The Rostóvs’ monetary affairs had not improved during the two years they had spent in the country.
Денежные дела Ростовых не поправились в продолжение двух лет, которые они пробыли в деревне.
Though Nicholas Rostóv had kept firmly to his resolution and was still serving modestly in an obscure regiment, spending comparatively little, the way of life at Otrádnoe—Mítenka’s management of affairs, in particular—was such that the debts inevitably increased every year. The only resource obviously presenting itself to the old count was to apply for an official post, so he had come to Petersburg to look for one and also, as he said, to let the lassies enjoy themselves for the last time.
Несмотря на то, что Николай Ростов, твердо держась своего намерения, продолжал темно служить в глухом полку, расходуя сравнительно мало денег, ход жизни в Отрадном был таков, и в особенности Митинька так вел дела, что долги неудержимо росли с каждым годом. Единственная помощь, которая очевидно представлялась старому графу, это была служба, и он приехал в Петербург искать места; искать места и вместе с тем, как он говорил, в последний раз потешить девчат.
Soon after their arrival in Petersburg Berg proposed to Véra and was accepted.
Вскоре после приезда Ростовых в Петербург, Берг сделал предложение Вере, и предложение его было принято.
Though in Moscow the Rostóvs belonged to the best society without themselves giving it a thought, yet in Petersburg their circle of acquaintances was a mixed and indefinite one. In Petersburg they were provincials, and the very people they had entertained in Moscow without inquiring to what set they belonged, here looked down on them.
Несмотря на то, что в Москве Ростовы принадлежали к высшему обществу, сами того не зная и не думая о том, к какому они принадлежали обществу, в Петербурге общество их было смешанное и неопределенное. В Петербурге они были провинциалы, до которых не спускались те самые люди, которых, не спрашивая их к какому они принадлежат обществу, в Москве кормили Ростовы.
The Rostóvs lived in the same hospitable way in Petersburg as in Moscow, and the most diverse people met at their suppers. Country neighbors from Otrádnoe, impoverished old squires and their daughters, Perónskaya a maid of honor, Pierre Bezúkhov, and the son of their district postmaster who had obtained a post in Petersburg. Among the men who very soon became frequent visitors at the Rostóvs’ house in Petersburg were Borís, Pierre whom the count had met in the street and dragged home with him, and Berg who spent whole days at the Rostóvs’ and paid the eldest daughter, Countess Véra, the attentions a young man pays when he intends to propose.
Ростовы в Петербурге жили так же гостеприимно, как и в Москве, и на их ужинах сходились самые разнообразные лица: соседи по Отрадному, старые небогатые помещики с дочерьми и фрейлина Перонская, Пьер Безухов и сын уездного почтмейстера, служивший в Петербурге. Из мужчин домашними людьми в доме Ростовых в Петербурге очень скоро сделались Борис, Пьер, которого, встретив на улице, затащил к себе старый граф, и Берг, который целые дни проводил у Ростовых и оказывал старшей графине Вере такое внимание, которое может оказывать молодой человек, намеревающийся сделать предложение.
Not in vain had Berg shown everybody his right hand wounded at Austerlitz and held a perfectly unnecessary sword in his left. He narrated that episode so persistently and with so important an air that everyone believed in the merit and usefulness of his deed, and he had obtained two decorations for Austerlitz.
Берг недаром показывал всем свою раненую в Аустерлицком сражении правую руку и держал совершенно не нужную шпагу в левой. Он так упорно и с такою значительностию рассказывал всем это событие, что все поверили в целесообразность и достоинство этого поступка, и Берг получил за Аустерлиц две награды.
In the Finnish war he also managed to distinguish himself. He had picked up the scrap of a grenade that had killed an aide-de-camp standing near the commander in chief and had taken it to his commander. Just as he had done after Austerlitz, he related this occurrence at such length and so insistently that everyone again believed it had been necessary to do this, and he received two decorations for the Finnish war also. In 1809 he was a captain in the Guards, wore medals, and held some special lucrative posts in Petersburg.
В Финляндской войне ему удалось также отличиться. Он поднял осколок гранаты, которым был убит адъютант подле главнокомандующего и поднес начальнику этот осколок. Так же как и после Аустерлица, он так долго и упорно рассказывал всем про это событие, что все поверили тоже, что надо было это сделать, и за Финляндскую войну Берг получил две награды. В 1809-м году он был капитан гвардии с орденами и занимал в Петербурге какие-то особенные выгодные места.
Though some skeptics smiled when told of Berg’s merits, it could not be denied that he was a painstaking and brave officer, on excellent terms with his superiors, and a moral young man with a brilliant career before him and an assured position in society. Four years before, meeting a German comrade in the stalls of a Moscow theater, Berg had pointed out Véra Rostóva to him and had said in German, “das soll mein Weib werden,” * and from that moment had made up his mind to marry her. Now in Petersburg, having considered the Rostóvs’ position and his own, he decided that the time had come to propose. * “That girl shall be my wife.”
Хотя некоторые вольнодумцы и улыбались, когда им говорили про достоинства Берга, нельзя было не согласиться, что Берг был исправный, храбрый офицер, на отличном счету у начальства, и нравственный молодой человек с блестящею карьерой впереди и даже прочным положением в обществе. Четыре года тому назад, встретившись в партере московского театра с товарищем-немцем, Берг указал ему на Веру Ростову и по-немецки сказал: «Das soll mein Weib werden», и с той минуты решил жениться на ней. Теперь, в Петербурге, сообразив положение Ростовых и свое, он решил, что пришло время, и сделал предложение.
Berg’s proposal was at first received with a perplexity that was not flattering to him. At first it seemed strange that the son of an obscure Livonian gentleman should propose marriage to a Countess Rostóva; but Berg’s chief characteristic was such a naïve and good natured egotism that the Rostóvs involuntarily came to think it would be a good thing, since he himself was so firmly convinced that it was good, indeed excellent. Moreover, the Rostóvs’ affairs were seriously embarrassed, as the suitor could not but know; and above all, Véra was twenty-four, had been taken out everywhere, and though she was certainly good-looking and sensible, no one up to now had proposed to her. So they gave their consent.
Предложение Берга было принято сначала с нелестным для него недоумением. Сначала представилось странно, что сын темного, лифляндского дворянина делает предложение графине Ростовой; но главное свойство характера Берга состояло в таком наивном и добродушном эгоизме, что невольно Ростовы подумали, что это будет хорошо, ежели он сам так твердо убежден, что это хорошо и даже очень хорошо. Притом же дела Ростовых были очень расстроены, чего не мог не знать жених, а главное, Вере было 24 года, она выезжала везде, и, несмотря на то, что она несомненно была хороша и рассудительна, до сих пор никто никогда ей не сделал предложения. Согласие было дано.
“You see,” said Berg to his comrade, whom he called “friend” only because he knew that everyone has friends, “you see, I have considered it all, and should not marry if I had not thought it all out or if it were in any way unsuitable. But on the contrary, my papa and mamma are now provided for—I have arranged that rent for them in the Baltic Provinces—and I can live in Petersburg on my pay, and with her fortune and my good management we can get along nicely. I am not marrying for money—I consider that dishonorable—but a wife should bring her share and a husband his. I have my position in the service, she has connections and some means. In our times that is worth something, isn’t it? But above all, she is a handsome, estimable girl, and she loves me....”
— Вот видите ли, — говорил Берг своему товарищу, которого он называл другом только потому, что он знал, что у всех людей бывают друзья. — Вот видите ли, я всё это сообразил, и я бы не женился, ежели бы не обдумал всего, и это почему нибудь было бы неудобно. А теперь напротив, папенька и маменька мои теперь обеспечены, я им устроил эту аренду в Остзейском крае, а мне прожить можно в Петербурге при моем жалованьи, при ее состоянии и при моей аккуратности. Прожить можно хорошо. Я не из за денег женюсь, я считаю это неблагородно, но надо, чтобы жена принесла свое, а муж свое. У меня служба — у нее связи и маленькие средства. Это в наше время что-нибудь такое значит, не так-ли? А главное она прекрасная, почтенная девушка и любит меня...
Berg blushed and smiled.
Берг покраснел и улыбнулся.
“And I love her, because her character is sensible and very good. Now the other sister, though they are the same family, is quite different—an unpleasant character and has not the same intelligence. She is so... you know?... Unpleasant... But my fiancée!... Well, you will be coming,” he was going to say, “to dine,” but changed his mind and said “to take tea with us,” and quickly doubling up his tongue he blew a small round ring of tobacco smoke, perfectly embodying his dream of happiness.
— И я люблю ее, потому что у нее характер рассудительный — очень хороший. Вот другая ее сестра — одной фамилии, а совсем другое, и неприятный характер, и ума нет того, и эдакое, знаете?... Неприятно... А моя невеста... Вот будете приходить к нам... — продолжал Берг, он хотел сказать обедать, но раздумал и сказал: «чай пить», и, проткнув его быстро языком, выпустил круглое, маленькое колечко табачного дыма, олицетворявшее вполне его мечты о счастьи.
After the first feeling of perplexity aroused in the parents by Berg’s proposal, the holiday tone of joyousness usual at such times took possession of the family, but the rejoicing was external and insincere. In the family’s feeling toward this wedding a certain awkwardness and constraint was evident, as if they were ashamed of not having loved Véra sufficiently and of being so ready to get her off their hands. The old count felt this most. He would probably have been unable to state the cause of his embarrassment, but it resulted from the state of his affairs. He did not know at all how much he had, what his debts amounted to, or what dowry he could give Véra. When his daughters were born he had assigned to each of them, for her dowry, an estate with three hundred serfs; but one of these estates had already been sold, and the other was mortgaged and the interest so much in arrears that it would have to be sold, so that it was impossible to give it to Véra. Nor had he any money.
После первого чувства недоуменья, возбужденного в родителях предложением Берга, в семействе водворилась обычная в таких случаях праздничность и радость, но радость была не искренняя, а внешняя. В чувствах родных относительно этой свадьбы были заметны замешательство и стыдливость. Как будто им совестно было теперь за то, что они мало любили Веру, и теперь так охотно сбывали ее с рук. Больше всех смущен был старый граф. Он вероятно не умел бы назвать того, чтò было причиной его смущенья, а причина эта была его денежные дела. Он решительно не знал, чтò у него есть, сколько у него долгов и чтò он в состоянии будет дать в приданое Вере. Когда родились дочери, каждой было назначено по 300 душ в приданое; но одна из этих деревень была уж продана, а другая заложена и так просрочена, что должна была продаваться, поэтому отдать имение было невозможно. Денег тоже не было.
Berg had already been engaged a month, and only a week remained before the wedding, but the count had not yet decided in his own mind the question of the dowry, nor spoken to his wife about it. At one time the count thought of giving her the Ryazán estate or of selling a forest, at another time of borrowing money on a note of hand. A few days before the wedding Berg entered the count’s study early one morning and, with a pleasant smile, respectfully asked his future father-in-law to let him know what Véra’s dowry would be. The count was so disconcerted by this long-foreseen inquiry that without consideration he gave the first reply that came into his head. “I like your being businesslike about it.... I like it. You shall be satisfied....”
Берг уже более месяца был женихом и только неделя оставалась до свадьбы, а граф еще не решил с собой вопроса о приданом и не говорил об этом сам с женою. Граф то хотел отделить Вере рязанское имение, то хотел продать лес, то занять денег под вексель. За несколько дней до свадьбы Берг вошел рано утром в кабинет к графу и с приятною улыбкой почтительно попросил будущего тестя объявить ему, чтò будет дано за графиней Верой. Граф так смутился при этом давно предчувствуемом вопросе, что сказал необдуманно первое, чтò пришло ему в голову. — Люблю, что позаботился, люблю, останешься доволен...
And patting Berg on the shoulder he got up, wishing to end the conversation. But Berg, smiling pleasantly, explained that if he did not know for certain how much Véra would have and did not receive at least part of the dowry in advance, he would have to break matters off.
И он, похлопав Берга по плечу, встал, желая прекратить разговор. Но Берг, приятно улыбаясь, объяснил, что, ежели он не будет знать верно, чтò будет дано за Верой, и не получит вперед хотя части того, чтò назначено ей, то он принужден будет отказаться.
“Because, consider, Count—if I allowed myself to marry now without having definite means to maintain my wife, I should be acting badly....”
— Потому что рассудите, граф, ежели бы я теперь позволил себе жениться, не имея определенных средств для поддержания своей жены, я поступил бы подло...
The conversation ended by the count, who wished to be generous and to avoid further importunity, saying that he would give a note of hand for eighty thousand rubles. Berg smiled meekly, kissed the count on the shoulder, and said that he was very grateful, but that it was impossible for him to arrange his new life without receiving thirty thousand in ready money. “Or at least twenty thousand, Count,” he added, “and then a note of hand for only sixty thousand.”
Разговор кончился тем, что граф, желая быть великодушным и не подвергаться новым просьбам, сказал, что он выдает вексель в 80 тысяч. Берг кротко улыбнулся, поцеловал графа в плечо и сказал, что он очень благодарен, но никак не может теперь устроиться в новой жизни, не получив чистыми деньгами 30 тысяч. — Хотя бы 20 тысяч, граф, — прибавил он; — а вексель тогда только в 60 тысяч.
“Yes, yes, all right!” said the count hurriedly. “Only excuse me, my dear fellow, I’ll give you twenty thousand and a note of hand for eighty thousand as well. Yes, yes! Kiss me.”
— Да, да, хорошо, — скороговоркой заговорил граф, — только уж извини, дружок, 20 тысяч я дам, а вексель кроме того на 80 тысяч дам. Так-то, поцелуй меня.