At that moment Count Rostopchín with his protruding chin and alert eyes, wearing the uniform of a general with sash over his shoulder, entered the room, stepping briskly to the front of the crowd of gentry.
В это время быстрыми шагами пред расступившеюся толпой дворян, в генеральском мундире, с лентой через плечо, с своим высунутым подбородком и быстрыми глазами, вошел граф Растопчин.
“Our sovereign the Emperor will be here in a moment,” said Rostopchín. “I am straight from the palace. Seeing the position we are in, I think there is little need for discussion. The Emperor has deigned to summon us and the merchants. Millions will pour forth from there”—he pointed to the merchants’ hall—“but our business is to supply men and not spare ourselves.... That is the least we can do!”
— Государь император сейчас будет, — сказал Растопчин, — я только что оттуда. Я полагаю, что в том положении, в котором мы находимся, судить много нечего. Государь удостоил собрать нас и купечество, — сказал граф Растопчин. — Оттуда польются миллионы (он указал на залу купцов), а наше дело выставить ополчение и не щадить себя... Это меньшее, чтò мы можем сделать!
A conference took place confined to the magnates sitting at the table. The whole consultation passed more than quietly. After all the preceding noise the sound of their old voices saying one after another, “I agree,” or for variety, “I too am of that opinion,” and so on had even a mournful effect.
Начались совещания между одними вельможами, сидевшими за столом. Всё совещание прошло больше, чем тихо. Оно даже казалось грустно, когда, после всего прежнего шума, по одиночке были слышны старые голоса, говорившие один «согласен», другой для разнообразия: «и я того же мнения», и т. д.
The secretary was told to write down the resolution of the Moscow nobility and gentry, that they would furnish ten men, fully equipped, out of every thousand serfs, as the Smolénsk gentry had done. Their chairs made a scraping noise as the gentlemen who had conferred rose with apparent relief, and began walking up and down, arm in arm, to stretch their legs and converse in couples.
Было велено секретарю писать постановление московского дворянства о том, что москвичи, подобно смолянам, жертвуют по 10 человек с 1000 и полное обмундирование. Господа заседавшие встали, как бы облегченные, загремели стульями и пошли по зале разминать ноги, забирая кое-кого под руку и разговаривая.
“The Emperor! The Emperor!” a sudden cry resounded through the halls and the whole throng hurried to the entrance.
— Государь! Государь! — вдруг разнеслось по залам, и вся толпа бросилась к выходу.
The Emperor entered the hall through a broad path between two lines of nobles. Every face expressed respectful, awe-struck curiosity. Pierre stood rather far off and could not hear all that the Emperor said. From what he did hear he understood that the Emperor spoke of the danger threatening the empire and of the hopes he placed on the Moscow nobility. He was answered by a voice which informed him of the resolution just arrived at. “Gentlemen!” said the Emperor with a quivering voice.
По широкому ходу, между стеной дворян, государь прошел в залу. На всех лицах выражалось почтительное и испуганное любопытство. Пьер стоял довольно далеко и не мог вполне расслышать речи государя. Он понял только по тому, чтò он слышал, что государь говорил об опасности, в которой находилось государство, и о надеждах, которые он возлагал на московское дворянство. Государю отвечал другой голос, сообщавший о только что состоявшемся постановлении дворянства.
There was a rustling among the crowd and it again subsided, so that Pierre distinctly heard the pleasantly human voice of the Emperor saying with emotion: “I never doubted the devotion of the Russian nobles, but today it has surpassed my expectations. I thank you in the name of the Fatherland! Gentlemen, let us act! Time is most precious....”
— Господа! — сказал дрогнувший голос государя; толпа зашелестила и опять затихла, и Пьер ясно услыхал столь приятно-человеческий и тронутый голос государя, который говорил: — «Никогда я не сомневался в усердии русского дворянства. Но в этот день оно превзошло мои ожидания. Благодарю вас от лица отечества. Господа, будем действовать — время всего дороже...»
The Emperor ceased speaking, the crowd began pressing round him, and rapturous exclamations were heard from all sides.
Государь замолчал, толпа стала тесниться вокруг него и со всех сторон слышались восторженные восклицания.
“Yes, most precious... a royal word,” said Count Rostóv, with a sob. He stood at the back, and, though he had heard hardly anything, understood everything in his own way.
— Да, всего дороже... царское слово, — рыдая говорил сзади голос Ильи Андреича, ничего не слышавшего, но всё понимавшего по своему.
From the hall of the nobility the Emperor went to that of the merchants. There he remained about ten minutes. Pierre was among those who saw him come out from the merchants’ hall with tears of emotion in his eyes. As became known later, he had scarcely begun to address the merchants before tears gushed from his eyes and he concluded in a trembling voice. When Pierre saw the Emperor he was coming out accompanied by two merchants, one of whom Pierre knew, a fat otkupshchík. The other was the mayor, a man with a thin sallow face and narrow beard. Both were weeping. Tears filled the thin man’s eyes, and the fat otkupshchík sobbed outright like a child and kept repeating:
Из залы дворянства государь прошел в залу купечества. Он пробыл там около десяти минут. Пьер в числе других увидал государя, выходящего из залы купечества со слезами умиления на глазах. Как потом узнали, государь только что начал речь купцам, как слезы брызнули из его глаз, и он дрожащим голосом договорил ее. Когда Пьер увидал государя, он выходил, сопутствуемый двумя купцами. Один был знаком Пьеру, толстый откупщик, другой — голова, с худым, узкобородым желтым лицом. Оба они плакали. У худого стояли слезы, но толстый откупщик рыдал как ребенок и всё твердил:
“Our lives and property—take them, Your Majesty!”
— И жизнь, и имущество возьми, ваше величество!
Pierre’s one feeling at the moment was a desire to show that he was ready to go all lengths and was prepared to sacrifice everything. He now felt ashamed of his speech with its constitutional tendency and sought an opportunity of effacing it. Having heard that Count Mamónov was furnishing a regiment, Bezúkhov at once informed Rostopchín that he would give a thousand men and their maintenance.
Пьер не чувствовал в эту минуту уже ничего кроме желания показать, что всё ему ни по чем, и что он всем готов жертвовать. Как упрек ему, представлялась его речь с конституционным направлением; он искал случая загладить это. Узнав, что граф Мамонов жертвует полк, Безухов тут же объявил графу Растопчину, что он отдает 1000 человек и их содержание.
Old Rostóv could not tell his wife of what had passed without tears, and at once consented to Pétya’s request and went himself to enter his name.
Старик Ростов без слез не мог рассказать жене того, чтò было, и тут же согласился на просьбу Пети и сам поехал записывать его.
Next day the Emperor left Moscow. The assembled nobles all took off their uniforms and settled down again in their homes and clubs, and not without some groans gave orders to their stewards about the enrollment, feeling amazed themselves at what they had done.
На другой день государь уехал. Все собранные дворяне сняли мундиры, опять разместились по домам и клубам, и покряхтывая отдавали приказания управляющим об ополчении, и удивлялись тому, что они сделали.