Princess Mary was not in Moscow and out of danger as Prince Andrew supposed.
Княжна Марья не была в Москве и вне опасности, как думал князь Андрей.
After the return of Alpátych from Smolénsk the old prince suddenly seemed to awake as from a dream. He ordered the militiamen to be called up from the villages and armed, and wrote a letter to the commander in chief informing him that he had resolved to remain at Bald Hills to the last extremity and to defend it, leaving to the commander in chief’s discretion to take measures or not for the defense of Bald Hills, where one of Russia’s oldest generals would be captured or killed, and he announced to his household that he would remain at Bald Hills.
После возвращения Алпатыча из Смоленска, старый князь как бы вдруг опомнился от сна. Он велел собрать из деревень ополченцев, вооружить их, и написал главнокомандующему письмо, в котором извещал его о принятом им намерении оставаться в Лысых Горах до последней крайности и защищаться, предоставляя на его рассмотрение принять или не принять меры для защиты Лысых Гор, в которых будет взят в плен или убит один из старейших русских генералов, и объявил домашним, что он остается в Лысых Горах.
But while himself remaining, he gave instructions for the departure of the princess and Dessalles with the little prince to Boguchárovo and thence to Moscow. Princess Mary, alarmed by her father’s feverish and sleepless activity after his previous apathy, could not bring herself to leave him alone and for the first time in her life ventured to disobey him. She refused to go away and her father’s fury broke over her in a terrible storm. He repeated every injustice he had ever inflicted on her. Trying to convict her, he told her she had worn him out, had caused his quarrel with his son, had harbored nasty suspicions of him, making it the object of her life to poison his existence, and he drove her from his study telling her that if she did not go away it was all the same to him. He declared that he did not wish to remember her existence and warned her not to dare to let him see her. The fact that he did not, as she had feared, order her to be carried away by force but only told her not to let him see her cheered Princess Mary. She knew it was a proof that in the depth of his soul he was glad she was remaining at home and had not gone away.
Но, оставаясь сам в Лысых Горах, князь распорядился об отправке княжны и Десаля с маленьким князем в Богучарово, а оттуда в Москву. Княжна Марья, испуганная лихорадочною, бессонною деятельностью отца, заменившею его прежнюю опущенность, не могла решиться оставить его одного и в первый раз в жизни позволила себе не повиноваться ему. Она отказалась ехать, и на нее обрушилась страшная гроза гнева князя. Он напоминал ей всё, в чем он был несправедлив против нее. Стараясь обвинить её, он сказал ей, что она измучила его, что она поссорила его с сыном, имела против него гадкие подозрения, что она задачей своей жизни поставила отравлять его жизнь, и выгнал ее из своего кабинета, сказав ей, что, ежели она не уедет, ему всё равно. Он сказал, что знать не хочет о ее существовании, но вперед предупреждает ее, чтоб она не смела попадаться ему на глаза. То, что он, вопреки опасений княжны Марьи, не велел насильно увезти ее, а только не приказал ей показываться на глаза, обрадовало княжну Марью. Она знала, что это доказывало то, что в самой тайне души всей он был рад, что она оставалась дома и не уехала.
The morning after little Nicholas had left, the old prince donned his full uniform and prepared to visit the commander in chief. His calèche was already at the door. Princess Mary saw him walk out of the house in his uniform wearing all his orders and go down the garden to review his armed peasants and domestic serfs. She sat by the window listening to his voice which reached her from the garden. Suddenly several men came running up the avenue with frightened faces.
На другой день после отъезда Николушки, старый князь утром оделся в полный мундир и собрался ехать к главнокомандующему. Коляска уже была подана. Княжна Марья видела, как он, в мундире и всех орденах, вышел из дома и пошел в сад сделать смотр вооруженным мужикам и дворовым. Княжна Марья сидела у окна, прислушиваясь к его голосу, раздававшемуся из сада. Вдруг из аллеи выбежало несколько людей с испуганными лицами.
Princess Mary ran out to the porch, down the flower-bordered path, and into the avenue. A large crowd of militiamen and domestics were moving toward her, and in their midst several men were supporting by the armpits and dragging along a little old man in a uniform and decorations. She ran up to him and, in the play of the sunlight that fell in small round spots through the shade of the lime-tree avenue, could not be sure what change there was in his face. All she could see was that his former stern and determined expression had altered to one of timidity and submission. On seeing his daughter he moved his helpless lips and made a hoarse sound. It was impossible to make out what he wanted. He was lifted up, carried to his study, and laid on the very couch he had so feared of late.
Княжна Марья выбежала на крыльцо, на цветочную дорожку и в аллею. Навстречу ей подвигалась большая толпа ополченцев и дворовых, и в середине этой толпы несколько людей под руки волокли маленького старичка в мундире и орденах. Княжна Марья подбежала к нему, и в игре мелкими кругами света, падавшего сквозь тень липовой аллеи, не могла дать себе отчета в том, какая перемена произошла в его лице. Одно, чтò она увидала, было то, что прежнее строгое и решительное выражение его лица заменилось выражением робости и покорности. Увидав дочь, он зашевелил бессильными губами и захрипел. Нельзя было понять, чего он хотел. Его подняли на руки, отнесли в кабинет и положили на тот диван, которого он так боялся последнее время.
The doctor, who was fetched that same night, bled him and said that the prince had had a seizure paralyzing his right side.
Привезенный доктор в ту же ночь пустил кровь и объявил, что у князя удар правой стороны.
It was becoming more and more dangerous to remain at Bald Hills, and next day they moved the prince to Boguchárovo, the doctor accompanying him.
В Лысых Горах оставаться становилось более и более опасным, и на другой день после удара, князя повезли в Богучарово. Доктор поехал с ним.
By the time they reached Boguchárovo, Dessalles and the little prince had already left for Moscow.
Когда они приехали в Богучарово, Десаль с маленьким князем уже уехали в Москву.
For three weeks the old prince lay stricken by paralysis in the new house Prince Andrew had built at Boguchárovo, ever in the same state, getting neither better nor worse. He was unconscious and lay like a distorted corpse. He muttered unceasingly, his eyebrows and lips twitching, and it was impossible to tell whether he understood what was going on around him or not. One thing was certain—that he was suffering and wished to say something. But what it was, no one could tell: it might be some caprice of a sick and half-crazy man, or it might relate to public affairs, or possibly to family concerns.
Всё в том же положении, не хуже и не лучше, разбитый параличом, старый князь три недели лежал в Богучарове в новом, построенном князем Андреем, доме. Старый князь был в беспамятстве; он лежал как изуродованный труп. Он не переставая бормотал что-то, дергаясь бровями и губами, и нельзя было знать, понимал он или нет то, чтò его окружало. Одно можно было знать наверное — это то, что он страдал и чувствовал потребность еще выразить что-то. Но чтò это было, этого никто не мог понять; был ли это какой-нибудь каприз больного и полусумасшедшего, относилось ли это до общего хода дел, или относилось это до семейных обстоятельств?
The doctor said this restlessness did not mean anything and was due to physical causes; but Princess Mary thought he wished to tell her something, and the fact that her presence always increased his restlessness confirmed her opinion. He was evidently suffering both physically and mentally. There was no hope of recovery. It was impossible for him to travel, it would not do to let him die on the road. “Would it not be better if the end did come, the very end?” Princess Mary sometimes thought. Night and day, hardly sleeping at all, she watched him and, terrible to say, often watched him not with hope of finding signs of improvement but wishing to find symptoms of the approach of the end.
Доктор говорил, что выражаемое им беспокойство ничего не значило, что оно имело физические причины; но княжна Марья думала (и то, что ее присутствие всегда усиливало его беспокойство, подтверждало ее предположение), думала, что он что-то хотел сказать ей. Он очевидно страдал и физически и нравственно. Надежды на исцеление не было. Везти его было нельзя. И что бы было, ежели бы он умер дорогой? «Не лучше ли бы было конец, совсем конец!» иногда думала княжна Марья. Она день и ночь, почти без сна, следила за ним и, страшно сказать, она часто следила за ним не с надеждой найти признаки облегчения, но следила, часто желая найти признаки приближения к концу.
Strange as it was to her to acknowledge this feeling in herself, yet there it was. And what seemed still more terrible to her was that since her father’s illness began (perhaps even sooner, when she stayed with him expecting something to happen), all the personal desires and hopes that had been forgotten or sleeping within her had awakened. Thoughts that had not entered her mind for years—thoughts of a life free from the fear of her father, and even the possibility of love and of family happiness—floated continually in her imagination like temptations of the devil. Thrust them aside as she would, questions continually recurred to her as to how she would order her life now, after that. These were temptations of the devil and Princess Mary knew it. She knew that the sole weapon against him was prayer, and she tried to pray. She assumed an attitude of prayer, looked at the icons, repeated the words of a prayer, but she could not pray. She felt that a different world had now taken possession of her—the life of a world of strenuous and free activity, quite opposed to the spiritual world in which till now she had been confined and in which her greatest comfort had been prayer. She could not pray, could not weep, and worldly cares took possession of her.
Как ни странно было княжне сознавать в себе это чувство, но оно было в ней. И чтò было еще ужаснее для княжны Марьи, это было то, что со времени болезни ее отца (даже едва ли не раньше, не тогда ли, когда она, ожидая чего-то, осталась с ним) в ней проснулись все заснувшие в ней, забытые личные желания и надежды. То, чтò годами не приходило ей в голову — мысли о свободной жизни без страха отца, даже мысли о возможности любви и семейного счастия, как искушения дьявола беспрестанно носились в ее воображении. Как ни отстраняла она от себя, беспрестанно ей приходили в голову вопросы о том, как она теперь, после того, устроит свою жизнь. Это были искушения дьявола, и княжна Марья знала это. Она знала, что единственное орудие против него были молитвы, и она пыталась молиться. Она становилась в положение молитвы, смотрела на образа, читала слова молитвы, но не могла молиться. Она чувствовала, что теперь ее охватил другой мир житейской, трудной и свободной деятельности, совершенно противоположный тому нравственному миру, в который она была заключена прежде и в котором лучшее утешение была — молитва. Она не могла молиться и не могла плакать, и житейская забота охватила ее.
It was becoming dangerous to remain in Boguchárovo. News of the approach of the French came from all sides, and in one village, ten miles from Boguchárovo, a homestead had been looted by French marauders.
Оставаться в Богучарове становилось опасным. Со всех сторон слышно было о приближающихся французах, и в одной деревне, в 15-ти верстах от Богучарова, была разграблена усадьба французскими мародерами.
The doctor insisted on the necessity of moving the prince; the provincial Marshal of the Nobility sent an official to Princess Mary to persuade her to get away as quickly as possible, and the head of the rural police having come to Boguchárovo urged the same thing, saying that the French were only some twenty-five miles away, that French proclamations were circulating in the villages, and that if the princess did not take her father away before the fifteenth, he could not answer for the consequences.
Доктор настаивал на том, что надо везти князя дальше; предводитель прислал чиновника к княжне Марье, уговаривая ее уезжать как можно скорее; исправник, приехав в Богучарово, настаивал на том же, говоря, что в сорока верстах французы, что по деревням ходят французские прокламации, и что ежели княжна не уедет с отцом до 15-го, то он ни за чтò не отвечает.
The princess decided to leave on the fifteenth. The cares of preparation and giving orders, for which everyone came to her, occupied her all day. She spent the night of the fourteenth as usual, without undressing, in the room next to the one where the prince lay. Several times, waking up, she heard his groans and muttering, the creak of his bed, and the steps of Tíkhon and the doctor when they turned him over. Several times she listened at the door, and it seemed to her that his mutterings were louder than usual and that they turned him over oftener. She could not sleep and several times went to the door and listened, wishing to enter but not deciding to do so. Though he did not speak, Princess Mary saw and knew how unpleasant every sign of anxiety on his account was to him. She had noticed with what dissatisfaction he turned from the look she sometimes involuntarily fixed on him. She knew that her going in during the night at an unusual hour would irritate him.
Княжна 15-го решилась ехать. Заботы приготовлений, отдача приказаний, за которыми все обращались к ней, целый день занимали её. Ночь с 14 на 15 она провела, как обыкновенно не раздеваясь, в соседней от той комнаты, в которой лежал князь. Несколько раз, просыпаясь, она слышала его кряхтенье, бормотанье, скрип кровати, и шаги Тихона и доктора, ворочавших его. Несколько раз она прислушивалась у двери, и ей казалось, что он нынче бормотал громче обыкновенного и чаще ворочался. Она не могла спать, и несколько раз подходила к двери, прислушиваясь, желая войти и не решаясь этого сделать. Хотя он и не говорил, но княжна Марья видела, знала, как неприятно было ему всякое выражение страха за него. Она замечала, как недовольно он отвертывался от ее взгляда, иногда невольно и упорно на него устремленного. Она знала, что ее приход ночью, в необычное время, раздражит его.
But never had she felt so grieved for him or so much afraid of losing him. She recalled all her life with him and in every word and act of his found an expression of his love of her. Occasionally amid these memories temptations of the devil would surge into her imagination: thoughts of how things would be after his death, and how her new, liberated life would be ordered. But she drove these thoughts away with disgust. Toward morning he became quiet and she fell asleep.
Но никогда ей так жалко не было, так страшно не было потерять его. Она вспоминала всю свою жизнь с ним, и в каждом слове, поступке его она находила выражение его любви к ней. Изредка между этими воспоминаниями врывались в ее воображение искушения дьявола, мысли о том, чтò будет после его смерти и как устроится ее новая, свободная жизнь. Но с отвращением отгоняла она эти мысли. К утру он затих, и она заснула.
She woke late. That sincerity which often comes with waking showed her clearly what chiefly concerned her about her father’s illness. On waking she listened to what was going on behind the door and, hearing him groan, said to herself with a sigh that things were still the same.
Она проснулась поздно. Та искренность, которая бывает при пробуждении, показала ей ясно то, чтò более всего в болезни отца занимало ее. Она проснулась, прислушалась к тому, чтò было за дверью, и, услыхав его кряхтенье, со вздохом сказала себе, что было всё то же.
“But what could have happened? What did I want? I want his death!” she cried with a feeling of loathing for herself.
— Да чему же быть? Чего же я хотела? Я хочу его смерти, — вскрикнула она с отвращением к себе самой.
She washed, dressed, said her prayers, and went out to the porch. In front of it stood carriages without horses and things were being packed into the vehicles.
Она оделась, умылась, прочла молитвы и вышла на крыльцо. К крыльцу поданы были без лошадей экипажи, в которые укладывали вещи.
It was a warm, gray morning. Princess Mary stopped at the porch, still horrified by her spiritual baseness and trying to arrange her thoughts before going to her father. The doctor came downstairs and went out to her.
Утро было теплое и серое. Княжна Марья остановилась на крыльце, не переставая ужасаться перед своею душевною мерзостью и стараясь привести в порядок свои мысли, прежде чем войти к нему. Доктор сошел с лестницы и подошел к ней.
“He is a little better today,” said he. “I was looking for you. One can make out something of what he is saying. His head is clearer. Come in, he is asking for you....”
— Ему получше нынче, — сказал доктор. — Я вас искал. Можно кое-что понять из того, чтò он говорит, голова посвежее. Пойдемте. Он зовет вас...
Princess Mary’s heart beat so violently at this news that she grew pale and leaned against the wall to keep from falling. To see him, talk to him, feel his eyes on her now that her whole soul was overflowing with those dreadful, wicked temptations, was a torment of joy and terror.
Сердце княжны Марьи так сильно забилось при этом известии, что она, побледнев, прислонилась к двери, чтобы не упасть. Увидать его, говорить с ним, подпасть под его взгляд теперь, когда вся душа княжны Марьи была переполнена этих страшных преступных искушений — было мучительно-радостно и ужасно.
“Come,” said the doctor.
— Пойдемте, — сказал доктор.
Princess Mary entered her father’s room and went up to his bed. He was lying on his back propped up high, and his small bony hands with their knotted purple veins were lying on the quilt; his left eye gazed straight before him, his right eye was awry, and his brows and lips motionless. He seemed altogether so thin, small, and pathetic. His face seemed to have shriveled or melted; his features had grown smaller. Princess Mary went up and kissed his hand. His left hand pressed hers so that she understood that he had long been waiting for her to come. He twitched her hand, and his brows and lips quivered angrily.
Княжна Марья вошла к отцу и подошла к кровати. Он лежал высоко на спине с своими маленькими, костлявыми, покрытыми лиловыми узловатыми жилками руками, на одеяле, с уставленным прямо левым глазом и с скосившимся правым глазом, с неподвижными бровями и губами. Он весь был такой худенький, маленький и жалкий. Лицо его, казалось, ссохлось или растаяло, измельчало чертами. Княжна Марья подошла и поцеловала его руку. Левая рука сжала ее руку так, что видно было, что он уже давно ждал ее. Он задергал ее руку, и брови и губы его сердито зашевелились.
She looked at him in dismay trying to guess what he wanted of her. When she changed her position so that his left eye could see her face he calmed down, not taking his eyes off her for some seconds. Then his lips and tongue moved, sounds came, and he began to speak, gazing timidly and imploringly at her, evidently afraid that she might not understand.
Она испуганно глядела на него, стараясь угадать, чего он хотел от неё. Когда она, переменя положение, подвинулась, так что левый глаз видел ее лицо, он успокоился, на несколько секунд не спуская с нее глаза. Потом губы и язык его зашевелились, послышались звуки, и он стал говорить, робко и умоляюще глядя на нее, видимо боясь, что она не поймет его.
Straining all her faculties Princess Mary looked at him. The comic efforts with which he moved his tongue made her drop her eyes and with difficulty repress the sobs that rose to her throat. He said something, repeating the same words several times. She could not understand them, but tried to guess what he was saying and inquiringly repeated the words he uttered.
Княжна Марья, напрягая все силы внимания, смотрела на него. Комический труд, с которым он ворочал языком, заставлял княжну Марью опускать глаза и с трудом подавлять поднимавшиеся в ее горле рыдания. Он сказал что-то, по нескольку раз повторяя свои слова. Княжна Марья не могла понять их; но она старалась угадать то, чтò он говорил и повторяла вопросительно сказанные им слова.
“Mmm...ar...ate...ate...” he repeated several times. It was quite impossible to understand these sounds. The doctor thought he had guessed them, and inquiringly repeated: “Mary, are you afraid?” The prince shook his head, again repeated the same sounds.
— Гага — бои... бои...— повторил он несколько раз... — Никак нельзя было понять этих слов. Доктор думал, что он угадал и, повторяя его слова, спросил: княжна боится? Он отрицательно покачал головой и опять повторил то же...
“My mind, my mind aches?” questioned Princess Mary. He made a mumbling sound in confirmation of this, took her hand, and began pressing it to different parts of his breast as if trying to find the right place for it.
— Душа, душа болит, — разгадала и сказала княжна Марья. Он утвердительно замычал, взял ее руку и стал прижимать ее к различным частям своей груди, как будто отыскивая настоящее для нее место.
“Always thoughts... about you... thoughts...” he then uttered much more clearly than he had done before, now that he was sure of being understood. Princess Mary pressed her head against his hand, trying to hide her sobs and tears.
— Все мысли! о тебе... мысли... — потом выговорил он гораздо лучше и понятнее чем прежде, теперь, когда он был уверен, что его понимают. Княжна Марья прижалась головою к его руке, стараясь скрыть свои рыдания и слезы.
He moved his hand over her hair.
Он рукой двигал по ее волосам.
“I have been calling you all night...” he brought out.
— Я тебя звал всю ночь... — выговорил он.
“If only I had known...” she said through her tears. “I was afraid to come in.”
— Ежели бы я знала... — сквозь слезы сказала она. — Я боялась войти.
He pressed her hand.
Он пожал ее руку
“Weren’t you asleep?”
— Не спала ты?
“No, I did not sleep,” said Princess Mary, shaking her head. Unconsciously imitating her father, she now tried to express herself as he did, as much as possible by signs, and her tongue too seemed to move with difficulty.
— Нет, я не спала, — сказала княжна Марья, отрицательно покачав головой. Невольно подчиняясь отцу, она теперь так же, как он говорил, старалась говорить больше знаками, и как будто тоже с трудом ворочая язык.
“Dear one... Dearest...” Princess Mary could not quite make out what he had said, but from his look it was clear that he had uttered a tender caressing word such as he had never used to her before. “Why didn’t you come in?”
— Душенька... — или — дружок...— Княжна Марья не могла разобрать; но наверное, по выражению его взгляда, сказано было нежное, ласкающее слово, которого он никогда не говорил. — Зачем не пришла?
“And I was wishing for his death!” thought Princess Mary. He was silent awhile.
«А я желала, желала его смерти!» думала княжна Марья. Он помолчал.
“Thank you... daughter dear!... for all, for all... forgive!... thank you!... forgive!... thank you!...” and tears began to flow from his eyes. “Call Andrew!” he said suddenly, and a childish, timid expression of doubt showed itself on his face as he spoke. He himself seemed aware that his demand was meaningless. So at least it seemed to Princess Mary.
— Спасибо тебе... дочь, дружок... за всё, за всё... прости... спасибо... прости... спасибо!.. — И слезы текли из его глаз. — Позовите Андрюшу, — вдруг сказал он, и что-то детски-робкое и недоверчивое выразилось в его лице, при этом спросе. Он как будто сам знал, что спрос его не имеет смысла. Так, по крайней мере, показалось княжне Марье.
“I have a letter from him,” she replied. He glanced at her with timid surprise.
— Я от него получила письмо, — отвечала княжна Марья. Он, с удивлением и робостью, смотрел на нее.
“Where is he?”
— Где же он?
“He’s with the army, Father, at Smolénsk.”
— Он в армии, mon père, в Смоленске.
He closed his eyes and remained silent a long time. Then as if in answer to his doubts and to confirm the fact that now he understood and remembered everything, he nodded his head and reopened his eyes.
Он долго молчал, закрыв глаза; потом утвердительно, как бы в ответ на свои сомнения и в подтверждение того, что он теперь всё понял и вспомнил, кивнул головой и открыл глаза.
“Yes,” he said, softly and distinctly. “Russia has perished. They’ve destroyed her.” And he began to sob, and again tears flowed from his eyes. Princess Mary could no longer restrain herself and wept while she gazed at his face.
— Да, — сказал он явственно и тихо. — Погибла Россия! Погубили! — И он опять зарыдал, и слезы потекли у него из глаз. Княжна Марья не могла более удерживаться и плакала тоже, глядя на его лицо.
Again he closed his eyes. His sobs ceased, he pointed to his eyes, and Tíkhon, understanding him, wiped away the tears.
Он опять закрыл глаза. Рыдания его прекратились. Он сделал знак рукой к глазам; и Тихон, поняв его, отер ему слезы.
Then he again opened his eyes and said something none of them could understand for a long time, till at last Tíkhon understood and repeated it. Princess Mary had sought the meaning of his words in the mood in which he had just been speaking. She thought he was speaking of Russia, or Prince Andrew, of herself, of his grandson, or of his own death, and so she could not guess his words.
Потом он открыл глаза и сказал что-то, чего долго никто не мог понять, и наконец понял и передал один Тихон. Княжна Марья отыскивала смысл его слов в том настроении, в котором он говорил за минуту пред этим. То она думала, что он говорит о России, то о князе Андрее, то о ней, о внуке, то о своей смерти. И от этого она не могла угадать его слов:
“Put on your white dress. I like it,” was what he said.
— Надень твое белое платье, я люблю его,— говорил он.
Having understood this Princess Mary sobbed still louder, and the doctor taking her arm led her out to the veranda, soothing her and trying to persuade her to prepare for her journey. When she had left the room the prince again began speaking about his son, about the war, and about the Emperor, angrily twitching his brows and raising his hoarse voice, and then he had a second and final stroke.
Поняв эти слова, княжна Марья зарыдала еще громче, и доктор, взяв ее под руку, вывел ее из комнаты на террасу, уговаривая ее успокоиться и заняться приготовлениями к отъезду. После того как княжна Марья вышла от князя, он опять заговорил о сыне, о войне, о государе, задергал сердито бровями, стал возвышать хриплый голос, и с ним сделался второй и последний удар.
Princess Mary stayed on the veranda. The day had cleared, it was hot and sunny. She could understand nothing, think of nothing and feel nothing, except passionate love for her father, love such as she thought she had never felt till that moment. She ran out sobbing into the garden and as far as the pond, along the avenues of young lime trees Prince Andrew had planted.
Княжна Марья остановилась на террасе. День разгулялся, было солнечно и жарко. Она не могла ничего понимать, ни о чем думать и ничего чувствовать, кроме своей страстной любви к отцу, любви, которой, ей казалось, она не знала до этой минуты. Она выбежала в сад, и рыдая побежала вниз к пруду, по молодым, засаженным князем Андреем, липовым дорожкам.
“Yes... I... I... I wished for his death! Yes, I wanted it to end quicker.... I wished to be at peace.... And what will become of me? What use will peace be when he is no longer here?” Princess Mary murmured, pacing the garden with hurried steps and pressing her hands to her bosom which heaved with convulsive sobs. When she had completed the tour of the garden, which brought her again to the house, she saw Mademoiselle Bourienne—who had remained at Boguchárovo and did not wish to leave it—coming toward her with a stranger. This was the Marshal of the Nobility of the district, who had come personally to point out to the princess the necessity for her prompt departure. Princess Mary listened without understanding him; she led him to the house, offered him lunch, and sat down with him. Then, excusing herself, she went to the door of the old prince’s room. The doctor came out with an agitated face and said she could not enter.
— Да... я... я... я желала его смерти! Да, я желала, чтобы скорее кончилось... Я хотела успокоиться... А чтò ж будет со мной? На чтò мое спокойствие, когда его не будет! — бормотала вслух княжна Марья, быстрыми шагами ходя по саду и руками давя грудь, из которой судорожно вырывались рыдания. Обойдя по саду круг, который привел ее опять к дому, она увидала идущих к ней навстречу m-lle Bourienne (которая оставалась в Богучарове и не хотела оттуда уехать) и незнакомого мужчину. Это был предводитель уезда, сам приехавший к княжне с тем, чтобы представить ей всю необходимость скорого отъезда. Княжна Марья слушала и не понимала его; она ввела его в дом, предложила ему завтракать и села с ним. Потом, извинившись перед предводителем, она подошла к двери старого князя. Доктор с встревоженным лицом вышел к ней и сказал, что нельзя.
“Go away, Princess! Go away... go away!”
— Идите, княжна, идите, идите!
She returned to the garden and sat down on the grass at the foot of the slope by the pond, where no one could see her. She did not know how long she had been there when she was aroused by the sound of a woman’s footsteps running along the path. She rose and saw Dunyásha her maid, who was evidently looking for her, and who stopped suddenly as if in alarm on seeing her mistress.
Княжна Марья пошла опять в сад и под горой у пруда, в том месте, где никто не мог видеть, села на траву. Она не знала, как долго она пробыла там. Чьи-то бегущие женские шаги по дорожке заставили ее очнуться. Она поднялась и увидала, что Дуняша, ее горничная, очевидно бежавшая за нею, вдруг как бы испугавшись вида своей барышни остановилась.
“Please come, Princess... The Prince,” said Dunyásha in a breaking voice.
— Пожалуйте, княжна... князь... — сказала Дуняша сорвавшимся голосом.
“Immediately, I’m coming, I’m coming!” replied the princess hurriedly, not giving Dunyásha time to finish what she was saying, and trying to avoid seeing the girl she ran toward the house.
— Сейчас, иду, иду, — поспешно заговорила княжна, не давая времени Дуняше договорить ей то, чтò она имела сказать, и, стараясь не видеть Дуняши, побежала к дому.
“Princess, it’s God’s will! You must be prepared for everything,” said the Marshal, meeting her at the house door.
— Княжна, воля Божья совершается, вы должны быть на всё готовы, — сказал предводитель, встречая ее у входной двери.
“Let me alone; it’s not true!” she cried angrily to him. The doctor tried to stop her. She pushed him aside and ran to her father’s door. “Why are these people with frightened faces stopping me? I don’t want any of them! And what are they doing here?” she thought. She opened the door and the bright daylight in that previously darkened room startled her. In the room were her nurse and other women. They all drew back from the bed, making way for her. He was still lying on the bed as before, but the stern expression of his quiet face made Princess Mary stop short on the threshold.
— Оставьте меня; это неправда, — злобно крикнула она на него. Доктор хотел остановить ее. Она оттолкнула его и подбежала к двери. «И к чему эти люди с испуганными лицами останавливают меня? Мне никого не нужно! И чтò они тут делают!» Она отворила дверь, и яркий дневной свет в этой прежде полутемной комнате ужаснул ее. В комнате были женщины и няня. Они все отстранились от кровати, давая ей дорогу. Он лежал всё так же на кровати; но строгий вид его спокойного лица остановил княжну Марью на пороге комнаты.
“No, he’s not dead—it’s impossible!” she told herself and approached him, and repressing the terror that seized her, she pressed her lips to his cheek. But she stepped back immediately. All the force of the tenderness she had been feeling for him vanished instantly and was replaced by a feeling of horror at what lay there before her. “No, he is no more! He is not, but here where he was is something unfamiliar and hostile, some dreadful, terrifying, and repellent mystery!” And hiding her face in her hands, Princess Mary sank into the arms of the doctor, who held her up.
«Нет, он не умер, это не может быть!» сказала себе княжна Марья, подошла к нему и, преодолевая ужас, охвативший ее, прижала к щеке его свои губы. Но она тотчас же отстранилась от него. Мгновенно вся сила нежности к нему, которую она чувствовала в себе, исчезла, и заменилась чувством ужаса к тому, чтò было перед нею. «Нет, нет его больше! Его нет, а есть тут же, на том же месте, где он был, что-то чуждое и враждебное, какая-то страшная, ужасающая и отталкивающая тайна!» И, закрыв лицо руками, княжна Марья упала на руки доктора, поддержавшего ее.
In the presence of Tíkhon and the doctor the women washed what had been the prince, tied his head up with a handkerchief that the mouth should not stiffen while open, and with another handkerchief tied together the legs that were already spreading apart. Then they dressed him in uniform with his decorations and placed his shriveled little body on a table. Heaven only knows who arranged all this and when, but it all got done as if of its own accord. Toward night candles were burning round his coffin, a pall was spread over it, the floor was strewn with sprays of juniper, a printed band was tucked in under his shriveled head, and in a corner of the room sat a chanter reading the psalms.
————— В присутствии Тихона и доктора женщины обмыли то, чтò был он, повязали платком голову, чтобы не закостенел открытый рот и связали другим платком расходившиеся ноги. Потом они одели в мундир с орденами и положили на стол маленькое ссохшееся тело. Бог знает, кто и когда позаботился об этом, но всё сделалось как бы само собой. К ночи кругом гроба горели свечи, на гробу был покров, на полу был посыпан можжевельник, под мертвую ссохшуюся голову была положена печатная молитва, а в углу сидел дьячок, читая псалтырь.
Just as horses shy and snort and gather about a dead horse, so the inmates of the house and strangers crowded into the drawing room round the coffin—the Marshal, the village Elder, peasant women—and all with fixed and frightened eyes, crossing themselves, bowed and kissed the old prince’s cold and stiffened hand.
Как лошади шарахаются, толпятся и фыркают над мертвою лошадью, так в гостиной вокруг гроба толпился народ чужой и свой — предводитель, и староста, и бабы, и все с остановившимися глазами, испуганные, крестились и кланялись, и целовали холодную и закоченевшую руку старого князя.