---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 150 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/150/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 150. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/150/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 150. Book Eight · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/150/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/150/#p-N

[¶0] During the entr’acte a whiff of cold air came into Hélène’s box, the door opened, and Anatole entered, stooping and trying not to brush against anyone.

> Russian: В антракте в ложе Элен пахнуло холодом, отворилась дверь и, нагибаясь и стараясь не зацепить кого-нибудь, вошел Анатоль.

[¶1] “Let me introduce my brother to you,” said Hélène, her eyes shifting uneasily from Natásha to Anatole. Natásha turned her pretty little head toward the elegant young officer and smiled at him over her bare shoulder. Anatole, who was as handsome at close quarters as at a distance, sat down beside her and told her he had long wished to have this happiness—ever since the Narýshkins’ ball in fact, at which he had had the well-remembered pleasure of seeing her. Kurágin was much more sensible and simple with women than among men. He talked boldly and naturally, and Natásha was strangely and agreeably struck by the fact that there was nothing formidable in this man about whom there was so much talk, but that on the contrary his smile was most naïve, cheerful, and good-natured.

> Russian: — Позвольте мне вам представить брата, — беспокойно перебегая глазами с Наташи на Анатоля, сказала Элен. Наташа через голое плечо оборотила к красавцу свою хорошенькую головку и улыбнулась. Анатоль, который вблизи был так же хорош, как и издали, подсел к ней и сказал, что давно желал иметь это удовольствие, еще с Нарышкинского бала, на котором он имел удовольствие, которое не забыл, видеть ее. Курагин с женщинами был гораздо умнее и проще, чем в мужском обществе. Он говорил смело и просто, и Наташу странно и приятно поразило то, что не только не было ничего такого страшного в этом человеке, про которого так много рассказывали, но что напротив у него была самая наивная, веселая и добродушная улыбка.

[¶2] Kurágin asked her opinion of the performance and told her how at a previous performance Semënova had fallen down on the stage.

> Russian: Курагин спросил про впечатление спектакля и рассказал ей про то, как в прошлый спектакль Семенова играя упала.

[¶3] “And do you know, Countess,” he said, suddenly addressing her as an old, familiar acquaintance, “we are getting up a costume tournament; you ought to take part in it! It will be great fun. We shall all meet at the Karágins’! Please come! No! Really, eh?” said he.

> Russian: — А знаете, графиня, — сказал он, вдруг обращаясь к ней, как к старой давнишней знакомой, — у нас устраивается карусель в костюмах; вам бы надо участвовать в нем: будет очень весело. Все собираются у Архаровых. Пожалуйста, приезжайте, право, а? — проговорил он.

[¶4] While saying this he never removed his smiling eyes from her face, her neck, and her bare arms. Natásha knew for certain that he was enraptured by her. This pleased her, yet his presence made her feel constrained and oppressed. When she was not looking at him she felt that he was looking at her shoulders, and she involuntarily caught his eye so that he should look into hers rather than this. But looking into his eyes she was frightened, realizing that there was not that barrier of modesty she had always felt between herself and other men. She did not know how it was that within five minutes she had come to feel herself terribly near to this man. When she turned away she feared he might seize her from behind by her bare arm and kiss her on the neck. They spoke of most ordinary things, yet she felt that they were closer to one another than she had ever been to any man. Natásha kept turning to Hélène and to her father, as if asking what it all meant, but Hélène was engaged in conversation with a general and did not answer her look, and her father’s eyes said nothing but what they always said: “Having a good time? Well, I’m glad of it!”

> Russian: Говоря это, он не спускал улыбающихся глаз с лица, с шеи, с оголенных рук Наташи. Наташа несомненно знала, что он восхищается ею. Ей было это приятно, но почему-то ей тесно и тяжело становилось от его присутствия. Когда она не смотрела на него, она чувствовала, что он смотрел на ее плечи, и она невольно перехватывала его взгляд, чтоб он уж лучше смотрел на ее глаза. Но, глядя ему в глаза, она со страхом чувствовала, что между им и ею совсем нет той преграды стыдливости, которую она всегда чувствовала между собой и другими мужчинами. Она, сама не зная как, через пять минут чувствовала себя страшно-близкою к этому человеку. Когда она отворачивалась, она боялась, как бы он сзади не взял ее за голую руку, не поцеловал бы ее в шею. Они говорили о самых простых вещах и она чувствовала, что они близки, как она никогда не была с мужчиной. Наташа оглядывалась на Элен и на отца, как будто спрашивая их, чтò такое это значило; но Элен была занята разговором с каким-то генералом и не ответила на ее взгляд, а взгляд отца ничего не сказал ей, как только то, что он всегда говорил: «весело, ну я и рад».

[¶5] During one of these moments of awkward silence when Anatole’s prominent eyes were gazing calmly and fixedly at her, Natásha, to break the silence, asked him how he liked Moscow. She asked the question and blushed. She felt all the time that by talking to him she was doing something improper. Anatole smiled as though to encourage her.

> Russian: В одну из минут неловкого молчания, во время которых Анатоль своими выпуклыми глазами спокойно и упорно смотрел на нее, Наташа, чтобы прервать это молчание, спросила его, как ему нравится Москва. Наташа спросила и покраснела. Ей постоянно казалось, что что-то неприличное она делает, говоря с ним. Анатоль улыбнулся, как бы ободряя ее.

[¶6] “At first I did not like it much, because what makes a town pleasant ce sont les jolies femmes, * isn’t that so? But now I like it very much indeed,” he said, looking at her significantly. “You’ll come to the costume tournament, Countess? Do come!” and putting out his hand to her bouquet and dropping his voice, he added, “You will be the prettiest there. Do come, dear countess, and give me this flower as a pledge!”

> Russian: — Сначала мне мало нравилась, потому что, чтò делает город приятным? Ce sont les jolies femmes, не правда ли? Ну а теперь очень нравится, — сказал он, значительно глядя на нее. — Поедете на карусель, графиня? Поезжайте, — сказал он и, протянув руку к ее букету и понижая голос, сказал: — Vous serez la plus jolie. Venez, chère comtesse, et comme gage donnez moi cette fleur.

[¶7] * Are the pretty women. Natásha did not understand what he was saying any more than he did himself, but she felt that his incomprehensible words had an improper intention. She did not know what to say and turned away as if she had not heard his remark. But as soon as she had turned away she felt that he was there, behind, so close behind her.

> Russian: Наташа не поняла того, чтò он сказал, так же как он сам, но она чувствовала, что в непонятных словах его был неприличный умысел. Она не знала, чтò сказать и отвернулась, как будто не слыхала того, чтò он сказал. Но только что она отвернулась, она подумала, что он тут сзади так близко от нее.

[¶8] “How is he now? Confused? Angry? Ought I to put it right?” she asked herself, and she could not refrain from turning round. She looked straight into his eyes, and his nearness, self-assurance, and the good-natured tenderness of his smile vanquished her. She smiled just as he was doing, gazing straight into his eyes. And again she felt with horror that no barrier lay between him and her.

> Russian: «Чтò он теперь? Он сконфужен? Рассержен? Надо поправить это?» — спрашивала она сама себя. Она не могла удержаться, чтобы не оглянуться. Она прямо в глаза взглянула ему, и его близость и уверенность, и добродушная ласковость улыбки победили ее. Она улыбнулась точно так же, как и он, глядя прямо в глаза ему. И опять она с ужасом чувствовала, что между ним и ею нет никакой преграды.

[¶9] The curtain rose again. Anatole left the box, serene and gay. Natásha went back to her father in the other box, now quite submissive to the world she found herself in. All that was going on before her now seemed quite natural, but on the other hand all her previous thoughts of her betrothed, of Princess Mary, or of life in the country did not once recur to her mind and were as if belonging to a remote past.

> Russian: Опять поднялась занавесь. Анатоль вышел из ложи, спокойный и веселый. Наташа вернулась к отцу в ложу, совершенно уже подчиненная тому миру, в котором она находилась. Всё, чтò происходило перед нею, уже казалось ей вполне естественным; но за то все прежние мысли ее о женихе, о княжне Марье, о деревенской жизни ни разу не пришли ей в голову, как будто всё то было давно, давно прошедшее.

[¶10] In the fourth act there was some sort of devil who sang waving his arm about, till the boards were withdrawn from under him and he disappeared down below. That was the only part of the fourth act that Natásha saw. She felt agitated and tormented, and the cause of this was Kurágin whom she could not help watching. As they were leaving the theater Anatole came up to them, called their carriage, and helped them in. As he was putting Natásha in he pressed her arm above the elbow. Agitated and flushed she turned round. He was looking at her with glittering eyes, smiling tenderly.

> Russian: В четвертом акте был какой-то чорт, который пел, махая рукою до тех пор, пока не выдвинули под ним доски, и он не опустился туда. Наташа только это и видела из четвертого акта: что-то волновало и мучило ее, и причиной этого волнения был Курагин, за которым она невольно следила глазами. Когда они выходили из театра, Анатоль подошел к ним, вызвал их карету и подсаживал их. Подсаживая Наташу, он пожал ей руку выше локтя. Наташа, взволнованная и красная, оглянулась на него. Он, блестя своими глазами и нежно улыбаясь, смотрел на нее.

[¶11] Only after she had reached home was Natásha able clearly to think over what had happened to her, and suddenly remembering Prince Andrew she was horrified, and at tea to which all had sat down after the opera, she gave a loud exclamation, flushed, and ran out of the room. “O God! I am lost!” she said to herself. “How could I let him?” She sat for a long time hiding her flushed face in her hands trying to realize what had happened to her, but was unable either to understand what had happened or what she felt. Everything seemed dark, obscure, and terrible. There in that enormous, illuminated theater where the bare-legged Duport, in a tinsel-decorated jacket, jumped about to the music on wet boards, and young girls and old men, and the nearly naked Hélène with her proud, calm smile, rapturously cried “bravo!”—there in the presence of that Hélène it had all seemed clear and simple; but now, alone by herself, it was incomprehensible. “What is it? What was that terror I felt of him? What is this gnawing of conscience I am feeling now?” she thought.

> Russian: ————— Только приехав домой, Наташа могла ясно обдумать всё то, чтò с нею было, и вдруг вспомнив князя Андрея, она ужаснулась, и при всех за чаем, за который все сели после театра, громко ахнула и раскрасневшись выбежала из комнаты. — «Боже мой! Я погибла! — сказала она себе. — Как я могла допустить до этого?» думала она. Долго она сидела закрыв раскрасневшееся лицо руками, стараясь дать себе ясный отчет в том, чтò было с нею, и не могла ни понять того, чтò с нею было, ни того, чтò она чувствовала. Всё казалось ей темно, неясно и страшно. Там, в этой огромной, освещенной зале, где по мокрым доскам прыгал под музыку с голыми ногами Duport в курточке с блестками, и девицы, и старики, и голая с спокойною и гордою улыбкою Элен в восторге кричали браво, — там под тенью этой Элен, там это было все ясно и просто; но теперь одной, самой с собой, это было непонятно. — «Чтò это такое? Чтò такое этот страх, который я испытывала к нему? Чтò такое эти угрызения совести, которые я испытываю теперь?» думала она.

[¶12] Only to the old countess at night in bed could Natásha have told all she was feeling. She knew that Sónya with her severe and simple views would either not understand it at all or would be horrified at such a confession. So Natásha tried to solve what was torturing her by herself.

> Russian: Одной старой графине Наташа в состоянии была бы ночью в постели рассказать всё, чтò она думала. Соня, она знала, с своим строгим и цельным взглядом, или ничего бы не поняла, или ужаснулась бы ее признанию. Наташа одна сама с собой старалась разрешить то, чтò ее мучило.

[¶13] “Am I spoiled for Andrew’s love or not?” she asked herself, and with soothing irony replied: “What a fool I am to ask that! What did happen to me? Nothing! I have done nothing, I didn’t lead him on at all. Nobody will know and I shall never see him again,” she told herself. “So it is plain that nothing has happened and there is nothing to repent of, and Andrew can love me still. But why ‘still?’ O God, why isn’t he here?” Natásha quieted herself for a moment, but again some instinct told her that though all this was true, and though nothing had happened, yet the former purity of her love for Prince Andrew had perished. And again in imagination she went over her whole conversation with Kurágin, and again saw the face, gestures, and tender smile of that bold handsome man when he pressed her arm.

> Russian: «Погибла ли я для любви князя Андрея или нет?» спрашивала она себя и с успокоительною усмешкой отвечала себе: «Чтò я за дура, что я спрашиваю это? Чтò ж со мной было? Ничего. Я ничего не сделала, ничем не вызвала этого. Никто не узнает, и я его не увижу больше никогда», говорила она себе. «Стало быть ясно, что ничего не случилось, что не в чем раскаиваться, что князь Андрей может любить меня и такою. Но какою такою? Ах Боже, Боже мой! зачем его нет тут»! Наташа успокоивалась на мгновенье, но потом опять какой-то инстинкт говорил ей, что хотя всё это и правда и хотя ничего не было — инстинкт говорил ей, что вся прежняя чистота любви ее к князю Андрею погибла. И она опять в своем воображении повторяла весь свой разговор с Курагиным и представляла себе лицо, жесты и нежную улыбку этого красивого и смелого человека, в то время как он пожал ее руку.