---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 138 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/138/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 138. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/138/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 138. Book Seven · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/138/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/138/#p-N

[¶0] Pelagéya Danílovna Melyukóva, a broadly built, energetic woman wearing spectacles, sat in the drawing room in a loose dress, surrounded by her daughters whom she was trying to keep from feeling dull. They were quietly dropping melted wax into snow and looking at the shadows the wax figures would throw on the wall, when they heard the steps and voices of new arrivals in the vestibule.

> Russian: Пелагея Даниловна Мелюкова, широкая, энергическая женщина, в очках и распашном капоте, сидела в гостиной, окруженная дочерьми, которым она старалась не дать скучать. Они тихо лили воск и смотрели на тени выходивших фигур, когда зашумели в передней шаги и голоса приезжих.

[¶1] Hussars, ladies, witches, clowns, and bears, after clearing their throats and wiping the hoarfrost from their faces in the vestibule, came into the ballroom where candles were hurriedly lighted. The clown—Dimmler—and the lady—Nicholas—started a dance. Surrounded by the screaming children the mummers, covering their faces and disguising their voices, bowed to their hostess and arranged themselves about the room.

> Russian: Гусары, барыни, ведьмы, паясы, медведи, прокашливаясь и обтирая заиндевевшие от мороза лица в передней, вошли в залу, где поспешно зажигали свечи. Паяц — Диммлер с барыней — Николаем открыли пляску. Окруженные кричавшими детьми, ряженые, закрывая лица и меняя голоса, раскланивались перед хозяйкой и расстанавливались по комнате.

[¶2] “Dear me! there’s no recognizing them! And Natásha! See whom she looks like! She really reminds me of somebody. But Herr Dimmler—isn’t he good! I didn’t know him! And how he dances. Dear me, there’s a Circassian. Really, how becoming it is to dear Sónya. And who is that? Well, you have cheered us up! Nikíta and Vanya—clear away the tables! And we were sitting so quietly. Ha, ha, ha!... The hussar, the hussar! Just like a boy! And the legs!... I can’t look at him...” different voices were saying.

> Russian: — Ах, узнать нельзя! А Наташа-то! Посмотрите, на кого она похожа! Право, напоминает кого-то. Эдуард-то Карлыч как хорош! Я не узнала. Да как танцует! Ах, батюшки, и черкес какой-то; право, как идет Сонюшке. Это еще кто? Ну, утешили! Столы-то примите, Никита, Ваня. А мы так тихо сидели! — Ха-ха-ха!... Гусар-то, гусар-то! Точно мальчик, и ноги!... Я видеть не могу... — слышались голоса.

[¶3] Natásha, the young Melyukóvs’ favorite, disappeared with them into the back rooms where a cork and various dressing gowns and male garments were called for and received from the footman by bare girlish arms from behind the door. Ten minutes later, all the young Melyukóvs joined the mummers.

> Russian: Наташа, любимица молодых Мелюковых, с ними вместе исчезла в задние комнаты, куда была потребована пробка и разные халаты и мужские платья, которые в растворенную дверь принимали от лакея оголенные девичьи руки. Через десять минут вся молодежь семейства Мелюковых присоединилась к ряженым.

[¶4] Pelagéya Danílovna, having given orders to clear the rooms for the visitors and arranged about refreshments for the gentry and the serfs, went about among the mummers without removing her spectacles, peering into their faces with a suppressed smile and failing to recognize any of them. It was not merely Dimmler and the Rostóvs she failed to recognize, she did not even recognize her own daughters, or her late husband’s, dressing gowns and uniforms, which they had put on.

> Russian: Пелагея Даниловна, распорядившись очисткой места для гостей и угощениями для господ и дворовых, не снимая очков, с сдерживаемою улыбкой, ходила между ряжеными, близко глядя им в лица и никого не узнавая. Она не узнавала не только Ростовых и Диммлера, но и никак не могла узнать ни своих дочерей, ни тех мужниных халатов и мундиров, которые были на них.

[¶5] “And who is this?” she asked her governess, peering into the face of her own daughter dressed up as a Kazán-Tartar. “I suppose it is one of the Rostóvs! Well, Mr. Hussar, and what regiment do you serve in?” she asked Natásha. “Here, hand some fruit jelly to the Turk!” she ordered the butler who was handing things round. “That’s not forbidden by his law.”

> Russian: — А это чья такая? — говорила она, обращаясь к своей гувернантке и глядя в лицо своей дочери, представлявшей казанского татарина. — Кажется, из Ростовых кто-то. Ну, а вы, господин гусар, в каком полку служите? — спрашивала она Наташу. — Турке-то, турке пастилы подай, — говорила она обносившему буфетчику: — это их законом не запрещено.

[¶6] Sometimes, as she looked at the strange but amusing capers cut by the dancers, who—having decided once for all that being disguised, no one would recognize them—were not at all shy, Pelagéya Danílovna hid her face in her handkerchief, and her whole stout body shook with irrepressible, kindly, elderly laughter.

> Russian: Иногда, глядя на странные, но смешные пá, которые выделывали танцующие, решившие раз навсегда, что они наряженные, что никто их не узнает и потому не конфузившиеся, — Пелагея Даниловна закрывалась платком, и всё тучное тело ее тряслось от неудержимого доброго, старушечьего смеха.

[¶7] “My little Sásha! Look at Sásha!” she said.

> Russian: — Сашинет-то моя, Сашинет-то! — говорила она.

[¶8] After Russian country dances and chorus dances, Pelagéya Danílovna made the serfs and gentry join in one large circle: a ring, a string, and a silver ruble were fetched and they all played games together.

> Russian: После русских плясок и хороводов Пелагея Даниловна соединила всех дворовых и господ вместе, в один большой круг; принесли кольцо, веревочку и рублик, и устроились общие игры.

[¶9] In an hour, all the costumes were crumpled and disordered. The corked eyebrows and mustaches were smeared over the perspiring, flushed, and merry faces. Pelagéya Danílovna began to recognize the mummers, admired their cleverly contrived costumes, and particularly how they suited the young ladies, and she thanked them all for having entertained her so well. The visitors were invited to supper in the drawing room, and the serfs had something served to them in the ballroom.

> Russian: Через час все костюмы измялись и расстроились. Пробочные усы и брови размазались по вспотевшим, разгоревшимся и веселым лицам. Пелагея Даниловна стала узнавать ряженых, восхищалась тем, как хорошо были сделаны костюмы, как шли они особенно к барышням, и благодарила всех за то, что так повеселили ее. Гостей позвали ужинать в гостиную, а в зале распорядились угощением дворовых.

[¶10] “Now to tell one’s fortune in the empty bathhouse is frightening!” said an old maid who lived with the Melyukóvs, during supper.

> Russian: — Нет, в бане гадать, вот это страшно! — говорила за ужином старая девушка, жившая у Мелюковых.

[¶11] “Why?” said the eldest Melyukóv girl.

> Russian: — Отчего же? — спросила старшая дочь Мелюковых.

[¶12] “You wouldn’t go, it takes courage....”

> Russian: — Да не пойдете, тут надо храбрость...

[¶13] “I’ll go,” said Sónya.

> Russian: — Я пойду, — сказала Соня.

[¶14] “Tell what happened to the young lady!” said the second Melyukóv girl.

> Russian: — Расскажите, как это было с барышней? — сказала вторая Мелюкова.

[¶15] “Well,” began the old maid, “a young lady once went out, took a cock, laid the table for two, all properly, and sat down. After sitting a while, she suddenly hears someone coming... a sleigh drives up with harness bells; she hears him coming! He comes in, just in the shape of a man, like an officer—comes in and sits down to table with her.”

> Russian: — Да вот так-то, пошла одна барышня, — сказала старая девушка, — взяла петуха, два прибора — как следует, села. Посидела, только слышит, вдруг едет... с колокольцами, с бубенцами подъехали сани; слышит, идет. Входит совсем в образе человеческом, как есть офицер, пришел и сел с ней за прибор.

[¶16] “Ah! ah!” screamed Natásha, rolling her eyes with horror.

> Russian: — А! А!... — закричала Наташа, с ужасом выкатывая глаза.

[¶17] “Yes? And how... did he speak?”

> Russian: — Да как же он, так и говорит?

[¶18] “Yes, like a man. Everything quite all right, and he began persuading her; and she should have kept him talking till cockcrow, but she got frightened, just got frightened and hid her face in her hands. Then he caught her up. It was lucky the maids ran in just then....”

> Russian: — Да, как человек, всё как должно быть, и стал, и стал уговаривать, а ей бы надо занять его разговором до петухов; а она заробела; — только заробела и закрылась руками. Он ее и подхватил. Хорошо, что тут девушки прибежали...

[¶19] “Now, why frighten them?” said Pelagéya Danílovna.

> Russian: — Ну, что пугать их! — сказала Пелагея Даниловна.

[¶20] “Mamma, you used to try your fate yourself...” said her daughter.

> Russian: — Мамаша, ведь вы сами гадали... — сказала дочь.

[¶21] “And how does one do it in a barn?” inquired Sónya.

> Russian: — А как это в амбаре гадают? — спросила Соня.

[¶22] “Well, say you went to the barn now, and listened. It depends on what you hear; hammering and knocking—that’s bad; but a sound of shifting grain is good and one sometimes hears that, too.”

> Russian: — Да вот хоть бы теперь, пойдут к амбару, да и слушают. Чтò услышите: заколачивает, стучит — дурно, а пересыпает хлеб — это к добру; а то бывает...

[¶23] “Mamma, tell us what happened to you in the barn.”

> Russian: — Мама расскажите, чтó с вами было в амбаре?

[¶24] Pelagéya Danílovna smiled.

> Russian: Пелагея Даниловна улыбнулась.

[¶25] “Oh, I’ve forgotten...” she replied. “But none of you would go?”

> Russian: — Да чтò, я уж забыла... — сказала она. — Ведь вы никто не пойдете?

[¶26] “Yes, I will; Pelagéya Danílovna, let me! I’ll go,” said Sónya.

> Russian: — Нет, я пойду; Пелагея Даниловна, пустите меня, я пойду, — сказала Соня.

[¶27] “Well, why not, if you’re not afraid?”

> Russian: — Ну чтó ж, коли не боишься.

[¶28] “Louisa Ivánovna, may I?” asked Sónya.

> Russian: — Луиза Ивановна, можно мне? — спросила Соня.

[¶29] Whether they were playing the ring and string game or the ruble game or talking as now, Nicholas did not leave Sónya’s side, and gazed at her with quite new eyes. It seemed to him that it was only today, thanks to that burnt-cork mustache, that he had fully learned to know her. And really, that evening, Sónya was brighter, more animated, and prettier than Nicholas had ever seen her before.

> Russian: Играли ли в колечко, в веревочку или рублик, разговаривали ли, как теперь, Николай не отходил от Сони и совсем новыми глазами смотрел на нее. Ему казалось, что он нынче только в первый раз, благодаря этим пробочным усам, вполне узнал ее. Соня действительно этот вечер была весела, оживлена и хороша, какою никогда еще не видал ее Николай.

[¶30] “So that’s what she is like; what a fool I have been!” he thought gazing at her sparkling eyes, and under the mustache a happy rapturous smile dimpled her cheeks, a smile he had never seen before.

> Russian: «Так вот она какая, а я то дурак!» думал он, глядя на ее блестящие глаза и счастливую, восторженную, из-под усов делающую ямочки на щеках, улыбку, которой он не видал прежде.

[¶31] “I’m not afraid of anything,” said Sónya. “May I go at once?” She got up. They told her where the barn was and how she should stand and listen, and they handed her a fur cloak. She threw this over her head and shoulders and glanced at Nicholas.

> Russian: — Я ничего не боюсь, — сказала Соня. — Можно сейчас? — Она встала. Соне рассказали, где амбар, как ей молча стоять и слушать, и подали ей шубку. Она накинула ее себе на голову и взглянула на Николая.

[¶32] “What a darling that girl is!” thought he. “And what have I been thinking of till now?”

> Russian: «Чтó за прелесть эта девочка!» — подумал он. — «И о чем я думал до сих пор!»

[¶33] Sónya went out into the passage to go to the barn. Nicholas went hastily to the front porch, saying he felt too hot. The crowd of people really had made the house stuffy.

> Russian: Соня вышла в коридор, чтоб итти в амбар. Николай поспешно пошел на парадное крыльцо, говоря, что ему жарко. Действительно в доме было душно от столпившегося народа.

[¶34] Outside, there was the same cold stillness and the same moon, but even brighter than before. The light was so strong and the snow sparkled with so many stars that one did not wish to look up at the sky and the real stars were unnoticed. The sky was black and dreary, while the earth was gay.

> Russian: На дворе был тот же неподвижный холод, тот же месяц, только было еще светлее. Свет был так силен и звезд на снеге было так много, что на небо не хотелось смотреть, и настоящих звезд было незаметно. На небе было черно и скучно, на земле было весело.

[¶35] “I am a fool, a fool! what have I been waiting for?” thought Nicholas, and running out from the porch he went round the corner of the house and along the path that led to the back porch. He knew Sónya would pass that way. Halfway lay some snow-covered piles of firewood and across and along them a network of shadows from the bare old lime trees fell on the snow and on the path. This path led to the barn. The log walls of the barn and its snow-covered roof, that looked as if hewn out of some precious stone, sparkled in the moonlight. A tree in the garden snapped with the frost, and then all was again perfectly silent. His bosom seemed to inhale not air but the strength of eternal youth and gladness.

> Russian: «Дурак я, дурак! Чего ждал до сих пор?» подумал Николай и, сбежав на крыльцо, он обошел угол дома по той тропинке, которая вела к заднему крыльцу. Он знал, что здесь пойдет Соня. На половине дороги стояли сложенные сажени дров, на них был снег, от них падала тень; через них и с боку их переплетаясь, падали тени старых голых лип на снег и дорожку. Дорожка вела к амбару. Рубленная стена амбара и крыша, покрытая снегом, как высеченные из какого-то драгоценного камня, блестели в месячном свете. В саду треснуло дерево, и опять всё совершенно затихло. Грудь, казалось, дышала не воздухом, а какою-то вечно-молодою силой и радостью.

[¶36] From the back porch came the sound of feet descending the steps, the bottom step upon which snow had fallen gave a ringing creak and he heard the voice of an old maidservant saying, “Straight, straight, along the path, Miss. Only, don’t look back.”

> Russian: С девичьего крыльца застучали ноги по ступенькам, скрыпнуло звонко на последней, на которую был нанесен снег, и голос старой девушки сказал: — Прямо, прямо, вот по дорожке, барышня. Только не оглядываться!

[¶37] “I am not afraid,” answered Sónya’s voice, and along the path toward Nicholas came the crunching, whistling sound of Sónya’s feet in her thin shoes.

> Russian: — Я не боюсь, — отвечал голос Сони, и по дорожке, по направлению к Николаю, завизжали, засвистели в тоненьких башмачках ножки Сони.

[¶38] Sónya came along, wrapped in her cloak. She was only a couple of paces away when she saw him, and to her too he was not the Nicholas she had known and always slightly feared. He was in a woman’s dress, with tousled hair and a happy smile new to Sónya. She ran rapidly toward him.

> Russian: Соня шла закутавшись в шубку. Она была уже в двух шагах, когда увидала его; она увидала его тоже не таким, каким она знала и какого всегда немножко боялась. Он был в женском платье с спутанными волосами и с счастливою и новою для Сони улыбкой. Соня быстро подбежала к нему.

[¶39] “Quite different and yet the same,” thought Nicholas, looking at her face all lit up by the moonlight. He slipped his arms under the cloak that covered her head, embraced her, pressed her to him, and kissed her on the lips that wore a mustache and had a smell of burnt cork. Sónya kissed him full on the lips, and disengaging her little hands pressed them to his cheeks.

> Russian: «Совсем другая, и всё та же», думал Николай, глядя на ее лицо, всё освещенное лунным светом. Он продел руки под шубку, прикрывавшую ее голову, обнял, прижал к себе и поцеловал в губы, над которыми были усы и от которых пахло жженой пробкой. Соня в самую середину губ поцеловала его и, выпростав маленькие руки, с обеих сторон взяла его за щеки.

[¶40] “Sónya!... Nicholas!”... was all they said. They ran to the barn and then back again, re-entering, he by the front and she by the back porch.

> Russian: — Соня!... Nicolas!... — только сказали они. Они подбежали к амбару и вернулись назад каждый с своего крыльца.