---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 183 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/183/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 183. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/183/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 183. Book Nine · Chapter XXI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/183/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/183/#p-N

[¶0] After the definite refusal he had received, Pétya went to his room and there locked himself in and wept bitterly. When he came in to tea, silent, morose, and with tear-stained face, everybody pretended not to notice anything.

> Russian: Петя, после полученного им решительного отказа, ушел в свою комнату и там, запершись от всех, горько плакал. Все сделали как будто ничего не заметили, когда он к чаю пришел молчаливым и мрачным с заплаканными глазами.

[¶1] Next day the Emperor arrived in Moscow, and several of the Rostóvs’ domestic serfs begged permission to go to have a look at him. That morning Pétya was a long time dressing and arranging his hair and collar to look like a grown-up man. He frowned before his looking glass, gesticulated, shrugged his shoulders, and finally, without saying a word to anyone, took his cap and left the house by the back door, trying to avoid notice. Pétya decided to go straight to where the Emperor was and to explain frankly to some gentleman-in-waiting (he imagined the Emperor to be always surrounded by gentlemen-in-waiting) that he, Count Rostóv, in spite of his youth wished to serve his country; that youth could be no hindrance to loyalty, and that he was ready to... While dressing, Pétya had prepared many fine things he meant to say to the gentleman-in-waiting.

> Russian: На другой день приехал государь. Несколько человек дворовых Ростовых отпросились пойти поглядеть царя. В это утро Петя долго одевался, причесывался и устраивал воротнички так, как у больших. Он хмурился перед зеркалом, делал жесты, пожимал плечами, и наконец, никому не сказавши, надел фуражку и вышел из дома с заднего крыльца, стараясь быть незамеченным. Петя решился итти прямо к тому месту, где был государь, и прямо объяснить какому-нибудь камергеру (Пете казалось, что государя всегда окружают камергеры), что он, граф Ростов, несмотря на свою молодость, желает служить отечеству, что молодость не может быть препятствием для преданности, и что он готов... Петя, в то время как он собирался, приготовил много прекрасных слов, которые он скажет камергеру.

[¶2] It was on the very fact of being so young that Pétya counted for success in reaching the Emperor—he even thought how surprised everyone would be at his youthfulness—and yet in the arrangement of his collar and hair and by his sedate deliberate walk he wished to appear a grown-up man. But the farther he went and the more his attention was diverted by the ever-increasing crowds moving toward the Krémlin, the less he remembered to walk with the sedateness and deliberation of a man. As he approached the Krémlin he even began to avoid being crushed and resolutely stuck out his elbows in a menacing way. But within the Trinity Gateway he was so pressed to the wall by people who probably were unaware of the patriotic intentions with which he had come that in spite of all his determination he had to give in, and stop while carriages passed in, rumbling beneath the archway. Beside Pétya stood a peasant woman, a footman, two tradesmen, and a discharged soldier. After standing some time in the gateway, Pétya tried to move forward in front of the others without waiting for all the carriages to pass, and he began resolutely working his way with his elbows, but the woman just in front of him, who was the first against whom he directed his efforts, angrily shouted at him:

> Russian: Петя рассчитывал на успех своего представления государю именно потому, что он ребенок (Петя думал даже, как все удивятся его молодости), а вместе с тем в устройстве своих воротничков, в прическе и в степенной медлительной походке, он хотел представить из себя старого человека. Но чем дальше он шел, чем больше он развлекался всё прибывающим и прибывающим у Кремля народом, тем больше он забывал соблюдение степенности и медлительности, свойственных взрослым людям. Подходя к Кремлю, он уже стал заботиться о том, чтоб его не затолкали, и решительно, с угрожающим видом выставил по бокам локти. Но в Троицких воротах, несмотря на всю его решительность, люди, которые вероятно не знали, с какою патриотическою целью он шел в Кремль, так прижали его к стене, что он должен был покориться и остановиться, пока в ворота с гудящим под сводами звуком проезжали экипажи. Около Пети стояла баба с лакеем, два купца и отставной солдат. Постояв несколько времени в воротах, Петя, не дождавшись того, чтобы все экипажи проехали, прежде других хотел тронуться дальше и начал решительно работать локтями; но баба, стоявшая против него, на которую он первую направил свои локти, сердито крикнула на него:

[¶3] “What are you shoving for, young lordling? Don’t you see we’re all standing still? Then why push?”

> Russian: — Чтό, барчук, толкаешься, видишь — все стоят. Чтό ж лезть-то!

[¶4] “Anybody can shove,” said the footman, and also began working his elbows to such effect that he pushed Pétya into a very filthy corner of the gateway.

> Russian: — Так и все полезут, — сказал лакей и, тоже начав работать локтями, затискал Петю в вонючий угол ворот.

[¶5] Pétya wiped his perspiring face with his hands and pulled up the damp collar which he had arranged so well at home to seem like a man’s.

> Russian: Петя отер руками пот, покрывавший его лицо, и поправил размочившиеся от пота воротнички, которые он так хорошо, как у больших, устроил дома.

[¶6] He felt that he no longer looked presentable, and feared that if he were now to approach the gentlemen-in-waiting in that plight he would not be admitted to the Emperor. But it was impossible to smarten oneself up or move to another place, because of the crowd. One of the generals who drove past was an acquaintance of the Rostóvs’, and Pétya thought of asking his help, but came to the conclusion that that would not be a manly thing to do. When the carriages had all passed in, the crowd, carrying Pétya with it, streamed forward into the Krémlin Square which was already full of people. There were people not only in the square, but everywhere—on the slopes and on the roofs. As soon as Pétya found himself in the square he clearly heard the sound of bells and the joyous voices of the crowd that filled the whole Krémlin.

> Russian: Петя чувствовал, что он имеет непрезентабельный вид, и боялся, что ежели таким он представится камергерам, то его не допустят до государя. Но оправиться и перейти в другое место не было никакой возможности от тесноты. Один из проезжающих генералов был знакомый Ростовых. Петя хотел просить его помощи, но счел, что это было бы противно мужеству. Когда все экипажи проехали, толпа хлынула и вынесла и Петю на площадь, которая была вся занята народом. Не только по площади, но на откосах, на крышах, везде был народ. Только что Петя очутился на площади, он явственно услыхал наполнявшие весь Кремль звуки колоколов и радостного, народного говора.

[¶7] For a while the crowd was less dense, but suddenly all heads were bared, and everyone rushed forward in one direction. Pétya was being pressed so that he could scarcely breathe, and everybody shouted, “Hurrah! hurrah! hurrah!” Pétya stood on tiptoe and pushed and pinched, but could see nothing except the people about him.

> Russian: Одно время на площади было просторнее, но вдруг все головы открылись, всё бросилось еще куда-то вперед. Петю сдавили так, что он не мог дышать, и всё закричало: «Ура! ура! ура!» Петя поднимался на цыпочки, толкался, щипался, но ничего не мог видеть кроме народа вокруг себя.

[¶8] All the faces bore the same expression of excitement and enthusiasm. A tradesman’s wife standing beside Pétya sobbed, and the tears ran down her cheeks.

> Russian: На всех лицах было одно общее выражение умиления и восторга. Одна купчиха, стоявшая подле Пети, рыдала, и слезы текли у нее из глаз.

[¶9] “Father! Angel! Dear one!” she kept repeating, wiping away her tears with her fingers.

> Russian: — Отец, ангел, батюшка! — приговаривала она, отирая пальцами слезы.

[¶10] “Hurrah!” was heard on all sides.

> Russian: — Ура! — кричали со всех сторон.

[¶11] For a moment the crowd stood still, but then it made another rush forward.

> Russian: С минуту толпа простояла на одном месте; но потом опять бросилась вперед.

[¶12] Quite beside himself, Pétya, clinching his teeth and rolling his eyes ferociously, pushed forward, elbowing his way and shouting “hurrah!” as if he were prepared that instant to kill himself and everyone else, but on both sides of him other people with similarly ferocious faces pushed forward and everybody shouted “hurrah!”

> Russian: Петя, сам себя не помня, стиснул зубы и зверски выкатив глаза, бросился вперед, работая локтями и крича: «ура!» как будто он готов был и себя и всех убить в эту минуту, но с боков его лезли точно такие же зверские лица с такими же криками: «ура!»

[¶13] “So this is what the Emperor is!” thought Pétya. “No, I can’t petition him myself—that would be too bold.” But in spite of this he continued to struggle desperately forward, and from between the backs of those in front he caught glimpses of an open space with a strip of red cloth spread out on it; but just then the crowd swayed back—the police in front were pushing back those who had pressed too close to the procession: the Emperor was passing from the palace to the Cathedral of the Assumption—and Pétya unexpectedly received such a blow on his side and ribs and was squeezed so hard that suddenly everything grew dim before his eyes and he lost consciousness. When he came to himself, a man of clerical appearance with a tuft of gray hair at the back of his head and wearing a shabby blue cassock—probably a church clerk and chanter—was holding him under the arm with one hand while warding off the pressure of the crowd with the other.

> Russian: «Так вот чтό такое государь!» думал Петя. «Нет, нельзя мне самому ему подать прошение, это слишком смело!» Несмотря на то, он всё так же отчаянно пробивался вперед, и из-за спин передних ему мелькнуло пустое пространство с устланным красным сукном ходом; но в это время толпа заколебалась назад (спереди полицейские отталкивали надвинувшихся слишком близко к шествию; государь проходил из дворца в Успенский собор), и Петя неожиданно получил в бок такой удар по ребрам, и так был придавлен, что вдруг в глазах его всё помутилось, и он потерял сознание. Когда он пришел в себя, какое-то духовное лицо, с пучком седевших волос назади, в потертой синей рясе — вероятно дьячок, одною рукой держал его под мышку, другою охранял от напиравшей толпы.

[¶14] “You’ve crushed the young gentleman!” said the clerk. “What are you up to? Gently!... They’ve crushed him, crushed him!”

> Russian: — Барченка задавили! — говорил дьячок. — Чтό ж так!. легче... задавили, задавили!

[¶15] The Emperor entered the Cathedral of the Assumption. The crowd spread out again more evenly, and the clerk led Pétya—pale and breathless—to the Tsar-cannon. Several people were sorry for Pétya, and suddenly a crowd turned toward him and pressed round him. Those who stood nearest him attended to him, unbuttoned his coat, seated him on the raised platform of the cannon, and reproached those others (whoever they might be) who had crushed him.

> Russian: Государь прошел в Успенский собор. Толпа опять разровнялась, и дьячок вывел Петю бледного и не дышащего к царь-пушке. Несколько лиц пожалели Петю, и вдруг вся толпа обратилась к нему, и уже вокруг него произошла давка. Те, которые стояли ближе, услуживали ему, расстегивали его сюртучок, усаживали на возвышение пушки и укоряли кого то, тех, кто раздавил его.

[¶16] “One might easily get killed that way! What do they mean by it? Killing people! Poor dear, he’s as white as a sheet!”—various voices were heard saying.

> Russian: — Этак до смерти раздавить можно. Чтό ж это ! Душегубство делать! Видишь сердечный, как скатерть белый стал, — говорили голоса.

[¶17] Pétya soon came to himself, the color returned to his face, the pain had passed, and at the cost of that temporary unpleasantness he had obtained a place by the cannon from where he hoped to see the Emperor who would be returning that way. Pétya no longer thought of presenting his petition. If he could only see the Emperor he would be happy!

> Russian: Петя скоро опомнился, краска вернулась ему в лицо, боль прошла, и за эту временную неприятность он получил место на пушке, с которой он надеялся увидать долженствующего пройти назад государя. Петя уже не думал теперь о подаче прошения. Уже только ему увидать бы Его, и то он считал бы себя счастливым!

[¶18] While the service was proceeding in the Cathedral of the Assumption—it was a combined service of prayer on the occasion of the Emperor’s arrival and of thanksgiving for the conclusion of peace with the Turks—the crowd outside spread out and hawkers appeared, selling kvass, gingerbread, and poppyseed sweets (of which Pétya was particularly fond), and ordinary conversation could again be heard. A tradesman’s wife was showing a rent in her shawl and telling how much the shawl had cost; another was saying that all silk goods had now got dear. The clerk who had rescued Pétya was talking to a functionary about the priests who were officiating that day with the bishop. The clerk several times used the word “plenary” (of the service), a word Pétya did not understand. Two young citizens were joking with some serf girls who were cracking nuts. All these conversations, especially the joking with the girls, were such as might have had a particular charm for Pétya at his age, but they did not interest him now. He sat on his elevation—the pedestal of the cannon—still agitated as before by the thought of the Emperor and by his love for him. The feeling of pain and fear he had experienced when he was being crushed, together with that of rapture, still further intensified his sense of the importance of the occasion.

> Russian: Во время службы в Успенском соборе — соединенного молебствия по случаю приезда государя и благодарственного молебствия за заключение мира с турками, толпа пораспространилась; появились покрикивающие продавцы квасу, пряников, мака, до которого был особенно охотник Петя, и послышались обыкновенные разговоры. Одна купчиха показывала свою разорванную шаль и сообщала, как дорого она была куплена; другая говорила, что нынче все шелковые материи дороги стали. Дьячок, спаситель Пети, разговаривал с чиновником о том, кто и кто служит нынче с преосвященным. Дьячок несколько раз повторял слово соборне, которого не понимал Петя. Два молодых мещанина шутили с дворовыми девушками, грызущими орехи. Все эти разговоры, в особенности шуточки с девушками, для Пети, в его возрасте, имевшие особенную привлекательность, все эти разговоры теперь не занимали Петю; он сидел на своем возвышении — пушке, всё так же волнуясь при мысли о государе и о своей любви к нему. Совпадение чувства боли и страха, когда его сдавили, с чувством восторга, еще более усилило в нем сознание важности этой минуты.

[¶19] Suddenly the sound of a firing of cannon was heard from the embankment, to celebrate the signing of peace with the Turks, and the crowd rushed impetuously toward the embankment to watch the firing. Pétya too would have run there, but the clerk who had taken the young gentleman under his protection stopped him. The firing was still proceeding when officers, generals, and gentlemen-in-waiting came running out of the cathedral, and after them others in a more leisurely manner: caps were again raised, and those who had run to look at the cannon ran back again. At last four men in uniforms and sashes emerged from the cathedral doors. “Hurrah! hurrah!” shouted the crowd again.

> Russian: Вдруг с набережной послышались пушечные выстрелы (ото стреляли в ознаменование мира с турками), и толпа стремительно бросилась к набережной — смотреть, как стреляют. Петя тоже хотел бежать туда, но дьячок, взявший под свое покровительство барченка, не пустил его. Еще продолжались выстрелы, когда из Успенского собора выбежали офицеры, генералы, камергеры, потом уже не так поспешно вышли еще другие, опять снялись шапки с голов, и те, которые убежали смотреть пушки, бежали назад. Наконец вышли еще четверо мужчин в мундирах и лентах из дверей собора. «Ура! ура!» опять закричала толпа.

[¶20] “Which is he? Which?” asked Pétya in a tearful voice, of those around him, but no one answered him, everybody was too excited; and Pétya, fixing on one of those four men, whom he could not clearly see for the tears of joy that filled his eyes, concentrated all his enthusiasm on him—though it happened not to be the Emperor—frantically shouted “Hurrah!” and resolved that tomorrow, come what might, he would join the army.

> Russian: — Который? Который? — плачущим голосом спрашивал вокруг себя Петя, но никто не отвечал ему; все были слишком увлечены, и Петя, выбрав одного из этих четырех лиц, которого он из-за слез, выступивших ему от радости на глаза, не мог ясно разглядеть, сосредоточил на нем весь свой восторг, хотя это был не государь, закричал «ура!» неистовым голосом и решил, что завтра же, чего бы это ему ни стоило, он будет военным.

[¶21] The crowd ran after the Emperor, followed him to the palace, and began to disperse. It was already late, and Pétya had not eaten anything and was drenched with perspiration, yet he did not go home but stood with that diminishing, but still considerable, crowd before the palace while the Emperor dined—looking in at the palace windows, expecting he knew not what, and envying alike the notables he saw arriving at the entrance to dine with the Emperor and the court footmen who served at table, glimpses of whom could be seen through the windows.

> Russian: Толпа побежала за государем, проводила его до дворца и стала расходиться. Было уже поздно, и Петя ничего не ел, и пот лил с него градом; но он не уходил домой, и вместе с уменьшившеюся, но еще довольно большою толпой стоял перед дворцом, во время обеда государя, глядя в окна дворца, ожидая еще чего-то и завидуя одинаково и сановникам, подъезжавшим к крыльцу — к обеду государя, и камер-лакеям, служившим за столом и мелькавшим в окнах.

[¶22] While the Emperor was dining, Valúev, looking out of the window, said:

> Russian: За обедом государя Валуев сказал, оглянувшись в окно:

[¶23] “The people are still hoping to see Your Majesty again.”

> Russian: — Народ всё еще надеется увидать ваше величество.

[¶24] The dinner was nearly over, and the Emperor, munching a biscuit, rose and went out onto the balcony. The people, with Pétya among them, rushed toward the balcony.

> Russian: Обед уже кончился, государь встал, доедая бисквит, и вышел на балкон. Народ, с Петей в середине, бросился к балкону.

[¶25] “Angel! Dear one! Hurrah! Father!...” cried the crowd, and Pétya with it, and again the women and men of weaker mold, Pétya among them, wept with joy. A largish piece of the biscuit the Emperor was holding in his hand broke off, fell on the balcony parapet, and then to the ground. A coachman in a jerkin, who stood nearest, sprang forward and snatched it up. Several people in the crowd rushed at the coachman. Seeing this the Emperor had a plateful of biscuits brought him and began throwing them down from the balcony. Pétya’s eyes grew bloodshot, and still more excited by the danger of being crushed, he rushed at the biscuits. He did not know why, but he had to have a biscuit from the Tsar’s hand and he felt that he must not give way. He sprang forward and upset an old woman who was catching at a biscuit; the old woman did not consider herself defeated though she was lying on the ground—she grabbed at some biscuits but her hand did not reach them. Pétya pushed her hand away with his knee, seized a biscuit, and as if fearing to be too late, again shouted “Hurrah!” with a voice already hoarse.

> Russian: — Ангел, батюшка! Ура! Отец!... — кричал народ и с ним Петя, и опять бабы и некоторые мужчины послабее, в том числе и Петя, заплакали от счастия. Довольно большой обломок бисквита, который держал в руке государь, отломившись, упал на перилы балкона, с перил на землю. Ближе всех стоявший кучер в поддевке бросился к этому кусочку бисквита и схватил его. Некоторые из толпы бросились к кучеру. Заметив это, государь велел подать себе тарелку с бисквитами и стал кидать бисквиты с балкона. Глаза Пети налились кровью, опасность быть задавленным еще более возбуждала его, он бросился на бисквиты. Он не знал зачем, но нужно было взять один бисквит из рук царя, и нужно было не поддаться. Он бросился и сбил с ног старушку, ловившую бисквит. Но старушка не считала себя побежденною, хотя и лежала на земле (старушка ловила бисквиты и не попадала руками). Петя коленкой отбил ее руку, схватил бисквит, и как будто боясь опоздать, опять закричал: ура! уже охриплым голосом.

[¶26] The Emperor went in, and after that the greater part of the crowd began to disperse.

> Russian: Государь ушел, и после этого большая часть народа стала расходиться.

[¶27] “There! I said if only we waited—and so it was!” was being joyfully said by various people.

> Russian: — Вот я говорил, что еще подождать — так и вышло, — с разных сторон радостно говорили в народе.

[¶28] Happy as Pétya was, he felt sad at having to go home knowing that all the enjoyment of that day was over. He did not go straight home from the Krémlin, but called on his friend Obolénski, who was fifteen and was also entering the regiment. On returning home Pétya announced resolutely and firmly that if he was not allowed to enter the service he would run away. And next day, Count Ilyá Rostóv—though he had not yet quite yielded—went to inquire how he could arrange for Pétya to serve where there would be least danger.

> Russian: Как ни счастлив был Петя, но ему всё-таки грустно было итти домой и знать, что всё наслаждение этого дня кончилось. Из Кремля Петя пошел не домой, а к своему товарищу Оболенскому, которому было пятнадцать лет и который тоже поступал в полк. Вернувшись домой, он решительно и твердо объявил, что ежели его не пустят, то он убежит. И на другой день, хотя и не совсем еще сдавшись, но граф Илья Андреич поехал узнавать, как бы пристроить Петю куда-нибудь побезопаснее.