Next day Prince Andrew called at a few houses he had not visited before, and among them at the Rostóvs’ with whom he had renewed acquaintance at the ball. Apart from considerations of politeness which demanded the call, he wanted to see that original, eager girl who had left such a pleasant impression on his mind, in her own home.
На другой день князь Андрей поехал с визитами в некоторые дома, где он еще не был, и в том числе к Ростовым, с которыми он возобновил знакомство на последнем бале. Кроме законов учтивости, по которым ему нужно было быть у Ростовых, князю Андрею хотелось видеть дома эту особенную, оживленную девушку, которая оставила ему приятное воспоминание.
Natásha was one of the first to meet him. She was wearing a dark-blue house dress in which Prince Andrew thought her even prettier than in her ball dress. She and all the Rostóv family welcomed him as an old friend, simply and cordially. The whole family, whom he had formerly judged severely, now seemed to him to consist of excellent, simple, and kindly people. The old count’s hospitality and good nature, which struck one especially in Petersburg as a pleasant surprise, were such that Prince Andrew could not refuse to stay to dinner. “Yes,” he thought, “they are capital people, who of course have not the slightest idea what a treasure they possess in Natásha; but they are kindly folk and form the best possible setting for this strikingly poetic, charming girl, overflowing with life!”
Наташа одна из первых встретила его. Она была в домашнем синем платье, в котором она показалась князю Андрею еще лучше, чем в бальном. Она и всё семейство Ростовых приняли князя Андрея, как старого друга, просто и радушно. Всё семейство, которое строго судил прежде князь Андрей, теперь показалось ему составленным из прекрасных, простых и добрых людей. Гостеприимство и добродушие старого графа, особенно мило поразительное в Петербурге, было таково, что князь Андрей не мог отказаться от обеда. «Да, это добрые, славные люди, — думал Болконский, — разумеется, не понимающие ни на волос того сокровища, которое они имеют в Наташе; но добрые люди, которые составляют наилучший фон для того, чтобы на нем отделялась эта особенно-поэтическая, переполненная жизни, прелестная девушка!»
In Natásha Prince Andrew was conscious of a strange world completely alien to him and brimful of joys unknown to him, a different world, that in the Otrádnoe avenue and at the window that moonlight night had already begun to disconcert him. Now this world disconcerted him no longer and was no longer alien to him, but he himself having entered it found in it a new enjoyment.
Князь Андрей чувствовал в Наташе присутствие совершенно чуждого для него, особенного мира, преисполненного каких-то неизвестных ему радостей, того чуждого мира, который еще тогда, в отрадненской аллее и на окне, в лунную ночь, так дразнил его. Теперь этот мир уже более не дразнил его, не был чуждый мир; но он сам, вступив в него, находил в нем новое для себя наслаждение.
After dinner Natásha, at Prince Andrew’s request, went to the clavichord and began singing. Prince Andrew stood by a window talking to the ladies and listened to her. In the midst of a phrase he ceased speaking and suddenly felt tears choking him, a thing he had thought impossible for him. He looked at Natásha as she sang, and something new and joyful stirred in his soul. He felt happy and at the same time sad. He had absolutely nothing to weep about yet he was ready to weep. What about? His former love? The little princess? His disillusionments?... His hopes for the future?... Yes and no. The chief reason was a sudden, vivid sense of the terrible contrast between something infinitely great and illimitable within him and that limited and material something that he, and even she, was. This contrast weighed on and yet cheered him while she sang.
После обеда Наташа, по просьбе князя Андрея, пошла к клавикордам и стала петь. Князь Андрей стоял у окна, разговаривая с дамами, и слушал ее. В середине фразы князь Андрей замолчал и почувствовал неожиданно, что к его горлу подступают слезы, возможность которых он не знал за собой. Он посмотрел на поющую Наташу, и в душе его произошло что-то новое и счастливое. Он был счастлив и ему вместе с тем было грустно. Ему решительно не о чем было плакать, но он готов был плакать. О чем? О прежней любви? О маленькой княгине? О своих разочарованиях?... О своих надеждах на будущее?... Да и нет. Главное, о чем ему хотелось плакать, была вдруг живо-сознанная им страшная противоположность между чем-то бесконечно-великим и неопределимым, бывшим в нем, и чем-то узким и телесным, чем он был сам и даже была она. Эта противоположность томила и радовала его во время ее пения.
As soon as Natásha had finished she went up to him and asked how he liked her voice. She asked this and then became confused, feeling that she ought not to have asked it. He smiled, looking at her, and said he liked her singing as he liked everything she did.
Только что Наташа кончила петь, она подошла к нему и спросила его, как ему нравится ее голос? Она спросила это и смутилась уже после того, как она это сказала, поняв, что этого не надо было спрашивать. Он улыбнулся, глядя на нее, и сказал, что ему нравится ее пение так же, как и всё, чтò она делает.
Prince Andrew left the Rostóvs’ late in the evening. He went to bed from habit, but soon realized that he could not sleep. Having lit his candle he sat up in bed, then got up, then lay down again not at all troubled by his sleeplessness: his soul was as fresh and joyful as if he had stepped out of a stuffy room into God’s own fresh air. It did not enter his head that he was in love with Natásha; he was not thinking about her, but only picturing her to himself, and in consequence all life appeared in a new light. “Why do I strive, why do I toil in this narrow, confined frame, when life, all life with all its joys, is open to me?” said he to himself. And for the first time for a very long while he began making happy plans for the future. He decided that he must attend to his son’s education by finding a tutor and putting the boy in his charge, then he ought to retire from the service and go abroad, and see England, Switzerland and Italy. “I must use my freedom while I feel so much strength and youth in me,” he said to himself. “Pierre was right when he said one must believe in the possibility of happiness in order to be happy, and now I do believe in it. Let the dead bury their dead, but while one has life one must live and be happy!” thought he.
Князь Андрей поздно вечером уехал от Ростовых. Он лег спать по привычке ложиться, но увидал скоро, что он не может спать. Он то, зажегши свечку, сидел в постели, то вставал, то опять ложился, нисколько не тяготясь бессонницей: так радостно и ново ему было на душе, как будто он из душной комнаты вышел на вольный свет Божий. Ему и в голову не приходило, чтоб он был влюблен в Ростову; он не думал о ней; он только воображал ее себе, и вследствие этого вся жизнь его представлялась ему в новом свете. «Из чего я бьюсь, из чего я хлопочу в этой узкой, замкнутой рамке, когда жизнь, вся жизнь со всеми ее радостями открыта мне?» — говорил он себе. И он в первый раз после долгого времени стал делать счастливые планы на будущее. Он решил сам собой, что ему надо заняться воспитанием своего сына, найдя ему воспитателя и поручив ему; потом надо выйти в отставку и ехать за границу, видеть Англию, Швейцарию, Италию. «Мне надо пользоваться своею свободой, пока так много в себе чувствую силы и молодости — говорил он сам себе. — Пьер был прав, говоря, что надо верить в возможность счастия, чтобы быть счастливым, и я теперь верю в него. Оставим мертвым хоронить мертвых, а пока жив, надо жить и быть счастливым», думал он.