At the beginning of winter Prince Nicholas Bolkónski and his daughter moved to Moscow. At that time enthusiasm for the Emperor Alexander’s regime had weakened and a patriotic and anti-French tendency prevailed there, and this, together with his past and his intellect and his originality, at once made Prince Nicholas Bolkónski an object of particular respect to the Moscovites and the center of the Moscow opposition to the government.
В начале зимы, князь Николай Андреич Болконский с дочерью приехали в Москву. По своему прошедшему, по своему уму и оригинальности, в особенности по ослаблению на ту пору восторга к царствованию императора Александра, и по тому анти-французскому и патриотическому направлению, которое царствовало в то время в Москве, князь Николай Андреич сделался тотчас же предметом особенной почтительности москвичей и центром московской оппозиции правительству.
The prince had aged very much that year. He showed marked signs of senility by a tendency to fall asleep, forgetfulness of quite recent events, remembrance of remote ones, and the childish vanity with which he accepted the role of head of the Moscow opposition. In spite of this the old man inspired in all his visitors alike a feeling of respectful veneration—especially of an evening when he came in to tea in his old-fashioned coat and powdered wig and, aroused by anyone, told his abrupt stories of the past, or uttered yet more abrupt and scathing criticisms of the present. For them all, that old-fashioned house with its gigantic mirrors, pre-Revolution furniture, powdered footmen, and the stern shrewd old man (himself a relic of the past century) with his gentle daughter and the pretty Frenchwoman who were reverently devoted to him presented a majestic and agreeable spectacle. But the visitors did not reflect that besides the couple of hours during which they saw their host, there were also twenty-two hours in the day during which the private and intimate life of the house continued.
Князь очень постарел в этот год. В нем появились резкие признаки старости: неожиданные засыпанья, забывчивость ближайших по времени событий и памятливость к давнишним, и детское тщеславие, с которым он принимал роль главы московской оппозиции. Несмотря на то, когда старик, особенно по вечерам, выходил к чаю в своей шубке и пудреном парике, и начинал, затронутый кем-нибудь, свои отрывистые рассказы о прошедшем, или еще более отрывистые и резкие суждения о настоящем, он возбуждал во всех своих гостях одинаковое чувство почтительного уважения. Для посетителей весь этот старинный дом с огромными трюмо, дореволюционною мебелью, этими лакеями в пудре, и сам прошлого века крутой и умный старик с его кроткою дочерью и хорошенькою француженкой, которые благоговели перед ним, — представлял величественно-приятное зрелище. Но посетители не думали о том, что кроме этих двух-трех часов, во время которых они видели хозяев, было еще 22 часа в сутки, во время которых шла тайная внутренняя жизнь дома.
Latterly that private life had become very trying for Princess Mary. There in Moscow she was deprived of her greatest pleasures—talks with the pilgrims and the solitude which refreshed her at Bald Hills—and she had none of the advantages and pleasures of city life. She did not go out into society; everyone knew that her father would not let her go anywhere without him, and his failing health prevented his going out himself, so that she was not invited to dinners and evening parties. She had quite abandoned the hope of getting married. She saw the coldness and malevolence with which the old prince received and dismissed the young men, possible suitors, who sometimes appeared at their house. She had no friends: during this visit to Moscow she had been disappointed in the two who had been nearest to her. Mademoiselle Bourienne, with whom she had never been able to be quite frank, had now become unpleasant to her, and for various reasons Princess Mary avoided her. Julie, with whom she had corresponded for the last five years, was in Moscow, but proved to be quite alien to her when they met. Just then Julie, who by the death of her brothers had become one of the richest heiresses in Moscow, was in the full whirl of society pleasures. She was surrounded by young men who, she fancied, had suddenly learned to appreciate her worth. Julie was at that stage in the life of a society woman when she feels that her last chance of marrying has come and that her fate must be decided now or never. On Thursdays Princess Mary remembered with a mournful smile that she now had no one to write to, since Julie—whose presence gave her no pleasure was here and they met every week. Like the old émigré who declined to marry the lady with whom he had spent his evenings for years, she regretted Julie’s presence and having no one to write to. In Moscow Princess Mary had no one to talk to, no one to whom to confide her sorrow, and much sorrow fell to her lot just then. The time for Prince Andrew’s return and marriage was approaching, but his request to her to prepare his father for it had not been carried out; in fact, it seemed as if matters were quite hopeless, for at every mention of the young Countess Rostóva the old prince (who apart from that was usually in a bad temper) lost control of himself. Another lately added sorrow arose from the lessons she gave her six year-old nephew. To her consternation she detected in herself in relation to little Nicholas some symptoms of her father’s irritability. However often she told herself that she must not get irritable when teaching her nephew, almost every time that, pointer in hand, she sat down to show him the French alphabet, she so longed to pour her own knowledge quickly and easily into the child—who was already afraid that Auntie might at any moment get angry—that at his slightest inattention she trembled, became flustered and heated, raised her voice, and sometimes pulled him by the arm and put him in the corner. Having put him in the corner she would herself begin to cry over her cruel, evil nature, and little Nicholas, following her example, would sob, and without permission would leave his corner, come to her, pull her wet hands from her face, and comfort her. But what distressed the princess most of all was her father’s irritability, which was always directed against her and had of late amounted to cruelty. Had he forced her to prostrate herself to the ground all night, had he beaten her or made her fetch wood or water, it would never have entered her mind to think her position hard; but this loving despot—the more cruel because he loved her and for that reason tormented himself and her—knew how not merely to hurt and humiliate her deliberately, but to show her that she was always to blame for everything. Of late he had exhibited a new trait that tormented Princess Mary more than anything else; this was his ever-increasing intimacy with Mademoiselle Bourienne. The idea that at the first moment of receiving the news of his son’s intentions had occurred to him in jest—that if Andrew got married he himself would marry Bourienne—had evidently pleased him, and latterly he had persistently, and as it seemed to Princess Mary merely to offend her, shown special endearments to the companion and expressed his dissatisfaction with his daughter by demonstrations of love of Bourienne.
В последнее время в Москве эта внутренняя жизнь сделалась очень тяжела для княжны Марьи. Она была лишена в Москве тех своих лучших радостей — бесед с божьими людьми и уединения, — которые освежали ее в Лысых Горах, и не имела никаких выгод и радостей столичной жизни. В свет она не ездила; все знали, что отец не пускает ее без себя, а сам он по нездоровью не мог ездить, и ее уже не приглашали на обеды и вечера. Надежду на замужество княжна Марья совсем оставила. Она видела ту холодность и озлобление, с которыми князь Николай Андреич принимал и спроваживал от себя молодых людей, могущих быть женихами, иногда являвшихся в их дом. Друзей у княжны Марьи не было: в этот приезд в Москву она разочаровалась в своих двух самых близких людях: m-lle Bourienne, с которою она и прежде не могла быть вполне откровенна, теперь стала ей неприятна и она по некоторым причинам стала отдаляться от нее; Жюли, которая была в Москве и к которой княжна Марья писала пять лет сряду, оказалась совершенно чужою ей, когда княжна Марья вновь сошлась с нею лично. Жюли в это время, по случаю смерти братьев, сделавшись одною из самых богатых невест в Москве, находилась во всем разгаре светских удовольствий. Она была окружена молодыми людьми, которые, как она думала, вдруг оценили ее достоинства. Жюли находилась в том периоде стареющейся светской барышни, которая чувствует, что наступил последний шанс замужества, и теперь или никогда должна решиться ее участь. Княжна Марья с грустною улыбкой вспоминала по четвергам, что ей теперь писать не к кому, так как Жюли, Жюли, от присутствия которой ей не было никакой радости, была здесь и виделась с нею каждую неделю. Она, как старый эмигрант, отказавшийся жениться на даме, у которой он проводил несколько лет свои вечера, жалела о том, что Жюли была здесь и ей некому писать. Княжне Марье в Москве не с кем было поговорить, некому поверить своего горя, а горя много прибавилось нового за это время. Срок возвращения князя Андрея и его женитьбы приближался, а его поручение приготовить к тому отца не только не было исполнено, но дело напротив казалось совсем испорчено, и напоминание о графине Ростовой выводило из себя старого князя, и так уже большую часть времени бывшего не в духе. Новое горе, прибавившееся в последнее время для княжны Марьи, были уроки, которые она давала шестилетнему племяннику. В своих отношениях с Николушкой она с ужасом узнавала в себе свойство раздражительности своего отца. Сколько раз она ни говорила себе, что не надо позволять себе горячиться уча племянника, почти всякий раз, как она садилась с указкой за французскую азбуку, ей так хотелось поскорее, полегче перелить из себя свое знание в ребенка, уже боявшегося, что вот-вот тетя рассердится, что она при малейшем невнимании со стороны мальчика вздрагивала, торопилась, горячилась, возвышала голос, иногда дергала его за руку и ставила в угол. Поставив его в угол, она сама начинала плакать над своею злою, дурною натурой, и Николушка, подражая ей рыданьями, без позволенья выходил из угла, подходил к ней и отдергивал от лица ее мокрые руки, и утешал ее. Но более, более всего горя доставляла княжне раздражительность ее отца, всегда направленная против дочери и дошедшая в последнее время до жестокости. Ежели бы он заставлял ее все ночи класть поклоны, ежели бы он бил ее, заставлял таскать дрова и воду, — ей бы и в голову не пришло, что ее положение трудно; но этот любящий мучитель, самый жестокий от того, что он любил и за то мучил себя и ее, — умышленно умел не только оскорбить, унизить ее, но и доказать ей, что она всегда и во всем была виновата. В последнее время в нем появилась новая черта, более всего мучившая княжну Марью — это было его бòльшее сближение с m-lle Bourienne. Пришедшая ему, в первую минуту по получении известия о намерении своего сына, мысль-шутка о том, что ежели Андрей женится, то и он сам женится на Bourienne, — видимо понравилась ему, и он с упорством последнее время (как казалось княжне Марье) только для того, чтоб ее оскорбить, выказывал особенную ласку к m-lle Bourienne и выказывал свое недовольство к дочери выказываньем любви к Bourienne.
One day in Moscow in Princess Mary’s presence (she thought her father did it purposely when she was there) the old prince kissed Mademoiselle Bourienne’s hand and, drawing her to him, embraced her affectionately. Princess Mary flushed and ran out of the room. A few minutes later Mademoiselle Bourienne came into Princess Mary’s room smiling and making cheerful remarks in her agreeable voice. Princess Mary hastily wiped away her tears, went resolutely up to Mademoiselle Bourienne, and evidently unconscious of what she was doing began shouting in angry haste at the Frenchwoman, her voice breaking: “It’s horrible, vile, inhuman, to take advantage of the weakness...” She did not finish. “Leave my room,” she exclaimed, and burst into sobs.
Однажды в Москве, в присутствии княжны Марьи (ей казалось, что отец нарочно при ней это сделал), старый князь поцеловал у m-lle Bourienne руку и, притянув ее к себе, обнял лаская. Княжна Марья вспыхнула и выбежала из комнаты. Через несколько минут m-lle Bourienne вошла к княжне Марье, улыбаясь и что-то весело рассказывая своим приятным голосом. Княжна Марья поспешно отерла слезы, решительными шагами подошла к Bourienne и, видимо сама того не зная, с гневною поспешностью и взрывами голоса, начала кричать на француженку: — Это гадко, низко, бесчеловечно пользоваться слабостью... — Она не договорила. — Уйдите вон из моей комнаты, — прокричала она и зарыдала.
Next day the prince did not say a word to his daughter, but she noticed that at dinner he gave orders that Mademoiselle Bourienne should be served first. After dinner, when the footman handed coffee and from habit began with the princess, the prince suddenly grew furious, threw his stick at Philip, and instantly gave instructions to have him conscripted for the army.
На другой день князь ни слова не сказал своей дочери; но она заметила, что за обедом он приказал подавать кушанье, начиная с m-lle Bourienne. В конце обеда, когда буфетчик, по прежней привычке, опять подал кофе, начиная с княжны, князь вдруг пришел в бешенство, бросил костылем в Филиппа и тотчас же сделал распоряжение об отдаче его в солдаты.
“He doesn’t obey... I said it twice... and he doesn’t obey! She is the first person in this house; she’s my best friend,” cried the prince. “And if you allow yourself,” he screamed in a fury, addressing Princess Mary for the first time, “to forget yourself again before her as you dared to do yesterday, I will show you who is master in this house. Go! Don’t let me set eyes on you; beg her pardon!”
— Не слышат... два раза сказал!.. не слышат! Она — первый человек в этом доме; она — мой лучший друг, — кричал князь. — И ежели ты позволишь себе, — закричал он в гневе, в первый раз обращаясь к княжне Марье, — еще раз, как вчера ты осмелилась... забыться перед ней, то я тебе покажу, кто хозяин в доме. Вон! чтоб я не видал тебя; проси у нее прощенья!
Princess Mary asked Mademoiselle Bourienne’s pardon, and also her father’s pardon for herself and for Philip the footman, who had begged for her intervention.
Княжна Марья просила прощенья у Амальи Евгениевны и у отца за себя и за Филиппа-буфетчика, который просил заступы.
At such moments something like a pride of sacrifice gathered in her soul. And suddenly that father whom she had judged would look for his spectacles in her presence, fumbling near them and not seeing them, or would forget something that had just occurred, or take a false step with his failing legs and turn to see if anyone had noticed his feebleness, or, worst of all, at dinner when there were no visitors to excite him would suddenly fall asleep, letting his napkin drop and his shaking head sink over his plate. “He is old and feeble, and I dare to condemn him!” she thought at such moments, with a feeling of revulsion against herself.
В такие минуты в душе княжны Марьи собиралось чувство, похожее на гордость жертвы. И вдруг в такие-то минуты, при ней, этот отец, которого она осуждала, или искал очки, ощупывая подле них и не видя, или забывал то, чтò сейчас было, или делал слабевшими ногами неверный шаг и оглядывался, не видал ли кто его слабости, или, чтò было хуже всего, он за обедом, когда не было гостей, возбуждавших его, вдруг задремывал, выпуская салфетку, и склонялся над тарелкой, трясущеюся головой. «Он стар и слаб, а я смею осуждать его!» думала она с отвращением к самой себе в такие минуты.