Among the innumerable categories applicable to the phenomena of human life one may discriminate between those in which substance prevails and those in which form prevails. To the latter—as distinguished from village, country, provincial, or even Moscow life—we may allot Petersburg life, and especially the life of its salons. That life of the salons is unchanging. Since the year 1805 we had made peace and had again quarreled with Bonaparte and had made constitutions and unmade them again, but the salons of Anna Pávlovna and Hélène remained just as they had been—the one seven and the other five years before. At Anna Pávlovna’s they talked with perplexity of Bonaparte’s successes just as before and saw in them and in the subservience shown to him by the European sovereigns a malicious conspiracy, the sole object of which was to cause unpleasantness and anxiety to the court circle of which Anna Pávlovna was the representative. And in Hélène’s salon, which Rumyántsev himself honored with his visits, regarding Hélène as a remarkably intelligent woman, they talked with the same ecstasy in 1812 as in 1808 of the “great nation” and the “great man,” and regretted our rupture with France, a rupture which, according to them, ought to be promptly terminated by peace.
В числе бесчисленных подразделений, которые можно сделать в явлениях жизни, можно подразделить их все на такие, в которых преобладает содержание, другие — в которых преобладает форма. К числу таковых, в противуположность деревенской, земской, губернской, даже московской жизни, можно отнести жизнь петербургского в особенности салонную. Эта жизнь неизменна. С 1805 г. мы мирились и ссорились с Бонапартом, мы делали конституции и разделывали их, а салон Анны Павловны и салон Элен были точно такие же, какие они были один семь лет, другой пять лет тому назад. Точно так же у Анны Павловны говорили с недоумением об успехах Бонапарта и видели, как в его успехах, так и в потакании ему европейских государей, злостный заговор, имеющий единственною целью неприятность и беспокойство того придворного кружка, которого представительницей была Анна Павловна. Точно так же у Элен, которую сам Румянцев удостоивал своим посещением и считал замечательно-умною женщиной, точно так же как в 1808 так и в 1812 году, с восторгом говорили о великой нации и великом человеке, и с сожалением смотрели на разрыв с Францией, который, по мнению людей, собиравшихся в салоне Элен, должен был кончиться миром.
Of late, since the Emperor’s return from the army, there had been some excitement in these conflicting salon circles and some demonstrations of hostility to one another, but each camp retained its own tendency. In Anna Pávlovna’s circle only those Frenchmen were admitted who were deep-rooted legitimists, and patriotic views were expressed to the effect that one ought not to go to the French theater and that to maintain the French troupe was costing the government as much as a whole army corps. The progress of the war was eagerly followed, and only the reports most flattering to our army were circulated. In the French circle of Hélène and Rumyántsev the reports of the cruelty of the enemy and of the war were contradicted and all Napoleon’s attempts at conciliation were discussed. In that circle they discountenanced those who advised hurried preparations for a removal to Kazán of the court and the girls’ educational establishments under the patronage of the Dowager Empress. In Hélène’s circle the war in general was regarded as a series of formal demonstrations which would very soon end in peace, and the view prevailed expressed by Bilíbin—who now in Petersburg was quite at home in Hélène’s house, which every clever man was obliged to visit—that not by gunpowder but by those who invented it would matters be settled. In that circle the Moscow enthusiasm—news of which had reached Petersburg simultaneously with the Emperor’s return—was ridiculed sarcastically and very cleverly, though with much caution.
В последнее время, после приезда государя из армии, произошло некоторое волнение в этих противуположных кружках-салонах и произведены были некоторые демонстрации друг против друга, но направление кружков осталось то же. В кружок Анны Павловны принимались из французов только закоренелые легитимисты, и здесь выражалась патриотическая мысль о том, что не надо ездить во французский театр, и что содержание труппы стоит столько же, сколько содержание целого корпуса. За военными событиями следилось жадно, и распускались самые выгодные для нашей армии слухи. В кружке Элен, Румянцевском, французском, опровергались слухи о жестокости врага и войны, и обсуживались все попытки Наполеона к примирению. В этом кружке упрекали тех, кто присоветывал слишком поспешные распоряжения о том, чтобы приготавливаться к отъезду в Казань придворным и женским учебным заведениям, находящимся под покровительством императрицы-матери. Вообще, всё дело войны представлялось в салоне Элен пустыми демонстрациями, которые весьма скоро кончатся миром, и царствовало мнение Билибина, бывшего теперь в Петербурге домашним у Элен (всякий умный человек должен был быть у нее), что не порох, а те, кто его выдумали, решает дело. В этом кружке иронически и весьма умно, хотя весьма осторожно, осмеивали московский восторг, известие о котором прибыло вместе с государем в Петербург.
Anna Pávlovna’s circle on the contrary was enraptured by this enthusiasm and spoke of it as Plutarch speaks of the deeds of the ancients. Prince Vasíli, who still occupied his former important posts, formed a connecting link between these two circles. He visited his “good friend Anna Pávlovna” as well as his daughter’s “diplomatic salon,” and often in his constant comings and goings between the two camps became confused and said at Hélène’s what he should have said at Anna Pávlovna’s and vice versa.
В кружке Анны Павловны напротив восхищались этими восторгами и говорили о них, как говорит Плутарх о древних. Князь Василий, занимавший всё те же важные должности, составлял звено соединения между двумя кружками. Он ездил к ma bonne amie Анне Павловне и ездил dans le salon diplomatique de ma fille и часто, при беспрестанных переездах из одного лагеря в другой, путался и говорил у Элен то, чтò надо было говорить у Анны Павловны, и наоборот.
Soon after the Emperor’s return Prince Vasíli in a conversation about the war at Anna Pávlovna’s severely condemned Barclay de Tolly, but was undecided as to who ought to be appointed commander in chief. One of the visitors, usually spoken of as “a man of great merit,” having described how he had that day seen Kutúzov, the newly chosen chief of the Petersburg militia, presiding over the enrollment of recruits at the Treasury, cautiously ventured to suggest that Kutúzov would be the man to satisfy all requirements.
Вскоре после приезда государя, князь Василий разговорился у Анны Павловны о делах войны, жестоко осуждая Барклая-де-Толли и находясь в нерешительности, кого бы назначить главнокомандующим. Один из гостей, известный под именем un homme de beaucoup de mérite, рассказав о том, что он видел нынче выбранного начальником Петербургского ополчения Кутузова, заседающего в казенной палате для приема ратников, позволил себе осторожно выразить предположение о том, что Кутузов был бы тот человек, который удовлетворил бы всем требованиям.
Anna Pávlovna remarked with a melancholy smile that Kutúzov had done nothing but cause the Emperor annoyance.
Анна Павловна грустно улыбнулась и заметила, что Кутузов кроме неприятностей ничего не делал государю.
“I have talked and talked at the Assembly of the Nobility,” Prince Vasíli interrupted, “but they did not listen to me. I told them his election as chief of the militia would not please the Emperor. They did not listen to me.
— Я говорил и говорил в дворянском собрании, — перебил князь Василий, — но меня не послушали. Я говорил, что избрание его в начальники ополчения не понравится государю. Они меня не послушали.
“It’s all this mania for opposition,” he went on. “And who for? It is all because we want to ape the foolish enthusiasm of those Muscovites,” Prince Vasíli continued, forgetting for a moment that though at Hélène’s one had to ridicule the Moscow enthusiasm, at Anna Pávlovna’s one had to be ecstatic about it. But he retrieved his mistake at once. “Now, is it suitable that Count Kutúzov, the oldest general in Russia, should preside at that tribunal? He will get nothing for his pains! How could they make a man commander in chief who cannot mount a horse, who drops asleep at a council, and has the very worst morals! A good reputation he made for himself at Bucharest! I don’t speak of his capacity as a general, but at a time like this how they appoint a decrepit, blind old man, positively blind? A fine idea to have a blind general! He can’t see anything. To play blindman’s bulff? He can’t see at all!”
— Всё какая-то мания фрондировать, — продолжал он. — И пред кем? И всё от того, что мы хотим обезьянничать глупым московским восторгам, — сказал князь Василий, спутавшись на минуту, и забыв то, что у Элен надо было подсмеиваться над московскими восторгами, а у Анны Павловны восхищаться ими. Но он тотчас же поправился. — Ну прилично ли графу Кутузову, самому старому генералу в России, заседать в палате, et il en restera pour sa peine! Разве возможно назначить главнокомандующим человека, который не может верхом сесть, засыпает на совете, человека самых дурных нравов! Хорошо он себя рекомендовал в Букареште! Я уже не говорю о его качествах как генерала, но разве можно в такую минуту назначать человека дряхлого и слепого, просто слепого? Хорош будет генерал слепой ! Он ничего не видит. В жмурки играть... ровно ничего не видит!
No one replied to his remarks.
Никто не возражал на это.
This was quite correct on the twenty-fourth of July. But on the twenty-ninth of July Kutúzov received the title of Prince. This might indicate a wish to get rid of him, and therefore Prince Vasíli’s opinion continued to be correct though he was not now in any hurry to express it. But on the eighth of August a committee, consisting of Field Marshal Saltykóv, Arakchéev, Vyazmítinov, Lopukhín, and Kochubéy met to consider the progress of the war. This committee came to the conclusion that our failures were due to a want of unity in the command and though the members of the committee were aware of the Emperor’s dislike of Kutúzov, after a short deliberation they agreed to advise his appointment as commander in chief. That same day Kutúzov was appointed commander in chief with full powers over the armies and over the whole region occupied by them.
24-го июля, это было совершенно справедливо. Но 29 июля Кутузову пожаловано княжеское достоинство. Княжеское достоинство могло означать и то, что от него хотели отделаться, и потому суждение князя Василия продолжало быть справедливо, хотя он и не торопился его высказывать теперь. Но 8-го августа был собран комитет из генерал-фельдмаршала Салтыкова, Аракчеева, Вязьмитинова, Лопухина и Кочубея для обсуждения дел войны. Комитет решил, что неудачи происходили от разноначалий и, несмотря на то, что лица, составлявшие комитет, знали нерасположение государя к Кутузову, комитет, после короткого совещания, предложил назначить Кутузова главнокомандующим. И в тот же день Кутузов был назначен полномочным главнокомандующим армий и всего края, занимаемого войсками.
On the ninth of August Prince Vasíli at Anna Pávlovna’s again met the “man of great merit.” The latter was very attentive to Anna Pávlovna because he wanted to be appointed director of one of the educational establishments for young ladies. Prince Vasíli entered the room with the air of a happy conqueror who has attained the object of his desires.
9-го августа князь Василий встретился опять у Анны Павловны с l’homme de beaucoup de mérite. L’homme de beaucoup de mérite ухаживал за Анной Павловной по случаю желания назначения попечителем женского учебного заведения. Князь Василий вошел в комнату с видом счастливого победителя, человека, достигшего цели своих желаний.
“Well, have you heard the great news? Prince Kutúzov is field marshal! All dissensions are at an end! I am so glad, so delighted! At last we have a man!” said he, glancing sternly and significantly round at everyone in the drawing room. The “man of great merit,” despite his desire to obtain the post of director, could not refrain from reminding Prince Vasíli of his former opinion. Though this was impolite to Prince Vasíli in Anna Pávlovna’s drawing room, and also to Anna Pávlovna herself who had received the news with delight, he could not resist the temptation.
— Eh bien, vous savez la grande nouvelle? Le prince Koutouzoff est maréchal. Все разногласия кончены. Я так счастлив, так рад! — говорил князь Василий. — Enfin voilà un homme, — проговорил он значительно и строго оглядывая всех находившихся в гостиной. L’homme de beaucoup de mérite, несмотря на свое желание получить место, не мог удержаться, чтобы не напомнить князю Василию его прежнее суждение. (Это было неучтиво и перед князем Василием в гостиной Анны Павловны и перед Анной Павловной, которая также радостно приняла эту весть; но он не мог удержаться.)
“But, Prince, they say he is blind!” said he, reminding Prince Vasíli of his own words. “Eh? Nonsense! He sees well enough,” said Prince Vasíli rapidly, in a deep voice and with a slight cough—the voice and cough with which he was wont to dispose of all difficulties. “He sees well enough,” he added. “And what I am so pleased about,” he went on, “is that our sovereign has given him full powers over all the armies and the whole region—powers no commander in chief ever had before. He is a second autocrat,” he concluded with a victorious smile.
— Mais on dit qu’il est aveugle, mon prince? — сказал он, напоминая князю Василию его же слова. — Allez donc, il у voit assez, — сказал князь Василий своим басистым, быстрым голосом с покашливанием, тем голосом и с тем покашливанием, которым он разрешал все трудности. — Allez, il у voit assez, — повторил он. — И чему я рад, — продолжал он, — это тому, что государь дал ему полную власть над всеми армиями, над всем краем — власть, которой никогда не было ни у какого главнокомандующего. Это другой самодержец, — заключил он с победоносною улыбкой.
“God grant it! God grant it!” said Anna Pávlovna. The “man of great merit,” who was still a novice in court circles, wishing to flatter Anna Pávlovna by defending her former position on this question, observed:
— Дай Бог, дай Бог, — сказала Анна Павловна. — L’homme de beaucoup de mérite, еще новичок в придворном обществе, желая польстить Анне Павловне, выгораживая ее прежнее мнение из этого суждения, сказал:
“It is said that the Emperor was reluctant to give Kutúzov those powers. They say he blushed like a girl to whom Joconde is read, when he said to Kutúzov: ‘Your Emperor and the Fatherland award you this honor.’”
— Говорят, что государь неохотно передал эту власть Кутузову. On dit qu'il rougit comme une demoiselle à laquelle on lirait Joconde, en lui disant :«le souverain et la patrie vous decernent cet honneur».
“Perhaps the heart took no part in that speech,” said Anna Pávlovna.
— Peut-être que le coeur n'était pas de la partie, — сказала Анна Павловна.
“Oh, no, no!” warmly rejoined Prince Vasíli, who would not now yield Kutúzov to anyone; in his opinion Kutúzov was not only admirable himself, but was adored by everybody. “No, that’s impossible,” said he, “for our sovereign appreciated him so highly before.”
— О нет, нет, — горячо заступился князь Василий. — Теперь уже он не мог никому уступить Кутузова. По мнению князя Василья, не только Кутузов был сам хорош, но и все обожали его. — Нет, это не может быть, потому что государь так умел прежде ценить его, — сказал он.
“God grant only that Prince Kutúzov assumes real power and does not allow anyone to put a spoke in his wheel,” observed Anna Pávlovna.
— Дай Бог только, чтобы князь Кутузов, — сказала Анна Павловна, — взял действительную власть и не позволял бы никому вставлять себе палки в колеса — des batons dans les roues.
Understanding at once to whom she alluded, Prince Vasíli said in a whisper:
Князь Василий тотчас понял, кто был этот никому. Он шопотом сказал:
“I know for a fact that Kutúzov made it an absolute condition that the Tsarévich should not be with the army. Do you know what he said to the Emperor?” And Prince Vasíli repeated the words supposed to have been spoken by Kutúzov to the Emperor. “I can neither punish him if he does wrong nor reward him if he does right.” “Oh, a very wise man is Prince Kutúzov! I have known him a long time!”
— Я верно знаю, что Кутузов, как непременное условие, выговорил, чтобы наследник-цесаревич не был при армии. Vous savez ce qu’il a dit à l'Empereur? — И князь Василий повторил слова, будто бы сказанные Кутузовым государю: «Я не могу наказать его, ежели он сделает дурно и наградить, ежели он сделает хорошо». О! это умнейший человек, князь Кутузов, je le connais de longue date.
“They even say,” remarked the “man of great merit” who did not yet possess courtly tact, “that his excellency made it an express condition that the sovereign himself should not be with the army.”
— Говорят даже, — сказал l’homme de beaucoup de mérite, не имевший еще придворного такта, — что светлейший непременным условием поставил, чтобы сам государь не приезжал к армии.
As soon as he said this both Prince Vasíli and Anna Pávlovna turned away from him and glanced sadly at one another with a sigh at his naïveté.
Как только он сказал это, в одно мгновение князь Василий и Анна Павловна отвернулись от него, и грустно, со вздохом о его наивности, посмотрели друг на друга.