---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 172 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/172/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 172. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/172/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 172. Book Nine · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/172/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/172/#p-N

[¶0] This letter had not yet been presented to the Emperor when Barclay, one day at dinner, informed Bolkónski that the sovereign wished to see him personally, to question him about Turkey, and that Prince Andrew was to present himself at Bennigsen’s quarters at six that evening.

> Russian: Письмо это еще не было подано государю, когда Барклай за обедом передал Болконскому, что государю лично угодно видеть князя Андрея, для того чтобы расспросить его о Турции, и что князь Андрей имеет явиться в квартиру Бенигсена, в шесть часов вечера.

[¶1] News was received at the Emperor’s quarters that very day of a fresh movement by Napoleon which might endanger the army—news subsequently found to be false. And that morning Colonel Michaud had ridden round the Drissa fortifications with the Emperor and had pointed out to him that this fortified camp constructed by Pfuel, and till then considered a chef-d’oeuvre of tactical science which would ensure Napoleon’s destruction, was an absurdity, threatening the destruction of the Russian army.

> Russian: В этот же день в квартире государя было получено известие о новом движении Наполеона, могущем быть опасным для армии, известие, впоследствии оказавшееся несправедливым. И в это же утро полковник Мишо объезжал с государем дрисские укрепления и доказывал государю, что укрепленный лагерь этот, устроенный Пфулем и считавшийся до сих пор chef-d’oeuvre’ом тактики, долженствующим погубить Наполеона, — что лагерь этот есть бессмыслица и погибель русской армии.

[¶2] Prince Andrew arrived at Bennigsen’s quarters—a country gentleman’s house of moderate size, situated on the very banks of the river. Neither Bennigsen nor the Emperor was there, but Chernýshev, the Emperor’s aide-de-camp, received Bolkónski and informed him that the Emperor, accompanied by General Bennigsen and Marquis Paulucci, had gone a second time that day to inspect the fortifications of the Drissa camp, of the suitability of which serious doubts were beginning to be felt.

> Russian: Князь Андрей приехал в квартиру генерала Бенигсена, занимавшего небольшой помещичий дом на самом берегу реки. Ни Бенигсена, ни государя не было там; но Чернышев, флигель-адъютант государя, принял Болконского и объявил ему, что государь поехал с генералом Бенигсеном и с маркизом Паулучи другой раз в нынешний день для объезда укреплений Дрисского лагеря, в удобности которого начинали сильно сомневаться.

[¶3] Chernýshev was sitting at a window in the first room with a French novel in his hand. This room had probably been a music room; there was still an organ in it on which some rugs were piled, and in one corner stood the folding bedstead of Bennigsen’s adjutant. This adjutant was also there and sat dozing on the rolled-up bedding, evidently exhausted by work or by feasting. Two doors led from the room, one straight on into what had been the drawing room, and another, on the right, to the study. Through the first door came the sound of voices conversing in German and occasionally in French. In that drawing room were gathered, by the Emperor’s wish, not a military council (the Emperor preferred indefiniteness), but certain persons whose opinions he wished to know in view of the impending difficulties. It was not a council of war, but, as it were, a council to elucidate certain questions for the Emperor personally. To this semicouncil had been invited the Swedish General Armfeldt, Adjutant General Wolzogen, Wintzingerode (whom Napoleon had referred to as a renegade French subject), Michaud, Toll, Count Stein who was not a military man at all, and Pfuel himself, who, as Prince Andrew had heard, was the mainspring of the whole affair. Prince Andrew had an opportunity of getting a good look at him, for Pfuel arrived soon after himself and, in passing through to the drawing room, stopped a minute to speak to Chernýshev.

> Russian: Чернышев сидел с книгой французского романа у окна первой комнаты. Комната эта, вероятно, прежде была залой; в ней еще стоял орган, на который навалены были какие-то ковры, и в одном угле стояла складная кровать адъютанта Бенигсена. Этот адъютант был тут. Он, видно замученный пирушкой или делом, сидел на свернутой постеле и дремал. Из залы вели две двери: одна прямо в бывшую гостиную, другая направо в кабинет. Из первой двери слышались голоса разговаривающих по-немецки и изредка по-французски. Там, в бывшей гостиной, были собраны по желанию государя не военный совет (государь любил неопределенность), но некоторые лица, которых мнения, в предстоящих затруднениях, он желал знать. Это не был военный совет, но как бы совет избранных для уяснения некоторых вопросов лично для государя. На этот полусовет были приглашены: шведский генерал Армфельд, генерал-адъютант Вольцоген, Винцингероде, которого Наполеон называл беглым французским подданным, Мишо, Толь, вовсе не военный человек — граф Штейн, и наконец сам Пфуль, который, как слышал князь Андрей, был la cheville ouvrière всего дела. Князь Андрей имел случай хорошо рассмотреть его, так как Пфуль вскоре после него приехал и прошел в гостиную, остановившись на минуту поговорить с Чернышевым.

[¶4] At first sight, Pfuel, in his ill-made uniform of a Russian general, which fitted him badly like a fancy costume, seemed familiar to Prince Andrew, though he saw him now for the first time. There was about him something of Weyrother, Mack, and Schmidt, and many other German theorist-generals whom Prince Andrew had seen in 1805, but he was more typical than any of them. Prince Andrew had never yet seen a German theorist in whom all the characteristics of those others were united to such an extent.

> Russian: Пфуль с первого взгляда, в своем русском, генеральском, дурно сшитом мундире, который нескладно, как на наряженном, сидел на нем, показался князю Андрею как будто знакомым, хотя он никогда не видал его. В нем был и Вейротер, и Мак, и Шмидт, и много других немецких теоретиков-генералов, которых князю Андрею удалось видеть в 1805-м году; но он был типичнее всех их. Такого немца-теоретика, соединявшего в себе всё, чтò было в тех немцах, еще не видал никогда князь Андрей.

[¶5] Pfuel was short and very thin but broad-boned, of coarse, robust build, broad in the hips, and with prominent shoulder blades. His face was much wrinkled and his eyes deep set. His hair had evidently been hastily brushed smooth in front of the temples, but stuck up behind in quaint little tufts. He entered the room, looking restlessly and angrily around, as if afraid of everything in that large apartment. Awkwardly holding up his sword, he addressed Chernýshev and asked in German where the Emperor was. One could see that he wished to pass through the rooms as quickly as possible, finish with the bows and greetings, and sit down to business in front of a map, where he would feel at home. He nodded hurriedly in reply to Chernýshev, and smiled ironically on hearing that the sovereign was inspecting the fortifications that he, Pfuel, had planned in accord with his theory. He muttered something to himself abruptly and in a bass voice, as self-assured Germans do—it might have been “stupid fellow”... or “the whole affair will be ruined,” or “something absurd will come of it.”... Prince Andrew did not catch what he said and would have passed on, but Chernýshev introduced him to Pfuel, remarking that Prince Andrew was just back from Turkey where the war had terminated so fortunately. Pfuel barely glanced—not so much at Prince Andrew as past him—and said, with a laugh: “That must have been a fine tactical war”; and, laughing contemptuously, went on into the room from which the sound of voices was heard.

> Russian: Пфуль был невысок ростом, очень худ, но ширококост, грубого, здорового сложения, с широким тазом и костлявыми лопатками. Лицо у него было очень морщинисто, с глубоко-вставленными глазами. Волоса его спереди у висков очевидно торопливо были приглажены щеткой, сзади же наивно торчали кисточками. Он, беспокойно и сердито оглядываясь, вошел в комнату, как будто он всего боялся в большой комнате, куда он вошел. Он неловким движением, придерживая шпагу, обратился к Чернышеву, спрашивая по-немецки, где государь. Ему, видно было, как можно скорее хотелось пройти комнаты, окончить поклоны и приветствия и сесть за дело перед картой, где он чувствовал себя на месте. Он поспешно кивал головой на слова Чернышева и иронически улыбался, слушая его слова о том, что государь осматривает укрепления, которые он, сам Пфуль, заложил по своей теории. Он что-то басисто и круто, как говорят самоуверенные немцы, проворчал про себя: Dummkopf... или: zu Grunde die ganze Geschichte... или: s’wird was gescheites d’raus werden... Князь Андрей не расслышал и хотел пройти, но Чернышев познакомил князя Андрея с Пфулем, заметив, что князь Андрей приехал из Турции, где так счастливо кончена война. Пфуль чуть взглянул не столько на князя Андрея, сколько через него, и проговорил смеясь: «da muss ein schöner tactischer Krieg gewesen sein». — И, засмеявшись презрительно, прошел в комнату, из которой слышались голоса.

[¶6] Pfuel, always inclined to be irritably sarcastic, was particularly disturbed that day, evidently by the fact that they had dared to inspect and criticize his camp in his absence. From this short interview with Pfuel, Prince Andrew, thanks to his Austerlitz experiences, was able to form a clear conception of the man. Pfuel was one of those hopelessly and immutably self-confident men, self-confident to the point of martyrdom as only Germans are, because only Germans are self-confident on the basis of an abstract notion—science, that is, the supposed knowledge of absolute truth. A Frenchman is self-assured because he regards himself personally, both in mind and body, as irresistibly attractive to men and women. An Englishman is self-assured, as being a citizen of the best-organized state in the world, and therefore as an Englishman always knows what he should do and knows that all he does as an Englishman is undoubtedly correct. An Italian is self-assured because he is excitable and easily forgets himself and other people. A Russian is self-assured just because he knows nothing and does not want to know anything, since he does not believe that anything can be known. The German’s self-assurance is worst of all, stronger and more repulsive than any other, because he imagines that he knows the truth—science—which he himself has invented but which is for him the absolute truth. Pfuel was evidently of that sort. He had a science—the theory of oblique movements deduced by him from the history of Frederick the Great’s wars, and all he came across in the history of more recent warfare seemed to him absurd and barbarous—monstrous collisions in which so many blunders were committed by both sides that these wars could not be called wars, they did not accord with the theory, and therefore could not serve as material for science.

> Russian: Видно Пфуль, уже всегда готовый на ироническое раздражение, нынче был особенно возбужден тем, что осмелились без него осматривать его лагерь и судить о нем. Князь Андрей по одному короткому этому свиданию с Пфулем, благодаря своим Аустерлицким воспоминаниям, составил себе ясную характеристику этого человека. Пфуль был один из тех безнадежно, неизменно, до мученичества самоуверенных людей, которыми только бывают немцы, и потому именно, что только немцы бывают самоуверенными на основании отвлеченной идеи — науки, т. е. мнимого знания совершенной истины. Француз бывает самоуверен потому, что он почитает себя лично, как умом так и телом, непреодолимо-обворожительным как для мужчин, так и для женщин. Англичанин самоуверен на том основании, что он есть гражданин благоустроеннейшего государства в мире и потому, как англичанин, знает всегда, что ему делать нужно, и знает что всё, чтό он делает как англичанин, несомненно хорошо. Итальянец самоуверен потому, что он взволнован и забывает легко и себя и других. Русский самоуверен именно потому, что он ничего не знает и знать не хочет, потому что не верит, чтобы можно было вполне знать что-нибудь. Немец самоуверен хуже всех, и тверже всех и противнее всех, потому что он воображает, что знает истину, науку, которую он сам выдумал, но которая для него есть абсолютная истина. — Таков очевидно был Пфуль. У него была наука — теория облического движения, выведенная им из истории войн Фридриха Великого, и всё, чтò встречалось ему в новейшей военной истории, казалось ему бессмыслицей, варварством, безобразным столкновением, в котором с обеих сторон было сделано столько ошибок, что войны эти не могли быть названы войнами: они не подходили под теорию и не могли служить предметом науки.

[¶7] In 1806 Pfuel had been one of those responsible, for the plan of campaign that ended in Jena and Auerstädt, but he did not see the least proof of the fallibility of his theory in the disasters of that war. On the contrary, the deviations made from his theory were, in his opinion, the sole cause of the whole disaster, and with characteristically gleeful sarcasm he would remark, “There, I said the whole affair would go to the devil!” Pfuel was one of those theoreticians who so love their theory that they lose sight of the theory’s object—its practical application. His love of theory made him hate everything practical, and he would not listen to it. He was even pleased by failures, for failures resulting from deviations in practice from the theory only proved to him the accuracy of his theory.

> Russian: В 1806 году Пфуль был один из составителей плана войны, кончившейся Иеной и Ауерштетом; но в исходе этой войны он не видел ни малейшего доказательства неправильности своей теории. Напротив, сделанные отступления от его теории были, по его понятиям, единственною причиной всей неудачи, и он с свойственною ему радостною иронией говорил: Ich sagte ja dass die ganze Geschichte zum Teufel gehen werde. Пфуль был один из тех теоретиков, которые так любят свою теорию, что забывают цель теории — приложение ее к практике; он из любви к теории ненавидел всякую практику и знать ее не хотел. Он даже радовался неуспеху, потому что неуспех, происходивший от отступления в практике от теории, доказывал ему только справедливость его теории.

[¶8] He said a few words to Prince Andrew and Chernýshev about the present war, with the air of a man who knows beforehand that all will go wrong, and who is not displeased that it should be so. The unbrushed tufts of hair sticking up behind and the hastily brushed hair on his temples expressed this most eloquently.

> Russian: Он сказал несколько слов с князем Андреем и Чернышевым о настоящей войне с выражением человека, который знает вперед, что всё будет скверно, и что он даже не недоволен этим. Торчавшие на затылке непричесанные кисточки волос и торопливо-причесанные височки особенно красноречиво говорили это.

[¶9] He passed into the next room, and the deep, querulous sounds of his voice were at once heard from there.

> Russian: Он прошел в другую комнату, и оттуда тотчас же послышались басистые и ворчливые звуки его голоса.