Prince Andrew’s eyes were still following Pfuel out of the room when Count Bennigsen entered hurriedly, and nodding to Bolkónski, but not pausing, went into the study, giving instructions to his adjutant as he went. The Emperor was following him, and Bennigsen had hastened on to make some preparations and to be ready to receive the sovereign. Chernýshev and Prince Andrew went out into the porch, where the Emperor, who looked fatigued, was dismounting. Marquis Paulucci was talking to him with particular warmth and the Emperor, with his head bent to the left, was listening with a dissatisfied air. The Emperor moved forward evidently wishing to end the conversation, but the flushed and excited Italian, oblivious of decorum, followed him and continued to speak.
Не успел князь Андрей проводить глазами Пфуля, как в комнату поспешно вошел граф Бенигсен и, кивнув головой Болконскому, не останавливаясь, прошел в кабинет, отдавая какие-то приказания своему адъютанту. Государь ехал за ним, и Бенигсен поспешил вперед, чтобы приготовить кое-что и успеть встретить государя. Чернышев и князь Андрей вышли на крыльцо. Государь с усталым видом слезал с лошади. Маркиз Паулучи что-то говорил государю. Государь, склонив голову налево, с недовольным видом, слушал Паулучи, говорившего с особенным жаром. Государь тронулся вперед, видимо желая окончить разговор, но раскрасневшийся, взволнованный итальянец, забывая приличия, шел за ним, продолжая говорить:
“And as for the man who advised forming this camp—the Drissa camp,” said Paulucci, as the Emperor mounted the steps and noticing Prince Andrew scanned his unfamiliar face, “as to that person, sire...” continued Paulucci, desperately, apparently unable to restrain himself, “the man who advised the Drissa camp—I see no alternative but the lunatic asylum or the gallows!” Without heeding the end of the Italian’s remarks, and as though not hearing them, the Emperor, recognizing Bolkónski, addressed him graciously.
— Quant à celui qui a conseillé ce camp, le camp de Drissa, — говорил Паулучи, в то время как государь, входя на ступеньки и заметив князя Андрея, вглядывался в незнакомое ему лицо. — Quant à celui, Sire, — продолжал Паулучи с отчаянностью, как будто не в силах удержаться, — qui a conseillé le camp de Drissa, je ne vois pas d’autre alternative que la maison jaune ou le gibet. Не дослушав и как будто не слыхав слов итальянца, государь, узнав Болконского, милостиво обратился к нему.
“I am very glad to see you! Go in there where they are meeting, and wait for me.” The Emperor went into the study. He was followed by Prince Peter Mikháylovich Volkónski and Baron Stein, and the door closed behind them. Prince Andrew, taking advantage of the Emperor’s permission, accompanied Paulucci, whom he had known in Turkey, into the drawing room where the council was assembled.
— Очень рад тебя видеть, пройди туда, где они собрались, и подожди меня. — Государь прошел в кабинет. За ним прошел князь Петр Михайлович Волконский, барон Штейн, и за ними затворились двери. Князь Андрей, пользуясь разрешением государя, прошел с Паулучи, которого он знал по Турции, в гостиную, где собрался совет.
Prince Peter Mikháylovich Volkónski occupied the position, as it were, of chief of the Emperor’s staff. He came out of the study into the drawing room with some maps which he spread on a table, and put questions on which he wished to hear the opinion of the gentlemen present. What had happened was that news (which afterwards proved to be false) had been received during the night of a movement by the French to outflank the Drissa camp.
Князь Петр Михайлович Волконский занимал должность как бы начальника штаба государя. Волконский вышел из кабинета и принеся в гостиную карты и расположив их на столе, передал вопросы, на которые он желал слышать мнение собранных господ. Дело было в том, что в ночь было получено известие (впоследствии оказавшееся ложным) о движении французов в обход Дрисского лагеря.
The first to speak was General Armfeldt who, to meet the difficulty that presented itself, unexpectedly proposed a perfectly new position away from the Petersburg and Moscow roads. The reason for this was inexplicable (unless he wished to show that he, too, could have an opinion), but he urged that at this point the army should unite and there await the enemy. It was plain that Armfeldt had thought out that plan long ago and now expounded it not so much to answer the questions put—which, in fact, his plan did not answer—as to avail himself of the opportunity to air it. It was one of the millions of proposals, one as good as another, that could be made as long as it was quite unknown what character the war would take. Some disputed his arguments, others defended them. Young Count Toll objected to the Swedish general’s views more warmly than anyone else, and in the course of the dispute drew from his side pocket a well-filled notebook, which he asked permission to read to them. In these voluminous notes Toll suggested another scheme, totally different from Armfeldt’s or Pfuel’s plan of campaign. In answer to Toll, Paulucci suggested an advance and an attack, which, he urged, could alone extricate us from the present uncertainty and from the trap (as he called the Drissa camp) in which we were situated. During all these discussions Pfuel and his interpreter, Wolzogen (his “bridge” in court relations), were silent. Pfuel only snorted contemptuously and turned away, to show that he would never demean himself by replying to such nonsense as he was now hearing. So when Prince Volkónski, who was in the chair, called on him to give his opinion, he merely said:
Первый начал говорить генерал Армфельд, неожиданно, во избежание представившегося затруднения предложив совершенно новую, ничем (кроме как желанием показать, что он тоже может иметь мнение) необъяснимую позицию в стороне от Петербургской и Московской дорог, на которой, по его мнению, армия должна была соединившись ожидать неприятеля. Видно было, что этот план давно был составлен Армфельдом, и что он теперь изложил его не столько с целью отвечать на предлагаемые вопросы, на которые план этот не отвечал, сколько с целью воспользоваться случаем высказать его. Это было одно из миллионов предложении, которые так же основательно как и другие можно было делать, не имея понятия о том, какой характер примет война. Некоторые оспаривали его мнение, некоторые защищали его. Молодой полковник Толь горячее других оспаривал мнение шведского генерала и, во время спора, достал из бокового кармана исписанную тетрадь, которую он попросил позволение прочесть. В пространно-составленной записке Толь предлагал другой — совершенно противный и плану Армфельда и плану Пфуля — план кампании. Паулучи, возражая Толю, предложил план движения вперед и атаки, которая одна по его словам могла вывести нас из неизвестности и западни (как он называл Дрисский лагерь), в которой мы находились. Во время этих споров Пфуль и его переводчик Вольцоген (его мост в придворном отношении) молчали. Пфуль только презрительно фыркал и отворачивался, показывая, что он никогда не унизится до возражения против того вздора, который он теперь слышит. Но когда князь Волконский, руководивший прениями, вызвал его на изложение своего мнения, он только сказал:
“Why ask me? General Armfeldt has proposed a splendid position with an exposed rear, or why not this Italian gentleman’s attack—very fine, or a retreat, also good! Why ask me?” said he. “Why, you yourselves know everything better than I do.” But when Volkónski said, with a frown, that it was in the Emperor’s name that he asked his opinion, Pfuel rose and, suddenly growing animated, began to speak:
— Чтό же меня спрашивать? Генерал Армфельд предложил прекрасную позицию с открытым тылом. Или атака von diesem Italienischen Herrn, sehr schön. Или отступление. Auch gut. Что ж меня спрашивать? — сказал он. — Ведь вы сами знаете всё лучше меня. — Но когда Волконский нахмурившись сказал, что он спрашивает его мнения от имени государя, то Пфуль встал и вдруг одушевившись начал говорить:
“Everything has been spoiled, everything muddled, everybody thought they knew better than I did, and now you come to me! How mend matters? There is nothing to mend! The principles laid down by me must be strictly adhered to,” said he, drumming on the table with his bony fingers. “What is the difficulty? Nonsense, childishness!” He went up to the map and speaking rapidly began proving that no eventuality could alter the efficiency of the Drissa camp, that everything had been foreseen, and that if the enemy were really going to outflank it, the enemy would inevitably be destroyed.
— Всё испортили, всё спутали, все хотели знать лучше меня, а теперь пришли ко мне. Как поправить? Нечего поправлять. Надо исполнять в точности по основаниям, изложенным мною, — говорил он, стуча костлявыми пальцами по столу. — В чем затруднение? Вздор, Kinderspiel. — Он подошел к карте и стал быстро говорить, тыкая сухим пальцем по карте и доказывая, что никакая случайность не может изменить целесообразности Дрисского лагеря, что всё предвидено, и что ежели неприятель действительно пойдет в обход, то неприятель должен быть неминуемо уничтожен.
Paulucci, who did not know German, began questioning him in French. Wolzogen came to the assistance of his chief, who spoke French badly, and began translating for him, hardly able to keep pace with Pfuel, who was rapidly demonstrating that not only all that had happened, but all that could happen, had been foreseen in his scheme, and that if there were now any difficulties the whole fault lay in the fact that his plan had not been precisely executed. He kept laughing sarcastically, he demonstrated, and at last contemptuously ceased to demonstrate, like a mathematician who ceases to prove in various ways the accuracy of a problem that has already been proved. Wolzogen took his place and continued to explain his views in French, every now and then turning to Pfuel and saying, “Is it not so, your excellency?” But Pfuel, like a man heated in a fight who strikes those on his own side, shouted angrily at his own supporter, Wolzogen:
Паулучи, не знавший по-немецки, стал спрашивать его по-французски. Вольцоген подошел на помощь своему принципалу, плохо говорившему по-французски, и стал переводить его слова, едва поспевая за Пфулем, который быстро доказывал, что всё, всё, не только то, чтò случилось, но всё, чтò только могло случиться, всё было предвидено в его плане, и что ежели теперь были затруднения, то вся вина была только в том, что не в точности всё исполнено. Он беспрестанно иронически смеялся, доказывал и наконец презрительно бросил доказывать, как бросает. математик поверять различными способами раз доказанную верность задачи. Вольцоген заменил его, продолжая излагать по-французски его мысли и изредка говоря Пфулю: «nichts wahr, Exellenz?» Пфуль, как в бою разгоряченный человек бьет по своим, сердито кричал и на Вольцогена:
“Well, of course, what more is there to explain?” Paulucci and Michaud both attacked Wolzogen simultaneously in French. Armfeldt addressed Pfuel in German. Toll explained to Volkónski in Russian. Prince Andrew listened and observed in silence.
— Nun ja, was soll denn da noch expliziert werden? — Паулучи и Мишо в два голоса нападали на Вольцогена по-французски. Армфельд по-немецки обращался к Пфулю. Толь по-русски объяснял, князю Волконскому. Князь Андрей молча слушал и наблюдал.
Of all these men Prince Andrew sympathized most with Pfuel, angry, determined, and absurdly self-confident as he was. Of all those present, evidently he alone was not seeking anything for himself, nursed no hatred against anyone, and only desired that the plan, formed on a theory arrived at by years of toil, should be carried out. He was ridiculous, and unpleasantly sarcastic, but yet he inspired involuntary respect by his boundless devotion to an idea. Besides this, the remarks of all except Pfuel had one common trait that had not been noticeable at the council of war in 1805: there was now a panic fear of Napoleon’s genius, which, though concealed, was noticeable in every rejoinder. Everything was assumed to be possible for Napoleon, they expected him from every side, and invoked his terrible name to shatter each other’s proposals. Pfuel alone seemed to consider Napoleon a barbarian like everyone else who opposed his theory. But besides this feeling of respect, Pfuel evoked pity in Prince Andrew. From the tone in which the courtiers addressed him and the way Paulucci had allowed himself to speak of him to the Emperor, but above all from a certain desperation in Pfuel’s own expressions, it was clear that the others knew, and Pfuel himself felt, that his fall was at hand. And despite his self-confidence and grumpy German sarcasm he was pitiable, with his hair smoothly brushed on the temples and sticking up in tufts behind. Though he concealed the fact under a show of irritation and contempt, he was evidently in despair that the sole remaining chance of verifying his theory by a huge experiment and proving its soundness to the whole world was slipping away from him.
Из всех этих лиц более всех возбуждал участие в князе Андрее озлобленный, решительный и бестолково-самоуверенный Пфуль. Он один из всех здесь присутствующих лиц очевидно ничего не желал для себя, ни к кому не питал вражды, а только желал одного — приведения в действие плана, составленного по теории, выведенной им годами трудов. Он был смешон, был неприятен своею ироничностью, но вместе с тем он внушал невольное уважение своею беспредельною преданностью идее. Кроме того во всех речах всех говоривших была, за исключением Пфуля, одна общая черта, которой не было на военном совете в 1805-м году — это был теперь, хотя и скрываемый, но панический страх перед гением Наполеона, страх, высказывавшийся в каждом возражении. Предполагали для Наполеона всё возможным, ждали его со всех сторон, и его страшным именем разрушали предположения друг друга. Один Пфуль, казалось, и его, Наполеона, считал таким же варваром, как и всех оппонентов своей теории. Но кроме чувства уважения, Пфуль внушал князю Андрею и чувство жалости. По тому тону, с которым с ним обращались придворные, по тому, чтò позволил себе сказать Паулучи императору, но главное по некоторой отчаянности выражений самого Пфуля, видно было, что другие знали, и он сам чувствовал, что падение его близко. И, несмотря на свою самоуверенность и немецкую, ворчливую ироничность, он был жалок с своими приглаженными волосами на височках и торчавшими на затылке кисточками. Он, видимо, хотя и скрывал это под видом раздражения и презрения, был в отчаянии от того, что единственный теперь случай проверить на огромном опыте и доказать всему миру верность своей теории ускользал от него.
The discussions continued a long time, and the longer they lasted the more heated became the disputes, culminating in shouts and personalities, and the less was it possible to arrive at any general conclusion from all that had been said. Prince Andrew, listening to this polyglot talk and to these surmises, plans, refutations, and shouts, felt nothing but amazement at what they were saying. A thought that had long since and often occurred to him during his military activities—the idea that there is not and cannot be any science of war, and that therefore there can be no such thing as a military genius—now appeared to him an obvious truth. “What theory and science is possible about a matter the conditions and circumstances of which are unknown and cannot be defined, especially when the strength of the acting forces cannot be ascertained? No one was or is able to foresee in what condition our or the enemy’s armies will be in a day’s time, and no one can gauge the force of this or that detachment. Sometimes—when there is not a coward at the front to shout, ‘We are cut off!’ and start running, but a brave and jolly lad who shouts, ‘Hurrah!’—a detachment of five thousand is worth thirty thousand, as at Schön Grabern, while at times fifty thousand run from eight thousand, as at Austerlitz. What science can there be in a matter in which, as in all practical matters, nothing can be defined and everything depends on innumerable conditions, the significance of which is determined at a particular moment which arrives no one knows when? Armfeldt says our army is cut in half, and Paulucci says we have got the French army between two fires; Michaud says that the worthlessness of the Drissa camp lies in having the river behind it, and Pfuel says that is what constitutes its strength; Toll proposes one plan, Armfeldt another, and they are all good and all bad, and the advantages of any suggestions can be seen only at the moment of trial. And why do they all speak of a ‘military genius’? Is a man a genius who can order bread to be brought up at the right time and say who is to go to the right and who to the left? It is only because military men are invested with pomp and power and crowds of sychophants flatter power, attributing to it qualities of genius it does not possess. The best generals I have known were, on the contrary, stupid or absent-minded men. Bagratión was the best, Napoleon himself admitted that. And of Bonaparte himself! I remember his limited, self-satisfied face on the field of Austerlitz. Not only does a good army commander not need any special qualities, on the contrary he needs the absence of the highest and best human attributes—love, poetry, tenderness, and philosophic inquiring doubt. He should be limited, firmly convinced that what he is doing is very important (otherwise he will not have sufficient patience), and only then will he be a brave leader. God forbid that he should be humane, should love, or pity, or think of what is just and unjust. It is understandable that a theory of their ‘genius’ was invented for them long ago because they have power! The success of a military action depends not on them, but on the man in the ranks who shouts, ‘We are lost!’ or who shouts, ‘Hurrah!’ And only in the ranks can one serve with assurance of being useful.”
Прения продолжались долго, и чем дольше они продолжались, тем больше разгорались споры, доходившие до криков и личностей, и тем менее было возможно вывести какое-нибудь общее заключение из всего сказанного. Князь Андрей, слушая этот разноязычный говор и эти предположения, планы и опровержения и крики, только удивлялся тому, чтò они все говорили. Те, давно и часто приходившие ему, во время его военной деятельности, мысли, что нет и не может быть никакой военной науки, и поэтому не может быть никакого, так называемого, военного гения, теперь получили для него совершенную очевидность истины. «Какая же могла быть теория и наука в деле, которого условия и обстоятельства неизвестны и не могут быть определены, в котором сила деятелей войны еще менее может быть определена? Никто не мог и не может знать, в каком будет положении наша и неприятельская армия через день, и никто не может знать, какая сила этого или того отряда. Иногда, когда нет труса впереди, который закричит: «мы отрезаны!» и побежит, а есть впереди веселый, смелый человек, который крикнет: «ура!» — отряд в 5 тысяч стòит 30-ти тысяч, как под Шенграбеном, а иногда 50 тысяч бегут перед 8-ю, как под Аустерлицем. — Какая же может быть наука в таком деле, в котором, как во всяком практическом деле, ничто не может быть определено, и все зависит от бесчисленных условий, значение которых определяется в одну минуту, про которую никто не знает, когда она наступит. Армфельд говорит, что наша армия отрезана, а Паулучи говорит, что мы поставили французскую армию между двух огней; Мишо говорит, что негодность Дрисского лагеря состоит в том, что река позади, а Пфуль говорит, что в этом его сила. Толь предлагает один план, Армфельд предлагает другой; и все хороши, и все дурны, и выгоды всякого предложения могут быть очевидны только в тот момент, когда совершится событие. И отчего все говорят: гений военный? Разве гений тот человек, который вó-время умеет велеть подвезти сухари и итти тому направо, тому налево? Оттого только, что военные люди облечены блеском и властью и массы подлецов льстят власти, придавая ей несвойственные качества гения, их называют гениями. Напротив, лучшие генералы, которых я знал — глупые или рассеянные люди. Лучший Багратион, — сам Наполеон признал это. А сам Бонапарте! Я помню самодовольное и ограниченное его лицо на Аустерлицком поле. Не только гения и каких-нибудь особенных качеств не нужно хорошему полководцу, но напротив ему нужно отсутствие самых высших, лучших человеческих качеств — любви, поэзии, нежности, философского, пытливого сомнения. Он должен быть ограничен, твердо уверен в том, что то, чтó он делает, очень важно (иначе у него не достанет терпения), и тогда только он будет храбрый полководец. Избави Бог, коли он человек, полюбит кого-нибудь, пожалеет, подумает о том, чтó справедливо и чтó нет. Понятно, что исстари еще для них подделали теорию гениев, потому что они — власть. Заслуга в успехе военного дела зависит не от них, а от того человека, который в рядах закричит: пропали, или закричит: ура! И только в этих рядах можно служить с уверенностью, что ты полезен!»
So thought Prince Andrew as he listened to the talking, and he roused himself only when Paulucci called him and everyone was leaving.
Так думал князь Андрей, слушая толки, и очнулся только тогда, когда Паулучи позвал его, и все уже расходились.
At the review next day the Emperor asked Prince Andrew where he would like to serve, and Prince Andrew lost his standing in court circles forever by not asking to remain attached to the sovereign’s person, but for permission to serve in the army.
На другой день на смотру государь спросил у князя Андрея, где он желает служить, и князь Андрей навеки потерял себя в придворном мире, не попросив остаться при особе государя, а попросив позволения служить в армии.