Next day, by Márya Dmítrievna’s advice, Count Rostóv took Natásha to call on Prince Nicholas Bolkónski. The count did not set out cheerfully on this visit, at heart he felt afraid. He well remembered the last interview he had had with the old prince at the time of the enrollment, when in reply to an invitation to dinner he had had to listen to an angry reprimand for not having provided his full quota of men. Natásha, on the other hand, having put on her best gown, was in the highest spirits. “They can’t help liking me,” she thought. “Everybody always has liked me, and I am so willing to do anything they wish, so ready to be fond of him—for being his father—and of her—for being his sister—that there is no reason for them not to like me....”
На другой день, по совету Марьи Дмитриевны, граф Илья Андреич поехал с Наташей к князю Николаю Андреичу. Граф с невеселым духом собирался на этот визит: в душе ему было страшно. Последнее свидание во время ополчения, когда граф в ответ на свое приглашение к обеду выслушал горячий выговор за недоставление людей, было памятно графу Илье Андреичу. Наташа, одевшись в свое лучшее платье, была напротив в самом веселом расположении духа. «Не может быть, чтоб они не полюбили меня, — думала она: — меня все всегда любили. И я так готова сделать для них всё, чтò они пожелают, так готова полюбить его — за то, что он отец, а ее за то, что она сестра, что не за чтò им не полюбить меня!»
They drove up to the gloomy old house on the Vozdvízhenka and entered the vestibule.
Они подъехали к старому, мрачному дому на Вздвиженке и вошли в сени.
“Well, the Lord have mercy on us!” said the count, half in jest, half in earnest; but Natásha noticed that her father was flurried on entering the anteroom and inquired timidly and softly whether the prince and princess were at home. When they had been announced a perturbation was noticeable among the servants. The footman who had gone to announce them was stopped by another in the large hall and they whispered to one another. Then a maidservant ran into the hall and hurriedly said something, mentioning the princess. At last an old, cross looking footman came and announced to the Rostóvs that the prince was not receiving, but that the princess begged them to walk up. The first person who came to meet the visitors was Mademoiselle Bourienne. She greeted the father and daughter with special politeness and showed them to the princess’ room. The princess, looking excited and nervous, her face flushed in patches, ran in to meet the visitors, treading heavily, and vainly trying to appear cordial and at ease. From the first glance Princess Mary did not like Natásha. She thought her too fashionably dressed, frivolously gay and vain. She did not at all realize that before having seen her future sister-in-law she was prejudiced against her by involuntary envy of her beauty, youth, and happiness, as well as by jealousy of her brother’s love for her. Apart from this insuperable antipathy to her, Princess Mary was agitated just then because on the Rostóvs’ being announced, the old prince had shouted that he did not wish to see them, that Princess Mary might do so if she chose, but they were not to be admitted to him. She had decided to receive them, but feared lest the prince might at any moment indulge in some freak, as he seemed much upset by the Rostóvs’ visit.
— Ну, Господи благослови, — проговорил граф, полу-шутя, полу-серьезно; но Наташа заметила, что отец ее заторопился, входя в переднюю, и робко, тихо спросил, дома ли князь и княжна. После доклада о их приезде между прислугой князя произошло смятение. Лакей, побежавший докладывать о них, был остановлен другим лакеем в зале и они шептали о чем-то. В залу выбежала горничная девушка, и торопливо тоже говорила что-то, упоминая о княжне. Наконец один старый, с сердитым видом лакей вышел и доложил Ростовым, что князь принять не может, а княжна просит к себе. Первая навстречу гостям вышла m-lle Bourienne. Она особенно учтиво встретила отца с дочерью и проводила их к княжне. Княжна с взволнованным, испуганным и покрытым красными пятнами лицом выбежала, тяжело ступая, навстречу к гостям, и тщетно пытаясь казаться свободною и радушною. Наташа с первого взгляда не понравилась княжне Марье. Она ей показалась слишком нарядною, легкомысленно-веселою и тщеславною. Княжна Марья не знала, что прежде, чем она увидала свою будущую невестку, она уже была дурно расположена к ней по невольной зависти к ее красоте, молодости и счастию и по ревности к любви своего брата. Кроме этого непреодолимого чувства антипатии к ней, княжна Марья в эту минуту была взволнована еще тем, что при докладе о приезде Ростовых, князь закричал, что ему их не нужно, что пусть княжна Марья принимает, если хочет, а чтобы к нему их не пускали. Княжна Марья решилась принять Ростовых, но всякую минуту боялась, как бы князь не сделал какую-нибудь выходку, так как он казался очень взволнованным приездом Ростовых.
“There, my dear princess, I’ve brought you my songstress,” said the count, bowing and looking round uneasily as if afraid the old prince might appear. “I am so glad you should get to know one another... very sorry the prince is still ailing,” and after a few more commonplace remarks he rose. “If you’ll allow me to leave my Natásha in your hands for a quarter of an hour, Princess, I’ll drive round to see Anna Semënovna, it’s quite near in the Dogs’ Square, and then I’ll come back for her.”
— Ну вот, я вам, княжна милая, привез мою певунью, — сказал граф, расшаркиваясь и беспокойно оглядываясь, как будто он боялся, не взойдет ли старый князь. — Уж как я рад, что вы познакомились... Жаль, жаль, что князь всё нездоров, — и сказав еще несколько общих фраз, он встал. — Ежели позволите, княжна, на четверть часика вам прикинуть мою Наташу, я бы съездил, тут два шага, на Собачью Площадку, к Анне Семеновне, и заеду за ней.
The count had devised this diplomatic ruse (as he afterwards told his daughter) to give the future sisters-in-law an opportunity to talk to one another freely, but another motive was to avoid the danger of encountering the old prince, of whom he was afraid. He did not mention this to his daughter, but Natásha noticed her father’s nervousness and anxiety and felt mortified by it. She blushed for him, grew still angrier at having blushed, and looked at the princess with a bold and defiant expression which said that she was not afraid of anybody. The princess told the count that she would be delighted, and only begged him to stay longer at Anna Semënovna’s, and he departed.
Илья Андреич придумал эту дипломатическую хитрость для того, чтобы дать простор будущей золовке объясниться с своею невесткой (как он сказал это после дочери) и еще для того, чтоб избежать возможности встречи с князем, которого он боялся. Он не сказал этого дочери, но Наташа поняла этот страх и беспокойство своего отца и почувствовала себя оскорбленною. Она покраснела за своего отца, еще более рассердилась за то, что покраснела и смелым, вызывающим взглядом, говорившим про то, что она никого не боится, взглянула на княжну. Княжна сказала графу, что очень рада и просит его только пробыть подольше у Анны Семеновны, и Илья Андреич уехал.
Despite the uneasy glances thrown at her by Princess Mary—who wished to have a tête-à-tête with Natásha—Mademoiselle Bourienne remained in the room and persistently talked about Moscow amusements and theaters. Natásha felt offended by the hesitation she had noticed in the anteroom, by her father’s nervousness, and by the unnatural manner of the princess who—she thought—was making a favor of receiving her, and so everything displeased her. She did not like Princess Mary, whom she thought very plain, affected, and dry. Natásha suddenly shrank into herself and involuntarily assumed an offhand air which alienated Princess Mary still more. After five minutes of irksome, constrained conversation, they heard the sound of slippered feet rapidly approaching. Princess Mary looked frightened. The door opened and the old prince, in a dressing gown and a white nightcap, came in.
М-llе Bourienne, несмотря на беспокойные, бросаемые на нее взгляды княжны Марьи, желавшей с глазу на глаз поговорить с Наташей, не выходила из комнаты и держала твердо разговор о московских удовольствиях и театрах. Наташа была оскорблена замешательством, происшедшим в передней, беспокойством своего отца и неестественным тоном княжны, которая — ей казалось — делала милость, принимая ее. И потому всё ей было неприятно. Княжна Марья ей не нравилась. Она казалась ей очень дурною собою, притворною и сухою. Наташа вдруг нравственно съёжилась и приняла невольно такой небрежный тон, который еще более отталкивал от нее княжну Марью. После пяти минут тяжелого, притворного разговора, послышались приближающиеся быстрые шаги в туфлях. Лицо княжны Марьи выразило испуг, дверь комнаты отворилась и вошел князь в белом колпаке и халате.
“Ah, madam!” he began. “Madam, Countess... Countess Rostóva, if I am not mistaken... I beg you to excuse me, to excuse me... I did not know, madam. God is my witness, I did not know you had honored us with a visit, and I came in such a costume only to see my daughter. I beg you to excuse me... God is my witness, I didn’t know—” he repeated, stressing the word “God” so unnaturally and so unpleasantly that Princess Mary stood with downcast eyes not daring to look either at her father or at Natásha. Nor did the latter, having risen and curtsied, know what to do. Mademoiselle Bourienne alone smiled agreeably.
— Ах, сударыня, — заговорил он, — сударыня, графиня... графиня Ростова, коли не ошибаюсь... прошу извинить, извинить... не знал, сударыня. Видит Бог не знал, что вы удостоили нас своим посещением, к дочери зашел в таком костюме. Извинить прошу... видит Бог не знал, — повторил он так не натурально, ударяя на слово Бог и так неприятно, что княжна Марья стояла, опустив глаза, не смея взглянуть ни на отца, ни на Наташу. Наташа, встав и присев, тоже не знала, чтò ей делать. Одна m-llе Bourienne приятно улыбалась.
“I beg you to excuse me, excuse me! God is my witness, I did not know,” muttered the old man, and after looking Natásha over from head to foot he went out. Mademoiselle Bourienne was the first to recover herself after this apparition and began speaking about the prince’s indisposition. Natásha and Princess Mary looked at one another in silence, and the longer they did so without saying what they wanted to say, the greater grew their antipathy to one another.
— Прошу извинить, прошу извинить! Видит Бог не знал, — пробурчал старик и, осмотрев с головы до ног Наташу, вышел. М-llе Bourienne первая нашлась после этого появления и начала разговор про нездоровье князя. Наташа и княжна Марья молча смотрели друг на друга, и чем дольше они молча смотрели друг на друга, не высказывая того, чтò им нужно было высказать, тем недоброжелательнее они думали друг о друге.
When the count returned, Natásha was impolitely pleased and hastened to get away: at that moment she hated the stiff, elderly princess, who could place her in such an embarrassing position and had spent half an hour with her without once mentioning Prince Andrew. “I couldn’t begin talking about him in the presence of that Frenchwoman,” thought Natásha. The same thought was meanwhile tormenting Princess Mary. She knew what she ought to have said to Natásha, but she had been unable to say it because Mademoiselle Bourienne was in the way, and because, without knowing why, she felt it very difficult to speak of the marriage. When the count was already leaving the room, Princess Mary went up hurriedly to Natásha, took her by the hand, and said with a deep sigh: “Wait, I must...” Natásha glanced at her ironically without knowing why.
Когда граф вернулся, Наташа неучтиво обрадовалась ему и заторопилась уезжать: она почти ненавидела в эту минуту эту старую сухую княжну, которая могла поставить ее в такое неловкое положение и провести с ней полчаса, ничего не сказав о князе Андрее. «Ведь я не могла же начать первая говорить о нем при этой француженке», — думала Наташа. Княжна Марья между тем мучилась тем же самым. Она знала, чтò ей надо было сказать Наташе, но она не могла этого сделать и потому, что m-lle Bourienne мешала ей, и потому, что она сама не знала, отчего ей так тяжело было начать говорить об этом браке. Когда уже граф выходил из комнаты, княжна Марья быстрыми шагами подошла к Наташе, взяла ее за руки и, тяжело вздохнув, сказала: «Постойте, мне надо...» Наташа насмешливо, сама не зная над чем, смотрела на княжну Марью.
“Dear Natalie,” said Princess Mary, “I want you to know that I am glad my brother has found happiness....” She paused, feeling that she was not telling the truth. Natásha noticed this and guessed its reason.
— Милая Натали, — сказала княжна Марья, — знайте, что я рада тому, что брат нашел счастье... — Она остановилась, чувствуя, что она говорит неправду. Наташа заметила эту остановку и угадала причину ее.
“I think, Princess, it is not convenient to speak of that now,” she said with external dignity and coldness, though she felt the tears choking her.
— Я думаю, княжна, что теперь неудобно говорить об этом, — сказала Наташа с внешним достоинством и холодностью и с слезами, которые она чувствовала в горле.
“What have I said and what have I done?” thought she, as soon as she was out of the room.
«Чтò я сказала, чтò я сделала!» подумала она, как только вышла из комнаты.
They waited a long time for Natásha to come to dinner that day. She sat in her room crying like a child, blowing her nose and sobbing. Sónya stood beside her, kissing her hair.
Долго ждали в этот день Наташу к обеду. Она сидела в своей комнате и рыдала, как ребенок, сморкаясь и всхлипывая. Соня стояла над ней и целовала ее в волосы.
“Natásha, what is it about?” she asked. “What do they matter to you? It will all pass, Natásha.”
— Наташа, о чем ты? — говорила она. Чтò тебе за дело до них? Всё пройдет, Наташа.
“But if you only knew how offensive it was... as if I...”
— Нет, ежели бы ты знала, как это обидно... точно я...
“Don’t talk about it, Natásha. It wasn’t your fault so why should you mind? Kiss me,” said Sónya.
— Не говори, Наташа, ведь ты не виновата, так чтò тебе за дело? Поцелуй меня, — сказала Соня.
Natásha raised her head and, kissing her friend on the lips, pressed her wet face against her.
Наташа подняла голову, и в губы поцеловав свою подругу, прижала к ней свое мокрое лицо.
“I can’t tell you, I don’t know. No one’s to blame,” said Natásha—“It’s my fault. But it all hurts terribly. Oh, why doesn’t he come?...”
— Я не могу сказать, я не знаю. Никто не виноват, — говорила Наташа, — я виновата. Но всё это больно ужасно. Ах, что он не едет!...
She came in to dinner with red eyes. Márya Dmítrievna, who knew how the prince had received the Rostóvs, pretended not to notice how upset Natásha was and jested resolutely and loudly at table with the count and the other guests.
Она с красными глазами вышла к обеду. Марья Дмитриевна, знавшая о том, как князь принял Ростовых, сделала вид, что она не замечает расстроенного лица Наташи и твердо и громко шутила за столом с графом и другими гостями.