After reaching home Nicholas was at first serious and even dull. He was worried by the impending necessity of interfering in the stupid business matters for which his mother had called him home. To throw off this burden as quickly as possible, on the third day after his arrival he went, angry and scowling and without answering questions as to where he was going, to Mítenka’s lodge and demanded an account of everything. But what an account of everything might be Nicholas knew even less than the frightened and bewildered Mítenka. The conversation and the examination of the accounts with Mítenka did not last long. The village elder, a peasant delegate, and the village clerk, who were waiting in the passage, heard with fear and delight first the young count’s voice roaring and snapping and rising louder and louder, and then words of abuse, dreadful words, ejaculated one after the other.
Первое время своего приезда Николай был серьезен и даже скучен. Его мучила предстоящая необходимость вмешаться в эти глупые дела хозяйства, для которых мать вызвала его. Чтобы скорее свалить с плеч эту обузу, на третий день своего приезда он сердито, не отвечая на вопрос, куда он идет, пошел с нахмуренными бровями во флигель к Митиньке и потребовал у него счеты всего. Чтó такое были эти счеты всего, Николай знал еще менее, чем пришедший в страх и недоумение Митинька. Разговор и учет Митиньки продолжался недолго. Староста, выборный и земский, дожидавшиеся в передней флигеля, со страхом и удовольствием слышали сначала, как загудел и затрещал как будто всё возвышавшийся голос молодого графа, слышали ругательные и страшные слова, сыпавшиеся одно за другим.
“Robber!... Ungrateful wretch!... I’ll hack the dog to pieces! I’m not my father!... Robbing us!...” and so on. Then with no less fear and delight they saw how the young count, red in the face and with bloodshot eyes, dragged Mítenka out by the scruff of the neck and applied his foot and knee to his behind with great agility at convenient moments between the words, shouting, “Be off! Never let me see your face here again, you villain!”
— Разбойник! Неблагодарная тварь!... изрублю собаку.. не с папенькой... обворовал... — и т. д. Потом эти люди с неменьшим удовольствием и страхом видели, как молодой граф, весь красный, с налитою кровью в глазах, за шиворот вытащил Митиньку, ногой и коленкой с большою ловкостью в удобное время между своих слов толкнул его под зад и закричал: «Вон! чтобы духу твоего, мерзавец, здесь не было!»
Mítenka flew headlong down the six steps and ran away into the shrubbery. (This shrubbery was a well-known haven of refuge for culprits at Otrádnoe. Mítenka himself, returning tipsy from the town, used to hide there, and many of the residents at Otrádnoe, hiding from Mítenka, knew of its protective qualities.)
Митинька стремглав слетел с шести ступень и убежал в клумбу. (Клумба эта была известная местность спасения преступников в Отрадном. Сам Митинька, приезжая пьяный из города, прятался в эту клумбу, и многие жители Отрадного, прятавшиеся от Митиньки, знали спасительную силу этой клумбы.)
Mítenka’s wife and sisters-in-law thrust their heads and frightened faces out of the door of a room where a bright samovar was boiling and where the steward’s high bedstead stood with its patchwork quilt.
Жена Митиньки и свояченицы с испуганными лицами высунулись в сени из дверей комнаты, где кипел чистый самовар и возвышалась приказчицкая высокая постель под стеганным одеялом, сшитым из коротких кусочков.
The young count paid no heed to them, but, breathing hard, passed by with resolute strides and went into the house.
Молодой граф, задыхаясь, не обращая на них внимания, решительными шагами прошел мимо их и пошел в дом.
The countess, who heard at once from the maids what had happened at the lodge, was calmed by the thought that now their affairs would certainly improve, but on the other hand felt anxious as to the effect this excitement might have on her son. She went several times to his door on tiptoe and listened, as he lighted one pipe after another.
Графиня, узнавшая тотчас через девушек о том, чтó произошло во флигеле, с одной стороны успокоилась в том отношении, что теперь состояние их должно поправиться, с другой стороны она беспокоилась о том, как перенесет это ее сын. Она подходила несколько раз на цыпочках к его двери, слушая, как он курил трубку за трубкой.
Next day the old count called his son aside and, with an embarrassed smile, said to him:
На другой день старый граф отозвал в сторону сына и с робкою улыбкой сказал ему:
“But you know, my dear boy, it’s a pity you got excited! Mítenka has told me all about it.”
— А знаешь ли, ты, моя душа, напрасно погорячился! Мне Митинька рассказал все.
“I knew,” thought Nicholas, “that I should never understand anything in this crazy world.”
«Я знал, — подумал Николай, — что никогда ничего не пойму здесь, в этом дурацком мире».
“You were angry that he had not entered those 700 rubles. But they were carried forward—and you did not look at the other page.”
— Ты рассердился, что он не вписал эти 700 рублей. Ведь они у него написаны транспортом, а другую страницу ты не посмотрел.
“Papa, he is a blackguard and a thief! I know he is! And what I have done, I have done; but, if you like, I won’t speak to him again.”
— Папенька, он мерзавец и вор, я знаю. И чтó сделал, то сделал. А ежели вы не хотите, я ничего не буду говорить ему.
“No, my dear boy” (the count, too, felt embarrassed. He knew he had mismanaged his wife’s property and was to blame toward his children, but he did not know how to remedy it). “No, I beg you to attend to the business. I am old. I...”
— Нет, моя душа (граф был смущен тоже. Он чувствовал, что он был дурным распорядителем имения своей жены и виноват был перед своими детьми, но не знал, как поправить это). — Нет, я прошу тебя заняться делами, я стар, я...
“No, Papa. Forgive me if I have caused you unpleasantness. I understand it all less than you do.”
— Нет, папенька, вы простите меня, ежели я сделал вам неприятное; я меньше вашего умею.
“Devil take all these peasants, and money matters, and carryings forward from page to page,” he thought. “I used to understand what a ‘corner’ and the stakes at cards meant, but carrying forward to another page I don’t understand at all,” said he to himself, and after that he did not meddle in business affairs. But once the countess called her son and informed him that she had a promissory note from Anna Mikháylovna for two thousand rubles, and asked him what he thought of doing with it.
«Чорт с ними, с этими мужиками и деньгами, и транспортами по странице, — думал он. — Еще от угла на шесть кушей я понимал когда-то, но по странице транспорт — ничего не понимаю», сказал он сам себе и с тех пор более не вступался в дела. Только однажды графиня позвала к себе сына, сообщила ему о том, что у нее есть вексель Анны Михайловны на две тысячи, и спросила у Николая, как он думает поступить с ним.
“This,” answered Nicholas. “You say it rests with me. Well, I don’t like Anna Mikháylovna and I don’t like Borís, but they were our friends and poor. Well then, this!” and he tore up the note, and by so doing caused the old countess to weep tears of joy. After that, young Rostóv took no further part in any business affairs, but devoted himself with passionate enthusiasm to what was to him a new pursuit—the chase—for which his father kept a large establishment.
— А вот как, — отвечал Николай. — Вы мне сказали, что это от меня зависит; я не люблю Анну Михайловну и не люблю Бориса, но они были дружны с нами и бедны. Так вот как! — и он разорвал вексель, и этим поступком слезами радости заставил рыдать старую графиню. После этого молодой Ростов, уже не вступаясь более ни в какие дела, с страстным увлечением занялся еще новыми для него делами псовой охоты, которая в больших размерах была заведена у старого графа.