---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 168 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/168/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 168. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/168/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 168. Book Nine · Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/168/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/168/#p-N

[¶0] Though Balashëv was used to imperial pomp, he was amazed at the luxury and magnificence of Napoleon’s court.

> Russian: Несмотря на привычку Балашева к придворной торжественности, роскошь и пышность двора Наполеона поразили его.

[¶1] The Comte de Turenne showed him into a big reception room where many generals, gentlemen-in-waiting, and Polish magnates—several of whom Balashëv had seen at the court of the Emperor of Russia—were waiting. Duroc said that Napoleon would receive the Russian general before going for his ride.

> Russian: Граф Тюрен ввел его в большую приемную, где дожидалось много генералов, камергеров и польских магнатов, из которых многих Балашев видал при дворе русского императора. Дюрок сказал, что император Наполеон примет русского генерала перед своею прогулкой.

[¶2] After some minutes, the gentleman-in-waiting who was on duty came into the great reception room and, bowing politely, asked Balashëv to follow him.

> Russian: После нескольких минут ожидания, дежурный камергер вышел в большую приемную и, учтиво поклонившись Балашеву, пригласил его итти за собой.

[¶3] Balashëv went into a small reception room, one door of which led into a study, the very one from which the Russian Emperor had dispatched him on his mission. He stood a minute or two, waiting. He heard hurried footsteps beyond the door, both halves of it were opened rapidly; all was silent and then from the study the sound was heard of other steps, firm and resolute—they were those of Napoleon. He had just finished dressing for his ride, and wore a blue uniform, opening in front over a white waistcoat so long that it covered his rotund stomach, white leather breeches tightly fitting the fat thighs of his short legs, and Hessian boots. His short hair had evidently just been brushed, but one lock hung down in the middle of his broad forehead. His plump white neck stood out sharply above the black collar of his uniform, and he smelled of Eau de Cologne. His full face, rather young-looking, with its prominent chin, wore a gracious and majestic expression of imperial welcome.

> Russian: Балашев вошел в маленькую приемную, из которой одна дверь вела в кабинет, в тот самый кабинет, из которого отправлял его русский император. Балашев простоял минуты две ожидая. За дверью послышались поспешные шаги. Быстро отворились обе половинки двери, всё затихло, и из кабинета зазвучали другие твердые, решительные шаги: это был Наполеон. Он только что окончил свой туалет для верховой езды. Он был в синем мундире, раскрытом над белым жилетом, спускавшимся на круглый живот, в белых лосинах, обтягивавших жирные ляжки коротких ног, и в ботфортах. Короткие волоса его очевидно только что были причесаны, но одна прядь волос спускалась книзу над серединой широкого лба. Белая, пухлая шея его резко выступала из-за черного воротника мундира; от него пахло одеколоном. На моложавом, полном лице его с выступающим подбородком было выражение милостивого и величественного императорского приветствия.

[¶4] He entered briskly, with a jerk at every step and his head slightly thrown back. His whole short corpulent figure with broad thick shoulders, and chest and stomach involuntarily protruding, had that imposing and stately appearance one sees in men of forty who live in comfort. It was evident, too, that he was in the best of spirits that day.

> Russian: Он вышел, быстро подрагивая на каждом шагу и откинув несколько назад голову. Вся его потолстевшая, короткая фигура с широкими, толстыми плечами и невольно выставленным вперед животом и грудью, имела тот представительный, осанистый вид, который имеют в холе живущие сорокалетние люди. Кроме того видно было, что он в этот день находился в самом хорошем расположении духа.

[¶5] He nodded in answer to Balashëv’s low and respectful bow, and coming up to him at once began speaking like a man who values every moment of his time and does not condescend to prepare what he has to say but is sure he will always say the right thing and say it well.

> Russian: Он кивнул головою, отвечая на низкий и почтительный поклон Балашева и, подойдя к нему, тотчас же стал говорить, как человек, дорожащий всякою минутой своего времени и не снисходящий до того, чтобы приготавливать свои речи, а уверенный в том, что он всегда скажет хорошо и чтò нужно сказать.

[¶6] “Good day, General!” said he. “I have received the letter you brought from the Emperor Alexander and am very glad to see you.” He glanced with his large eyes into Balashëv’s face and immediately looked past him.

> Russian: — Здравствуйте, генерал! — сказал он. — Я получил письмо императора Александра, которое вы доставили, и очень рад вас видеть. — Он взглянул в лицо Балашева своими большими глазами и тотчас же стал смотреть мимо него.

[¶7] It was plain that Balashëv’s personality did not interest him at all. Evidently only what took place within his own mind interested him. Nothing outside himself had any significance for him, because everything in the world, it seemed to him, depended entirely on his will.

> Russian: Очевидно было, что его не интересовала нисколько личность Балашева. Видно было, что только то, чтò происходило в его душе, имело интерес для него. Всё, чтò было вне его, не имело для него значения, потому что всё в мире, как ему казалось, зависело только от его воли.

[¶8] “I do not, and did not, desire war,” he continued, “but it has been forced on me. Even now” (he emphasized the word) “I am ready to receive any explanations you can give me.” And he began clearly and concisely to explain his reasons for dissatisfaction with the Russian government. Judging by the calmly moderate and amicable tone in which the French Emperor spoke, Balashëv was firmly persuaded that he wished for peace and intended to enter into negotiations.

> Russian: — Я не желаю и не желал войны, — сказал он, — но меня вынудили к ней. Я и теперь (он сказал это слово с ударением) готов принять все объяснения, которые вы можете дать мне. — И он ясно и коротко стал излагать причины своего неудовольствия против русского правительства. Судя по умеренно-спокойному и дружелюбному тону, с которым говорил французский император, Балашев был твердо убежден, что он желает мира и намерен вступить в переговоры.

[¶9] When Napoleon, having finished speaking, looked inquiringly at the Russian envoy, Balashëv began a speech he had prepared long before: “Sire! The Emperor, my master...” but the sight of the Emperor’s eyes bent on him confused him. “You are flurried—compose yourself!” Napoleon seemed to say, as with a scarcely perceptible smile he looked at Balashëv’s uniform and sword. Balashëv recovered himself and began to speak. He said that the Emperor Alexander did not consider Kurákin’s demand for his passports a sufficient cause for war; that Kurákin had acted on his own initiative and without his sovereign’s assent, that the Emperor Alexander did not desire war, and had no relations with England.

> Russian: — Sire! L’Empereur, mon maître, — начал Балашев давно приготовленную речь, когда Наполеон, окончив свою речь, вопросительно взглянул на русского посла; но взгляд устремленных на него глаз императора смутил его. «Вы смущены — оправьтесь», как будто сказал Наполеон, с чуть заметною улыбкой оглядывая мундир и шпагу Балашева. Балашев оправился и начал говорить. Он сказал, что император Александр не считает достаточною причиной для войны требование паспортов Куракиным, что Куракин поступил так по своему произволу и без согласия на то государя, что император Александр не желает войны, и что с Англией нет никаких сношений.

[¶10] “Not yet!” interposed Napoleon, and, as if fearing to give vent to his feelings, he frowned and nodded slightly as a sign that Balashëv might proceed.

> Russian: — Еще нет, — вставил Наполеон и, как будто боясь отдаться своему чувству, нахмурился и слегка кивнул головой, давая этим чувствовать Балашеву, что он может продолжать.

[¶11] After saying all he had been instructed to say, Balashëv added that the Emperor Alexander wished for peace, but would not enter into negotiations except on condition that... Here Balashëv hesitated: he remembered the words the Emperor Alexander had not written in his letter, but had specially inserted in the rescript to Saltykóv and had told Balashëv to repeat to Napoleon. Balashëv remembered these words, “So long as a single armed foe remains on Russian soil,” but some complex feeling restrained him. He could not utter them, though he wished to do so. He grew confused and said: “On condition that the French army retires beyond the Niemen.”

> Russian: Высказав всё, чтò ему было приказано, Балашев сказал, что император Александр желает мира, но не приступит к переговорам иначе как с тем условием, чтобы... Тут Балашев замялся: он вспомнил те слова, которые император Александр не написал в письме, но которые непременно приказал вставить в рескрипт Салтыкову и которые приказал Балашеву передать Наполеону. Балашев помнил про эти слова: «пока ни один вооруженный неприятель не останется на земле русской», но какое-то сложное чувство удержало его. Он не мог сказать этих слов, хотя и хотел это сделать. Он замялся и сказал: с условием, чтобы французские войска отступили за Неман.

[¶12] Napoleon noticed Balashëv’s embarrassment when uttering these last words; his face twitched and the calf of his left leg began to quiver rhythmically. Without moving from where he stood he began speaking in a louder tone and more hurriedly than before. During the speech that followed, Balashëv, who more than once lowered his eyes, involuntarily noticed the quivering of Napoleon’s left leg which increased the more Napoleon raised his voice.

> Russian: Наполеон заметил смущение Балашева при высказываньи последних слов: лицо его дрогнуло, левая икра ноги начала мерно дрожать. Не сходя с места, он голосом, более высоким и поспешным чем прежде, начал говорить. Во время последующей речи, Балашев, не раз опуская глаза, невольно наблюдал дрожанье икры в левой ноге Наполеона, которое тем более усиливалось, чем более он возвышал голос.

[¶13] “I desire peace, no less than the Emperor Alexander,” he began. “Have I not for eighteen months been doing everything to obtain it? I have waited eighteen months for explanations. But in order to begin negotiations, what is demanded of me?” he said, frowning and making an energetic gesture of inquiry with his small white plump hand.

> Russian: — Я желаю мира не менее императора Александра, — начал он. — Не я ли осьмнадцать месяцев делаю всё, чтобы получить его? Я осьмнадцать месяцев жду объяснений. Но для того, чтобы начать переговоры, чего же требуют от меня? — сказал он, нахмурившись и делая энергически вопросительный жест своею маленькою, белою и пухлою рукой.

[¶14] “The withdrawal of your army beyond the Niemen, sire,” replied Balashëv.

> Russian: — Отступления войск за Неман, государь, — сказал Балашев.

[¶15] “The Niemen?” repeated Napoleon. “So now you want me to retire beyond the Niemen—only the Niemen?” repeated Napoleon, looking straight at Balashëv.

> Russian: — За Неман? — повторил Наполеон. — Так теперь вы хотите, чтоб отступили за Неман — только за Неман? — повторил Наполеон, прямо взглянув на Балашева.

[¶16] The latter bowed his head respectfully.

> Russian: Балашев почтительно наклонил голову.

[¶17] Instead of the demand of four months earlier to withdraw from Pomerania, only a withdrawal beyond the Niemen was now demanded. Napoleon turned quickly and began to pace the room.

> Russian: Вместо требования четыре месяца тому назад отступить из Померании, теперь требовали только отступить за Неман. Наполеон быстро повернулся и стал ходить по комнате.

[¶18] “You say the demand now is that I am to withdraw beyond the Niemen before commencing negotiations, but in just the same way two months ago the demand was that I should withdraw beyond the Vistula and the Oder, and yet you are willing to negotiate.”

> Russian: — Вы говорите, что от меня требуют отступления за Неман для начатия переговоров; но от меня требовали точно так же два месяца тому назад отступления за Одер и Вислу и, несмотря на то, вы согласны вести переговоры.

[¶19] He went in silence from one corner of the room to the other and again stopped in front of Balashëv. Balashëv noticed that his left leg was quivering faster than before and his face seemed petrified in its stern expression. This quivering of his left leg was a thing Napoleon was conscious of. “The vibration of my left calf is a great sign with me,” he remarked at a later date.

> Russian: Он молча прошел от одного угла комнаты до другого и опять остановился против Балашева. Лицо его как будто окаменело в своем строгом выражении и левая нога дрожала еще быстрее, чем прежде. Это дрожанье левой икры Наполеон знал за собой. La vibration de mon mollet gauche est un grand signe chez moi, говорил он впоследствии.

[¶20] “Such demands as to retreat beyond the Vistula and Oder may be made to a Prince of Baden, but not to me!” Napoleon almost screamed, quite to his own surprise. “If you gave me Petersburg and Moscow I could not accept such conditions. You say I have begun this war! But who first joined his army? The Emperor Alexander, not I! And you offer me negotiations when I have expended millions, when you are in alliance with England, and when your position is a bad one. You offer me negotiations! But what is the aim of your alliance with England? What has she given you?” he continued hurriedly, evidently no longer trying to show the advantages of peace and discuss its possibility, but only to prove his own rectitude and power and Alexander’s errors and duplicity.

> Russian: — Такие предложения как то, чтоб очистить Одер и Вислу, можно делать принцу Баденскому, а не мне, — совершенно неожиданно для себя, почти вскрикнул Наполеон. — Ежели бы вы дали мне Петербург и Москву, я бы не принял этих условий. Вы говорите, я начал эту войну? А кто прежде приехал к армии? — император Александр, а не я. И вы предлагаете мне переговоры тогда, как я издержал миллионы, тогда как вы в союзе с Англией, и когда ваше положение дурно, — вы предлагаете мне переговоры! А какая цель вашего союза с Англией? Чтό она дала вам? — говорил он поспешно, очевидно уже направляя свою речь не к тому, чтобы высказать выгоды заключения мира и обсудить его возможность, а только к тому, чтобы доказать и свою правоту, и свою силу, и чтобы доказать неправоту и ошибки Александра.

[¶21] The commencement of his speech had obviously been made with the intention of demonstrating the advantages of his position and showing that he was nevertheless willing to negotiate. But he had begun talking, and the more he talked the less could he control his words.

> Russian: Вступление его речи было сделано очевидно с целью выказать выгоду своего положения и показать, что, несмотря на то, он принимает открытие переговоров. Но он уже начал говорить, и чем больше он говорил, тем менее он был в состоянии управлять своею речью.

[¶22] The whole purport of his remarks now was evidently to exalt himself and insult Alexander—just what he had least desired at the commencement of the interview.

> Russian: Вся цель его речи теперь уже очевидно была в том, чтобы только возвысить себя и оскорбить Александра, то есть именно сделать то самое, чего он менее всего хотел при начале свидания.

[¶23] “I hear you have made peace with Turkey?”

> Russian: — Говорят, вы заключили мир с турками?

[¶24] Balashëv bowed his head affirmatively.

> Russian: Балашев утвердительно наклонил голову.

[¶25] “Peace has been concluded...” he began. But Napoleon did not let him speak. He evidently wanted to do all the talking himself, and continued to talk with the sort of eloquence and unrestrained irritability to which spoiled people are so prone.

> Russian: — Мир заключен... — начал он. Но Наполеон не дал ему говорить. Ему, видно, нужно было говорить одному самому, и он продолжал говорить с тем красноречием и невоздержанием раздраженности, к которому так склонны балованные люди.

[¶26] “Yes, I know you have made peace with the Turks without obtaining Moldavia and Wallachia; I would have given your sovereign those provinces as I gave him Finland. Yes,” he went on, “I promised and would have given the Emperor Alexander Moldavia and Wallachia, and now he won’t have those splendid provinces. Yet he might have united them to his empire and in a single reign would have extended Russia from the Gulf of Bothnia to the mouths of the Danube. Catherine the Great could not have done more,” said Napoleon, growing more and more excited as he paced up and down the room, repeating to Balashëv almost the very words he had used to Alexander himself at Tilsit. “All that, he would have owed to my friendship. Oh, what a splendid reign!” he repeated several times, then paused, drew from his pocket a gold snuffbox, lifted it to his nose, and greedily sniffed at it.

> Russian: — Да я знаю, вы заключили мир с турками, не получив Молдавии и Валахии. А я бы дал вашему государю эти провинции так же, как я дал ему Финляндию. Да, —продолжал он, — я обещал и дал бы императору Александру Молдавию и Валахию, а теперь он не будет иметь этих прекрасных провинций. Он бы мог однако присоединить их к своей империи, и в одно царствование он бы расширил Россию от Ботнического залива до устьев Дуная. Екатерина Великая не могла бы сделать более, — говорил Наполеон, всё более и более разгораясь, ходя по комнате и повторяя Балашеву почти те же слова, которые он говорил самому Александру в Тильзите. — Tout cela il l’aurait dû à mon amitié. Ah! quel beau règne, quel beau règne! — повторил он несколько раз, остановился, достал золотую табакерку из кармана и жадно потянул из нее носом.

[¶27] “What a splendid reign the Emperor Alexander’s might have been!”

> Russian: — Quel beau règne aurait pu être celui de l’empereur Alexandre!

[¶28] He looked compassionately at Balashëv, and as soon as the latter tried to make some rejoinder hastily interrupted him.

> Russian: Он с сожалением взглянул на Балашева, и только что Балашев хотел заметить что-то, как он опять поспешно перебил его.

[¶29] “What could he wish or look for that he would not have obtained through my friendship?” demanded Napoleon, shrugging his shoulders in perplexity. “But no, he has preferred to surround himself with my enemies, and with whom? With Steins, Armfeldts, Bennigsens, and Wintzingerodes! Stein, a traitor expelled from his own country; Armfeldt, a rake and an intriguer; Wintzingerode, a fugitive French subject; Bennigsen, rather more of a soldier than the others, but all the same an incompetent who was unable to do anything in 1807 and who should awaken terrible memories in the Emperor Alexander’s mind.... Granted that were they competent they might be made use of,” continued Napoleon—hardly able to keep pace in words with the rush of thoughts that incessantly sprang up, proving how right and strong he was (in his perception the two were one and the same)—“but they are not even that! They are neither fit for war nor peace! Barclay is said to be the most capable of them all, but I cannot say so, judging by his first movements. And what are they doing, all these courtiers? Pfuel proposes, Armfeldt disputes, Bennigsen considers, and Barclay, called on to act, does not know what to decide on, and time passes bringing no result. Bagratión alone is a military man. He’s stupid, but he has experience, a quick eye, and resolution.... And what role is your young monarch playing in that monstrous crowd? They compromise him and throw on him the responsibility for all that happens. A sovereign should not be with the army unless he is a general!” said Napoleon, evidently uttering these words as a direct challenge to the Emperor. He knew how Alexander desired to be a military commander.

> Russian: — Чего он мог желать и искать такого, чего бы он не нашел в моей дружбе?.. — сказал Наполеон, с недоумением пожимая плечами. — Нет, он нашел лучшим окружить себя моими врагами, и кем же? — продолжал он. — Он призвал к себе Штейнов, Армфельдтов, Бенигсенов, Винцингероде. Штейн — прогнанный из своего отечества изменник, Армфельдт — развратник и интриган, Винцингероде — беглый подданный Франции, Бенигсен несколько более военный, чем другие, но всё-таки неспособный, который ничего не умел сделать в 1807 году и который бы должен был возбуждать в императоре Александре ужасные воспоминания... Положим, ежели бы они были способны, можно бы их употреблять, — продолжал Наполеон, едва успевая словом поспевать за беспрестанно-возникающими соображениями, показывающими ему его правоту или силу (чтό в его понятии было одно и то же); — но и того нет: они не годятся ни для войны, ни для мира! Барклай, говорят, дельнее их всех; но я этого не скажу, судя по его первым движениям. А они чтò делают, чтò делают все эти придворные! Пфуль предлагает, Армфельдт спорит, Бенигсен рассматривает, а Барклай, призванный действовать, не знает, на что решиться, и время проходит. Один Багратион — военный человек. Он глуп, но у него есть опытность, глазомер и решительность... И чтò за роль играет ваш молодой государь в этой безобразной толпе? Они его компрометируют и на него сваливают ответственность всего совершающегося. Un souverain ne doit être à l’armée que quand il est général, — сказал он, очевидно посылая эти слова прямо как вызов в лицо государя. Наполеон знал, как желал император Александр быть полководцем.

[¶30] “The campaign began only a week ago, and you haven’t even been able to defend Vílna. You are cut in two and have been driven out of the Polish provinces. Your army is grumbling.”

> Russian: — Уже неделя как началась кампания, и вы не сумели защитить Вильну. Вы разрезаны надвое и прогнаны из польских провинций. Ваша армия ропщет.

[¶31] “On the contrary, Your Majesty,” said Balashëv, hardly able to remember what had been said to him and following these verbal fireworks with difficulty, “the troops are burning with eagerness...” “I know everything!” Napoleon interrupted him. “I know everything. I know the number of your battalions as exactly as I know my own. You have not two hundred thousand men, and I have three times that number. I give you my word of honor,” said Napoleon, forgetting that his word of honor could carry no weight—“I give you my word of honor that I have five hundred and thirty thousand men this side of the Vistula. The Turks will be of no use to you; they are worth nothing and have shown it by making peace with you. As for the Swedes—it is their fate to be governed by mad kings. Their king was insane and they changed him for another—Bernadotte, who promptly went mad—for no Swede would ally himself with Russia unless he were mad.” Napoleon grinned maliciously and again raised his snuffbox to his nose.

> Russian: — Напротив, ваше величество, — сказал Балашев, едва успевавший запоминать то, чтò говорилось ему, и с трудом следовавший за этим фейерверком слов, — войска горят желанием... — Я всё знаю, — перебил его Наполеон, — я всё знаю, и знаю число ваших батальонов так же верно, как и моих. У вас нет 200 тысяч войска, а у меня втрое больше: даю вам честное слово, — сказал Наполеон, забывая, что это его честное слово никак не могло иметь значения, — даю вам ma parole d’honneur que j'ai cinq cent trente mille hommes de ce côté de la Vistule. Турки вам не помощь: они никуда не годятся и доказали это, замирившись с вами. Шведы — их предопределение быть управляемыми сумасшедшими королями. Их король был безумный; они переменили его и взяли другого, — Бернадота, который тотчас же сошел с ума, потому что сумасшедший только, будучи шведом, может заключать союзы с Россией. — Наполеон злобно усмехнулся и опять поднес к носу табакерку.

[¶32] Balashëv knew how to reply to each of Napoleon’s remarks, and would have done so; he continually made the gesture of a man wishing to say something, but Napoleon always interrupted him. To the alleged insanity of the Swedes, Balashëv wished to reply that when Russia is on her side Sweden is practically an island: but Napoleon gave an angry exclamation to drown his voice. Napoleon was in that state of irritability in which a man has to talk, talk, and talk, merely to convince himself that he is in the right. Balashëv began to feel uncomfortable: as envoy he feared to demean his dignity and felt the necessity of replying; but, as a man, he shrank before the transport of groundless wrath that had evidently seized Napoleon. He knew that none of the words now uttered by Napoleon had any significance, and that Napoleon himself would be ashamed of them when he came to his senses. Balashëv stood with downcast eyes, looking at the movements of Napoleon’s stout legs and trying to avoid meeting his eyes.

> Russian: На каждую из фраз Наполеона Балашев хотел и имел чтò возражать; беспрестанно он делал движение человека, желавшего сказать что-то, но Наполеон перебивал его. Против безумия шведов Балашев хотел сказать, что Швеция есть остров, когда Россия за нее; но Наполеон сердито вскрикнул, чтобы заглушить его голос. Наполеон находился в том состоянии раздражения, в котором нужно говорить, говорить и говорить, только для того, чтобы самому себе доказать свою справедливость. Балашеву становилось тяжело: он, как посол, боялся уронить свое достоинство и чувствовал необходимость возражать; но, как человек, он сжимался нравственно перед забытьем беспричинного гнева, в котором очевидно находился Наполеон. Он знал, что все слова, сказанные теперь Наполеоном, не имеют значения, что он сам, когда опомнится, устыдится их. Балашев стоял, опустив глаза, глядя на движущиеся, толстые ноги Наполеона, и старался избегать его взгляда.

[¶33] “But what do I care about your allies?” said Napoleon. “I have allies—the Poles. There are eighty thousand of them and they fight like lions. And there will be two hundred thousand of them.”

> Russian: — Да чтό мне эти ваши союзники? — говорил Наполеон. — У меня союзники — это поляки: их 80 тысяч, они дерутся как львы. И их будет 200 тысяч.

[¶34] And probably still more perturbed by the fact that he had uttered this obvious falsehood, and that Balashëv still stood silently before him in the same attitude of submission to fate, Napoleon abruptly turned round, drew close to Balashëv’s face, and, gesticulating rapidly and energetically with his white hands, almost shouted:

> Russian: И вероятно еще более возмутившись тем, что, сказав это, он сказал очевидную неправду и что Балашев в той же покорной своей судьбе позе молча стоял перед ним, он круто повернулся назад, подошел к самому лицу Балашева и, делая энергические и быстрые жесты своими белыми руками, закричал почти:

[¶35] “Know that if you stir up Prussia against me, I’ll wipe it off the map of Europe!” he declared, his face pale and distorted by anger, and he struck one of his small hands energetically with the other. “Yes, I will throw you back beyond the Dvína and beyond the Dnieper, and will re-erect against you that barrier which it was criminal and blind of Europe to allow to be destroyed. Yes, that is what will happen to you. That is what you have gained by alienating me!” And he walked silently several times up and down the room, his fat shoulders twitching. He put his snuffbox into his waistcoat pocket, took it out again, lifted it several times to his nose, and stopped in front of Balashëv. He paused, looked ironically straight into Balashëv’s eyes, and said in a quiet voice: “And yet what a splendid reign your master might have had!”

> Russian: — Знайте, что ежели вы поколеблете Пруссию против меня, знайте, что я сотру ее с карты Европы, — сказал он с бледным, искаженным злобой лицом, энергическим жестом одной маленькой руки ударяя по другой. — Да, я заброшу вас за Двину, за Днепр и восстановлю против вас ту преграду, которую Европа была преступна и слепа, что позволила разрушить. Да, вот чтό с вами будет, вот чтò вы выиграли, удалившись от меня, — сказал он и молча прошел несколько раз по комнате, вздрагивая своими толстыми плечами. Он положил в жилетный карман табакерку, опять вынул ее, несколько раз приставлял ее к носу и остановился против Балашева. Он помолчал, поглядел насмешливо прямо в глаза Балашеву и сказал тихим голосом: — cependant quel beau règne aurait pu avoir votre maître!

[¶36] Balashëv, feeling it incumbent on him to reply, said that from the Russian side things did not appear in so gloomy a light. Napoleon was silent, still looking derisively at him and evidently not listening to him. Balashëv said that in Russia the best results were expected from the war. Napoleon nodded condescendingly, as if to say, “I know it’s your duty to say that, but you don’t believe it yourself. I have convinced you.”

> Russian: Балашев, чувствуя необходимость возражать, сказал, что со стороны России дела не представляются в таком мрачном виде. Наполеон молчал, продолжая насмешливо глядеть на него и очевидно его не слушая. Балашев сказал, что в России ожидают от войны всего хорошего. Наполеон снисходительно кивнул головой, как бы говоря: «Знаю, так говорить ваша обязанность, но вы сами в это не верите, вы убеждены мною».

[¶37] When Balashëv had ended, Napoleon again took out his snuffbox, sniffed at it, and stamped his foot twice on the floor as a signal. The door opened, a gentleman-in-waiting, bending respectfully, handed the Emperor his hat and gloves; another brought him a pocket handkerchief. Napoleon, without giving them a glance, turned to Balashëv:

> Russian: В конце речи Балашева, Наполеон вынул опять табакерку, понюхал из нее и, как сигнал, стукнул два раза ногой по полу. Дверь отворилась; почтительно изгибающийся камергер подал императору шляпу и перчатки, другой подал носовой платок. Наполеон, не глядя на них, обратился к Балашеву:

[¶38] “Assure the Emperor Alexander from me,” said he, taking his hat, “that I am as devoted to him as before: I know him thoroughly and very highly esteem his lofty qualities. I will detain you no longer, General; you shall receive my letter to the Emperor.” And Napoleon went quickly to the door. Everyone in the reception room rushed forward and descended the staircase.

> Russian: — Уверьте от моего имени императора Александра, —сказал он взяв шляпу, — что я ему предан по-прежнему: я знаю его совершенно и весьма высоко ценю его высокие качества. Je ne vous retiens plus, général, vous recevrez ma lettre à l’Empereur.— И Наполеон пошел быстро к двери. Из приемной всё бросилось вперед и вниз по лестнице.