The floor of the stage consisted of smooth boards, at the sides was some painted cardboard representing trees, and at the back was a cloth stretched over boards. In the center of the stage sat some girls in red bodices and white skirts. One very fat girl in a white silk dress sat apart on a low bench, to the back of which a piece of green cardboard was glued. They all sang something. When they had finished their song the girl in white went up to the prompter’s box and a man with tight silk trousers over his stout legs, and holding a plume and a dagger, went up to her and began singing, waving his arms about.
На сцене были ровные доски по середине, с боков стояли крашеные картины, изображавшие деревья, позади было протянуто полотно на досках. В середине сцены сидели девицы в красных корсажах и белых юбках. Одна, очень толстая, в шелковом белом платье, сидела особо на низкой скамеечке, к которой был приклеен сзади зеленый картон. Все они пели что-то. Когда они кончили свою песню, девица в белом подошла к будочке суфлера, и к ней подошел мужчина в шелковых, в обтяжку, панталонах на толстых ногах, с пером и кинжалом и стал петь и разводить руками.
First the man in the tight trousers sang alone, then she sang, then they both paused while the orchestra played and the man fingered the hand of the girl in white, obviously awaiting the beat to start singing with her. They sang together and everyone in the theater began clapping and shouting, while the man and woman on the stage—who represented lovers—began smiling, spreading out their arms, and bowing.
Мужчина в обтянутых панталонах пропел один, потом пропела она. Потом оба замолкли, заиграла музыка, и мужчина стал перебирать пальцами руку девицы в белом платье, очевидно выжидая опять такта, чтобы начать свою партию вместе с нею. Они пропели вдвоем, и все в театре стали хлопать и кричать, а мужчина и женщина на сцене, которые изображали влюбленных, стали, улыбаясь и разводя руками, кланяться.
After her life in the country, and in her present serious mood, all this seemed grotesque and amazing to Natásha. She could not follow the opera nor even listen to the music; she saw only the painted cardboard and the queerly dressed men and women who moved, spoke, and sang so strangely in that brilliant light. She knew what it was all meant to represent, but it was so pretentiously false and unnatural that she first felt ashamed for the actors and then amused at them. She looked at the faces of the audience, seeking in them the same sense of ridicule and perplexity she herself experienced, but they all seemed attentive to what was happening on the stage, and expressed delight which to Natásha seemed feigned. “I suppose it has to be like this!” she thought. She kept looking round in turn at the rows of pomaded heads in the stalls and then at the seminude women in the boxes, especially at Hélène in the next box, who—apparently quite unclothed—sat with a quiet tranquil smile, not taking her eyes off the stage. And feeling the bright light that flooded the whole place and the warm air heated by the crowd, Natásha little by little began to pass into a state of intoxication she had not experienced for a long while. She did not realize who and where she was, nor what was going on before her. As she looked and thought, the strangest fancies unexpectedly and disconnectedly passed through her mind: the idea occurred to her of jumping onto the edge of the box and singing the aria the actress was singing, then she wished to touch with her fan an old gentleman sitting not far from her, then to lean over to Hélène and tickle her.
После деревни и в том серьезном настроении, в котором находилась Наташа, всё это было дико и удивительно ей. Она не могла следить за ходом оперы, не могла даже слышать музыку: она видела только крашеные картоны и странно-наряженных мужчин и женщин, при ярком свете странно двигавшихся, говоривших и певших; она знала, чтò всё это должно было представлять, но всё это было так вычурно-фальшиво и ненатурально, что ей становилось то совестно за актеров, то смешно на них. Она оглядывалась вокруг себя, на лица зрителей, отыскивая в них то же чувство насмешки и недоумения, которое было в ней; но все лица были внимательны к тому, чтò происходило на сцене и выражали притворное, как казалось Наташе, восхищение. «Должно быть это так надобно!» думала Наташа. Она попеременно оглядывалась то на эти ряды припомаженных голов в партере, то на оголенных женщин в ложах, в особенности на свою соседку Элен, которая, совершенно раздетая, с тихою и спокойною улыбкой, не спуская глаз, смотрела на сцену, ощущая яркий свет, разлитый по всей зале и теплый, толпою согретый воздух. Наташа мало-по-малу начинала приходить в давно не испытанное ею состояние опьянения. Она не помнила, чтò она и где она и чтò перед ней делается. Она смотрела и думала, и самые странные мысли неожиданно, без связи, мелькали в ее голове. То ей приходила мысль вскочить на рампу и пропеть ту арию, которую пела актриса, то ей хотелось зацепить веером недалеко от нее сидевшего старичка, то перегнуться к Элен и защекотать ее.
At a moment when all was quiet before the commencement of a song, a door leading to the stalls on the side nearest the Rostóvs’ box creaked, and the steps of a belated arrival were heard. “There’s Kurágin!” whispered Shinshín. Countess Bezúkhova turned smiling to the newcomer, and Natásha, following the direction of that look, saw an exceptionally handsome adjutant approaching their box with a self-assured yet courteous bearing. This was Anatole Kurágin whom she had seen and noticed long ago at the ball in Petersburg. He was now in an adjutant’s uniform with one epaulet and a shoulder knot. He moved with a restrained swagger which would have been ridiculous had he not been so good-looking and had his handsome face not worn such an expression of good-humored complacency and gaiety. Though the performance was proceeding, he walked deliberately down the carpeted gangway, his sword and spurs slightly jingling and his handsome perfumed head held high. Having looked at Natásha he approached his sister, laid his well gloved hand on the edge of her box, nodded to her, and leaning forward asked a question, with a motion toward Natásha.
В одну из минут, когда на сцене всё затихло, ожидая начала арии, скрипнула входная дверь партера, на той стороне где была ложа Ростовых, и зазвучали шаги запоздавшего мужчины. «Вот он Курагин!» прошептал Шиншин. Графиня Безухова улыбаясь обернулась к входящему. Наташа посмотрела по направлению глаз графини Безуховой и увидала необыкновенно красивого адъютанта, с самоуверенным и вместе учтивым видом подходящего к их ложе. Это был Анатоль Курагин, которого она давно видела и заметила на петербургском бале. Он был теперь в адъютантском мундире с одною эполетой и эксельбантом. Он шел сдержанною, молодецкою походкой, которая была бы смешна, ежели бы он не был так хорош собой и ежели бы на прекрасном лице не было бы такого выражения добродушного довольства и веселья. Несмотря на то, что действие шло, он, не торопясь, слегка побрякивая шпорами и саблей, плавно и высоко неся свою надушенную красивую голову, шел по ковру коридора. Взглянув на Наташу, он подошел к сестре, положил руку в облитой перчатке на край ее ложи, тряхнул ей головой и наклонясь спросил что-то, указывая на Наташу.
“Mais charmante!” said he, evidently referring to Natásha, who did not exactly hear his words but understood them from the movement of his lips. Then he took his place in the first row of the stalls and sat down beside Dólokhov, nudging with his elbow in a friendly and offhand way that Dólokhov whom others treated so fawningly. He winked at him gaily, smiled, and rested his foot against the orchestra screen.
— Mais charmante! — сказал он, очевидно про Наташу, как не столько слышала она, сколько поняла по движению его губ. Потом он прошел в первый ряд и сел подле Долохова, дружески и небрежно толкнув локтем того Долохова, с которым так заискивающе обращались другие. Он, весело подмигнув, улыбнулся ему и уперся ногой в рампу.
“How like the brother is to the sister,” remarked the count. “And how handsome they both are!”
— Как похожи брат с сестрой! — сказал граф. — И как хороши оба!
Shinshín, lowering his voice, began to tell the count of some intrigue of Kurágin’s in Moscow, and Natásha tried to overhear it just because he had said she was “charmante.”
Шиншин вполголоса начал рассказывать графу какую-то историю интриги Курагина в Москве, к которой Наташа прислушалась именно потому, что он сказал про нее charmante.
The first act was over. In the stalls everyone began moving about, going out and coming in.
Первый акт кончился, в партере все встали, перепутались и стали ходить и выходить.
Borís came to the Rostóvs’ box, received their congratulations very simply, and raising his eyebrows with an absent-minded smile conveyed to Natásha and Sónya his fiancée’s invitation to her wedding, and went away. Natásha with a gay, coquettish smile talked to him, and congratulated on his approaching wedding that same Borís with whom she had formerly been in love. In the state of intoxication she was in, everything seemed simple and natural.
Борис пришел в ложу Ростовых, очень просто принял поздравления и, приподняв брови, с рассеянною улыбкой, передал Наташе и Соне просьбу его невесты, чтоб они были на ее свадьбе, и вышел. Наташа с веселою и кокетливою улыбкой разговаривала с ним и поздравляла с женитьбой того самого Бориса, в которого она была влюблена прежде. В том состоянии опьянения, в котором она находилась, всё казалось просто и естественно.
The scantily clad Hélène smiled at everyone in the same way, and Natásha gave Borís a similar smile.
Голая Элен сидела подле нее и одинаково всем улыбалась; и точно так же улыбнулась Наташа Борису.
Hélène’s box was filled and surrounded from the stalls by the most distinguished and intellectual men, who seemed to vie with one another in their wish to let everyone see that they knew her.
Ложа Элен наполнилась и окружилась со стороны партера самыми знатными и умными мужчинами, которые, казалось, наперерыв желали показать всем, что они знакомы с ней.
During the whole of that entr’acte Kurágin stood with Dólokhov in front of the orchestra partition, looking at the Rostóvs’ box. Natásha knew he was talking about her and this afforded her pleasure. She even turned so that he should see her profile in what she thought was its most becoming aspect. Before the beginning of the second act Pierre appeared in the stalls. The Rostóvs had not seen him since their arrival. His face looked sad, and he had grown still stouter since Natásha last saw him. He passed up to the front rows, not noticing anyone. Anatole went up to him and began speaking to him, looking at and indicating the Rostóvs’ box. On seeing Natásha Pierre grew animated and, hastily passing between the rows, came toward their box. When he got there he leaned on his elbows and, smiling, talked to her for a long time. While conversing with Pierre, Natásha heard a man’s voice in Countess Bezúkhova’s box and something told her it was Kurágin. She turned and their eyes met. Almost smiling, he gazed straight into her eyes with such an enraptured caressing look that it seemed strange to be so near him, to look at him like that, to be so sure he admired her, and not to be acquainted with him.
Курагин весь этот антракт стоял с Долоховым впереди у рампы, глядя на ложу Ростовых. Наташа знала, что он говорил про нее, и это доставляло ей удовольствие. Она даже повернулась так, чтоб ему виден был ее профиль, по ее понятиям, в самом выгодном положении. Перед началом второго акта в партере показалась фигура Пьера, которого еще с приезда не видали Ростовы. Лицо его было грустно, и он еще потолстел, с тех пор как его последний раз видела Наташа. Он, никого не замечая, прошел в первые ряды. Анатоль подошел к нему и стал что-то говорить ему, глядя и указывая на ложу Ростовых. Пьер, увидав Наташу, оживился и поспешно, по рядам, пошел к их ложе. Подойдя к ним, он облокотился и улыбаясь долго говорил с Наташей. Во время своего разговора с Пьером, Наташа услыхала в ложе графини Безуховой мужской голос и почему-то узнала, что это был Курагин. Она оглянулась и встретилась с ним глазами. Он почти улыбаясь смотрел ей прямо в глаза таким восхищенным, ласковым взглядом, что казалось странно быть от него так близко, так смотреть на него, быть так уверенною, что нравишься ему, и не быть с ним знакомою.
In the second act there was scenery representing tombstones, there was a round hole in the canvas to represent the moon, shades were raised over the footlights, and from horns and contrabass came deep notes while many people appeared from right and left wearing black cloaks and holding things like daggers in their hands. They began waving their arms. Then some other people ran in and began dragging away the maiden who had been in white and was now in light blue. They did not drag her away at once, but sang with her for a long time and then at last dragged her off, and behind the scenes something metallic was struck three times and everyone knelt down and sang a prayer. All these things were repeatedly interrupted by the enthusiastic shouts of the audience.
Во втором акте были картины, изображающие монументы и была дыра в полотне, изображающая луну, и абажуры на рампе подняли, и стали играть в басу трубы и контрабасы, и справа и слева вышло много людей в черных мантиях. Люди стали махать руками, и в руках у них было что-то в роде кинжалов; потом прибежали еще какие-то люди и стали тащить прочь ту девицу, которая была прежде в белом, а теперь в голубом платье. Они не утащили ее сразу, а долго с ней пели, а потом уже ее утащили, и за кулисами ударили три раза во что-то металлическое, и все стали на колена и запели молитву. Несколько раз все эти действия прерывались восторженными криками зрителей.
During this act every time Natásha looked toward the stalls she saw Anatole Kurágin with an arm thrown across the back of his chair, staring at her. She was pleased to see that he was captivated by her and it did not occur to her that there was anything wrong in it.
Во время этого акта Наташа всякий раз, как взглядывала в партер, видела Анатоля Курагина, перекинувшего руку через спинку кресла и смотревшего на нее. Ей приятно было видеть, что он так пленен ею, и не приходило в голову, чтобы в этом было что-нибудь дурное.
When the second act was over Countess Bezúkhova rose, turned to the Rostóvs’ box—her whole bosom completely exposed—beckoned the old count with a gloved finger, and paying no attention to those who had entered her box began talking to him with an amiable smile.
Когда второй акт кончился, графиня Безухова встала, повернулась к ложе Ростовых (грудь ее совершенно была обнажена), пальчиком в перчатке поманила к себе старого графа, и не обращая внимания на вошедших к ней в ложу, начала любезно улыбаясь говорить с ним.
“Do make me acquainted with your charming daughters,” said she. “The whole town is singing their praises and I don’t even know them!”
— Да познакомьте же меня с вашими прелестными дочерьми, — cказала она. Весь город про них кричит, а я их не знаю.
Natásha rose and curtsied to the splendid countess. She was so pleased by praise from this brilliant beauty that she blushed with pleasure.
Наташа встала и присела великолепной графине. Наташе так приятна была похвала этой блестящей красавицы, что она покраснела от удовольствия.
“I want to become a Moscovite too, now,” said Hélène. “How is it you’re not ashamed to bury such pearls in the country?”
— Я теперь тоже хочу сделаться москвичкой, — говорила Элен. — И как вам не совестно зарыть такие перлы в деревне!
Countess Bezúkhova quite deserved her reputation of being a fascinating woman. She could say what she did not think—especially what was flattering—quite simply and naturally.
Графиня Безухова, по справедливости, имела репутацию обворожительной женщины. Она могла говорить то, чего не думала, и в особенности льстить, совершенно просто и натурально.
“Dear count, you must let me look after your daughters! Though I am not staying here long this time—nor are you—I will try to amuse them. I have already heard much of you in Petersburg and wanted to get to know you,” said she to Natásha with her stereotyped and lovely smile. “I had heard about you from my page, Drubetskóy. Have you heard he is getting married? And also from my husband’s friend Bolkónski, Prince Andrew Bolkónski,” she went on with special emphasis, implying that she knew of his relation to Natásha. To get better acquainted she asked that one of the young ladies should come into her box for the rest of the performance, and Natásha moved over to it.
— Нет, милый граф, вы мне позвольте заняться вашими дочерьми. Я хоть теперь здесь не надолго. И вы тоже. Я постараюсь повеселить ваших. Я еще в Петербурге много слышала о вас, и хотела вас узнать, — сказала она Наташе с своею однообразно-красивою улыбкой. — Я слышала о вас и от моего пажа — Друбецкого, — вы слышали, он женится, — и от друга моего мужа — Болконского, князя Андрея Болконского, — сказала она с особенным ударением, намекая этим на то, что она знала отношения его к Наташе. — Она попросила, чтобы лучше познакомиться, позволить одной из барышень посидеть остальную часть спектакля в ее ложе, и Наташа перешла к ней.
The scene of the third act represented a palace in which many candles were burning and pictures of knights with short beards hung on the walls. In the middle stood what were probably a king and a queen. The king waved his right arm and, evidently nervous, sang something badly and sat down on a crimson throne. The maiden who had been first in white and then in light blue, now wore only a smock, and stood beside the throne with her hair down. She sang something mournfully, addressing the queen, but the king waved his arm severely, and men and women with bare legs came in from both sides and began dancing all together. Then the violins played very shrilly and merrily and one of the women with thick bare legs and thin arms, separating from the others, went behind the wings, adjusted her bodice, returned to the middle of the stage, and began jumping and striking one foot rapidly against the other. In the stalls everyone clapped and shouted “bravo!” Then one of the men went into a corner of the stage. The cymbals and horns in the orchestra struck up more loudly, and this man with bare legs jumped very high and waved his feet about very rapidly. (He was Duport, who received sixty thousand rubles a year for this art.) Everybody in the stalls, boxes, and galleries began clapping and shouting with all their might, and the man stopped and began smiling and bowing to all sides. Then other men and women danced with bare legs. Then the king again shouted to the sound of music, and they all began singing. But suddenly a storm came on, chromatic scales and diminished sevenths were heard in the orchestra, everyone ran off, again dragging one of their number away, and the curtain dropped. Once more there was a terrible noise and clatter among the audience, and with rapturous faces everyone began shouting: “Duport! Duport! Duport!” Natásha no longer thought this strange. She looked about with pleasure, smiling joyfully.
В третьем акте был на сцене представлен дворец, в котором горело много свечей и повешены были картины, изображавшие рыцарей с бородками. В середине стояли, вероятно, царь и царица. Царь замахал правою рукой, и, видимо робея, дурно пропел что-то, и сел на малиновый трон. Девица, бывшая сначала в белом, потом в голубом, теперь была одета в одной рубашке с распущенными волосами и стояла около трона. Она о чем-то горестно пела, обращаясь к царице; но царь строго махнул рукой, и с боков вышли мужчины с голыми ногами и женщины с голыми ногами, и стали танцовать все вместе. Потом скрипки заиграли очень тонко и весело, одна из девиц с голыми толстыми ногами и худыми руками, отделившись от других, отошла за кулисы, поправила корсаж, вышла на середину и стала прыгать и скоро бить одною ногой о другую. Все в партере захлопали руками и закричали браво. Потом один мужчина стал в угол. В оркестре заиграли громче в цимбалы и трубы, и один этот мужчина с голыми ногами стал прыгать очень высоко и семенить ногами. (Мужчина этот был Duport, получавший 60 тысяч в год за это искусство.) Все в партере, в ложах и райке стали хлопать и кричать изо всех сил, и мужчина остановился и стал улыбаться и кланяться на все стороны. Потом танцовали еще другие, с голыми ногами, мужчины и женщины, потом опять один из царей закричал что-то под музыку, и все стали петь. Но вдруг сделалась буря, в оркестре послышались хроматические гаммы и аккорды уменьшенной септимы, и все побежали и потащили опять одного из присутствующих за кулисы, и занавесь опустилась. Опять между зрителями поднялся страшный шум и треск, и все с восторженными лицами стали кричать: — Дюпора! Дюпора! Дюпора! Наташа уже не находила этого странным. Она с удовольствием, радостно улыбаясь, смотрела вокруг себя.
“Isn’t Duport delightful?” Hélène asked her.
— N’est ce pas qu’il est admirable — Duport? — сказала Элен обращаясь к ней.
“Oh, yes,” replied Natásha.
— Oh, oui, — отвечала Наташа.