“Does it ever happen to you,” said Natásha to her brother, when they settled down in the sitting room, “does it ever happen to you to feel as if there were nothing more to come—nothing; that everything good is past? And to feel not exactly dull, but sad?”
— Бывает с тобой, — сказала Наташа брату, когда они уселись в диванной, — бывает с тобой, что тебе кажется, что ничего не будет — ничего; что всё, чтó хорошее, то было? И не то что скучно, а грустно?
“I should think so!” he replied. “I have felt like that when everything was all right and everyone was cheerful. The thought has come into my mind that I was already tired of it all, and that we must all die. Once in the regiment I had not gone to some merrymaking where there was music... and suddenly I felt so depressed...”
— Еще как! — сказал он. — У меня бывало, что всё хорошо, все веселы, а мне придет в голову, чтó всё это уж надоело и что умирать всем надо. Я раз в полку не пошел на гулянье, а там играла музыка... и так мне вдруг скучно стало...
“Oh yes, I know, I know, I know!” Natásha interrupted him. “When I was quite little that used to be so with me. Do you remember when I was punished once about some plums? You were all dancing, and I sat sobbing in the schoolroom? I shall never forget it: I felt sad and sorry for everyone, for myself, and for everyone. And I was innocent—that was the chief thing,” said Natásha. “Do you remember?”
— Ах, я это знаю. Знаю, знаю, — подхватила Наташа. — Я еще маленькая была, так со мной это было. Помнишь, раз меня за сливы наказали и вы все танцовали, а я сидела в класной и рыдала, никогда не забуду: мне и грустно было и жалко было всех, и себя, и всех-всех жалко. И, главное, я не виновата была, — сказала Наташа, — ты помнишь?
“I remember,” answered Nicholas. “I remember that I came to you afterwards and wanted to comfort you, but do you know, I felt ashamed to. We were terribly absurd. I had a funny doll then and wanted to give it to you. Do you remember?”
— Помню, — сказал Николай. — Я помню, что я к тебе пришел потом и мне хотелось тебя утешить и, знаешь, совестно было. Ужасно мы смешные были. У меня тогда была игрушка-болванчик и я его тебе отдать хотел. Ты помнишь?
“And do you remember,” Natásha asked with a pensive smile, “how once, long, long ago, when we were quite little, Uncle called us into the study—that was in the old house—and it was dark—we went in and suddenly there stood...”
— А помнишь ты, — сказала Наташа с задумчивою улыбкой, как давно, давно, мы еще совсем маленькие были, дяденька нас позвал в кабинет, еще в старом доме, а темно было — мы пришли и вдруг там стоит...
“A Negro,” chimed in Nicholas with a smile of delight. “Of course I remember. Even now I don’t know whether there really was a Negro, or if we only dreamed it or were told about him.”
— Арап, — докончил Николай с радостною улыбкой — как же не помнить? Я и теперь не знаю, что это был арап, или мы во сне видели, или нам рассказывали.
“He was gray, you remember, and had white teeth, and stood and looked at us....”
— Он серый был, помнишь, и белые зубы — стоит и смотрит на нас...
“Sónya, do you remember?” asked Nicholas.
— Вы помните, Соня? — спросил Николай...
“Yes, yes, I do remember something too,” Sónya answered timidly. “You know I have asked Papa and Mamma about that Negro,” said Natásha, “and they say there was no Negro at all. But you see, you remember!”
— Да, да, я тоже помню что-то, — робко отвечала Соня... — Я ведь спрашивала про этого арапа у папа и у мама, — сказала Наташа. — Они говорят, что никакого арапа не было. А ведь вот ты помнишь!
“Of course I do, I remember his teeth as if I had just seen them.”
— Как же, как теперь помню его зубы.
“How strange it is! It’s as if it were a dream! I like that.”
— Как это странно, точно во сне было. Я это люблю.
“And do you remember how we rolled hard-boiled eggs in the ballroom, and suddenly two old women began spinning round on the carpet? Was that real or not? Do you remember what fun it was?”
— А помнишь, как мы катали яйца в зале и вдруг две старухи, и стали по ковру вертеться. Это было, или нет? Помнишь, как хорошо было?
“Yes, and you remember how Papa in his blue overcoat fired a gun in the porch?” So they went through their memories, smiling with pleasure: not the sad memories of old age, but poetic, youthful ones—those impressions of one’s most distant past in which dreams and realities blend—and they laughed with quiet enjoyment.
— Да. А помнишь, как папенька в синей шубе на крыльце выстрелил из ружья. — Они перебирали улыбаясь с наслаждением воспоминания, не грустного старческого, а поэтического юношеского воспоминания, те впечатления из самого дальнего прошедшего, где сновидение сливается с действительностию, и тихо смеялись, радуясь чему-то.
Sónya, as always, did not quite keep pace with them, though they shared the same reminiscences.
Соня, как и всегда, отстала от них, хотя воспоминания их были общие.
Much that they remembered had slipped from her mind, and what she recalled did not arouse the same poetic feeling as they experienced. She simply enjoyed their pleasure and tried to fit in with it.
Соня не помнила многого из того, чтò они вспоминали, а и то, чтó она помнила, не возбуждало в ней того поэтического чувства, которое они испытывали. Она только наслаждалась их радостью, стараясь подделаться под нее.
She only really took part when they recalled Sónya’s first arrival. She told them how afraid she had been of Nicholas because he had on a corded jacket and her nurse had told her that she, too, would be sewn up with cords.
Она приняла участие только в том, когда они вспоминали первый приезд Сони. Соня рассказала, как она боялась Николая, потому что у него на курточке были снурки, и ей няня сказала, что и ее в снурки зашьют.
“And I remember their telling me that you had been born under a cabbage,” said Natásha, “and I remember that I dared not disbelieve it then, but knew that it was not true, and I felt so uncomfortable.”
— А я помню: мне сказали, что ты под капустою родилась, — сказала Наташа, — и помню, что я тогда не смела не поверить, но знала, что это не правда, и так мне неловко было.
While they were talking a maid thrust her head in at the other door of the sitting room.
Во время этого разговора из задней двери диванной высунулась голова горничной.
“They have brought the cock, Miss,” she said in a whisper.
— Барышня, петуха принесли, — шопотом сказала девушка.
“It isn’t wanted, Pólya. Tell them to take it away,” replied Natásha.
— Не надо, Поля, вели отнести, — сказала Наташа.
In the middle of their talk in the sitting room, Dimmler came in and went up to the harp that stood there in a corner. He took off its cloth covering, and the harp gave out a jarring sound.
В середине разговоров, шедших в диванной, Диммлер вошел в комнату и подошел к арфе, стоявшей в углу. Он снял сукно, и арфа издала фальшивый звук.
“Mr. Dimmler, please play my favorite nocturne by Field,” came the old countess’ voice from the drawing room.
— Эдуард Карлыч, сыграйте пожалуста мой любимый Nocturne мосье Фильда, — сказал голос старой графини из гостиной.
Dimmler struck a chord and, turning to Natásha, Nicholas, and Sónya, remarked: “How quiet you young people are!”
Диммлер взял аккорд и, обратясь к Наташе, Николаю и Соне, сказал: — Молодежь, как смирно сидит!
“Yes, we’re philosophizing,” said Natásha, glancing round for a moment and then continuing the conversation. They were now discussing dreams.
— Да мы философствуем, — сказала Наташа, на минуту оглянувшись, и продолжала разговор. Разговор шел теперь о сновидениях.
Dimmler began to play; Natásha went on tiptoe noiselessly to the table, took up a candle, carried it out, and returned, seating herself quietly in her former place. It was dark in the room especially where they were sitting on the sofa, but through the big windows the silvery light of the full moon fell on the floor. Dimmler had finished the piece but still sat softly running his fingers over the strings, evidently uncertain whether to stop or to play something else. “Do you know,” said Natásha in a whisper, moving closer to Nicholas and Sónya, “that when one goes on and on recalling memories, one at last begins to remember what happened before one was in the world....”
Диммлер начал играть. Наташа неслышно, на цыпочках, подошла к столу, взяла свечу, вынесла ее и, вернувшись, тихо села на свое место. В комнате, особенно на диване, на котором они сидели, было темно, но в большие окна падал на пол серебряный свет полного месяца. — Знаешь, я думаю, — сказала Наташа шопотом, придвигаясь к Николаю и Соне, когда уже Диммлер кончил и всё сидел, слабо перебирая струны, видимо в нерешительности оставить, или начать что-нибудь новое, — что когда так вспоминаешь, вспоминаешь, всё вспоминаешь, до того довоспоминаешься, что помнишь то, чтó было еще прежде, чем я была на свете...
“That is metempsychosis,” said Sónya, who had always learned well, and remembered everything. “The Egyptians believed that our souls have lived in animals, and will go back into animals again.”
— Это метампсикоза, — сказала Соня, которая всегда хорошо училась и все помнила. — Египтяне верили, что наши души были в животных и опять пойдут в животных.
“No, I don’t believe we ever were in animals,” said Natásha, still in a whisper though the music had ceased. “But I am certain that we were angels somewhere there, and have been here, and that is why we remember....”
— Нет, знаешь, я не верю этому, чтобы мы были в животных, — сказала Наташа тем же шопотом, хотя музыка и кончилась, — а я знаю наверное, что мы были ангелами там где-то и здесь были, и от этого всё помним...
“May I join you?” said Dimmler who had come up quietly, and he sat down by them.
— Можно мне присоединиться к вам? — сказал тихо подошедший Диммлер и подсел к ним.
“If we have been angels, why have we fallen lower?” said Nicholas. “No, that can’t be!”
— Ежели бы мы были ангелами, так за чтó же мы попали ниже? — сказал Николай. — Нет, это не может быть!
“Not lower, who said we were lower?... How do I know what I was before?” Natásha rejoined with conviction. “The soul is immortal—well then, if I shall always live I must have lived before, lived for a whole eternity.”
— Не ниже, кто тебе сказал, что ниже?... Почему я знаю, чем я была прежде, — с убеждением возразила Наташа. — Ведь душа бессмертна... стало быть, ежели я буду жить всегда, так я и прежде жила, целую вечность жила.
“Yes, but it is hard for us to imagine eternity,” remarked Dimmler, who had joined the young folk with a mildly condescending smile but now spoke as quietly and seriously as they.
— Да, но трудно нам представить вечность, — сказал Диммлер, который подошел к молодым людям с кроткою презрительною улыбкой, но теперь говорил так же тихо и серьезно, как и они.
“Why is it hard to imagine eternity?” said Natásha. “It is now today, and it will be tomorrow, and always; and there was yesterday, and the day before....”
— Отчего же трудно представить вечность? — сказала Наташа. — Нынче будет, завтра будет, всегда будет и вчера было и третьего дня было...
“Natásha! Now it’s your turn. Sing me something,” they heard the countess say. “Why are you sitting there like conspirators?”
— Наташа! теперь твой черед. Спой мне что-нибудь, — послышался голос графини, — чтó вы уселись, точно заговорщики.
“Mamma, I don’t at all want to,” replied Natásha, but all the same she rose.
— Мама! мне так не хочется, — сказала Наташа, но вместе с тем встала.
None of them, not even the middle-aged Dimmler, wanted to break off their conversation and quit that corner in the sitting room, but Natásha got up and Nicholas sat down at the clavichord. Standing as usual in the middle of the hall and choosing the place where the resonance was best, Natásha began to sing her mother’s favorite song.
Всем им, даже и немолодому Диммлеру, не хотелось прерывать разговор и уходить из уголка диванного, но Наташа встала, и Николай сел за клавикорд. Как всегда, став на средину залы и выбрав выгоднейшее место для резонанса, Наташа начала петь любимую пьесу своей матери.
She had said she did not want to sing, but it was long since she had sung, and long before she again sang, as she did that evening. The count, from his study where he was talking to Mítenka, heard her and, like a schoolboy in a hurry to run out to play, blundered in his talk while giving orders to the steward, and at last stopped, while Mítenka stood in front of him also listening and smiling. Nicholas did not take his eyes off his sister and drew breath in time with her. Sónya, as she listened, thought of the immense difference there was between herself and her friend, and how impossible it was for her to be anything like as bewitching as her cousin. The old countess sat with a blissful yet sad smile and with tears in her eyes, occasionally shaking her head. She thought of Natásha and of her own youth, and of how there was something unnatural and dreadful in this impending marriage of Natásha and Prince Andrew.
Она сказала, что ей не хотелось петь, но она давно прежде, и долго после не пела так, как она пела в этот вечер. Граф Илья Андреич из кабинета, где он беседовал с Митинькой, слышал ее пенье, и как ученик, торопящийся итти играть, доканчивая урок, путался в словах, отдавая приказания управляющему и наконец замолчал, и Митинька, тоже слушая, молча с улыбкою, стоял перед графом. Николай не спускал глаз с сестры, и вместе с нею переводил дыхание. Соня, слушая, думала о том, какая громадная разница была между ей и ее другом и как невозможно было ей хоть на сколько-нибудь быть столь обворожительною, как ее кузина. Старая графиня сидела с счастливо-грустною улыбкой и слезами на глазах, изредка покачивая головой. Она думала и о Наташе, и о своей молодости, и о том, как что-то неестественное и страшное есть в этом предстоящем браке Наташи с князем Андреем.
Dimmler, who had seated himself beside the countess, listened with closed eyes.
Диммлер, подсев к графине и закрыв глаза, слушал.
“Ah, Countess,” he said at last, “that’s a European talent, she has nothing to learn—what softness, tenderness, and strength....”
— Нет, графиня, — сказал он наконец, — это талант европейский, ей учиться нечего, этой мягкости, нежности, силы...
“Ah, how afraid I am for her, how afraid I am!” said the countess, not realizing to whom she was speaking. Her maternal instinct told her that Natásha had too much of something, and that because of this she would not be happy. Before Natásha had finished singing, fourteen-year-old Pétya rushed in delightedly, to say that some mummers had arrived.
— Ах! как я боюсь за нее, как я боюсь, — сказала графиня, не помня, с кем она говорит. Ее материнское чутье говорило ей, что чего-то слишком много в Наташе, и что от этого она не будет счастлива. Наташа не кончила еще петь, как в комнату вбежал восторженный четырнадцатилетний Петя с известием, что пришли ряженые.
Natásha stopped abruptly.
Наташа вдруг остановилась.
“Idiot!” she screamed at her brother and, running to a chair, threw herself on it, sobbing so violently that she could not stop for a long time.
— Дурак! — закричала она на брата, подбежала к стулу, упала на него и зарыдала так, что долго потом не могла остановиться.
“It’s nothing, Mamma, really it’s nothing; only Pétya startled me,” she said, trying to smile, but her tears still flowed and sobs still choked her.
— Ничего, маменька, право ничего, так: Петя испугал меня, — говорила она, стараясь улыбаться, но слезы всё текли и всхлипывания сдавливали горло.
The mummers (some of the house serfs) dressed up as bears, Turks, innkeepers, and ladies—frightening and funny—bringing in with them the cold from outside and a feeling of gaiety, crowded, at first timidly, into the anteroom, then hiding behind one another they pushed into the ballroom where, shyly at first and then more and more merrily and heartily, they started singing, dancing, and playing Christmas games. The countess, when she had identified them and laughed at their costumes, went into the drawing room. The count sat in the ballroom, smiling radiantly and applauding the players. The young people had disappeared.
Наряженные дворовые, медведи, турки, трактирщики, барыни, страшные и смешные, принеся с собою холод и веселье, сначала робко жались в передней; потом, прячась один за другого, вытеснились в залу; и сначала застенчиво, а потом всё веселее и дружнее начались песни, пляски, хороводы и святочные игры. Графиня, узнав лица и посмеявшись на наряженных, ушла в гостиную. Граф Илья Андреич с сияющею улыбкой сидел в зале, одобряя играющих. Молодежь исчезла куда-то.
Half an hour later there appeared among the other mummers in the ballroom an old lady in a hooped skirt—this was Nicholas. A Turkish girl was Pétya. A clown was Dimmler. An hussar was Natásha, and a Circassian was Sónya with burnt-cork mustache and eyebrows.
Через полчаса в зале между другими ряжеными появилась еще старая барыня в фижмах — это был Николай. Турчанка был Петя. Паяс — это был Диммлер, гусар — Наташа и черкес — Соня, с нарисованными пробочными усами и бровями.
After the condescending surprise, nonrecognition, and praise, from those who were not themselves dressed up, the young people decided that their costumes were so good that they ought to be shown elsewhere.
После снисходительного удивления, неузнавания и похвал со стороны не наряженных, молодые люди нашли, что костюмы так хороши, что надо было их показать еще кому-нибудь.
Nicholas, who, as the roads were in splendid condition, wanted to take them all for a drive in his troyka, proposed to take with them about a dozen of the serf mummers and drive to “Uncle’s.”
Николай, которому хотелось по отличной дороге прокатить всех на своей тройке, предложил, взяв с собой из дворовых человек десять наряженных, ехать к дядюшке.
“No, why disturb the old fellow?” said the countess. “Besides, you wouldn’t have room to turn round there. If you must go, go to the Melyukóvs’.”
— Нет, ну что вы его, старика, расстроите! — сказала графиня, — да и негде повернуться у него. Уж ехать, так к Мелюковым.
Melyukóva was a widow, who, with her family and their tutors and governesses, lived three miles from the Rostóvs.
Мелюкова была вдова с детьми разнообразного возраста, также с гувернантками и гувернерами, жившая в четырех верстах от Ростовых.
“That’s right, my dear,” chimed in the old count, thoroughly aroused. “I’ll dress up at once and go with them. I’ll make Pashette open her eyes.”
— Вот, ma chère, умно, — подхватил расшевелившийся старый граф. — Давай сейчас наряжусь и поеду с вами. Уж я Пашету расшевелю.
But the countess would not agree to his going; he had had a bad leg all these last days. It was decided that the count must not go, but that if Louisa Ivánovna (Madame Schoss) would go with them, the young ladies might go to the Melyukóvs’, Sónya, generally so timid and shy, more urgently than anyone begging Louisa Ivánovna not to refuse.
Но графиня не согласилась отпустить графа: у него все эти дни болела нога. Решили, что Илье Андреевичу ехать нельзя, а что ежели Луиза Ивановна (m-me Schoss) поедет, то барышням можно ехать к Мелюковой. Соня, всегда робкая и застенчивая, настоятельнее всех стала упрашивать Луизу Ивановну не отказать им.
Sónya’s costume was the best of all. Her mustache and eyebrows were extraordinarily becoming. Everyone told her she looked very handsome, and she was in a spirited and energetic mood unusual with her. Some inner voice told her that now or never her fate would be decided, and in her male attire she seemed quite a different person. Louisa Ivánovna consented to go, and in half an hour four troyka sleighs with large and small bells, their runners squeaking and whistling over the frozen snow, drove up to the porch.
Наряд Сони был лучше всех. Ее усы и брови необыкновенно шли к ней. Все говорили ей, что она очень хороша, и она находилась в несвойственном ей оживленно-энергическом настроении. Какой-то внутренний голос говорил ей, что нынче или никогда решится ее судьба, и она в своем мужском платье казалась совсем другим человеком. Луиза Ивановна согласилась, и через полчаса четыре тройки с колокольчиками и бубенчиками, визжа и свистя подрезами по морозному снегу, подъехали к крыльцу.
Natásha was foremost in setting a merry holiday tone, which, passing from one to another, grew stronger and reached its climax when they all came out into the frost and got into the sleighs, talking, calling to one another, laughing, and shouting.
Наташа первая дала тон святочного веселья, и это веселье, отражаясь от одного к другому, всё более и более усиливалось и дошло до высшей степени в то время, когда все вышли на мороз, и переговариваясь, перекликаясь, смеясь и крича, расселись в сани.
Two of the troykas were the usual household sleighs, the third was the old count’s with a trotter from the Orlóv stud as shaft horse, the fourth was Nicholas’ own with a short shaggy black shaft horse. Nicholas, in his old lady’s dress over which he had belted his hussar overcoat, stood in the middle of the sleigh, reins in hand.
Две тройки были разгонные, третья тройка старого графа с орловским рысаком в корню; четвертая собственная Николая с его низеньким, вороным, косматым коренником. Николай в своем старушечьем наряде, на который он надел гусарский, подпоясанный плащ, стоял в середине своих саней, подобрав вожжи.
It was so light that he could see the moonlight reflected from the metal harness disks and from the eyes of the horses, who looked round in alarm at the noisy party under the shadow of the porch roof.
Было так светло, что он видел отблескивающие на месячном свете бляхи и глаза лошадей, испуганно оглядывавшихся на седоков, шумевших под темным навесом подъезда.
Natásha, Sónya, Madame Schoss, and two maids got into Nicholas’ sleigh; Dimmler, his wife, and Pétya, into the old count’s, and the rest of the mummers seated themselves in the other two sleighs.
В сани Николая сели Наташа, Соня, m-me Schoss и две девушки. В сани старого графа сели Диммлер с женой и Петя; в остальные расселись наряженные дворовые.
“You go ahead, Zakhár!” shouted Nicholas to his father’s coachman, wishing for a chance to race past him.
— Пошел вперед, Захар! — крикнул Николай кучеру отца, чтоб иметь случай перегнать его на дороге.
The old count’s troyka, with Dimmler and his party, started forward, squeaking on its runners as though freezing to the snow, its deep-toned bell clanging. The side horses, pressing against the shafts of the middle horse, sank in the snow, which was dry and glittered like sugar, and threw it up.
Тройка старого графа, в которую сел Диммлер и другие ряженые, визжа полозьями, как будто примерзая к снегу, и побрякивая густым колокольцом, тронулась вперед. Пристяжные жались на оглобли и увязали, выворачивая как сахар крепкий и блестящий снег.
Nicholas set off, following the first sleigh; behind him the others moved noisily, their runners squeaking. At first they drove at a steady trot along the narrow road. While they drove past the garden the shadows of the bare trees often fell across the road and hid the brilliant moonlight, but as soon as they were past the fence, the snowy plain bathed in moonlight and motionless spread out before them glittering like diamonds and dappled with bluish shadows. Bang, bang! went the first sleigh over a cradle hole in the snow of the road, and each of the other sleighs jolted in the same way, and rudely breaking the frost-bound stillness, the troykas began to speed along the road, one after the other.
Николай тронулся за первою тройкой; сзади зашумели и завизжали остальные. Сначала ехали маленькою рысью по узкой дороге. Пока ехали мимо сада, тени от оголенных деревьев ложились часто поперек дороги и скрывали яркий свет луны, но как только выехали за ограду, алмазно-блестящая, с сизым отблеском, снежная равнина, вся облитая месячным сиянием и неподвижная, открылась со всех сторон. Раз, раз, толкнул ухаб в передних санях; точно так же толкнуло следующие сани и следующие и, дерзко нарушая закованную тишину, одни за другими стали растягиваться сани.
“A hare’s track, a lot of tracks!” rang out Natásha’s voice through the frost-bound air.
— След заячий, много следов! — прозвучал в морозном скованном воздухе голос Наташи.
“How light it is, Nicholas!” came Sónya’s voice. Nicholas glanced round at Sónya, and bent down to see her face closer. Quite a new, sweet face with black eyebrows and mustaches peeped up at him from her sable furs—so close and yet so distant—in the moonlight.
— Как видно, Nicolas! — сказал голос Сони. — Николай оглянулся на Соню и пригнулся, чтобы ближе рассмотреть ее лицо. Какое-то совсем новое, милое, лицо, с черными бровями и усами, в лунном свете, близко и далеко, выглядывало из соболей.
“That used to be Sónya,” thought he, and looked at her closer and smiled.
«Это прежде была Соня», подумал Николай. Он ближе вгляделся в нее, и улыбнулся.
“What is it, Nicholas?”
— Вы чтó, Nicolas?
“Nothing,” said he and turned again to the horses.
— Ничего, — сказал он и повернулся опять к лошадям.
When they came out onto the beaten highroad—polished by sleigh runners and cut up by rough-shod hoofs, the marks of which were visible in the moonlight—the horses began to tug at the reins of their own accord and increased their pace. The near side horse, arching his head and breaking into a short canter, tugged at his traces. The shaft horse swayed from side to side, moving his ears as if asking: “Isn’t it time to begin now?” In front, already far ahead the deep bell of the sleigh ringing farther and farther off, the black horses driven by Zakhár could be clearly seen against the white snow. From that sleigh one could hear the shouts, laughter, and voices of the mummers.
Выехав на торную, большую дорогу, примасленную полозьями и всю иссеченную следами шипов, видными в свете месяца, лошади сами собой стали натягивать вожжи и прибавлять ходу. Левая пристяжная, загнув голову, прыжками подергивала свои постромки. Коренной раскачивался, поводя ушами, как будто спрашивая: «начинать или рано еще?» — Впереди, уже далеко отделившись и звеня удаляющимся густым колокольцом, ясно виднелась на белом снегу черная тройка Захара. Слышны были из его саней покрикиванье и хохот и голоса наряженных.
“Gee up, my darlings!” shouted Nicholas, pulling the reins to one side and flourishing the whip. It was only by the keener wind that met them and the jerks given by the side horses who pulled harder—ever increasing their gallop—that one noticed how fast the troyka was flying. Nicholas looked back. With screams, squeals, and waving of whips that caused even the shaft horses to gallop—the other sleighs followed. The shaft horse swung steadily beneath the bow over its head, with no thought of slackening pace and ready to put on speed when required.
— Ну ли вы, разлюбезные! — крикнул Николай, с одной стороны поддергивая вожжу и отводя с кнутом руку. И только по усилившемуся как будто на встречу ветру, и по подергиванью натягивающих и всё прибавляющих скоку пристяжных, заметно было, как шибко полетела тройка. Николай оглянулся назад. С криком и визгом, махая кнутами и заставляя скакать коренных, поспевали другие тройки. Коренной стойко поколыхивался под дугой, не думая сбивать и обещая еще и еще наддать, когда понадобится.
Nicholas overtook the first sleigh. They were driving downhill and coming out upon a broad trodden track across a meadow, near a river.
Николай догнал первую тройку. Они съехали с какой-то горы, въехали на широко-разъезженную дорогу по лугу около реки.
“Where are we?” thought he. “It’s the Kosóy meadow, I suppose. But no—this is something new I’ve never seen before. This isn’t the Kosóy meadow nor the Dëmkin hill, and heaven only knows what it is! It is something new and enchanted. Well, whatever it may be...” And shouting to his horses, he began to pass the first sleigh.
«Где это мы едем?» — подумал Николай. — «По Косому лугу должно быть. Но нет, это что-то новое, чего я никогда не видал. Это не Косой луг и не Дёмкина гора, а это Бог знает что такое! Это что-то новое и волшебное. Ну, чтó бы там ни было!» И он, крикнув на лошадей, стал объезжать первую тройку.
Zakhár held back his horses and turned his face, which was already covered with hoarfrost to his eyebrows.
Захар сдержал лошадей и обернул свое уже объиндевевшее до бровей лицо.
Nicholas gave the horses the rein, and Zakhár, stretching out his arms, clucked his tongue and let his horses go.
Николай пустил своих лошадей; Захар, вытянув вперед руки, чмокнул и пустил своих.
“Now, look out, master!” he cried. Faster still the two troykas flew side by side, and faster moved the feet of the galloping side horses. Nicholas began to draw ahead. Zakhár, while still keeping his arms extended, raised one hand with the reins.
— Ну, держись, барин, — проговорил он. — Еще быстрее рядом полетели тройки, и быстро переменялись ноги скачущих лошадей. Николай стал забирать вперед. Захар, не переменяя положения вытянутых рук, приподнял одну руку с вожжами.
“No you won’t, master!” he shouted. Nicholas put all his horses to a gallop and passed Zakhár. The horses showered the fine dry snow on the faces of those in the sleigh—beside them sounded quick ringing bells and they caught confused glimpses of swiftly moving legs and the shadows of the troyka they were passing. The whistling sound of the runners on the snow and the voices of girls shrieking were heard from different sides.
— Врешь, барин, — прокричал он Николаю. Николай в скок пустил всех лошадей и перегнал Захара. Лошади засыпали мелким, сухим снегом лица седоков, рядом с ними звучали частые переборы и путались быстро движущиеся ноги, и тени перегоняемой тройки. Свист полозьев по снегу и женские взвизги слышались с разных сторон.
Again checking his horses, Nicholas looked around him. They were still surrounded by the magic plain bathed in moonlight and spangled with stars.
Опять остановив лошадей, Николай оглянулся кругом себя. Кругом была всё та же пропитанная насквозь лунным светом волшебная равнина с рассыпанными по ней звездами.
“Zakhár is shouting that I should turn to the left, but why to the left?” thought Nicholas. “Are we getting to the Melyukóvs’? Is this Melyukóvka? Heaven only knows where we are going, and heaven knows what is happening to us—but it is very strange and pleasant whatever it is.” And he looked round in the sleigh.
«Захар кричит, чтобы я взял налево; а зачем налево? думал Николай. Разве мы к Мелюковым едем, разве это Мелюковка? Мы Бог знает где едем, и Бог знает, чтó с нами делается — и очень странно и хорошо то, чтó с нами делается». Он оглянулся в сани.
“Look, his mustache and eyelashes are all white!” said one of the strange, pretty, unfamiliar people—the one with fine eyebrows and mustache.
— Посмотри, у него и усы и ресницы, всё белое, — сказал один из сидевших странных, хорошеньких и чужих людей с тонкими усами и бровями.
“I think this used to be Natásha,” thought Nicholas, “and that was Madame Schoss, but perhaps it’s not, and this Circassian with the mustache I don’t know, but I love her.”
«Этот, кажется, была Наташа, подумал Николай, а это m-me Schoss; а может быть и нет, а этот черкес с усами не знаю кто, но я люблю ее».
“Aren’t you cold?” he asked. They did not answer but began to laugh. Dimmler from the sleigh behind shouted something—probably something funny—but they could not make out what he said.
— Не холодно ли вам? — спросил он. Они не отвечали и засмеялись. Диммлер из задних саней что-то кричал, вероятно смешное, но нельзя было расслышать, чтò он кричал.
“Yes, yes!” some voices answered, laughing.
— Да, да, — смеясь отвечали голоса.
“But here was a fairy forest with black moving shadows, and a glitter of diamonds and a flight of marble steps and the silver roofs of fairy buildings and the shrill yells of some animals. And if this is really Melyukóvka, it is still stranger that we drove heaven knows where and have come to Melyukóvka,” thought Nicholas.
— Однако вот какой-то волшебный лес с переливающимися черными тенями и блестками алмазов и с какою-то анфиладой мраморных ступеней, и какие-то серебряные крыши волшебных зданий, и пронзительный визг каких-то зверей. «А ежели и в самом деле это Мелюковка, то еще страннее то, что мы ехали Бог знает где, и приехали в Мелюковку», думал Николай.
It really was Melyukóvka, and maids and footmen with merry faces came running, out to the porch carrying candles.
Действительно это была Мелюковка, и на подъезд выбежали девки и лакеи со свечами и радостными лицами.
“Who is it?” asked someone in the porch.
— Кто такой? — спрашивали с подъезда.
“The mummers from the count’s. I know by the horses,” replied some voices.
— Графские наряженные, по лошадям вижу, — отвечали голоса.