---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 167 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/167/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 167. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/167/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 167. Book Nine · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/167/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/167/#p-N

[¶0] Davout was to Napoleon what Arakchéev was to Alexander—though not a coward like Arakchéev, he was as precise, as cruel, and as unable to express his devotion to his monarch except by cruelty.

> Russian: Даву был Аракчеев императора Наполеона — Аракчеев не трус, но столь же исправный, жестокий и не умеющий выражать свою преданность иначе как жестокостью.

[¶1] In the organism of states such men are necessary, as wolves are necessary in the organism of nature, and they always exist, always appear and hold their own, however incongruous their presence and their proximity to the head of the government may be. This inevitability alone can explain how the cruel Arakchéev, who tore out a grenadier’s mustache with his own hands, whose weak nerves rendered him unable to face danger, and who was neither an educated man nor a courtier, was able to maintain his powerful position with Alexander, whose own character was chivalrous, noble, and gentle.

> Russian: В механизме государственного организма нужны эти люди, как нужны волки в организме природы и они всегда есть, всегда являются и держатся, как ни несообразно кажется их присутствие и близость к главе правительства. Только этою необходимостью можно объяснить то, как мог жестокий, лично выдергивавший усы гренадерам и не могший по слабости нерв переносить опасность, необразованный, непридворный Аракчеев держаться в такой силе при рыцарски-благородном и нежном характере Александра.

[¶2] Balashëv found Davout seated on a barrel in the shed of a peasant’s hut, writing—he was auditing accounts. Better quarters could have been found him, but Marshal Davout was one of those men who purposely put themselves in most depressing conditions to have a justification for being gloomy. For the same reason they are always hard at work and in a hurry. “How can I think of the bright side of life when, as you see, I am sitting on a barrel and working in a dirty shed?” the expression of his face seemed to say. The chief pleasure and necessity of such men, when they encounter anyone who shows animation, is to flaunt their own dreary, persistent activity. Davout allowed himself that pleasure when Balashëv was brought in. He became still more absorbed in his task when the Russian general entered, and after glancing over his spectacles at Balashëv’s face, which was animated by the beauty of the morning and by his talk with Murat, he did not rise or even stir, but scowled still more and sneered malevolently. When he noticed in Balashëv’s face the disagreeable impression this reception produced, Davout raised his head and coldly asked what he wanted.

> Russian: Балашев застал маршала Даву в сарае крестьянской избы, сидящего на боченке и занятого письменными работами (он поверял счеты). Адъютант стоял подле него. Возможно было найти лучшее помещение, но маршал Даву был один из тех людей, которые нарочно ставят себя в самые мрачные условия жизни, для того чтоб иметь право быть мрачными. Они для того же всегда поспешно и упорно заняты. «Где тут думать о счастливой стороне человеческой жизни, когда, вы видите, я на бочке сижу в грязном сарае и работаю», говорило выражение его лица. Главное удовольствие и потребность этих людей состоит в том, чтобы, встретив оживление жизни, бросить этому оживлению в глаза свою мрачную, упорную деятельность. Это удовольствие доставил себе Даву, когда к нему ввели Балашева. Он еще более углубился в свою работу, когда вошел русский генерал, и взглянув через очки на оживленное, под впечатлением прекрасного утра и беседы с Мюратом, лицо Балашева, не встал, не пошевелился даже, а еще больше нахмурился и злобно усмехнулся. Заметив на лице Балашева произведенное этим приемом неприятное впечатление, Даву поднял голову и холодно спросил, чтό ему нужно.

[¶3] Thinking he could have been received in such a manner only because Davout did not know that he was adjutant general to the Emperor Alexander and even his envoy to Napoleon, Balashëv hastened to inform him of his rank and mission. Contrary to his expectation, Davout, after hearing him, became still surlier and ruder.

> Russian: Предполагая, что такой прием мог быть сделан ему только потому, что Даву не знает, что он генерал-адъютант императора Александра и даже представитель его перед Наполеоном, Балашев поспешил сообщить свое звание и значение. В противность ожидания его, Даву, выслушав Балашева, стал еще суровее и грубее.

[¶4] “Where is your dispatch?” he inquired. “Give it to me. I will send it to the Emperor.”

> Russian: — Где же ваш пакет? — сказал он.— Donnez-le moi, je l’enverrai à l'Empereur.

[¶5] Balashëv replied that he had been ordered to hand it personally to the Emperor.

> Russian: Балашев сказал, что он имеет приказание лично передать пакет самому императору.

[¶6] “Your Emperor’s orders are obeyed in your army, but here,” said Davout, “you must do as you’re told.”

> Russian: — Приказания вашего императора исполняются в вашей армии, а здесь, — сказал Даву, — вы должны делать то, чтò вам говорят.

[¶7] And, as if to make the Russian general still more conscious of his dependence on brute force, Davout sent an adjutant to call the officer on duty.

> Russian: И как будто для того, чтоб еще больше дать почувствовать русскому генералу его зависимость от грубой силы, Даву послал адъютанта за дежурным.

[¶8] Balashëv took out the packet containing the Emperor’s letter and laid it on the table (made of a door with its hinges still hanging on it, laid across two barrels). Davout took the packet and read the inscription.

> Russian: Балашев вынул пакет, заключавший письмо государя, и положил его на стол (стол, состоявший из двери, на которой торчали оторванные петли, положенной на два боченка). Даву взял пакет и прочел надпись.

[¶9] “You are perfectly at liberty to treat me with respect or not,” protested Balashëv, “but permit me to observe that I have the honor to be adjutant general to His Majesty....”

> Russian: — Вы совершенно правы оказывать и не оказывать мне уважение, — сказал Балашев. — Но позвольте вам заметить, что я имею честь носить звание генерал-адъютанта его величества...

[¶10] Davout glanced at him silently and plainly derived pleasure from the signs of agitation and confusion which appeared on Balashëv’s face.

> Russian: Даву взглянул на него молча, и некоторое волнение и смущение, выразившееся на лице Балашева, видимо доставили ему удовольствие.

[¶11] “You will be treated as is fitting,” said he and, putting the packet in his pocket, left the shed.

> Russian: — Вам будет оказано должное, — сказал он, и, положив конверт в карман, вышел из сарая.

[¶12] A minute later the marshal’s adjutant, de Castrès, came in and conducted Balashëv to the quarters assigned him.

> Russian: Через минуту вошел адъютант маршала господин де-Кастре и провел Балашева в приготовленное для него помещение.

[¶13] That day he dined with the marshal, at the same board on the barrels.

> Russian: Балашев обедал в этот день в сарае с маршалом на той же доске на бочках.

[¶14] Next day Davout rode out early and, after asking Balashëv to come to him, peremptorily requested him to remain there, to move on with the baggage train should orders come for it to move, and to talk to no one except Monsieur de Castrès.

> Russian: На другой день Даву выехал рано утром, и, пригласив к себе Балашева, внушительно сказал ему, что он просит его оставаться здесь, подвигаться вместе с багажом, ежели они будут иметь на то приказания, и не разговаривать ни с кем кроме господина де-Кастре.

[¶15] After four days of solitude, ennui, and consciousness of his impotence and insignificance—particularly acute by contrast with the sphere of power in which he had so lately moved—and after several marches with the marshal’s baggage and the French army, which occupied the whole district, Balashëv was brought to Vílna—now occupied by the French—through the very gate by which he had left it four days previously.

> Russian: После четырехдневного уединения, скуки, сознания подвластности и ничтожества, особенно ощутительного после той среды могущества, в которой он так недавно находился, после нескольких переходов вместе с багажами маршала и с французскими войсками, занимавшими всю местность, Балашев привезен был в Вильну, занятую теперь французами, в ту же заставу, из которой он выехал четыре дня тому назад.

[¶16] Next day the imperial gentleman-in-waiting, the Comte de Turenne, came to Balashëv and informed him of the Emperor Napoleon’s wish to honor him with an audience.

> Russian: На другой день императорский камергер, monsieur de Turenne, приехал к Балашеву и передал ему желание императора Наполеона удостоить его аудиенции.

[¶17] Four days before, sentinels of the Preobrazhénsk regiment had stood in front of the house to which Balashëv was conducted, and now two French grenadiers stood there in blue uniforms unfastened in front and with shaggy caps on their heads, and an escort of hussars and Uhlans and a brilliant suite of aides-de-camp, pages, and generals, who were waiting for Napoleon to come out, were standing at the porch, round his saddle horse and his Mameluke, Rustan. Napoleon received Balashëv in the very house in Vílna from which Alexander had dispatched him on his mission.

> Russian: Четыре дня тому назад у того же дома, к которому подвели Балашева, стояли Преображенского полка часовые, теперь же стояли два французских гренадера в раскрытых на груди синих мундирах и в мохнатых шапках, конвой гусаров и улан и блестящая свита адъютантов, пажей и генералов, ожидавших выхода Наполеона вокруг стоявшей у крыльца верховой лошади и его мамелюка Рустана. Наполеон принимал Балашева в том самом доме в Вильне, из которого отправлял его Александр.