---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 177 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/177/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 177. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/177/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 177. Book Nine · Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/177/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/177/#p-N

[¶0] Rostóv, with his keen sportsman’s eye, was one of the first to catch sight of these blue French dragoons pursuing our Uhlans. Nearer and nearer in disorderly crowds came the Uhlans and the French dragoons pursuing them. He could already see how these men, who looked so small at the foot of the hill, jostled and overtook one another, waving their arms and their sabers in the air.

> Russian: Ростов своим зорким охотничьим глазом один из первых увидал этих синих французских драгун, преследующих наших улан. Ближе, ближе подвигались расстроенными толпами уланы, и французские драгуны, преследующие их. Уже можно было видеть, как эти, казавшиеся под горой маленькими, люди сталкивались, нагоняли друг друга и махали руками или саблями.

[¶1] Rostóv gazed at what was happening before him as at a hunt. He felt instinctively that if the hussars struck at the French dragoons now, the latter could not withstand them, but if a charge was to be made it must be done now, at that very moment, or it would be too late. He looked around. A captain, standing beside him, was gazing like himself with eyes fixed on the cavalry below them.

> Russian: Ростов как на травлю смотрел на то, чтò делалось перед ним. Он чутьем чувствовал, что, ежели ударить теперь с гусарами на французских драгун, они не устоят; но ежели ударить, то надо было сейчас, сию минуту, иначе будет уже поздно. Он оглянулся вокруг себя. Ротмистр, стоя подле него, точно так же не спускал глаз с кавалерии внизу.

[¶2] “Andrew Sevastyánych!” said Rostóv. “You know, we could crush them....” “A fine thing too!” replied the captain, “and really...”

> Russian: — Андрей Севастьяныч, — сказал Ростов, — ведь мы их сомнем... — Лихая бы штука, — сказал ротмистр, — а в самом деле...

[¶3] Rostóv, without waiting to hear him out, touched his horse, galloped to the front of his squadron, and before he had time to finish giving the word of command, the whole squadron, sharing his feeling, was following him. Rostóv himself did not know how or why he did it. He acted as he did when hunting, without reflecting or considering. He saw the dragoons near and that they were galloping in disorder; he knew they could not withstand an attack—knew there was only that moment and that if he let it slip it would not return. The bullets were whining and whistling so stimulatingly around him and his horse was so eager to go that he could not restrain himself. He touched his horse, gave the word of command, and immediately, hearing behind him the tramp of the horses of his deployed squadron, rode at full trot downhill toward the dragoons. Hardly had they reached the bottom of the hill before their pace instinctively changed to a gallop, which grew faster and faster as they drew nearer to our Uhlans and the French dragoons who galloped after them. The dragoons were now close at hand. On seeing the hussars, the foremost began to turn, while those behind began to halt. With the same feeling with which he had galloped across the path of a wolf, Rostóv gave rein to his Donéts horse and galloped to intersect the path of the dragoons’ disordered lines. One Uhlan stopped, another who was on foot flung himself to the ground to avoid being knocked over, and a riderless horse fell in among the hussars. Nearly all the French dragoons were galloping back. Rostóv, picking out one on a gray horse, dashed after him. On the way he came upon a bush, his gallant horse cleared it, and almost before he had righted himself in his saddle he saw that he would immediately overtake the enemy he had selected. That Frenchman, by his uniform an officer, was going at a gallop, crouching on his gray horse and urging it on with his saber. In another moment Rostóv’s horse dashed its breast against the hindquarters of the officer’s horse, almost knocking it over, and at the same instant Rostóv, without knowing why, raised his saber and struck the Frenchman with it.

> Russian: Ростов, не дослушав его, толкнул лошадь, выскакал вперед эскадрона и не успел он еще скомандовать движение, как весь эскадрон, испытывавший то же, чтό и он, тронулся за ним. Ростов сам не знал, как и почему он это сделал. Всё это он сделал, как он делал на охоте, не думая, не соображая. Он видел, что драгуны близко, что они скачут, расстроены; он знал, что они не выдержат, он знал, что была только одна минута, которая не воротится, ежели он упустит ее. Пули так возбудительно визжали и свистели вокруг него, лошадь так горячо просилась вперед, что он не мог выдержать. Он тронул лошадь, скомандовал и в то же мгновение, услыхав за собой звук топота своего развернутого эскадрона, на полных рысях, стал спускаться к драгунам под гору. Едва они сошли под гору, как невольно их аллюр рыси перешел в галоп, становившийся всё быстрее и быстрее, по мере того, как они приближались к своим уланам и скакавшим за ними французским драгунам. Драгуны были близко. Передние, увидав гусар, стали поворачивать назад, задние приостанавливаться. С чувством, с которым он несся наперерез волку, Ростов, выпустив во весь мах своего донца, скакал наперерез расстроенным рядам французских драгун. Один улан остановился, один пеший припал к земле, чтоб его не раздавили, одна лошадь без седока замешалась с гусарами. Почти все французские драгуны скакали назад. Ростов, выбрав себе одного из них на серой лошади, пустился за ним. По дороге он налетел на куст; добрая лошадь перенесла его через него, и, едва справясь на седле, Николай увидал, что он через несколько мгновений догонит того неприятеля, которого он выбрал своею целью. Француз этот, вероятно офицер по его мундиру, согнувшись скакал на своей серой лошади, саблей подгоняя ее. Через мгновенье лошадь Ростова ударила грудью в зад лошади офицера, чуть не сбила ее с ног, и в то же мгновенье Ростов, сам не зная зачем, поднял саблю и ударил ею по французу.

[¶4] The instant he had done this, all Rostóv’s animation vanished. The officer fell, not so much from the blow—which had but slightly cut his arm above the elbow—as from the shock to his horse and from fright. Rostóv reined in his horse, and his eyes sought his foe to see whom he had vanquished. The French dragoon officer was hopping with one foot on the ground, the other being caught in the stirrup. His eyes, screwed up with fear as if he every moment expected another blow, gazed up at Rostóv with shrinking terror. His pale and mud-stained face—fair and young, with a dimple in the chin and light-blue eyes—was not an enemy’s face at all suited to a battlefield, but a most ordinary, homelike face. Before Rostóv had decided what to do with him, the officer cried, “I surrender!” He hurriedly but vainly tried to get his foot out of the stirrup and did not remove his frightened blue eyes from Rostóv’s face. Some hussars who galloped up disengaged his foot and helped him into the saddle. On all sides, the hussars were busy with the dragoons; one was wounded, but though his face was bleeding, he would not give up his horse; another was perched up behind an hussar with his arms round him; a third was being helped by an hussar to mount his horse. In front, the French infantry were firing as they ran. The hussars galloped hastily back with their prisoners. Rostóv galloped back with the rest, aware of an unpleasant feeling of depression in his heart. Something vague and confused, which he could not at all account for, had come over him with the capture of that officer and the blow he had dealt him.

> Russian: В то же мгновение, как он сделал это, всё оживление Ростова вдруг исчезло. Офицер упал не столько от удара саблей, который только слегка разрезал ему руку выше локтя, сколько от толчка лошади и от страха. Ростов, сдержав лошадь, отыскивал глазами своего врага, чтоб увидать, кого он победил. Драгунский французский офицер одною ногой прыгал на земле, другою зацепился в стремени. Он, испуганно щурясь, как будто ожидая всякую секунду нового удара, сморщившись, с выражением ужаса взглянул снизу вверх на Ростова. Лицо его, бледное и забрызганное грязью, белокурое, молодое, с дырочкой на подбородке и светлыми голубыми глазами, было самое не для поля сражения, не вражеское лицо, а самое простое комнатное лицо. Еще прежде, чем Ростов решил, чтό он с ним будет делать, офицер закричал: je me rends! Он, торопясь, хотел и не мог выпутать из стремени ногу и, не спуская испуганных голубых глаз, смотрел на Ростова. Подскочившие гусары выпростали ему ногу и посадили его на седло. Гусары с разных сторон возились с драгунами: один был ранен, но, с лицом в крови, не давал своей лошади; другой, обняв гусара, сидел на крупе его лошади; третий взлезал, поддерживаемый гусаром, на его лошадь. Впереди бежала, стреляя, французская пехота. Гусары торопливо поскакали назад с своими пленными. Ростов скакал назад с другими, испытывая какое-то неприятное чувство, сжимавшее ему сердце. Что-то неясное, запутанное, чего он никак не мог объяснить себе, открылось ему взятием в плен этого офицера и тем ударом, который он нанес ему.

[¶5] Count Ostermann-Tolstóy met the returning hussars, sent for Rostóv, thanked him, and said he would report his gallant deed to the Emperor and would recommend him for a St. George’s Cross. When sent for by Count Ostermann, Rostóv, remembering that he had charged without orders, felt sure his commander was sending for him to punish him for breach of discipline. Ostermann’s flattering words and promise of a reward should therefore have struck him all the more pleasantly, but he still felt that same vaguely disagreeable feeling of moral nausea. “But what on earth is worrying me?” he asked himself as he rode back from the general. “Ilyín? No, he’s safe. Have I disgraced myself in any way? No, that’s not it.” Something else, resembling remorse, tormented him. “Yes, oh yes, that French officer with the dimple. And I remember how my arm paused when I raised it.”

> Russian: Граф Остерман-Толстой встретил возвращавшихся гусар, подозвал Ростова, благодарил его и сказал, что он представит государю о его молодецком поступке и будет просить для него Георгиевский крест. Когда Ростова потребовали к графу Остерману, он, вспомнив о том, что атака его была начата без приказанья, был вполне убежден, что начальник требует его для того, чтобы наказать его за самовольный поступок. Поэтому лестные слова Остермана и обещание награды должны бы были тем радостнее поразить Ростова; но всё то же неприятное, неясное чувство нравственно тошнило ему. «Да что бишь меня мучает?», спросил он себя, отъезжая от генерала. «Ильин? Нет, он цел. Осрамился я чем-нибудь? Нет, всё не то!» Что-то другое мучило его. как раскаяние. «Да, да, этот французский офицер с дырочкой. И я хорошо помню, как рука моя остановилась, когда я поднял ее».

[¶6] Rostóv saw the prisoners being led away and galloped after them to have a look at his Frenchman with the dimple on his chin. He was sitting in his foreign uniform on an hussar packhorse and looked anxiously about him. The sword cut on his arm could scarcely be called a wound. He glanced at Rostóv with a feigned smile and waved his hand in greeting. Rostóv still had the same indefinite feeling, as of shame.

> Russian: Ростов увидал отвозимых пленных и поскакал за ними, чтобы посмотреть своего француза с дырочкой на подбородке. Он в своем странном мундире сидел на заводной гусарской лошади и беспокойно оглядывался вокруг себя. Рана его на руке была почти не рана. Он притворно улыбнулся Ростову и помахал ему рукой, в виде приветствия. Ростову всё так же было неловко и чего-то совестно.

[¶7] All that day and the next his friends and comrades noticed that Rostóv, without being dull or angry, was silent, thoughtful, and preoccupied. He drank reluctantly, tried to remain alone, and kept turning something over in his mind.

> Russian: Весь этот и следующий день, друзья и товарищи Ростова замечали, что он не скучен, не сердит, но молчалив, задумчив и сосредоточен. Он неохотно пил, старался оставаться один, и о чем-то думал.

[¶8] Rostóv was always thinking about that brilliant exploit of his, which to his amazement had gained him the St. George’s Cross and even given him a reputation for bravery, and there was something he could not at all understand. “So others are even more afraid than I am!” he thought. “So that’s all there is in what is called heroism! And did I do it for my country’s sake? And how was he to blame, with his dimple and blue eyes? And how frightened he was! He thought that I should kill him. Why should I kill him? My hand trembled. And they have given me a St. George’s Cross.... I can’t make it out at all.”

> Russian: Ростов всё думал об этом своем блестящем подвиге, который, к удивлению его, приобрел ему Георгиевский крест и даже сделал ему репутацию храбреца, и никак не мог понять чего-то. «Так они еще больше нашего боятся!», думал он. «Так только-то и есть всего то, чтò называется геройством? И разве я это делал для отечества? И в чем он виноват с своею дырочкой и голубыми глазами? А как он испугался! Он думал, что я убью его. За чтό ж мне убивать его? У меня рука дрогнула. А мне дали Георгиевский крест. Ничего, ничего не понимаю!»

[¶9] But while Nicholas was considering these questions and still could reach no clear solution of what puzzled him so, the wheel of fortune in the service, as often happens, turned in his favor. After the affair at Ostróvna he was brought into notice, received command of an hussar battalion, and when a brave officer was needed he was chosen.

> Russian: По пока Николай перерабатывал в себе эти вопросы и всё-таки не дал себе ясного отчета в том. чтό так смутило его, колесо счастья по службе, как это часто бывает, повернулось в его пользу. Его выдвинули вперед после Островненского дела, дали ему батальон гусаров, и, когда нужно было употребить храброго офицера, давали ему поручения.