---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 143 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/143/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 143. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/143/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 143. Book Eight · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/143/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/143/#p-N

[¶0] In 1811 there was living in Moscow a French doctor—Métivier—who had rapidly become the fashion. He was enormously tall, handsome, amiable as Frenchmen are, and was, as all Moscow said, an extraordinarily clever doctor. He was received in the best houses not merely as a doctor, but as an equal.

> Russian: В 1811-м году в Москве жил быстро вошедший в моду французский доктор, огромный ростом, красавец, любезный, как француз и, как говорили все в Москве, врач необыкновенного искусства — Метивье. Он был принят в домах высшего общества не как доктор, а как равный.

[¶1] Prince Nicholas had always ridiculed medicine, but latterly on Mademoiselle Bourienne’s advice had allowed this doctor to visit him and had grown accustomed to him. Métivier came to see the prince about twice a week.

> Russian: Князь Николай Андреич, смеявшийся над медициной, последнее время, по совету m-lle Bourienne, допустил к себе этого доктора и привык к нему. Метивье раза два в неделю бывал у князя.

[¶2] On December 6—St. Nicholas’ Day and the prince’s name day—all Moscow came to the prince’s front door but he gave orders to admit no one and to invite to dinner only a small number, a list of whom he gave to Princess Mary.

> Russian: В Николин день, в имянины князя, вся Москва была у подъезда его дома, но он никого не велел принимать; а только немногих, список которых он передал княжне Марье, велел звать к обеду.

[¶3] Métivier, who came in the morning with his felicitations, considered it proper in his quality of doctor de forcer la consigne, * as he told Princess Mary, and went in to see the prince. It happened that on that morning of his name day the prince was in one of his worst moods. He had been going about the house all the morning finding fault with everyone and pretending not to understand what was said to him and not to be understood himself. Princess Mary well knew this mood of quiet absorbed querulousness, which generally culminated in a burst of rage, and she went about all that morning as though facing a cocked and loaded gun and awaited the inevitable explosion. Until the doctor’s arrival the morning had passed off safely. After admitting the doctor, Princess Mary sat down with a book in the drawing room near the door through which she could hear all that passed in the study.

> Russian: Метивье, приехавший утром с поздравлением, в качестве доктора, нашел приличным de forcer la consigne, как он сказал княжне Марье, и вошел к князю. Случилось так, что в это имянинное утро старый князь был в одном из своих самых дурных расположений духа. Он целое утро ходил по дому, придираясь ко всем и делая вид, что он не понимает того, чтò ему говорят, и что его не понимают. Княжна Марья твердо знала это состояние духа тихой и озабоченной ворчливости, которая обыкновенно разрешалась взрывом бешенства, и как перед заряженным, с взведенными курками, ружьем, ходила всё это утро, ожидая неизбежного выстрела. Утро до приезда доктора прошло благополучно. Пропустив доктора, княжна Марья села с книгой в гостиной у двери, от которой она могла слышать всё то, чтò происходило в кабинете.

[¶4] * To force the guard. At first she heard only Métivier’s voice, then her father’s, then both voices began speaking at the same time, the door was flung open, and on the threshold appeared the handsome figure of the terrified Métivier with his shock of black hair, and the prince in his dressing gown and fez, his face distorted with fury and the pupils of his eyes rolled downwards.

> Russian: Сначала она слышала один голос Метивье, потом голос отца, потом оба голоса заговорили вместе, дверь распахнулась и на пороге показалась испуганная, красивая фигура Метивье с его черным хохлом, и фигура князя в колпаке и халате с изуродованным бешенством лицом и опущенными зрачками глаз.

[¶5] “You don’t understand?” shouted the prince, “but I do! French spy, slave of Buonaparte, spy, get out of my house! Be off, I tell you...” and he slammed the door.

> Russian: — Не понимаешь? — кричал князь, — а я понимаю! Французский шпион, Бонапартов раб, шпион, вон из моего дома — вон, я говорю! — И он захлопнул дверь.

[¶6] Métivier, shrugging his shoulders, went up to Mademoiselle Bourienne who at the sound of shouting had run in from an adjoining room.

> Russian: Метивье пожимая плечами подошел к mademoiselle Bourienne, прибежавшей на крик из соседней комнаты.

[¶7] “The prince is not very well: bile and rush of blood to the head. Keep calm, I will call again tomorrow,” said Métivier; and putting his fingers to his lips he hastened away.

> Russian: — Князь не совсем здоров, — la bile et le transport au cerveau. Tranquillisez-vous, je repasserai demain, — сказал Метивье и, приложив палец к губам, поспешно вышел.

[¶8] Through the study door came the sound of slippered feet and the cry: “Spies, traitors, traitors everywhere! Not a moment’s peace in my own house!”

> Russian: За дверью слышались шаги в туфлях и крики: «Шпионы, изменники, везде изменники! В своем доме нет минуты покоя!»

[¶9] After Métivier’s departure the old prince called his daughter in, and the whole weight of his wrath fell on her. She was to blame that a spy had been admitted. Had he not told her, yes, told her to make a list, and not to admit anyone who was not on that list? Then why was that scoundrel admitted? She was the cause of it all. With her, he said, he could not have a moment’s peace and could not die quietly.

> Russian: После отъезда Метивье старый князь позвал к себе дочь и вся сила его гнева обрушилась на нее. Она была виновата в том, что к нему пустили шпиона. Ведь он сказал, ей сказал, чтоб она составила список, и тех, кого не было в списке, чтобы не пускали. Зачем же пустили этого мерзавца! Она была причиной всего. «С ней он не мог иметь ни минуты покоя, не мог умереть спокойно», говорил он.

[¶10] “No, ma’am! We must part, we must part! Understand that, understand it! I cannot endure any more,” he said, and left the room. Then, as if afraid she might find some means of consolation, he returned and trying to appear calm added: “And don’t imagine I have said this in a moment of anger. I am calm. I have thought it over, and it will be carried out—we must part; so find some place for yourself....” But he could not restrain himself and with the virulence of which only one who loves is capable, evidently suffering himself, he shook his fists at her and screamed:

> Russian: Нет, матушка, разойтись, разойтись, это вы знайте, знайте! Я теперь больше не могу, — сказал он и вышел из комнаты. И как будто боясь, чтоб она не сумела как-нибудь утешиться, он вернулся к ней и, стараясь принять спокойный вид, прибавил: — И не думайте, чтоб я это сказал вам в минуту сердца, а я спокоен, и я обдумал это; и это будет — разойтись, поищите себе места!... — Но он не выдержал и с тем озлоблением, которое может быть только у человека, который любит, он, видимо сам страдая, затряс кулаками и прокричал ей:

[¶11] “If only some fool would marry her!” Then he slammed the door, sent for Mademoiselle Bourienne, and subsided into his study.

> Russian: — И хоть бы какой-нибудь дурак взял ее замуж! — Он хлопнул дверью, позвал к себе m-lle Bourienne и затих в кабинете.

[¶12] At two o’clock the six chosen guests assembled for dinner. These guests—the famous Count Rostopchín, Prince Lopukhín with his nephew, General Chatróv an old war comrade of the prince’s, and of the younger generation Pierre and Borís Drubetskóy—awaited the prince in the drawing room.

> Russian: В два часа съехались избранные шесть персон к обеду. Гости — известный граф Растопчин, князь Лопухин с своим племянником, генерал Чатров, старый, боевой товарищ князя, и из молодых Пьер и Борис Друбецкой — ждали его в гостиной.

[¶13] Borís, who had come to Moscow on leave a few days before, had been anxious to be presented to Prince Nicholas Bolkónski, and had contrived to ingratiate himself so well that the old prince in his case made an exception to the rule of not receiving bachelors in his house.

> Russian: На днях приехавший в Москву в отпуск Борис пожелал быть представленным князю Николаю Андреевичу и сумел до такой степени снискать его расположение, что князь для него сделал исключение из всех холостых молодых людей, которых он не принимал к себе.

[¶14] The prince’s house did not belong to what is known as fashionable society, but his little circle—though not much talked about in town—was one it was more flattering to be received in than any other. Borís had realized this the week before when the commander in chief in his presence invited Rostopchín to dinner on St. Nicholas’ Day, and Rostopchín had replied that he could not come:

> Russian: Дом князя был не то, что называется «свет», но это был такой маленький кружок, о котором хотя и не слышно было в городе, но в котором лестнее всего было быть принятым. Это понял Борис неделю тому назад, когда при нем Растопчин сказал главнокомандующему, звавшему графа обедать в Николин день, что он не может быть:

[¶15] “On that day I always go to pay my devotions to the relics of Prince Nicholas Bolkónski.”

> Russian: — В этот день уж я всегда езжу прикладываться к мощам князя Николая Андреевича.

[¶16] “Oh, yes, yes!” replied the commander in chief. “How is he?...”

> Russian: — Ах да, да, — отвечал главнокомандующий. — Что он?..

[¶17] The small group that assembled before dinner in the lofty old-fashioned drawing room with its old furniture resembled the solemn gathering of a court of justice. All were silent or talked in low tones. Prince Nicholas came in serious and taciturn. Princess Mary seemed even quieter and more diffident than usual. The guests were reluctant to address her, feeling that she was in no mood for their conversation. Count Rostopchín alone kept the conversation going, now relating the latest town news, and now the latest political gossip.

> Russian: Небольшое общество, собравшееся в старомодной, высокой, с старою мебелью, гостиной перед обедом, было похоже на собравшийся, торжественный совет судилища. Все молчали и ежели говорили, то говорили тихо. Князь Николай Андреич вышел серьезен и молчалив. Княжна Марья еще более казалась тихою и робкою, чем обыкновенно. Гости неохотно обращались к ней, потому что видели, что ей было не до их разговоров. Граф Растопчин один держал нить разговора, рассказывая о последних то городских, то политических новостях.

[¶18] Lopukhín and the old general occasionally took part in the conversation. Prince Bolkónski listened as a presiding judge receives a report, only now and then, silently or by a brief word, showing that he took heed of what was being reported to him. The tone of the conversation was such as indicated that no one approved of what was being done in the political world. Incidents were related evidently confirming the opinion that everything was going from bad to worse, but whether telling a story or giving an opinion the speaker always stopped, or was stopped, at the point beyond which his criticism might touch the sovereign himself.

> Russian: Лопухин и старый генерал изредка принимали участие в разговоре. Князь Николай Андреич слушал, как верховный судья слушает доклад, который делают ему, только изредка молчанием или коротким словцом заявляя, что он принимает к сведению то, что ему докладывают. Тон разговора был такой, что понятно было, никто не одобрял того, чтò делалось в политическом мире. Рассказывали о событиях, очевидно подтверждающих то, что всё шло хуже и хуже; но во всяком рассказе и суждении было поразительно то, как рассказчик останавливался или бывал останавливаем всякий раз на той границе, где суждение могло относиться к лицу государя императора.

[¶19] At dinner the talk turned on the latest political news: Napoleon’s seizure of the Duke of Oldenburg’s territory, and the Russian Note, hostile to Napoleon, which had been sent to all the European courts.

> Russian: За обедом разговор зашел о последней политической новости, о захвате Наполеоном владений герцога Ольденбургского и о русской враждебной Наполеону ноте, посланной ко всем европейским дворам.

[¶20] “Bonaparte treats Europe as a pirate does a captured vessel,” said Count Rostopchín, repeating a phrase he had uttered several times before. “One only wonders at the long-suffering or blindness of the crowned heads. Now the Pope’s turn has come and Bonaparte doesn’t scruple to depose the head of the Catholic Church—yet all keep silent! Our sovereign alone has protested against the seizure of the Duke of Oldenburg’s territory, and even...” Count Rostopchín paused, feeling that he had reached the limit beyond which censure was impossible.

> Russian: — Бонапарт поступает с Европой как пират на завоеванном корабле, — сказал граф Растопчин, повторяя уже несколько раз говоренную им фразу. — Удивляешься только долготерпению или ослеплению государей. Теперь дело доходит до папы, и Бонапарт уже не стесняясь хочет низвергнуть главу католической религии, и все молчат! Один наш государь протестовал против захвата владений герцога Ольденбургского. И то... — Граф Растопчин замолчал, чувствуя, что он стоял на том рубеже, где уже нельзя осуждать.

[¶21] “Other territories have been offered in exchange for the Duchy of Oldenburg,” said Prince Bolkónski. “He shifts the Dukes about as I might move my serfs from Bald Hills to Boguchárovo or my Ryazán estates.”

> Russian: — Предложили другие владения заместо Ольденбургского герцогства, — сказал князь Николай Андреич. — Точно я мужиков из Лысых Гор переселял в Богучарово и в рязанские, так и он герцогов.

[¶22] “The Duke of Oldenburg bears his misfortunes with admirable strength of character and resignation,” remarked Borís, joining in respectfully. He said this because on his journey from Petersburg he had had the honor of being presented to the Duke. Prince Bolkónski glanced at the young man as if about to say something in reply, but changed his mind, evidently considering him too young.

> Russian: — Le duc d’Oldenbourg supporte son malheur avec une force de caractère et une résignation admirable, — сказал Борис, почтительно вступая в разговор. Он сказал это потому, что проездом из Петербурга имел честь представляться герцогу. Князь Николай Андреич посмотрел на молодого человека так, как будто он хотел бы ему сказать кое-что на это, но раздумал, считая его слишком для того молодым.

[¶23] “I have read our protests about the Oldenburg affair and was surprised how badly the Note was worded,” remarked Count Rostopchín in the casual tone of a man dealing with a subject quite familiar to him.

> Russian: — Я читал наш протест об Ольденбургском деле и удивлялся плохой редакции этой ноты, — сказал граф Растопчин, небрежным тоном человека, судящего о деле ему хорошо знакомом.

[¶24] Pierre looked at Rostopchín with naïve astonishment, not understanding why he should be disturbed by the bad composition of the Note.

> Russian: Пьер с наивным удивлением посмотрел на Растопчина, не понимая, почему его беспокоила плохая редакция ноты.

[¶25] “Does it matter, Count, how the Note is worded,” he asked, “so long as its substance is forcible?”

> Russian: — Разве не всё равно, как написана нота, граф? — сказал он, — ежели содержание ее сильно.

[¶26] “My dear fellow, with our five hundred thousand troops it should be easy to have a good style,” returned Count Rostopchín. Pierre now understood the count’s dissatisfaction with the wording of the Note.

> Russian: — Mon cher, avec nos 500 mille hommes de troupes, il serait facile d’avoir un beau style, — сказал граф Растопчин. Пьер понял, почему графа Растопчина беспокоила редакция ноты.

[¶27] “One would have thought quill drivers enough had sprung up,” remarked the old prince. “There in Petersburg they are always writing—not notes only but even new laws. My Andrew there has written a whole volume of laws for Russia. Nowadays they are always writing!” and he laughed unnaturally.

> Russian: — Кажется, писак довольно развелось, — сказал старый князь: — там в Петербурге всё пишут, не только ноты, — новые законы всё пишут. Мой Андрюша там для России целый волюм законов написал. Нынче всё пишут! — И он неестественно засмеялся.

[¶28] There was a momentary pause in the conversation; the old general cleared his throat to draw attention.

> Russian: Разговор замолк на минуту; старый генерал прокашливаньем обратил на себя внимание.

[¶29] “Did you hear of the last event at the review in Petersburg? The figure cut by the new French ambassador.”

> Russian: — Изволили слышать о последнем событии на смотру в Петербурге? Как себя новые французские посланники показали!

[¶30] “Eh? Yes, I heard something: he said something awkward in His Majesty’s presence.”

> Russian: — Чтò? Да, я слышал что-то; он что-то неловко сказал при его величестве.

[¶31] “His Majesty drew attention to the Grenadier division and to the march past,” continued the general, “and it seems the ambassador took no notice and allowed himself to reply that: ‘We in France pay no attention to such trifles!’ The Emperor did not condescend to reply. At the next review, they say, the Emperor did not once deign to address him.”

> Russian: — Его величество обратил его внимание на гренадерскую дивизию и церемониальный марш, — продолжал генерал, — и будто посланник никакого внимания не обратил и будто позволил себе сказать, что мы у себя во Франции на такие пустяки не обращаем внимания. Государь ничего не изволил сказать. На следующем смотру, говорят, государь ни разу не изволил обратиться к нему.

[¶32] All were silent. On this fact relating to the Emperor personally, it was impossible to pass any judgment.

> Russian: Все замолчали: на этот факт, относившийся лично до государя, нельзя было заявлять никакого суждения.

[¶33] “Impudent fellows!” said the prince. “You know Métivier? I turned him out of my house this morning. He was here; they admitted him in spite of my request that they should let no one in,” he went on, glancing angrily at his daughter. And he narrated his whole conversation with the French doctor and the reasons that convinced him that Métivier was a spy. Though these reasons were very insufficient and obscure, no one made any rejoinder.

> Russian: — Дерзки! — сказал князь. — Знаете Метивье? Я нынче выгнал его от себя. Он здесь был, пустили ко мне, как я ни просил никого не пускать, — сказал князь, сердито взглянув на дочь. И он рассказал весь свой разговор с французским доктором и причины, почему он убедился, что Метивье шпион. Хотя причины эти были очень недостаточны и не ясны, никто не возражал.

[¶34] After the roast, champagne was served. The guests rose to congratulate the old prince. Princess Mary, too, went round to him.

> Russian: За жарким подали шампанское. Гости встали с своих мест, поздравляя старого князя. Княжна Марья тоже подошла к нему.

[¶35] He gave her a cold, angry look and offered her his wrinkled, clean-shaven cheek to kiss. The whole expression of his face told her that he had not forgotten the morning’s talk, that his decision remained in force, and only the presence of visitors hindered his speaking of it to her now.

> Russian: Он взглянул на нее холодным, злым взглядом и подставил ей сморщенную, выбритую щеку. Всё выражение его лица говорило ей, что утренний разговор им не забыт, что решенье его осталось в прежней силе, и что только благодаря присутствию гостей он не говорит ей этого теперь.

[¶36] When they went into the drawing room where coffee was served, the old men sat together.

> Russian: Когда вышли в гостиную к кофе, старики сели вместе.

[¶37] Prince Nicholas grew more animated and expressed his views on the impending war.

> Russian: Князь Николай Андреич более оживился и высказал свой образ мыслей насчет предстоящей войны.

[¶38] He said that our wars with Bonaparte would be disastrous so long as we sought alliances with the Germans and thrust ourselves into European affairs, into which we had been drawn by the Peace of Tilsit. “We ought not to fight either for or against Austria. Our political interests are all in the East, and in regard to Bonaparte the only thing is to have an armed frontier and a firm policy, and he will never dare to cross the Russian frontier, as was the case in 1807!”

> Russian: Он сказал, что войны наши с Бонапартом до тех пор будут несчастливы, пока мы будем искать союзов с немцами и будем соваться в Европейские дела, в которые нас втянул Тильзитский мир. Нам ни за Австрию, ни против Австрии не надо было воевать. Наша политика вся на Востоке, а в отношении Бонапарта одно — вооружение на границе и твердость в политике, и никогда он не посмеет переступить русскую границу, как в седьмом году.

[¶39] “How can we fight the French, Prince?” said Count Rostopchín. “Can we arm ourselves against our teachers and divinities? Look at our youths, look at our ladies! The French are our Gods: Paris is our Kingdom of Heaven.”

> Russian: — И где нам, князь, воевать с французами! — сказал граф Растопчин. — Разве мы против наших учителей и богов можем ополчиться? Посмотрите на нашу молодежь, посмотрите на наших барынь. Наши боги — французы, наше царство небесное — Париж.

[¶40] He began speaking louder, evidently to be heard by everyone.

> Russian: Он стал говорить громче, очевидно для того, чтоб его слышали все.

[¶41] “French dresses, French ideas, French feelings! There now, you turned Métivier out by the scruff of his neck because he is a Frenchman and a scoundrel, but our ladies crawl after him on their knees. I went to a party last night, and there out of five ladies three were Roman Catholics and had the Pope’s indulgence for doing woolwork on Sundays. And they themselves sit there nearly naked, like the signboards at our Public Baths if I may say so. Ah, when one looks at our young people, Prince, one would like to take Peter the Great’s old cudgel out of the museum and belabor them in the Russian way till all the nonsense jumps out of them.”

> Russian: — Костюмы французские, мысли французские, чувства французские! Вы вот Метивье в зашеи выгнали, потому что он француз и негодяй, а наши барыни за ним ползком ползают. Вчера я на вечере был, так из пяти барынь три католички и, по разрешению папы, в воскресенье по канве шьют. А сами чуть не голые сидят, как вывески торговых бань, с позволенья сказать. Эх, поглядишь на нашу молодежь, князь, взял бы старую дубину Петра Великого из кунсткамеры, да по-русски бы обломать бока, вся бы дурь соскочила!

[¶42] All were silent. The old prince looked at Rostopchín with a smile and wagged his head approvingly.

> Russian: Все замолчали. Старый князь с улыбкой на лице смотрел на Растопчина и одобрительно покачивал головой.

[¶43] “Well, good-by, your excellency, keep well!” said Rostopchín, getting up with characteristic briskness and holding out his hand to the prince.

> Russian: — Ну, прощайте, ваше сиятельство, не хворайте, — сказал Растопчин, с свойственными ему быстрыми движениями поднимаясь и протягивая руку князю.

[¶44] “Good-by, my dear fellow.... His words are music, I never tire of hearing him!” said the old prince, keeping hold of the hand and offering his cheek to be kissed. Following Rostopchín’s example the others also rose.

> Russian: — Прощай, голубчик, — гусли, всегда заслушаюсь его! — сказал старый князь, удерживая его за руку и подставляя ему для поцелуя щеку. С Растопчиным поднялись и другие.