Natásha was calmer but no happier. She not merely avoided all external forms of pleasure—balls, promenades, concerts, and theaters—but she never laughed without a sound of tears in her laughter. She could not sing. As soon as she began to laugh, or tried to sing by herself, tears choked her: tears of remorse, tears at the recollection of those pure times which could never return, tears of vexation that she should so uselessly have ruined her young life which might have been so happy. Laughter and singing in particular seemed to her like a blasphemy, in face of her sorrow. Without any need of self-restraint, no wish to coquet ever entered her head. She said and felt at that time that no man was more to her than Nastásya Ivánovna, the buffoon. Something stood sentinel within her and forbade her every joy. Besides, she had lost all the old interests of her carefree girlish life that had been so full of hope. The previous autumn, the hunting, “Uncle,” and the Christmas holidays spent with Nicholas at Otrádnoe were what she recalled oftenest and most painfully. What would she not have given to bring back even a single day of that time! But it was gone forever. Her presentiment at the time had not deceived her—that that state of freedom and readiness for any enjoyment would not return again. Yet it was necessary to live on.
Наташа была спокойнее, но не веселее. Она не только избегала всех внешних условий радости: балов, катанья, концертов, театра; но она ни разу не смеялась так, чтобы из-за смеха ее не слышны были слезы. Она не могла петь. Как только начинала она смеяться или пробовала одна сама с собой петь, слезы душили ее: слезы раскаяния, слезы вспоминаний о том невозвратном, чистом времени; слезы досады, что так, задаром, погубила она свою молодую жизнь, которая могла бы быть так счастлива. Смех и пение особенно казались ей кощунством над ее горем. О кокетстве она и не думала; ей не приходилось даже воздерживаться. Она говорила и чувствовала, что в это время все мужчины были для нее совершенно то же, что шут Настасья Ивановна. Внутренний страж твердо воспрещал ей всякую радость. Да и не было в ней всех прежних интересов жизни из того девичьего, беззаботного, полного надежд, склада жизни. Чаще и болезненнее всего она вспоминала осенние месяцы, охоту, дядюшку и святки, проведенные с Nicolas в Отрадном. Чтò бы она дала, чтобы возвратить хоть один день из того времени! Но уж это навсегда было кончено. Предчувствие не обманывало ее тогда, что то состояние свободы и открытости для всех радостей никогда уже не возвратится больше. Но жить надо было.
It comforted her to reflect that she was not better as she had formerly imagined, but worse, much worse, than anybody else in the world. But this was not enough. She knew that, and asked herself, “What next?” But there was nothing to come. There was no joy in life, yet life was passing. Natásha apparently tried not to be a burden or a hindrance to anyone, but wanted nothing for herself. She kept away from everyone in the house and felt at ease only with her brother Pétya. She liked to be with him better than with the others, and when alone with him she sometimes laughed. She hardly ever left the house and of those who came to see them was glad to see only one person, Pierre. It would have been impossible to treat her with more delicacy, greater care, and at the same time more seriously than did Count Bezúkhov. Natásha unconsciously felt this delicacy and so found great pleasure in his society. But she was not even grateful to him for it; nothing good on Pierre’s part seemed to her to be an effort, it seemed so natural for him to be kind to everyone that there was no merit in his kindness. Sometimes Natásha noticed embarrassment and awkwardness on his part in her presence, especially when he wanted to do something to please her, or feared that something they spoke of would awaken memories distressing to her. She noticed this and attributed it to his general kindness and shyness, which she imagined must be the same toward everyone as it was to her. After those involuntary words—that if he were free he would have asked on his knees for her hand and her love—uttered at a moment when she was so strongly agitated, Pierre never spoke to Natásha of his feelings; and it seemed plain to her that those words, which had then so comforted her, were spoken as all sorts of meaningless words are spoken to comfort a crying child. It was not because Pierre was a married man, but because Natásha felt very strongly with him that moral barrier the absence of which she had experienced with Kurágin that it never entered her head that the relations between him and herself could lead to love on her part, still less on his, or even to the kind of tender, self-conscious, romantic friendship between a man and a woman of which she had known several instances. Before the end of the fast of St. Peter, Agraféna Ivánovna Belóva, a country neighbor of the Rostóvs, came to Moscow to pay her devotions at the shrines of the Moscow saints. She suggested that Natásha should fast and prepare for Holy Communion, and Natásha gladly welcomed the idea. Despite the doctor’s orders that she should not go out early in the morning, Natásha insisted on fasting and preparing for the sacrament, not as they generally prepared for it in the Rostóv family by attending three services in their own house, but as Agraféna Ivánovna did, by going to church every day for a week and not once missing Vespers, Matins, or Mass.
Ей отрадно было думать, что она не лучше, как она прежде думала, а хуже и гораздо хуже всех, всех, кто только есть на свете. Но этого мало было. Она знала это и спрашивала себя: «чтò ж дальше?» А дальше ничего не было. Не было никакой радости в жизни, а жизнь проходила. Наташа видимо старалась только никому не быть в тягость и никому не мешать, но для себя ей ничего не нужно было. Она удалялась от всех домашних, и только с братом Петей ей было легко. С ним она любила бывать больше, чем с другими: и иногда, когда бывала с ним с глазу на глаз, смеялась. Она почти не выезжала из дому и из приезжавших к ним рада была только одному человеку — Пьеру. Нельзя было нежнее, осторожнее и вместе с тем серьезнее обращаться, чем обращался с нею граф Безухов. Наташа бессознательно чувствовала эту нежность обращения и потому находила большое удовольствие в его обществе. Но она не была даже благодарна ему за его нежность. Ничто хорошее со стороны Пьера не казалось ей усилием. Пьеру, казалось, так естественно быть добрым со всеми, что не было никакой заслуги в его доброте. Иногда Наташа замечала смущение и неловкость Пьера в ее присутствии, в особенности, когда он боялся, чтобы что-нибудь в разговоре не навело Наташу на тяжелые воспоминания. Она замечала это и приписывала это его общей доброте и застенчивости, которая, по ее понятиям, такая же, как с нею, должна была быть и со всеми. После тех нечаянных слов о том, что ежели бы он был свободен, он на коленях бы просил ее руки и любви, сказанных в минуту такого сильного волнения для нее, Пьер никогда не говорил ничего о своих чувствах к Наташе; и для нее было очевидно, что те слова, тогда так утешившие ее, были сказаны, как говорятся всякие бессмысленные слова, для утешения плачущего ребенка. Не оттого, что Пьер был женатый человек, но оттого, что Наташа чувствовала между собою и им в высшей степени ту силу нравственных преград — отсутствие которой она чувствовала с Курагиным — ей никогда в голову не приходило, чтоб из ее отношений с Пьером могла выйти не только любовь с ее или еще менее с его стороны, но даже и тот род нежной, признающей себя, поэтической дружбы между мужчиной и женщиной, которой она знала несколько примеров. В конце Петровского поста Аграфена Ивановна Белова, Отрадненская соседка Ростовых, приехала в Москву поклониться московским угодникам. Она предложила Наташе говеть, и Наташа с радостью ухватилась за эту мысль. Несмотря на запрещение докторов выходить рано утром, Наташа настояла на том, чтобы говеть, и говеть не так, как говели в доме Ростовых обыкновенно, то есть отслушать на дому три службы, а чтобы говеть так, как говела Аграфена Ивановна, то есть всю неделю, не пропуская ни одной вечерни, обедни или заутрени.
The countess was pleased with Natásha’s zeal; after the poor results of the medical treatment, in the depths of her heart she hoped that prayer might help her daughter more than medicines and, though not without fear and concealing it from the doctor, she agreed to Natásha’s wish and entrusted her to Belóva. Agraféna Ivánovna used to come to wake Natásha at three in the morning, but generally found her already awake. She was afraid of being late for Matins. Hastily washing, and meekly putting on her shabbiest dress and an old mantilla, Natásha, shivering in the fresh air, went out into the deserted streets lit by the clear light of dawn. By Agraféna Ivánovna’s advice Natásha prepared herself not in their own parish, but at a church where, according to the devout Agraféna Ivánovna, the priest was a man of very severe and lofty life. There were never many people in the church; Natásha always stood beside Belóva in the customary place before an icon of the Blessed Virgin, let into the screen before the choir on the left side, and a feeling, new to her, of humility before something great and incomprehensible, seized her when at that unusual morning hour, gazing at the dark face of the Virgin illuminated by the candles burning before it and by the morning light falling from the window, she listened to the words of the service which she tried to follow with understanding. When she understood them her personal feeling became interwoven in the prayers with shades of its own. When she did not understand, it was sweeter still to think that the wish to understand everything is pride, that it is impossible to understand all, that it is only necessary to believe and to commit oneself to God, whom she felt guiding her soul at those moments. She crossed herself, bowed low, and when she did not understand, in horror at her own vileness, simply asked God to forgive her everything, everything, to have mercy upon her. The prayers to which she surrendered herself most of all were those of repentance. On her way home at an early hour when she met no one but bricklayers going to work or men sweeping the street, and everybody within the houses was still asleep, Natásha experienced a feeling new to her, a sense of the possibility of correcting her faults, the possibility of a new, clean life, and of happiness.
Графине понравилось это усердие Наташи; она в душе своей, после безуспешного медицинского лечения, надеялась, что молитва поможет ей больше лекарств, и хотя со страхом и скрывая от доктора, но согласилась на желание Наташи и поручила ее Беловой. Аграфена Ивановна в три часа ночи приходила будить Наташу и большею частью находила ее уже не спящею. Наташа боялась проспать время заутрени. Поспешно умываясь и с смирением одеваясь в самое дурное свое платье и старенькую мантилью, содрогаясь от свежести, Наташа выходила на пустынные улицы, прозрачно освещенные утреннею зарей. По совету Аграфены Ивановны Наташа говела не в своем приходе, а в церкви, в которой, по словам набожной Беловой, был священник весьма строгой и высокой жизни. В церкви всегда было мало народа; Наташа с Беловой становились на привычное место перед иконою Божией Матери, вделанной в зад левого клироса, и новое для Наташи чувство смирения перед великим, непостижимым, охватывало ее, когда она в этот непривычный час утра, глядя на черный лик Божией Матери, освещенный и свечами, горевшими перед ним, и светом утра, падавшим из окна, слушала звуки службы, за которыми она старалась следить, понимая их. Когда она понимала их, ее личное чувство с своими оттенками присоединялось к ее молитве; когда она не понимала, ей еще сладостнее было думать, что желание понимать всё есть гордость, что понимать всего нельзя, что надо только верить и отдаваться Богу, Который в эти минуты — она чувствовала — управлял ее душою. Она крестилась, кланялась и, когда не понимала, то только, ужасаясь перед своею мерзостью, просила Бога простить ее за всё, за всё, и помиловать. Молитвы, которым она больше всего отдавалась, были молитвы раскаяния. Возвращаясь домой в ранний час утра, когда встречались только каменщики, шедшие на работу, дворники, выметавшие улицу, и в домах еще все спали, Наташа испытывала новое для нее чувство возможности исправления себя от своих пороков и возможности новой, чистой жизни и счастия.
During the whole week she spent in this way, that feeling grew every day. And the happiness of taking communion, or “communing” as Agraféna Ivánovna, joyously playing with the word, called it, seemed to Natásha so great that she felt she should never live till that blessed Sunday.
В продолжение всей недели, в которую она вела эту жизнь, чувство это росло с каждым днем. И счастье приобщиться или сообщиться, как радостно играя этим словом говорила ей Аграфена Ивановна, представлялось ей столь великим, что ей казалось, что она не доживет до этого блаженного воскресенья.
But the happy day came, and on that memorable Sunday, when, dressed in white muslin, she returned home after communion, for the first time for many months she felt calm and not oppressed by the thought of the life that lay before her.
Но счастливый день наступил, и когда Наташа в это памятное для нее воскресенье, в белом кисейном платье, вернулась от причастия, она в первый раз после многих месяцев почувствовала себя спокойною и не тяготящеюся жизнью, которая ей предстояла.
The doctor who came to see her that day ordered her to continue the powders he had prescribed a fortnight previously.
Приезжавший в этот день доктор осмотрел Наташу и велел продолжать те последние порошки, которые он прописал две недели тому назад.
“She must certainly go on taking them morning and evening,” said he, evidently sincerely satisfied with his success. “Only, please be particular about it. “Be quite easy,” he continued playfully, as he adroitly took the gold coin in his palm. “She will soon be singing and frolicking about. The last medicine has done her a very great deal of good. She has freshened up very much.”
— Непременно продолжать утром и вечером, — сказал он, видимо сам добросовестно-довольный своим успехом. — Только, пожалуста, аккуратнее. Будьте покойны, графиня, — сказал шутливо доктор, в мякоть руки ловко подхватывая золотой, — скоро опять запоет и зарезвится. Очень, очень ей в пользу последнее лекарство. Она очень посвежела.
The countess, with a cheerful expression on her face, looked down at her nails and spat a little for luck as she returned to the drawing room.
Графиня посмотрела на ногти и поплевала, о веселым лицом возвращаясь в гостиную.