When Michael Ivánovich returned to the study with the letter, the old prince, with spectacles on and a shade over his eyes, was sitting at his open bureau with screened candles, holding a paper in his outstretched hand, and in a somewhat dramatic attitude was reading his manuscript—his “Remarks” as he termed it—which was to be transmitted to the Emperor after his death.
Когда Михаил Иваныч вернулся с письмом в кабинет, князь в очках, с абажуром на глазах и на свечах, сидел у открытого бюро, с бумагами в далеко отставленной руке и в несколько торжественной позе, читал свои бумаги (ремарки, как он называл), которые должны были быть доставлены государю после его смерти.
When Michael Ivánovich went in there were tears in the prince’s eyes evoked by the memory of the time when the paper he was now reading had been written. He took the letter from Michael Ivánovich’s hand, put it in his pocket, folded up his papers, and called in Alpátych who had long been waiting.
Когда Михаил Иваныч вошел, у него в глазах стояли слезы воспоминаний о том времени, когда он писал то, что читал теперь. Он взял из рук Михаила Иваныча письмо, положил в карман, уложил бумаги и позвал уже давно дожидавшегося Алпатыча.
The prince had a list of things to be bought in Smolénsk and, walking up and down the room past Alpátych who stood by the door, he gave his instructions.
На листочке бумаги у него было записано то, что нужно было в Смоленске, и он, ходя по комнате мимо дожидавшегося у двери Алпатыча, стал отдавать приказания.
“First, notepaper—do you hear? Eight quires, like this sample, gilt-edged... it must be exactly like the sample. Varnish, sealing wax, as in Michael Ivánovich’s list.”
— Первое, бумага почтовой, слышишь, восемь дестей, вот по образцу; золото-обрезной... образчик, чтобы непременно по нем было; лаку, сургучу — по записке Михаила Иваныча.
He paced up and down for a while and glanced at his notes.
Он походил по комнате и заглянул в памятную записку.
“Then hand to the governor in person a letter about the deed.”
— Потом губернатору лично письмо отдать о записи.
Next, bolts for the doors of the new building were wanted and had to be of a special shape the prince had himself designed, and a leather case had to be ordered to keep the “will” in.
Потом были нужны задвижки к дверям новой постройки, непременно такого фасона, которые выдумал сам князь. Потом ящик переплетный надо было заказать для укладки завещания.
The instructions to Alpátych took over two hours and still the prince did not let him go. He sat down, sank into thought, closed his eyes, and dozed off. Alpátych made a slight movement.
Отдача приказаний Алпатычу продолжалась более двух часов. Князь всё не отпускал его. Он сел, задумался и, закрыв глаза, задремал. Алпатыч пошевелился.
“Well, go, go! If anything more is wanted I’ll send after you.”
— Ну, ступай, ступай; ежели чтò нужно, я пришлю.
Alpátych went out. The prince again went to his bureau, glanced into it, fingered his papers, closed the bureau again, and sat down at the table to write to the governor.
Алпатыч вышел. Князь подошел опять к бюро, заглянув в него, потрогал рукою свои бумаги, опять запер и сел к столу писать письмо губернатору.
It was already late when he rose after sealing the letter. He wished to sleep, but he knew he would not be able to and that most depressing thoughts came to him in bed. So he called Tíkhon and went through the rooms with him to show him where to set up the bed for that night. He went about looking at every corner. Every place seemed unsatisfactory, but worst of all was his customary couch in the study. That couch was dreadful to him, probably because of the oppressive thoughts he had had when lying there. It was unsatisfactory everywhere, but the corner behind the piano in the sitting room was better than other places: he had never slept there yet.
Уже было поздно, когда он встал, запечатав письмо. Ему хотелось спать, но он знал, что не заснет, и что самые дурные мысли приходят ему в постели. Он кликнул Тихона и пошел с ним по комнатам, чтобы сказать ему, где стлать постель на нынешнюю ночь. Он ходил, примеривая каждый уголок. Везде ему казалось не хорошо, но хуже всего был привычный диван в кабинете. Диван этот был страшен ему, вероятно по тяжелым мыслям, которые он передумал, лежа на нем. Нигде не было хорошо, но всё-таки лучше всех был уголок в диванной за фортепиано: он никогда еще не спал тут.
With the help of a footman Tíkhon brought in the bedstead and began putting it up. “That’s not right! That’s not right!” cried the prince, and himself pushed it a few inches from the corner and then closer in again.
Тихон принес с официантом постель и стал уставлять. — Не так, не так! — закричал князь и сам подвинул на четверть подальше от угла, и потом опять поближе.
“Well, at last I’ve finished, now I’ll rest,” thought the prince, and let Tíkhon undress him.
«Ну, наконец всё переделал, теперь отдохну», подумал князь и предоставил Тихону раздевать себя.
Frowning with vexation at the effort necessary to divest himself of his coat and trousers, the prince undressed, sat down heavily on the bed, and appeared to be meditating as he looked contemptuously at his withered yellow legs. He was not meditating, but only deferring the moment of making the effort to lift those legs up and turn over on the bed. “Ugh, how hard it is! Oh, that this toil might end and you would release me!” thought he. Pressing his lips together he made that effort for the twenty-thousandth time and lay down. But hardly had he done so before he felt the bed rocking backwards and forwards beneath him as if it were breathing heavily and jolting. This happened to him almost every night. He opened his eyes as they were closing.
Досадливо морщась от усилий, которые нужно было делать, чтобы снять кафтан и панталоны, князь разделся, тяжело опустился на кровать и как будто задумался, презрительно глядя на свои желтые иссохшие ноги. Он не задумался, а он медлил пред предстоявшим ему трудом поднять эти ноги и передвинуться на кровати. «Ох, как тяжело! Ох, хоть бы поскорее кончились эти труды, и вы бы отпустили меня!» думал он. Он сделал, поджав губы, в двадцати-тысячный раз это усилие и лег. Но едва он лег, как вдруг вся постель равномерно заходила под ним вперед и назад, как будто тяжело дыша и толкаясь. Это бывало с ним почти каждую ночь. Он открыл закрывшиеся было глаза.
“No peace, damn them!” he muttered, angry he knew not with whom. “Ah yes, there was something else important, very important, that I was keeping till I should be in bed. The bolts? No, I told him about them. No, it was something, something in the drawing room. Princess Mary talked some nonsense. Dessalles, that fool, said something. Something in my pocket—can’t remember....”
— Нет спокоя, проклятые! — проворчал он с гневом на кого-то. «Да, да, еще что-то важное было, очень что-то важное я приберег себе на ночь в постели. Задвижки? Нет, про это сказал. Нет, что-то такое, что-то в гостиной было. Княжна Марья что-то врала. Десаль что-то — дурак этот — говорил. В кармане что-то — не вспомню».
“Tíkhon, what did we talk about at dinner?”
— Тишка! о чем за обедом говорили?
“About Prince Michael...”
— О князе Михайле...
“Be quiet, quiet!” The prince slapped his hand on the table. “Yes, I know, Prince Andrew’s letter! Princess Mary read it. Dessalles said something about Vítebsk. Now I’ll read it.”
— Молчи, молчи. — Князь захлопал рукой по столу. — Да, знаю, письмо князя Андрея. Княжна Марья читала. Десаль что-то про Витебск говорил. Теперь прочту.
He had the letter taken from his pocket and the table—on which stood a glass of lemonade and a spiral wax candle—moved close to the bed, and putting on his spectacles he began reading. Only now in the stillness of the night, reading it by the faint light under the green shade, did he grasp its meaning for a moment.
Он велел достать письмо из кармана и придвинуть к кровати столик с лимонадом и витушкой-восковою свечкой и, надев очки, стал читать. Тут только в тишине ночи, при слабом свете из-под зеленого колпака, он, прочтя письмо, в первый раз на мгновение понял его значение.
“The French at Vítebsk, in four days’ march they may be at Smolénsk; perhaps are already there! Tíkhon!” Tíkhon jumped up. “No, no, I don’t want anything!” he shouted.
«Французы в Витебске, через четыре перехода они могут быть у Смоленска; может, они уже там». — Тишка! — Тихон вскочил. — Нет не надо, не надо! — прокричал он.
He put the letter under the candlestick and closed his eyes. And there rose before him the Danube at bright noonday: reeds, the Russian camp, and himself a young general without a wrinkle on his ruddy face, vigorous and alert, entering Potëmkin’s gaily colored tent, and a burning sense of jealousy of “the favorite” agitated him now as strongly as it had done then. He recalled all the words spoken at that first meeting with Potëmkin. And he saw before him a plump, rather sallow-faced, short, stout woman, the Empress Mother, with her smile and her words at her first gracious reception of him, and then that same face on the catafalque, and the encounter he had with Zúbov over her coffin about his right to kiss her hand.
Он спрятал письмо под подсвечник и закрыл глаза. И ему представился Дунай, светлый полдень, камыши, русский лагерь и он входит, он, молодой генерал, без одной морщины на лице, бодрый, веселый, румяный, в росписной шатер Потемкина, и жгучее чувство зависти к любимцу, столь же сильное как и тогда, волнует его. И он вспоминает все те слова, которые сказаны были тогда при первом свидании с Потемкиным. И ему представляется с желтизною в жирном лице, не высокая, толстая женщина — матушка-императрица, ее улыбки, слова, когда она в первый раз, обласкав, приняла его, и вспоминается ее же лицо на катафалке, и то столкновение с Зубовым, которое было тогда при ее гробе за право подходить к ее руке.
“Oh, quicker, quicker! To get back to that time and have done with all the present! Quicker, quicker—and that they should leave me in peace!”
«Ах, скорее, скорее вернуться к тому времени, и чтобы теперешнее всё кончилось поскорее, поскорее, чтобы оставили они меня в покое!»