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 109. Book Six · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/109/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/109/#p-N

[¶0] Again Pierre was overtaken by the depression he so dreaded. For three days after the delivery of his speech at the lodge he lay on a sofa at home receiving no one and going nowhere.

> Russian: На Пьера опять нашла та тоска, которой он так боялся. Он три дня после произнесения своей речи в ложе лежал дома на диване, никого не принимая и никуда не выезжая.

[¶1] It was just then that he received a letter from his wife, who implored him to see her, telling him how grieved she was about him and how she wished to devote her whole life to him.

> Russian: В это время он получил письмо от жены, которая умоляла его о свидании, писала о своей грусти по нем и о желании посвятить ему всю свою жизнь.

[¶2] At the end of the letter she informed him that in a few days she would return to Petersburg from abroad.

> Russian: В конце письма она извещала его, что на-днях приедет в Петербург из-за границы.

[¶3] Following this letter one of the Masonic Brothers whom Pierre respected less than the others forced his way in to see him and, turning the conversation upon Pierre’s matrimonial affairs, by way of fraternal advice expressed the opinion that his severity to his wife was wrong and that he was neglecting one of the first rules of Freemasonry by not forgiving the penitent.

> Russian: Вслед за письмом в уединение Пьера ворвался один из менее других уважаемых им братьев-масонов и, наведя разговор на супружеские отношения Пьера, в виде братского совета, высказал ему мысль о том, что строгость его к жене несправедлива, и что Пьер отступает от первых правил масона, не прощая кающуюся.

[¶4] At the same time his mother-in-law, Prince Vasíli’s wife, sent to him imploring him to come if only for a few minutes to discuss a most important matter. Pierre saw that there was a conspiracy against him and that they wanted to reunite him with his wife, and in the mood he then was, this was not even unpleasant to him. Nothing mattered to him. Nothing in life seemed to him of much importance, and under the influence of the depression that possessed him he valued neither his liberty nor his resolution to punish his wife.

> Russian: В это же самое время теща его, жена князя Василья, присылала за ним, умоляя его хоть на несколько минут посетить ее для переговоров о весьма важном деле. Пьер видел, что был заговор против него, что его хотели соединить с женою, и это было даже не неприятно ему в том состоянии, в котором он находился. Ему было всё равно: Пьер ничего в жизни не считал делом большой важности, и под влиянием тоски, которая теперь овладела им, он не дорожил ни своею свободою, ни своим упорством в наказании жены.

[¶5] “No one is right and no one is to blame; so she too is not to blame,” he thought. If he did not at once give his consent to a reunion with his wife, it was only because in his state of depression he did not feel able to take any step. Had his wife come to him, he would not have turned her away. Compared to what preoccupied him, was it not a matter of indifference whether he lived with his wife or not?

> Russian: «Никто не прав, никто не виноват, стало быть и она не виновата», — думал он. — Ежели Пьер не изъявил тотчас же согласия на соединение с женою, то только потому, что в состоянии тоски, в котором он находился, он не был в силах ничего предпринять. Ежели бы жена приехала к нему, он бы теперь не прогнал ее. Разве не всё равно было в сравнении с тем, чтò занимало Пьера, жить или не жить с женою?

[¶6] Without replying either to his wife or his mother-in-law, Pierre late one night prepared for a journey and started for Moscow to see Joseph Alexéevich. This is what he noted in his diary:

> Russian: Не отвечая ничего ни жене, ни теще, Пьер раз поздним вечером собрался в дорогу и уехал в Москву, чтобы повидаться с Иосифом Алексеевичем. Вот чтò писал Пьер в дневнике своем.

[¶7] Moscow, 17th November

> Russian: «Москва, 17 ноября.

[¶8] I have just returned from my benefactor, and hasten to write down what I have experienced. Joseph Alexéevich is living poorly and has for three years been suffering from a painful disease of the bladder. No one has ever heard him utter a groan or a word of complaint. From morning till late at night, except when he eats his very plain food, he is working at science. He received me graciously and made me sit down on the bed on which he lay. I made the sign of the Knights of the East and of Jerusalem, and he responded in the same manner, asking me with a mild smile what I had learned and gained in the Prussian and Scottish lodges. I told him everything as best I could, and told him what I had proposed to our Petersburg lodge, of the bad reception I had encountered, and of my rupture with the Brothers. Joseph Alexéevich, having remained silent and thoughtful for a good while, told me his view of the matter, which at once lit up for me my whole past and the future path I should follow. He surprised me by asking whether I remembered the threefold aim of the order: (1) The preservation and study of the mystery. (2) The purification and reformation of oneself for its reception, and (3) The improvement of the human race by striving for such purification. Which is the principal aim of these three? Certainly self-reformation and self-purification. Only to this aim can we always strive independently of circumstances. But at the same time just this aim demands the greatest efforts of us; and so, led astray by pride, losing sight of this aim, we occupy ourselves either with the mystery which in our impurity we are unworthy to receive, or seek the reformation of the human race while ourselves setting an example of baseness and profligacy. Illuminism is not a pure doctrine, just because it is attracted by social activity and puffed up by pride. On this ground Joseph Alexéevich condemned my speech and my whole activity, and in the depth of my soul I agreed with him. Talking of my family affairs he said to me, “the chief duty of a true Mason, as I have told you, lies in perfecting himself. We often think that by removing all the difficulties of our life we shall more quickly reach our aim, but on the contrary, my dear sir, it is only in the midst of worldly cares that we can attain our three chief aims: (1) Self-knowledge—for man can only know himself by comparison, (2) Self-perfecting, which can only be attained by conflict, and (3) The attainment of the chief virtue—love of death. Only the vicissitudes of life can show us its vanity and develop our innate love of death or of rebirth to a new life.” These words are all the more remarkable because, in spite of his great physical sufferings, Joseph Alexéevich is never weary of life though he loves death, for which—in spite of the purity and loftiness of his inner man—he does not yet feel himself sufficiently prepared. My benefactor then explained to me fully the meaning of the Great Square of creation and pointed out to me that the numbers three and seven are the basis of everything. He advised me not to avoid intercourse with the Petersburg Brothers, but to take up only second-grade posts in the lodge, to try, while diverting the Brothers from pride, to turn them toward the true path self-knowledge and self-perfecting. Besides this he advised me for myself personally above all to keep a watch over myself, and to that end he gave me a notebook, the one I am now writing in and in which I will in future note down all my actions.

> Russian: Сейчас только приехал от благодетеля, и спешу записать всё, чтò я испытал при этом. Иосиф Алексеевич живет бедно и страдает третий год мучительною болезнью пузыря. Никто никогда не слыхал от него стона, или слова ропота. С утра и до поздней ночи, за исключением часов, в которые он кушает самую простую пищу, он работает над наукой. Он принял меня милостиво и посадил на кровати, на которой он лежал; я сделал ему знак рыцарей Востока и Иерусалима, он ответил мне тем же, и с кроткою улыбкой спросил меня о том, чтò я узнал и приобрел в прусских и шотландских ложах. Я рассказал ему всё, как умел, передав те основания, которые я предлагал в нашей Петербургской ложе и сообщил о дурном приеме, сделанном мне, и о разрыве, происшедшем между мною и братьями. Иосиф Алексеевич, изрядно помолчав и подумав, на всё это изложил мне свой взгляд, который мгновенно осветил мне всё прошедшее и весь будущий путь, предлежащий мне. Он удивил меня, спросив о том, помню ли я, в чем состоит троякая цель ордена: 1) в хранении и познании таинства; 2) в очищении и исправлении себя для воспринятия оного и 3) в исправлении рода человеческого чрез стремление к таковому очищению. Какая есть главнейшая и первая цель из этих трех? Конечно собственное исправление и очищение. Только к этой цели мы можем всегда стремиться независимо от всех обстоятельств. Но вместе с тем эта-то цель и требует от нас наиболее трудов, и потому, заблуждаясь гордостью, мы, упуская эту цель, беремся либо за таинство, которое недостойны воспринять по нечистоте своей, либо беремся за исправление рода человеческого, когда сами из себя являем пример мерзости и разврата. Иллюминатство не есть чистое учение именно потому, что оно увлеклось общественною деятельностью и преисполнено гордости. На этом основании Иосиф Алексеевич осудил мою речь и всю мою деятельность. Я согласился с ним в глубине души своей. По случаю разговора нашего о моих семейных делах, он сказал мне: «Главная обязанность истинного масона, как я сказал вам, состоит в совершенствовании самого себя. Но часто мы думаем, что, удалив от себя все трудности нашей жизни, мы скорее достигнем этой цели; напротив, государь мой, сказал он мне, только в среде светских волнений можем мы достигнуть трех главных целей: 1) самопознания, ибо человек может познавать себя только через сравнение, 2) совершенствования, только борьбой достигается оно, и 3) достигнуть главной добродетели — любви к смерти. Только превратности жизни могут показать нам тщету ее и могут содействовать — нашей врожденной любви к смерти или возрождению к новой жизни. Слова эти тем более замечательны, что Иосиф Алексеевич, несмотря на свои тяжкие физические страдания, никогда не тяготится жизнию, а любит смерть, к которой он, несмотря на всю чистоту и высоту своего внутреннего человека, не чувствует еще себя достаточно готовым. Потом благодетель объяснил мне вполне значение великого квадрата мироздания и указал на то, что тройственное и седьмое число суть основание всего. Он советовал мне не отстраняться от общения с петербургскими братьями и, занимая в ложе только должности 2-го градуса, стараться, отвлекая братьев от увлечений гордости, обращать их на истинный путь самопознания и совершенствования. Кроме того для себя лично советовал мне первее всего следить за самим собою, и с этою целью дал мне тетрадь, ту самую, в которой я пишу и буду вписывать впредь все свои поступки».

[¶9] Petersburg, 23rd November

> Russian: «Петербург, 23-го ноября.

[¶10] I am again living with my wife. My mother-in-law came to me in tears and said that Hélène was here and that she implored me to hear her; that she was innocent and unhappy at my desertion, and much more. I knew that if I once let myself see her I should not have strength to go on refusing what she wanted. In my perplexity I did not know whose aid and advice to seek. Had my benefactor been here he would have told me what to do. I went to my room and reread Joseph Alexéevich’s letters and recalled my conversations with him, and deduced from it all that I ought not to refuse a supplicant, and ought to reach a helping hand to everyone—especially to one so closely bound to me—and that I must bear my cross. But if I forgive her for the sake of doing right, then let union with her have only a spiritual aim. That is what I decided, and what I wrote to Joseph Alexéevich. I told my wife that I begged her to forget the past, to forgive me whatever wrong I may have done her, and that I had nothing to forgive. It gave me joy to tell her this. She need not know how hard it was for me to see her again. I have settled on the upper floor of this big house and am experiencing a happy feeling of regeneration.

> Russian: «Я опять живу с женой. Теща моя в слезах приехала ко мне и сказала, что Элен здесь и что она умоляет меня выслушать ее, что она невинна, что она несчастна моим оставлением, и многое другое. Я знал, что ежели я только допущу себя увидать ее, то не в силах буду более отказать ей в ее желании. В сомнении своем я не знал, к чьей помощи и совету прибегнуть. Ежели бы благодетель был здесь, он бы сказал мне. Я удалился к себе, перечел письма Иосифа Алексеевича, вспомнил свои беседы с ним, и из всего вывел то, что я не должен отказывать просящему и должен подать руку помощи всякому, тем более человеку столь связанному со мною, и должен нести крест свой. Но ежели я для добродетели простил ее, то пускай и будет мое соединение с нею иметь одну духовную цель. Так я решил и так написал Иосифу Алексеевичу. Я сказал жене, что прошу ее забыть всё старое, прошу простить мне то, в чем я мог быть виноват перед нею, а что мне прощать ей нечего. Мне радостно было сказать ей это. Пусть она не знает, как тяжело мне было вновь увидать ее. Устроился в большом доме в верхних покоях и испытываю счастливое чувство обновления».