---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 195 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/195/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 195. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/195/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 195. Book Ten · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/195/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/195/#p-N

[¶0] After her father’s funeral Princess Mary shut herself up in her room and did not admit anyone. A maid came to the door to say that Alpátych was asking for orders about their departure. (This was before his talk with Dron.) Princess Mary raised herself on the sofa on which she had been lying and replied through the closed door that she did not mean to go away and begged to be left in peace.

> Russian: После похорон отца, княжна Марья заперлась в своей комнате и никого не впускала к себе. К двери подошла девушка сказать, что Алпатыч пришел опросить приказания об отъезде. (Это было ещё до разговора Алпатыча с Дроном.) Княжна Марья приподнялась с дивана, на котором она лежала, и сквозь затворенную дверь проговорила, что она никуда и никогда не поедет и просит, чтоб ее оставили в покое.

[¶1] The windows of the room in which she was lying looked westward. She lay on the sofa with her face to the wall, fingering the buttons of the leather cushion and seeing nothing but that cushion, and her confused thoughts were centered on one subject—the irrevocability of death and her own spiritual baseness, which she had not suspected, but which had shown itself during her father’s illness. She wished to pray but did not dare to, dared not in her present state of mind address herself to God. She lay for a long time in that position.

> Russian: Окна комнаты, в которой лежала княжна Марья, были на запад. Она лежала на диване лицом к стене и, перебирая пальцами пуговицы на кожаной подушке, видела только эту подушку, и неясные мысли ее были сосредоточены на одном: она думала о невозвратимости смерти и о той своей душевной мерзости, которой она не знала до сих пор, и которая выказалась во время болезни ее отца. Она хотела, но не смела молиться, не смела в том душевном состоянии, в котором она находилась, обращаться к Богу. Она долго лежала в этом положении.

[¶2] The sun had reached the other side of the house, and its slanting rays shone into the open window, lighting up the room and part of the morocco cushion at which Princess Mary was looking. The flow of her thoughts suddenly stopped. Unconsciously she sat up, smoothed her hair, got up, and went to the window, involuntarily inhaling the freshness of the clear but windy evening.

> Russian: Солнце зашло на другую сторону дома и косыми, вечерними лучами, в открытые окна, осветило комнату и часть сафьянной, подушки, на которую смотрела княжна Марья. Ход мыслей ее вдруг приостановился. Она бессознательно приподнялась, оправила волоса, встала и подошла к окну, невольно вдыхая в себя прохладу ясного, но ветреного вечера.

[¶3] “Yes, you can well enjoy the evening now! He is gone and no one will hinder you,” she said to herself, and sinking into a chair she let her head fall on the window sill.

> Russian: «Да, теперь тебе удобно любоваться вечером! Его уж нет, и никто тебе не помешает», сказала она себе, и опустившись на стул, она упала головой на подоконник.

[¶4] Someone spoke her name in a soft and tender voice from the garden and kissed her head. She looked up. It was Mademoiselle Bourienne in a black dress and weepers. She softly approached Princess Mary, sighed, kissed her, and immediately began to cry. The princess looked up at her. All their former disharmony and her own jealousy recurred to her mind. But she remembered too how he had changed of late toward Mademoiselle Bourienne and could not bear to see her, thereby showing how unjust were the reproaches Princess Mary had mentally addressed to her. “Besides, is it for me, for me who desired his death, to condemn anyone?” she thought.

> Russian: Кто-то нежным и тихим голосом назвал ее со стороны сада и поцеловал в голову. Она оглянулась. Это была m-lle Bourienne, в черном платье и плёрезах. Она тихо подошла к княжне Марье, со вздохом поцеловала ее и тотчас же заплакала. Княжна Марья оглянулась на неё. Все прежние столкновения с нею, ревность к ней вспомнились княжне Марье; вспомнилось и то, как он последнее время изменился к m-lle Bourienne, не мог ее видеть, и, стало быть, как несправедливы были те упреки, которые княжна Марья в душе своей делала ей. «Да и мне ли, мне ли, желавшей его смерти, осуждать кого-нибудь!» подумала она.

[¶5] Princess Mary vividly pictured to herself the position of Mademoiselle Bourienne, whom she had of late kept at a distance, but who yet was dependent on her and living in her house. She felt sorry for her and held out her hand with a glance of gentle inquiry. Mademoiselle Bourienne at once began crying again and kissed that hand, speaking of the princess’ sorrow and making herself a partner in it. She said her only consolation was the fact that the princess allowed her to share her sorrow, that all the old misunderstandings should sink into nothing but this great grief; that she felt herself blameless in regard to everyone, and that he, from above, saw her affection and gratitude. The princess heard her, not heeding her words but occasionally looking up at her and listening to the sound of her voice.

> Russian: Княжне Марье живо представилось положение m-lle Bourienne, в последнее время отдаленной от ее общества, но вместе с тем зависящей от нее и живущей в чужом доме. И ей стало жалко ее. Она кротко-вопросительно посмотрела на нее и протянула ей руку. M-lle Bourienne тотчас заплакала, стала целовать ее руку и говорить о горе, постигшем княжну, делая себя участницей этого горя. Она говорила о том, что единственное утешение в ее горе есть то, что княжна позволила ей разделить его с нею. Она говорила, что все бывшие недоразумения должны уничтожиться перед великим горем, что она чувствует себя чистою перед всеми, и что он оттуда видит ее любовь и благодарность. Княжна слушала ее, не понимая ее слов, но изредка взглядывая на нее и вслушиваясь в звуки ее голоса.

[¶6] “Your position is doubly terrible, dear princess,” said Mademoiselle Bourienne after a pause. “I understand that you could not, and cannot, think of yourself, but with my love for you I must do so.... Has Alpátych been to you? Has he spoken to you of going away?” she asked.

> Russian: — Ваше положение вдвойне ужасно, милая княжна, — помолчав немного, сказала m-lle Bourienne. — Я понимаю, что вы не могли и не можете думать о себе; но я моею любовью к вам обязана это сделать... Алпатыч был у вас? Говорил он с вами об отъезде? — спросила она

[¶7] Princess Mary did not answer. She did not understand who was to go or where to. “Is it possible to plan or think of anything now? Is it not all the same?” she thought, and did not reply.

> Russian: Княжна Марья не отвечала. Она не понимала, куда и кто должен был ехать. «Разве можно было что-нибудь предпринимать теперь, думать о чем-нибудь? Разве не всё равно?» Она не отвечала.

[¶8] “You know, chère Marie,” said Mademoiselle Bourienne, “that we are in danger—are surrounded by the French. It would be dangerous to move now. If we go we are almost sure to be taken prisoners, and God knows...”

> Russian: — Вы знаете ли, chère Marie, — сказала m-lle Bourienne. — знаете ли, что мы в опасности, что мы окружены французами; ехать теперь опасно. Ежели мы поедем, мы почти наверное попадемся в плен, и Бог знает...

[¶9] Princess Mary looked at her companion without understanding what she was talking about.

> Russian: Княжна Марья смотрела на свою подругу, не понимая того, чтò она говорила.

[¶10] “Oh, if anyone knew how little anything matters to me now,” she said. “Of course I would on no account wish to go away from him.... Alpátych did say something about going.... Speak to him; I can do nothing, nothing, and don’t want to....”

> Russian: — Ах, ежели бы кто знал, как мне всё, всё равно теперь.— сказала она. — Разумеется, я ни за чтò не желала бы уехать от него... Алпатыч мне говорил что-то об отъезде... Поговорите с ним, я ничего, ничего не могу и не хочу...

[¶11] “I’ve spoken to him. He hopes we should be in time to get away tomorrow, but I think it would now be better to stay here,” said Mademoiselle Bourienne. “Because, you will agree, chère Marie, to fall into the hands of the soldiers or of riotous peasants would be terrible.” Mademoiselle Bourienne took from her reticule a proclamation (not printed on ordinary Russian paper) of General Rameau’s, telling people not to leave their homes and that the French authorities would afford them proper protection. She handed this to the princess.

> Russian: — Я говорила с ним. Он надеется, что мы успеем уехать завтра; но я думаю, что теперь лучше бы было остаться здесь, — сказала m-lle Bourienne. — Потому что, согласитесь, chère Marie попасть в руки солдат или бунтующих мужиков на дороге — было бы ужасно. M-lle Bourienne достала из ридикюля объявление (не на русской обыкновенной бумаге) французского генерала Рамо о том, чтобы жители не покидали своих домов, что им оказано будет должное покровительство французскими властями, и подала его княжне.

[¶12] “I think it would be best to appeal to that general,” she continued, “and I am sure that all due respect would be shown you.”

> Russian: — Я думаю, что лучше обратиться к этому генералу, — сказала m-lle Bourienne, — и я уверена, что вам будет оказано должное уважение.

[¶13] Princess Mary read the paper, and her face began to quiver with stifled sobs.

> Russian: Княжна Марья читала бумагу, и сухие рыдания задергали ее лицо.

[¶14] “From whom did you get this?” she asked.

> Russian: — Через кого вы получили это? — сказала она.

[¶15] “They probably recognized that I am French, by my name,” replied Mademoiselle Bourienne blushing.

> Russian: — Вероятно, узнали, что я француженка по имени, — краснея сказала m-lle Bourienne.

[¶16] Princess Mary, with the paper in her hand, rose from the window and with a pale face went out of the room and into what had been Prince Andrew’s study.

> Russian: Княжна Марья с бумагой в руке встала от окна, и с бледным лицом, вышла из комнаты и пошла в бывший кабинет князя Андрея.

[¶17] “Dunyásha, send Alpátych, or Drónushka, or somebody to me!” she said, “and tell Mademoiselle Bourienne not to come to me,” she added, hearing Mademoiselle Bourienne’s voice. “We must go at once, at once!” she said, appalled at the thought of being left in the hands of the French.

> Russian: — Дуняша, позовите ко мне Алпатыча, Дронушку, кого-нибудь! — сказала княжна Марья, — и скажите Амалье Карловне, чтоб она не входила ко мне, — прибавила она, услыхав голос m-lle Bourienne. — Поскорее ехать! Ехать скорее! — говорила княжна Марья, ужасаясь мысли о том, что она могла остаться во власти французов.

[¶18] “If Prince Andrew heard that I was in the power of the French! That I, the daughter of Prince Nicholas Bolkónski, asked General Rameau for protection and accepted his favor!” This idea horrified her, made her shudder, blush, and feel such a rush of anger and pride as she had never experienced before. All that was distressing, and especially all that was humiliating, in her position rose vividly to her mind. “They, the French, would settle in this house: M. le Général Rameau would occupy Prince Andrew’s study and amuse himself by looking through and reading his letters and papers. Mademoiselle Bourienne would do the honors of Boguchárovo for him. I should be given a small room as a favor, the soldiers would violate my father’s newly dug grave to steal his crosses and stars, they would tell me of their victories over the Russians, and would pretend to sympathize with my sorrow...” thought Princess Mary, not thinking her own thoughts but feeling bound to think like her father and her brother. For herself she did not care where she remained or what happened to her, but she felt herself the representative of her dead father and of Prince Andrew. Involuntarily she thought their thoughts and felt their feelings. What they would have said and what they would have done she felt bound to say and do. She went into Prince Andrew’s study, trying to enter completely into his ideas, and considered her position.

> Russian: «Чтобы князь Андрей знал, что она во власти французов! Чтоб она, дочь князя Николая Андреича Болконского, просила господина генерала Рамо оказать ей покровительство и пользовалась его благодеяниями!» Эта мысль приводила ее в ужас, заставляла ее содрогаться, краснеть и чувствовать еще неиспытанные ею припадки злобы и гордости. Всё, что только было тяжелого и, главное, оскорбительного в ее положении, живо представлялось ей. «Они, французы, поселятся в этом доме; господин генерал Рамо займет кабинет князя Андрея; будут для забавы перебирать и читать его письма и бумаги. M-lle Bourienne lui fera les honneurs de Богучарово. Мне дадут комнатку из милости; солдаты разорят свежую могилу отца, чтобы снять с него кресты и звезды; они мне будут рассказывать о победах над русскими, будут притворно выражать сочувствие моему горю...», думала княжна Марья не своими мыслями, но чувствуя себя обязанною думать за себя мыслями своего отца и брата. Для нее лично было всё равно, где бы ни оставаться и чтò бы с ней ни было; но она чувствовала себя вместе с тем представительницей своего покойного отца и князя Андрея. Она невольно думала их мыслями и чувствовала их чувствами. Чтò бы они сказали, чтò бы они сделали теперь, то самое она чувствовала необходимым сделать. Она пошла в кабинет князя Андрея и, стараясь проникнуться его мыслями, обдумывала свое положение.

[¶19] The demands of life, which had seemed to her annihilated by her father’s death, all at once rose before her with a new, previously unknown force and took possession of her.

> Russian: Требования жизни, которые она считала уничтоженными со смертью отца, вдруг с новою, еще неизвестною силой возникли перед княжной Марьей и охватили ее.

[¶20] Agitated and flushed she paced the room, sending now for Michael Ivánovich and now for Tíkhon or Dron. Dunyásha, the nurse, and the other maids could not say in how far Mademoiselle Bourienne’s statement was correct. Alpátych was not at home, he had gone to the police. Neither could the architect Michael Ivánovich, who on being sent for came in with sleepy eyes, tell Princess Mary anything. With just the same smile of agreement with which for fifteen years he had been accustomed to answer the old prince without expressing views of his own, he now replied to Princess Mary, so that nothing definite could be got from his answers. The old valet Tíkhon, with sunken, emaciated face that bore the stamp of inconsolable grief, replied: “Yes, Princess” to all Princess Mary’s questions and hardly refrained from sobbing as he looked at her.

> Russian: Взволнованная, красная, она ходила по комнате, требуя к себе то Алпатыча, то Михаила Ивановича, то Тихона, то Дрона. Дуняша, няня и все девушки ничего не могли сказать о том, в какой мере справедливо было то, чтò объявила m-lle Bourienne. Алпатыча не было дома: он уехал к начальству. Призванный Михаил Иваныч-архитектор, явившийся к княжне Марье с заспанными глазами, ничего не мог сказать ей. Он точно с тою же улыбкой согласия, с которою он привык в продолжение пятнадцати лет отвечать, не выражая своего мнения, на обращения старого князя, отвечал на вопросы княжны Марьи, так что ничего определенного нельзя было вывести из его ответов. Призванный старый камердинер Тихон, с опавшим и осунувшимся лицом, носившим на себе отпечаток неизлечимого горя, отвечал: «слушаю-с» на все вопросы княжны Марьи и едва удерживался от рыданий, глядя на нее.

[¶21] At length Dron, the village Elder, entered the room and with a deep bow to Princess Mary came to a halt by the doorpost.

> Russian: Наконец вошел в комнату староста Дрон, и низко поклонившись княжне, остановился у притолки.

[¶22] Princess Mary walked up and down the room and stopped in front of him.

> Russian: Княжна Марья прошлась по комнате и остановилась против него.

[¶23] “Drónushka,” she said, regarding as a sure friend this Drónushka who always used to bring a special kind of gingerbread from his visit to the fair at Vyázma every year and smilingly offer it to her, “Drónushka, now since our misfortune...” she began, but could not go on.

> Russian: — Дронушка, — сказала княжна Марья, видевшая в нем несомненного друга, того самого Дронушку, который из своей ежегодной поездки на ярмарку в Вязьму привозил ей всякий раз и с улыбкой подавал свои особенные пряники. — Дронушка, теперь после нашего несчастия, — начала она и замолчала, не в силах говорить дальше.

[¶24] “We are all in God’s hands,” said he, with a sigh. They were silent for a while.

> Russian: — Все под Богом ходим, — со вздохом сказал он. Они помолчали.

[¶25] “Drónushka, Alpátych has gone off somewhere and I have no one to turn to. Is it true, as they tell me, that I can’t even go away?”

> Russian: — Дронушка, Алпатыч куда-то уехал, мне не к кому обратиться. Правду ли мне говорят, что мне и уехать нельзя?

[¶26] “Why shouldn’t you go away, your excellency? You can go,” said Dron.

> Russian: — Отчего же тебе не ехать, ваше сиятельство, ехать можно, — сказал Дрон.

[¶27] “I was told it would be dangerous because of the enemy. Dear friend, I can do nothing. I understand nothing. I have nobody! I want to go away tonight or early tomorrow morning.” Dron paused. He looked askance at Princess Mary and said: “There are no horses; I told Yákov Alpátych so.”

> Russian: — Мне сказали, что опасно от неприятеля. Голубчик, я ничего не могу, ничего не понимаю, со мной никого нет. Я непременно хочу ехать ночью или завтра рано утром. — Дрон молчал. Он исподлобья взглянул на княжну Марью. — Лошадей нет, — сказал он, — я и Яков Алпатычу говорил.

[¶28] “Why are there none?” asked the princess.

> Russian: — Отчего же нет? — сказала княжна.

[¶29] “It’s all God’s scourge,” said Dron. “What horses we had have been taken for the army or have died—this is such a year! It’s not a case of feeding horses—we may die of hunger ourselves! As it is, some go three days without eating. We’ve nothing, we’ve been ruined.”

> Russian: — Всё от Божьего наказания, — сказал Дрон. — Какие лошади были, под войска разобрали, а какие подохли, нынче год такой. Не то лошадей кормить, а как бы самим с голоду не помереть! И так по три дня не емши сидят. Нет ничего, разорили в конец.

[¶30] Princess Mary listened attentively to what he told her.

> Russian: Княжна Марья внимательно слушала то, чтò он говорил ей.

[¶31] “The peasants are ruined? They have no bread?” she asked.

> Russian: — Мужики разорены? У них хлеба нет? — спросила она.

[¶32] “They’re dying of hunger,” said Dron. “It’s not a case of carting.”

> Russian: — Голодною смертью помирают, — сказал Дрон, — не то что подводы.

[¶33] “But why didn’t you tell me, Drónushka? Isn’t it possible to help them? I’ll do all I can....” To Princess Mary it was strange that now, at a moment when such sorrow was filling her soul, there could be rich people and poor, and the rich could refrain from helping the poor. She had heard vaguely that there was such a thing as “landlord’s corn” which was sometimes given to the peasants. She also knew that neither her father nor her brother would refuse to help the peasants in need, she only feared to make some mistake in speaking about the distribution of the grain she wished to give. She was glad such cares presented themselves, enabling her without scruple to forget her own grief. She began asking Dron about the peasants’ needs and what there was in Boguchárovo that belonged to the landlord.

> Russian: — Да отчего же ты не сказал, Дронушка? Разве нельзя помочь? Я всё сделаю, чтò могу... — Княжне Марье странно было думать, что теперь, в такую минуту, когда такое горе наполняло ее душу, могли быть люди богатые и бедные и что могли богатые не помочь бедным. Она смутно знала и слышала, что бывает господский хлеб и что его дают мужикам. Она знала тоже, что ни брат, ни отец ее не отказали бы в нужде мужикам; она только боялась ошибиться как-нибудь в словах насчет этой раздачи мужикам хлеба, которым она хотела распорядиться. Она была рада тому, что ей представился предлог заботы, такой, для которой ей не совестно было забыть свое горе. Она стала расспрашивать Дронушку подробности о нуждах мужиков, и о том, чтó есть господского в Богучарове.

[¶34] “But we have grain belonging to my brother?” she said.

> Russian: — Ведь у вас есть хлеб господский, братнин? — спросила она.

[¶35] “The landlord’s grain is all safe,” replied Dron proudly. “Our prince did not order it to be sold.”

> Russian: — Господский хлеб весь цел,— с гордостью сказал Дрон, — наш князь не приказывал продавать.

[¶36] “Give it to the peasants, let them have all they need; I give you leave in my brother’s name,” said she.

> Russian: — Выдай его мужикам, выдай всё, чтò им нужно: я тебе именем брата разрешаю, — сказала княжна Марья.

[¶37] Dron made no answer but sighed deeply.

> Russian: Дрон ничего не ответил и глубоко вздохнул.

[¶38] “Give them that corn if there is enough of it. Distribute it all. I give this order in my brother’s name; and tell them that what is ours is theirs. We do not grudge them anything. Tell them so.”

> Russian: — Ты раздай им этот хлеб, ежели его довольно будет для них. Всё раздай. Я тебе приказываю именем брата, и скажи им: что наше, то и ихнее. Мы ничего не пожалеем для них. Так им скажи.

[¶39] Dron looked intently at the princess while she was speaking.

> Russian: Дрон пристально смотрел на княжну, в то время как она говорила.

[¶40] “Discharge me, little mother, for God’s sake! Order the keys to be taken from me,” said he. “I have served twenty-three years and have done no wrong. Discharge me, for God’s sake!”

> Russian: — Уволь ты меня, матушка, ради Бога, вели от меня ключи, принять, — сказал он. — Служил 23 года, худого не делал, уволь, ради Бога.

[¶41] Princess Mary did not understand what he wanted of her or why he was asking to be discharged. She replied that she had never doubted his devotion and that she was ready to do anything for him and for the peasants.

> Russian: Княжна Марья не понимала, чего он хотел от нее и от чего от просил уволить себя. Она отвечала ему, что она никогда не сомневалась в его преданности, ж что она всё готова сделать для него и для мужиков.