---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 190 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/190/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 190. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/190/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 190. Book Ten · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/190/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/190/#p-N

[¶0] From Smolénsk the troops continued to retreat, followed by the enemy. On the tenth of August the regiment Prince Andrew commanded was marching along the highroad past the avenue leading to Bald Hills. Heat and drought had continued for more than three weeks. Each day fleecy clouds floated across the sky and occasionally veiled the sun, but toward evening the sky cleared again and the sun set in reddish-brown mist. Heavy night dews alone refreshed the earth. The unreaped corn was scorched and shed its grain. The marshes dried up. The cattle lowed from hunger, finding no food on the sun-parched meadows. Only at night and in the forests while the dew lasted was there any freshness. But on the road, the highroad along which the troops marched, there was no such freshness even at night or when the road passed through the forest; the dew was imperceptible on the sandy dust churned up more than six inches deep. As soon as day dawned the march began. The artillery and baggage wagons moved noiselessly through the deep dust that rose to the very hubs of the wheels, and the infantry sank ankle-deep in that soft, choking, hot dust that never cooled even at night. Some of this dust was kneaded by the feet and wheels, while the rest rose and hung like a cloud over the troops, settling in eyes, ears, hair, and nostrils, and worst of all in the lungs of the men and beasts as they moved along that road. The higher the sun rose the higher rose that cloud of dust, and through the screen of its hot fine particles one could look with naked eye at the sun, which showed like a huge crimson ball in the unclouded sky. There was no wind, and the men choked in that motionless atmosphere. They marched with handkerchiefs tied over their noses and mouths. When they passed through a village they all rushed to the wells and fought for the water and drank it down to the mud.

> Russian: От Смоленска войска продолжали отступать. Неприятель шел вслед за ними. 10-го августа полк, которым командовал князь Андрей, проходил по большой дороге, мимо проспекта, ведущего в Лысые Горы, Жара и засуха стояли более трех недель. Каждый день по небу ходили курчавые облака, изредка заслоняя солнце; но к вечеру опять расчищало, и солнце садилось в буровато-красную мглу. Только сильная роса ночью освежала землю. Остававшиеся на корню хлебà сгорали и высыпались. Болота пересохли. Скотина ревела от голода, не находя корма по сожженным солнцем лугам. Только по ночам и в лесах, пока еще держалась роса, была прохлада. Но по дороге, по большой дороге, по которой шли войска, даже и ночью, даже и по лесам, не было этой прохлады. Роса не заметна была на песочной пыли дороги, встолченной больше чем на четверть аршина. Как только рассветало, начиналось движение. Обозы, артиллерия беззвучно шли по ступицу, а пехота оп щиколку в мягкой, душной, не остывшей за ночь, жаркой пыли. Одна часть этой песочной пыли месилась ногами и колесами, другая поднималась и стояла облаком над войском, влипая в глаза, в волоса, в уши, в ноздри, и главное в легкие людям и животным, двигавшимся по этой дороге. Чем выше поднималось солнце, тем выше поднималось облако пыли, и сквозь эту тонкую, жаркую пыль, на солнце, не закрытое облаками, можно было смотреть простым глазом. Солнце представлялось большим багровым шаром. Ветра не было, и люди задыхались в этой неподвижной атмосфере. Люди шли, обвязавши носы и рты платками. Приходя к деревне, всё бросалось к колодцам. Дрались за воду, и выпивали ее до грязи.

[¶1] Prince Andrew was in command of a regiment, and the management of that regiment, the welfare of the men and the necessity of receiving and giving orders, engrossed him. The burning of Smolénsk and its abandonment made an epoch in his life. A novel feeling of anger against the foe made him forget his own sorrow. He was entirely devoted to the affairs of his regiment and was considerate and kind to his men and officers. In the regiment they called him “our prince,” were proud of him and loved him. But he was kind and gentle only to those of his regiment, to Timókhin and the like—people quite new to him, belonging to a different world and who could not know and understand his past. As soon as he came across a former acquaintance or anyone from the staff, he bristled up immediately and grew spiteful, ironical, and contemptuous. Everything that reminded him of his past was repugnant to him, and so in his relations with that former circle he confined himself to trying to do his duty and not to be unfair.

> Russian: Князь Андрей командовал полком, и устройство полка, благосостояние его людей, необходимость получения и отдачи приказаний занимали его. Пожар Смоленска и оставление его были эпохой для князя Андрея. Новое чувство озлобления против врага заставляло его забывать свое горе. Он весь был предан делам своего полка, он был заботлив о своих людях и офицерах и ласков с ними. В полку его называли наш князь, им гордились и его любили. Но добр и кроток он был только с своими полковыми, с Тимохиным и т. п., с людьми совершенно новыми и в чужой среде, с людьми, которые не могли знать и понимать его прошедшего; но как только он сталкивался с кем-нибудь из своих прежних, из штабных, он тотчас опять ощетинивался; делался злобен, насмешлив и презрителен. Всё, чтò связывало его воспоминание с прошедшим, отталкивало его, и потому он старался в отношениях этого прежнего мира только не быть несправедливым и исполнять свой долг.

[¶2] In truth everything presented itself in a dark and gloomy light to Prince Andrew, especially after the abandonment of Smolénsk on the sixth of August (he considered that it could and should have been defended) and after his sick father had had to flee to Moscow, abandoning to pillage his dearly beloved Bald Hills which he had built and peopled. But despite this, thanks to his regiment, Prince Andrew had something to think about entirely apart from general questions. Two days previously he had received news that his father, son, and sister had left for Moscow; and though there was nothing for him to do at Bald Hills, Prince Andrew with a characteristic desire to foment his own grief decided that he must ride there.

> Russian: Правда, всё в темном, в мрачном свете представлялось князю Андрею — особенно после того, как оставили Смоленск (который по его понятиям можно и должно было защищать) 6-го августа, и после того, как отец больной должен был бежать в Москву и бросить на расхищение столь любимые, обстроенные и им населенные Лысые Горы; но несмотря на то, благодаря полку князь Андрей мог думать о другом, совершенно независимом от общих вопросов, предмете — о своем полку. 10-го августа колонна, в которой был его полк, поровнялась с Лысыми Горами. Князь Андрей два дня тому назад получил известие, что его отец, сын и сестра уехали в Москву, Хотя князю Андрею и нечего было делать в Лысых Горах, он, с свойственным ему желанием растравить свое горе, решил, что он должен заехать в Лысые Горы.

[¶3] He ordered his horse to be saddled and, leaving his regiment on the march, rode to his father’s estate where he had been born and spent his childhood. Riding past the pond where there used always to be dozens of women chattering as they rinsed their linen or beat it with wooden beetles, Prince Andrew noticed that there was not a soul about and that the little washing wharf, torn from its place and half submerged, was floating on its side in the middle of the pond. He rode to the keeper’s lodge. No one was at the stone entrance gates of the drive and the door stood open. Grass had already begun to grow on the garden paths, and horses and calves were straying in the English park. Prince Andrew rode up to the hothouse; some of the glass panes were broken, and of the trees in tubs some were overturned and others dried up. He called for Tarás the gardener, but no one replied. Having gone round the corner of the hothouse to the ornamental garden, he saw that the carved garden fence was broken and branches of the plum trees had been torn off with the fruit. An old peasant whom Prince Andrew in his childhood had often seen at the gate was sitting on a green garden seat, plaiting a bast shoe.

> Russian: Он велел оседлать себе лошадь и с перехода поехал верхом в отцовскую деревню, в которой он родился и провел свое детство. Проезжая мимо пруда, на котором всегда десятки баб, переговариваясь, били вальками и полоскали свое белье, князь Андрей заметил, что на пруде никого не было, и оторванный плотик, до половины залитый водой, боком плавал по середине пруда. Князь Андрей подъехал к сторожке. У каменных ворот въезда никого не было, и дверь была отперта. Дорожки сада уже заросли, и телята и лошади ходили по английскому парку. Князь Андрей подъехал к оранжерее: стекла были разбиты, и деревья в кадках некоторые повалены, некоторые засохли. Он окликнул Тараса-садовника. Никто не откликнулся. Обогнув оранжерею на выставку, он увидал, что тесовый резной забор весь изломан, и фрукты слив обдерганы с ветками. Старый мужик (князь Андрей видал его у ворот в детстве) сидел и плел лапоть на зеленой скамейке.

[¶4] He was deaf and did not hear Prince Andrew ride up. He was sitting on the seat the old prince used to like to sit on, and beside him strips of bast were hanging on the broken and withered branch of a magnolia.

> Russian: Он был глух и не слыхал подъезда князя Андрея. Он сидел на лавке, на которой любил сиживать старый князь, и около него было развешено лычко на сучках обломанной и засохшей магнолии.

[¶5] Prince Andrew rode up to the house. Several limes in the old garden had been cut down and a piebald mare and her foal were wandering in front of the house among the rosebushes. The shutters were all closed, except at one window which was open. A little serf boy, seeing Prince Andrew, ran into the house. Alpátych, having sent his family away, was alone at Bald Hills and was sitting indoors reading the Lives of the Saints. On hearing that Prince Andrew had come, he went out with his spectacles on his nose, buttoning his coat, and, hastily stepping up, without a word began weeping and kissing Prince Andrew’s knee.

> Russian: Князь Андрей подъехал к дому. Несколько лип в старом саду были срублены, одна пегая с жеребенком лошадь ходила перед самым домом между розанами. Дом был заколочен ставнями. Одно окно внизу было открыто. Дворовый мальчик, увидав князя Андрея, вбежал в дом. Алпатыч, услав семью, один оставался в Лысых Горах; он сидел дома и читал Жития. Узнав о приезде князя Андрея, он, с очками на носу, застегиваясь вышел из дома, поспешно подошел к князю и ничего не говоря заплакал, целуя князя Андрея в коленку.

[¶6] Then, vexed at his own weakness, he turned away and began to report on the position of affairs. Everything precious and valuable had been removed to Boguchárovo. Seventy quarters of grain had also been carted away. The hay and the spring corn, of which Alpátych said there had been a remarkable crop that year, had been commandeered by the troops and mown down while still green. The peasants were ruined; some of them too had gone to Boguchárovo, only a few remained.

> Russian: Потом он отвернулся с сердцем на свою слабость и стал докладывать ему о положении дел. Всё ценное и дорогое было отвезено в Богучарово. Хлеб, до 100 четвертей, тоже был вывезен; сено и яровой, необыкновенный, как говорил Алпатыч, урожай нынешнего года зеленым взят и скошен — войсками. Мужики разорены, некоторые ушли тоже в Богучарово, малая часть остается.

[¶7] Without waiting to hear him out, Prince Andrew asked:

> Russian: Князь Андрей, не дослушав его, спросил:

[¶8] “When did my father and sister leave?” meaning when did they leave for Moscow. Alpátych, understanding the question to refer to their departure for Boguchárovo, replied that they had left on the seventh and again went into details concerning the estate management, asking for instructions.

> Russian: — Когда уехали отец и сестра? — разумея, когда уехали в Москву. Алпатыч отвечал, полагая, что спрашивают об отъезде в Богучарово, что уехали 7-го, и опять распространился о делах хозяйства, спрашивая распоряжений.

[¶9] “Am I to let the troops have the oats, and to take a receipt for them? We have still six hundred quarters left,” he inquired.

> Russian: — Прикажете ли отпускать под росписку командам овес? У нас еще 600 четвертей осталось, — спрашивал Алпатыч.

[¶10] “What am I to say to him?” thought Prince Andrew, looking down on the old man’s bald head shining in the sun and seeing by the expression on his face that the old man himself understood how untimely such questions were and only asked them to allay his grief.

> Russian: «Чтó отвечать ему?», думал князь Андрей, глядя на лоснеющуюся на солнце плешивую голову старика и в выражении лица его читая сознание того, что он сам понимает несвоевременность этих вопросов, но спрашивает только так, чтобы заглушить и свое горе.

[¶11] “Yes, let them have it,” replied Prince Andrew.

> Russian: — Да, отпускай, — сказал он.

[¶12] “If you noticed some disorder in the garden,” said Alpátych, “it was impossible to prevent it. Three regiments have been here and spent the night, dragoons mostly. I took down the name and rank of their commanding officer, to hand in a complaint about it.”

> Russian: — Ежели изволили заметить беспорядки в саду, — говорил Алпатыч, — то невозможно было предотвратить: три полка проходили и ночевали, в особенности драгуны. Я выписал чин и звание командира для подачи прошения.

[¶13] “Well, and what are you going to do? Will you stay here if the enemy occupies the place?” asked Prince Andrew.

> Russian: — Ну чтó ж ты будешь делать? Останешься, ежели неприятель займет? — спросил его князь Андрей.

[¶14] Alpátych turned his face to Prince Andrew, looked at him, and suddenly with a solemn gesture raised his arm.

> Russian: Алпатыч, повернув свое лицо к князю Андрею, посмотрел на него; и вдруг, торжественным жестом поднял руку кверху:

[¶15] “He is my refuge! His will be done!” he exclaimed.

> Russian: — Он мой покровитель, да будет воля Его! — проговорил он.

[¶16] A group of bareheaded peasants was approaching across the meadow toward the prince.

> Russian: Толпа мужиков и дворовых шла по лугу, с открытыми головами приближаясь к князю Андрею.

[¶17] “Well, good-by!” said Prince Andrew, bending over to Alpátych. “You must go away too, take away what you can and tell the serfs to go to the Ryazán estate or to the one near Moscow.” Alpátych clung to Prince Andrew’s leg and burst into sobs. Gently disengaging himself, the prince spurred his horse and rode down the avenue at a gallop.

> Russian: — Ну прощай! — сказал князь Андрей, нагибаясь к Алпатычу. — Уезжай сам, увози чтò можешь, и народу вели уходить в Рязанскую или в Подмосковную. — Алпатыч прижался к его ноге и зарыдал. Князь Андрей осторожно отодвинул его, и, тронув лошадь галопом, поехал вниз по аллее.

[¶18] The old man was still sitting in the ornamental garden, like a fly impassive on the face of a loved one who is dead, tapping the last on which he was making the bast shoe, and two little girls, running out from the hot house carrying in their skirts plums they had plucked from the trees there, came upon Prince Andrew. On seeing the young master, the elder one with frightened look clutched her younger companion by the hand and hid with her behind a birch tree, not stopping to pick up some green plums they had dropped.

> Russian: На выставке всё так же безучастно, как муха на лице дорогого мертвеца, сидел старик и стукал по колодке лаптя, и две девочки со сливами в подолах, которые они нарвали с оранжерейных деревьев, бежали оттуда, и наткнулись на князя Андрея. Увидав молодого барина, старшая девочка, с выразившимся на лице испугом, схватила за руку свою меньшую товарку и с ней вместе спряталась за березу, не успев подобрать рассыпавшиеся зеленые сливы.

[¶19] Prince Andrew turned away with startled haste, unwilling to let them see that they had been observed. He was sorry for the pretty frightened little girl, was afraid of looking at her, and yet felt an irresistible desire to do so. A new sensation of comfort and relief came over him when, seeing these girls, he realized the existence of other human interests entirely aloof from his own and just as legitimate as those that occupied him. Evidently these girls passionately desired one thing—to carry away and eat those green plums without being caught—and Prince Andrew shared their wish for the success of their enterprise. He could not resist looking at them once more. Believing their danger past, they sprang from their ambush and, chirruping something in their shrill little voices and holding up their skirts, their bare little sunburned feet scampered merrily and quickly across the meadow grass.

> Russian: Князь Андрей испуганно-поспешно отвернулся от них, боясь дать заметить им, что он их видел. Ему жалко стало эту хорошенькую испуганную девочку. Он боялся взглянуть на нее, но вместе с тем ему этого непреодолимо хотелось. Новое, отрадное и успокоительное чувство охватило его, когда он, глядя на этих девочек, понял существование других, совершенно чуждых ему и столь же законных человеческих интересов, как и те, которые занимали его. Эти девочки очевидно страстно желали одного — унести и доесть эти зеленые сливы, и не быть пойманными, и князь Андрей желал с ними вместе успеха их предприятию. Он не мог удержаться, чтобы не взглянуть на них еще раз. Полагая себя уже в безопасности, они выскочили из засады, и что-то пища тоненькими голосками, придерживая подолы, весело и быстро бежали по траве луга своими загорелыми босыми ноженками.

[¶20] Prince Andrew was somewhat refreshed by having ridden off the dusty highroad along which the troops were moving. But not far from Bald Hills he again came out on the road and overtook his regiment at its halting place by the dam of a small pond. It was past one o’clock. The sun, a red ball through the dust, burned and scorched his back intolerably through his black coat. The dust always hung motionless above the buzz of talk that came from the resting troops. There was no wind. As he crossed the dam Prince Andrew smelled the ooze and freshness of the pond. He longed to get into that water, however dirty it might be, and he glanced round at the pool from whence came sounds of shrieks and laughter. The small, muddy, green pond had risen visibly more than a foot, flooding the dam, because it was full of the naked white bodies of soldiers with brick-red hands, necks, and faces, who were splashing about in it. All this naked white human flesh, laughing and shrieking, floundered about in that dirty pool like carp stuffed into a watering can, and the suggestion of merriment in that floundering mass rendered it specially pathetic.

> Russian: Князь Андрей освежился немного, выехав из района пыли большой дороги, по которой двигались войска. Но недалеко за Лысыми Горами, он въехал опять на дорогу и догнал свод полк на привале, у плотины небольшого пруда. Был 2-й час после полудня. Солнце, красный шар в пыли, невыносимо пекло и жгло спину сквозь черный сюртук. Пыль, всё такая же, неподвижно стояла над говором гудевшими, остановившимися войсками. Ветру не было. В проезд по плотине на князя Андрея пахнуло тиной и свежестью пруда. Ему захотелось в воду — какая бы грязная она ни была. Он оглянулся на пруд, с которого неслись крики и хохот. Небольшой мутный с зеленью пруд, видимо, поднялся четверти на две, заливая плотину, потому что он был полон человеческими, солдатскими, голыми, барахтающимися в нем белыми телами, с кирпично-красными руками, лицами и шеями. Всё это голое, белое, человеческое мясо, с хохотом и гиком, барахталось в этой грязной луже, как караси, набитые в лейку. Весельем отзывалось это барахтанье, и оттого оно особенно было грустно.

[¶21] One fair-haired young soldier of the third company, whom Prince Andrew knew and who had a strap round the calf of one leg, crossed himself, stepped back to get a good run, and plunged into the water; another, a dark noncommissioned officer who was always shaggy, stood up to his waist in the water joyfully wriggling his muscular figure and snorted with satisfaction as he poured the water over his head with hands blackened to the wrists. There were sounds of men slapping one another, yelling, and puffing.

> Russian: Один молодой, белокурый солдат — еще князь Андрей знал его — 3-й роты, с ремешком под икрой, крестясь, отступал назад, чтобы хорошенько разбежаться и бултыхнуться в воду; другой черный, всегда лохматый унтер-офицер, по пояс в воде, подергивая мускулистым станом, радостно фыркал, поливая себе голову черными по кисти руками. Слышалось шлепанье друг по другу, и визг, и уханье.

[¶22] Everywhere on the bank, on the dam, and in the pond, there was healthy, white, muscular flesh. The officer, Timókhin, with his red little nose, standing on the dam wiping himself with a towel, felt confused at seeing the prince, but made up his mind to address him nevertheless.

> Russian: На берегах, на плотине, в пруде, везде было белое, здоровое, мускулистое мясо. Офицер Тимохин, с красным носиком, обтирался полотенцем на плотине и застыдился, увидав князя, однако решился обратиться к нему:

[¶23] “It’s very nice, your excellency! Wouldn’t you like to?” said he.

> Russian: — То-то хорошо, ваше сиятельство, вы бы изволили! — сказал он.

[¶24] “It’s dirty,” replied Prince Andrew, making a grimace.

> Russian: — Грязно, — сказал князь Андрей, поморщившись.

[¶25] “We’ll clear it out for you in a minute,” said Timókhin, and, still undressed, ran off to clear the men out of the pond.

> Russian: — Мы сейчас очистим вам. — И Тимохин, еще неодетый, побежал очищать.

[¶26] “The prince wants to bathe.”

> Russian: — Князь хочет.

[¶27] “What prince? Ours?” said many voices, and the men were in such haste to clear out that the prince could hardly stop them. He decided that he would rather wash himself with water in the barn.

> Russian: — Какой? Наш князь? — заговорили голоса, и все заторопились так, что насилу князь Андрей успел их успокоить. Он придумал лучше облиться в сарае.

[¶28] “Flesh, bodies, cannon fodder!” he thought, and he looked at his own naked body and shuddered, not from cold but from a sense of disgust and horror he did not himself understand, aroused by the sight of that immense number of bodies splashing about in the dirty pond.

> Russian: «Мясо, тело, chair à canon!» думал он, глядя и на свое голое тело, и вздрагивал не столько от холода, сколько от самому ему непонятного отвращения и ужаса при виде этого огромного количества тел, полоскавшихся в грязном пруде.

[¶29] On the seventh of August Prince Bagratión wrote as follows from his quarters at Mikháylovna on the Smolénsk road:

> Russian: ————— 7-го августа, князь Багратион в своей стоянке Михайловке на Смоленской дороге писал следующее:

[¶30] Dear Count Aléxis Andréevich—(He was writing to Arakchéev but knew that his letter would be read by the Emperor, and therefore weighed every word in it to the best of his ability.)

> Russian: «Милостивый государь граф Алексей Андреевич». (Он писал Аракчееву, но знал, что письмо его будет прочтено государем и потому, на сколько он был к тому способен, обдумывал каждое свое слово.)

[¶31] I expect the Minister (Barclay de Tolly) has already reported the abandonment of Smolénsk to the enemy. It is pitiable and sad, and the whole army is in despair that this most important place has been wantonly abandoned. I, for my part, begged him personally most urgently and finally wrote him, but nothing would induce him to consent. I swear to you on my honor that Napoleon was in such a fix as never before and might have lost half his army but could not have taken Smolénsk. Our troops fought, and are fighting, as never before. With fifteen thousand men I held the enemy at bay for thirty-five hours and beat him; but he would not hold out even for fourteen hours. It is disgraceful, a stain on our army, and as for him, he ought, it seems to me, not to live. If he reports that our losses were great, it is not true; perhaps about four thousand, not more, and not even that; but even were they ten thousand, that’s war! But the enemy has lost masses....

> Russian: «Я думаю, что министр уже рапортовал об оставлении неприятелю Смоленска. Больно, грустно, и вся армия в отчаянии, что самое важное место по напрасну бросили. Я, с моей стороны, просил лично его, убедительнейшим образом, наконец и писал; но ничто его не согласило. Я клянусь вам моею честью, что Наполеон был в таком мешке, как никогда, и он бы мог потерять половину армии, но не взять Смоленска. Войска наши так дрались и так дерутся, как никогда. Я удержал с 15-ю тысячами более 35-ти часов и бил их; но он не хотел остаться и 14-ти часов. Это стыдно, и пятно армии нашей; а ему самому, мне кажется, и жить на свете не должно. Ежели он доносит, что потеря велика, — неправда; может быть около 4-х тысяч, не более, но и того нет; хотя бы и десять, как быть, война! Но за то неприятель потерял бездну...

[¶32] What would it have cost him to hold out for another two days? They would have had to retire of their own accord, for they had no water for men or horses. He gave me his word he would not retreat, but suddenly sent instructions that he was retiring that night. We cannot fight in this way, or we may soon bring the enemy to Moscow....

> Russian: «Чтó стоило еще оставаться два дня? По крайней мере, они бы сами ушли; ибо не имели воды напоить людей и лошадей. Он дал слово мне, что не отступит, но вдруг прислал диспозицию, что он в ночь уходит. Таким образом воевать не можно и мы можем неприятеля скоро привести в Москву...

[¶33] There is a rumor that you are thinking of peace. God forbid that you should make peace after all our sacrifices and such insane retreats! You would set all Russia against you and everyone of us would feel ashamed to wear the uniform. If it has come to this—we must fight as long as Russia can and as long as there are men able to stand....

> Russian: «Слух носится, что вы думаете о мире. Чтобы помириться, Боже сохрани! После всех пожертвований и после таких сумасбродных отступлений — мириться: вы поставите всю Россию против себя, и всякий из нас за стыд поставит носить мундир. Ежели уж так пошло — надо драться, пока Россия может и пока люди на ногах...

[¶34] One man ought to be in command, and not two. Your Minister may perhaps be good as a Minister, but as a general he is not merely bad but execrable, yet to him is entrusted the fate of our whole country.... I am really frantic with vexation; forgive my writing boldly. It is clear that the man who advocates the conclusion of a peace, and that the Minister should command the army, does not love our sovereign and desires the ruin of us all. So I write you frankly: call out the militia. For the Minister is leading these visitors after him to Moscow in a most masterly way. The whole army feels great suspicion of the Imperial aide-de-camp Wolzogen. He is said to be more Napoleon’s man than ours, and he is always advising the Minister. I am not merely civil to him but obey him like a corporal, though I am his senior. This is painful, but, loving my benefactor and sovereign, I submit. Only I am sorry for the Emperor that he entrusts our fine army to such as he. Consider that on our retreat we have lost by fatigue and left in the hospital more than fifteen thousand men, and had we attacked this would not have happened. Tell me, for God’s sake, what will Russia, our mother Russia, say to our being so frightened, and why are we abandoning our good and gallant Fatherland to such rabble and implanting feelings of hatred and shame in all our subjects? What are we scared at and of whom are we afraid? I am not to blame that the Minister is vacillating, a coward, dense, dilatory, and has all bad qualities. The whole army bewails it and calls down curses upon him....

> Russian: «Надо командовать одному, а не двум. Ваш министр, может, хороший по министерству; но генерал не то, что плохой, но дрянной, и ему отдали судьбу всего нашего Отечества... Я, право, с ума схожу от досады; простите мне, что дерзко типу. Видно, что тот не любит государя и желает гибели нам всем, кто советует заключить мир и командовать армиею министру. И так я пишу вам правду: готовьте ополчение. Ибо министр самым мастерским образом ведет в столицу за собою гостя. Большое подозрение подает всей армии господин флигель-адъютант Вольцоген. Он, говорят, более Наполеона, нежели наш и он советует всё министру. Я не токмо учтив против него, но повинуюсь как капрал, хотя и старее его. Это больно; но, любя моего благодетеля и государя — повинуюсь. Только жаль государя, что вверяет таким славную армию. Вообразите, что нашею ретирадою мы потеряли людей от усталости и в госпиталях более 15-ти тысяч; а ежели бы наступали, того бы не было. Скажите ради Бога, чтò наша Россия — мать наша — скажет, что так страшимся и за чтó такое доброе и усердное Отечество отдаем сволочам и вселяем в каждого подданного ненависть и посрамление? Чего трусить и кого бояться? Я не виноват, что министр нерешим, трус, бестолков, медлителен и все имеет худые качества. Вся армия плачет совершенно, и ругают его на смерть...»