While these conversations were going on in the reception room and the princess’ room, a carriage containing Pierre (who had been sent for) and Anna Mikháylovna (who found it necessary to accompany him) was driving into the court of Count Bezúkhov’s house. As the wheels rolled softly over the straw beneath the windows, Anna Mikháylovna, having turned with words of comfort to her companion, realized that he was asleep in his corner and woke him up. Rousing himself, Pierre followed Anna Mikháylovna out of the carriage, and only then began to think of the interview with his dying father which awaited him. He noticed that they had not come to the front entrance but to the back door. While he was getting down from the carriage steps two men, who looked like tradespeople, ran hurriedly from the entrance and hid in the shadow of the wall. Pausing for a moment, Pierre noticed several other men of the same kind hiding in the shadow of the house on both sides. But neither Anna Mikháylovna nor the footman nor the coachman, who could not help seeing these people, took any notice of them. “It seems to be all right,” Pierre concluded, and followed Anna Mikháylovna. She hurriedly ascended the narrow dimly lit stone staircase, calling to Pierre, who was lagging behind, to follow. Though he did not see why it was necessary for him to go to the count at all, still less why he had to go by the back stairs, yet judging by Anna Mikháylovna’s air of assurance and haste, Pierre concluded that it was all absolutely necessary. Halfway up the stairs they were almost knocked over by some men who, carrying pails, came running downstairs, their boots clattering. These men pressed close to the wall to let Pierre and Anna Mikháylovna pass and did not evince the least surprise at seeing them there.
В то время как такие разговоры происходили в приемной и в княжниной комнатах, карета с Пьером (за которым было послано) и с Анной Михайловной (которая нашла нужным ехать с ним) въезжала во двор графа Безухова. Когда колеса кареты мягко зазвучали по соломе, настланной под окнами, Анна Михайловна, обратившись к своему спутнику с утешительными словами, убедилась в том, что он спит в углу кареты, и разбудила его. Очнувшись, Пьер за Анной Михайловной вышел из кареты и тут только подумал о том свидании с умирающим отцом, которое его ожидало. Он заметил, что они подъехали не к парадному, а к заднему подъезду. В то время как он сходил с подножки, два человека в мещанской одежде торопливо отбежали от подъезда в тень стены. Приостановившись Пьер разглядел в тени дома с обеих сторон еще несколько таких же людей. Но ни Анна Михайловна, ни лакей, ни кучер, которые не могли не видеть этих людей, не обратили на них внимания. Стало-быть, это так нужно, решил сам с собой Пьер и прошел за Анною Михайловной. Анна Михайловна поспешными шагами шла вверх по слабо-освещенной узкой каменной лестнице, подзывая отстававшего за ней Пьера, который, хотя и не понимал, для чего ему надо было вообще итти к графу, и еще меньше, зачем ему надо было итти по задней лестнице, но, судя по уверенности и поспешности Анны Михайловны, решил про себя, что это было необходимо нужно. На половине лестницы чуть не сбили их с ног какие-то люди с ведрами, которые, стуча сапогами, сбегали им навстречу. Люди эти прижались к стене, чтобы пропустить Пьера с Анною Михайловной, и не показали ни малейшего удивления при виде их.
“Is this the way to the princesses’ apartments?” asked Anna Mikháylovna of one of them.
— Здесь на половину княжен? — спросила Анна Михайловна одного из них.
“Yes,” replied a footman in a bold loud voice, as if anything were now permissible; “the door to the left, ma’am.”
— Здесь, — отвечал лакей смелым, громким голосом, как будто теперь всё уже было можно, — дверь налево, матушка.
“Perhaps the count did not ask for me,” said Pierre when he reached the landing. “I’d better go to my own room.”
— Может быть, граф не звал меня, — сказал Пьер в то время, как он вышел на площадку, — я пошел бы к себе.
Anna Mikháylovna paused and waited for him to come up.
Анна Михайловна остановилась, чтобы поровняться с Пьером.
“Ah, my friend!” she said, touching his arm as she had done her son’s when speaking to him that afternoon, “believe me I suffer no less than you do, but be a man!”
— Ah, mon ami! — сказала она с тем же жестом, как утром с сыном, дотрогиваясь до его руки: — croyez, que je souffre, autant, que vous, mais soyez homme.
“But really, hadn’t I better go away?” he asked, looking kindly at her over his spectacles. “Ah, my dear friend! Forget the wrongs that may have been done you. Think that he is your father ... perhaps in the agony of death.” She sighed. “I have loved you like a son from the first. Trust yourself to me, Pierre. I shall not forget your interests.”
— Право, я пойду? — спросил Пьер, ласково чрез очки глядя на Анну Михайловну. — Ah, mon ami, oubliez les torts qu’on a pu avoir envers vous, pensez que c’est votre père... peut-être à l’agonie. — Она вздохнула. — Je vous ai tout de suite aimé comme mon fils. Fiez vous à moi, Pierre. Je n’oublierai pas vos intérêts.
Pierre did not understand a word, but the conviction that all this had to be grew stronger, and he meekly followed Anna Mikháylovna who was already opening a door.
Пьер ничего не понимал; опять ему еще сильнее показалось, что всё это так должно быть, и он покорно последовал за Анною Михайловной, уже отворявшею дверь.
This door led into a back anteroom. An old man, a servant of the princesses, sat in a corner knitting a stocking. Pierre had never been in this part of the house and did not even know of the existence of these rooms. Anna Mikháylovna, addressing a maid who was hurrying past with a decanter on a tray as “my dear” and “my sweet,” asked about the princess’ health and then led Pierre along a stone passage. The first door on the left led into the princesses’ apartments. The maid with the decanter in her haste had not closed the door (everything in the house was done in haste at that time), and Pierre and Anna Mikháylovna in passing instinctively glanced into the room, where Prince Vasíli and the eldest princess were sitting close together talking. Seeing them pass, Prince Vasíli drew back with obvious impatience, while the princess jumped up and with a gesture of desperation slammed the door with all her might.
Дверь выходила в переднюю заднего хода. В углу сидел старик-слуга княжен и вязал чулок. Пьер никогда не был на этой половине, даже не предполагал существования таких покоев. Анна Михайловна спросила у обгонявшей их, с графином на подносе, девушки (назвав ее милою и голубушкой) о здоровье княжен и повлекла Пьера дальше по каменному коридору. Из коридора первая дверь налево вела в жилые комнаты княжен. Горничная, с графином, второпях (как и всё делалось второпях в эту минуту в этом доме) не затворила двери, и Пьер с Анною Михайловной, проходя мимо, невольно заглянули в ту комнату, где, разговаривая, сидели близко друг от друга старшая княжна с князем Васильем. Увидав проходящих, князь Василий сделал нетерпеливое движение и откинулся назад; княжна вскочила и отчаянным жестом изо всей силы хлопнула дверью, затворяя ее.
This action was so unlike her usual composure and the fear depicted on Prince Vasíli’s face so out of keeping with his dignity that Pierre stopped and glanced inquiringly over his spectacles at his guide. Anna Mikháylovna evinced no surprise, she only smiled faintly and sighed, as if to say that this was no more than she had expected.
Жест этот был так не похож на всегдашнее спокойствие княжны, страх, выразившийся на лице князя Василья, был так несвойствен его важности, что Пьер, остановившись, вопросительно, через очки, посмотрел на свою руководительницу. Анна Михайловна не выразила удивления, она только слегка улыбнулась и вздохнула, как будто показывая, что всего этого она ожидала.
“Be a man, my friend. I will look after your interests,” said she in reply to his look, and went still faster along the passage.
— Soyez homme, mon ami, c’est moi qui veillerai à vos intérèts, — сказала она в ответ на его взгляд и еще скорее пошла по коридору.
Pierre could not make out what it was all about, and still less what “watching over his interests” meant, but he decided that all these things had to be. From the passage they went into a large, dimly lit room adjoining the count’s reception room. It was one of those sumptuous but cold apartments known to Pierre only from the front approach, but even in this room there now stood an empty bath, and water had been spilled on the carpet. They were met by a deacon with a censer and by a servant who passed out on tiptoe without heeding them. They went into the reception room familiar to Pierre, with two Italian windows opening into the conservatory, with its large bust and full length portrait of Catherine the Great. The same people were still sitting here in almost the same positions as before, whispering to one another. All became silent and turned to look at the pale tear-worn Anna Mikháylovna as she entered, and at the big stout figure of Pierre who, hanging his head, meekly followed her.
Пьер не понимал, в чем дело, и еще меньше, чтó значило veiller à vos intérêts, но он понимал, что всё это так должно было быть. Коридором они вышли в полуосвещенную залу, примыкавшую к приемной графа. Эта была одна из тех холодных и роскошных комнат, которые знал Пьер с парадного крыльца. Но и в этой комнате, посередине стояла пустая ванна и была пролита вода по ковру. Навстречу им вышли на цыпочках, не обращая на них внимания, слуга и причетник с кадилом. Они вошли в знакомую Пьеру приемную с двумя итальянскими окнами, выходом в зимний сад, с большим бюстом и во весь рост портретом Екатерины. Все те же люди, почти в тех же положениях, сидели, перешептываясь, в приемной. Все, смолкнув, оглянулись на вошедшую Анну Михайловну, с ее исплаканным, бледным лицом, и на толстого, большого Пьера, который, опустив голову, покорно следовал за нею.
Anna Mikháylovna’s face expressed a consciousness that the decisive moment had arrived. With the air of a practical Petersburg lady she now, keeping Pierre close beside her, entered the room even more boldly than that afternoon. She felt that as she brought with her the person the dying man wished to see, her own admission was assured. Casting a rapid glance at all those in the room and noticing the count’s confessor there, she glided up to him with a sort of amble, not exactly bowing yet seeming to grow suddenly smaller, and respectfully received the blessing first of one and then of another priest.
На лице Анны Михайловны выразилось сознание того, что решительная минута наступила; она, с приемами деловой петербургской дамы, вошла в комнату, не отпуская от себя Пьера, еще смелее, чем утром. Она чувствовала, что так как она ведет за собою того, кого желал видеть умирающий, то прием ее был обеспечен. Быстрым взглядом оглядев всех, бывших в комнате, и заметив графова духовника, она, не то что согнувшись, но сделавшись вдруг меньше ростом, мелкою иноходью подплыла к духовнику и почтительно приняла благословение одного, потом другого духовного лица.
“God be thanked that you are in time,” said she to one of the priests; “all we relatives have been in such anxiety. This young man is the count’s son,” she added more softly. “What a terrible moment!”
— Слава Богу, что успели, — сказала она духовному лицу, — мы все, родные, так боялись. Вот этот молодой человек — сын графа, — прибавила она тише. — Ужасная минута!
Having said this she went up to the doctor.
Проговорив эти слова, она подошла к доктору.
“Dear doctor,” said she, “this young man is the count’s son. Is there any hope?”
— Cher docteur, — сказала она ему, — ce jeune homme est le fils du comte... y a-t-il de l’espoir?
The doctor cast a rapid glance upwards and silently shrugged his shoulders. Anna Mikháylovna with just the same movement raised her shoulders and eyes, almost closing the latter, sighed, and moved away from the doctor to Pierre. To him, in a particularly respectful and tenderly sad voice, she said:
Доктор молча, быстрым движением возвел кверху глаза и плечи. Анна Михайловна точно таким же движением возвела плечи и глаза, почти закрыв их, вздохнула и отошла от доктора к Пьеру. Она особенно почтительно и нежно-грустно обратилась к Пьеру.
“Trust in His mercy!” and pointing out a small sofa for him to sit and wait for her, she went silently toward the door that everyone was watching and it creaked very slightly as she disappeared behind it.
— Ayez confiance en Sa miséricorde! — сказала она ему и указав ему диванчик, чтобы сесть подождать ее, сама неслышно направилась к двери, на которую все смотрели, и вслед за чуть слышным звуком этой двери скрылась за нею.
Pierre, having made up his mind to obey his monitress implicitly, moved toward the sofa she had indicated. As soon as Anna Mikháylovna had disappeared he noticed that the eyes of all in the room turned to him with something more than curiosity and sympathy. He noticed that they whispered to one another, casting significant looks at him with a kind of awe and even servility. A deference such as he had never before received was shown him. A strange lady, the one who had been talking to the priests, rose and offered him her seat; an aide-de-camp picked up and returned a glove Pierre had dropped; the doctors became respectfully silent as he passed by, and moved to make way for him. At first Pierre wished to take another seat so as not to trouble the lady, and also to pick up the glove himself and to pass round the doctors who were not even in his way; but all at once he felt that this would not do, and that tonight he was a person obliged to perform some sort of awful rite which everyone expected of him, and that he was therefore bound to accept their services. He took the glove in silence from the aide-de-camp, and sat down in the lady’s chair, placing his huge hands symmetrically on his knees in the naïve attitude of an Egyptian statue, and decided in his own mind that all was as it should be, and that in order not to lose his head and do foolish things he must not act on his own ideas tonight, but must yield himself up entirely to the will of those who were guiding him.
Пьер, решившись во всем повиноваться своей руководительнице, направился к диванчику, который она ему указала. Как только Анна Михайловна скрылась, он заметил, что взгляды всех, бывших в комнате, больше чем с любопытством и с участием устремились на него. Он заметил, что все перешептывались, указывая на него глазами, как будто со страхом и даже с подобострастием. Ему оказывали уважение, какого прежде никогда не оказывали: неизвестная ему дама, которая говорила с духовными лицами, встала с своего места и предложила ему сесть, адъютант поднял уроненную Пьером перчатку и подал ему; доктора почтительно замолкли, когда он проходил мимо их, и посторонились, чтобы дать ему место. Пьер хотел сначала сесть на другое место, чтобы не стеснять даму, хотел сам поднять перчатку и обойти докторов, которые вовсе и не стояли на дороге; но он вдруг почувствовал, что это было бы неприлично, он почувствовал, что он в нынешнюю ночь есть лицо, которое обязано совершить какой-то страшный и ожидаемый всеми обряд, и что поэтому он должен был принимать от всех услуги. Он принял молча перчатку [от] адъютанта, сел на место дамы, положив свои большие руки на симметрично-выставленные колени, в наивной позе египетской статуи, и решил про себя, что всё это так именно должно быть и что ему в нынешний вечер, для того чтобы не потеряться и не наделать глупостей, не следует действовать по своим соображениям, а надобно предоставить себя вполне на волю тех, которые руководили им.
Not two minutes had passed before Prince Vasíli with head erect majestically entered the room. He was wearing his long coat with three stars on his breast. He seemed to have grown thinner since the morning; his eyes seemed larger than usual when he glanced round and noticed Pierre. He went up to him, took his hand (a thing he never used to do), and drew it downwards as if wishing to ascertain whether it was firmly fixed on.
Не прошло и двух минут, как князь Василий, в своем кафтане с тремя звездами, величественно, высоко неся голову, вошел в комнату. Он казался похудевшим с утра; глаза его были больше обыкновенного, когда он оглянул комнату и увидал Пьера. Он подошел к нему, взял руку (чего он прежде никогда не делал) и потянул ее книзу, как будто он хотел испытать, крепко ли она держится.
“Courage, courage, my friend! He has asked to see you. That is well!” and he turned to go.
— Courage, courage, mon ami. Il a demandé à vous voir. C’est bien... — и он хотел итти.
But Pierre thought it necessary to ask: “How is...” and hesitated, not knowing whether it would be proper to call the dying man “the count,” yet ashamed to call him “father.”
Но Пьер почел нужным спросить: — Как здоровье... — Он замялся, не зная, прилично ли назвать умирающего графом; назвать же отцом ему было совестно.
“He had another stroke about half an hour ago. Courage, my friend...”
— Il a eu encore un coup, il y a une demi-heure. Еще был удар. Courage, mon ami...
Pierre’s mind was in such a confused state that the word “stroke” suggested to him a blow from something. He looked at Prince Vasíli in perplexity, and only later grasped that a stroke was an attack of illness. Prince Vasíli said something to Lorrain in passing and went through the door on tiptoe. He could not walk well on tiptoe and his whole body jerked at each step. The eldest princess followed him, and the priests and deacons and some servants also went in at the door. Through that door was heard a noise of things being moved about, and at last Anna Mikháylovna, still with the same expression, pale but resolute in the discharge of duty, ran out and touching Pierre lightly on the arm said:
Пьер был в таком состоянии неясности мысли, что при слове «удар» ему представился удар какого-нибудь тела. Он, недоумевая, посмотрел на князя Василия и уже потом сообразил, что ударом называется болезнь. Князь Василий на ходу сказал несколько слов Лоррену и прошел в дверь на цыпочках. Он не умел ходить на цыпочках и неловко подпрыгивал всем телом. Вслед за ним прошла старшая княжна, потом прошли духовные лица и причетники, люди (прислуга) тоже прошли в дверь. За этою дверью послышалось передвиженье, и наконец, всё с тем же бледным, но твердым в исполнении долга лицом, выбежала Анна Михайловна и, дотронувшись до руки Пьера, сказала:
“The divine mercy is inexhaustible! Unction is about to be administered. Come.”
— La bonté divine est inépuisable. C’est la cérémonie de l’extrême onction qui va commencer. Venez.
Pierre went in at the door, stepping on the soft carpet, and noticed that the strange lady, the aide-de-camp, and some of the servants, all followed him in, as if there were now no further need for permission to enter that room.
Пьер прошел в дверь, ступая по мягкому ковру, и заметил, что и адъютант, и незнакомая дама, и еще кто-то из прислуги — все прошли за ним, как будто теперь уж не надо было спрашивать разрешения входить в эту комнату.