---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 20 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/20/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 20. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/20/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 20. Book One · Chapter XX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/20/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/20/#p-N

[¶0] Pierre well knew this large room divided by columns and an arch, its walls hung round with Persian carpets. The part of the room behind the columns, with a high silk-curtained mahogany bedstead on one side and on the other an immense case containing icons, was brightly illuminated with red light like a Russian church during evening service. Under the gleaming icons stood a long invalid chair, and in that chair on snowy-white smooth pillows, evidently freshly changed, Pierre saw—covered to the waist by a bright green quilt—the familiar, majestic figure of his father, Count Bezúkhov, with that gray mane of hair above his broad forehead which reminded one of a lion, and the deep characteristically noble wrinkles of his handsome, ruddy face. He lay just under the icons; his large thick hands outside the quilt. Into the right hand, which was lying palm downwards, a wax taper had been thrust between forefinger and thumb, and an old servant, bending over from behind the chair, held it in position. By the chair stood the priests, their long hair falling over their magnificent glittering vestments, with lighted tapers in their hands, slowly and solemnly conducting the service. A little behind them stood the two younger princesses holding handkerchiefs to their eyes, and just in front of them their eldest sister, Catiche, with a vicious and determined look steadily fixed on the icons, as though declaring to all that she could not answer for herself should she glance round. Anna Mikháylovna, with a meek, sorrowful, and all-forgiving expression on her face, stood by the door near the strange lady. Prince Vasíli in front of the door, near the invalid chair, a wax taper in his left hand, was leaning his left arm on the carved back of a velvet chair he had turned round for the purpose, and was crossing himself with his right hand, turning his eyes upward each time he touched his forehead. His face wore a calm look of piety and resignation to the will of God. “If you do not understand these sentiments,” he seemed to be saying, “so much the worse for you!”

> Russian: Пьер хорошо знал эту большую, разделенную колоннами и аркой комнату, всю обитую персидскими коврами. Часть комнаты за колоннами, где с одной стороны стояла высокая красного дерева кровать, под шелковыми занавесами, а с другой — огромный киот с образами, была красно и ярко освещена, как бывают освещены церкви во время вечерней службы. Под освещенными ризами киота стояло длинное вольтеровское кресло, и на кресле, обложенном вверху снежно-белыми, не смятыми, видимо, только-что перемененными подушками, укрытая до пояса ярко-зеленым одеялом, лежала знакомая Пьеру величественная фигура его отца, графа Безухова, с тою же седою гривой волос, напоминавших льва, над широким лбом и с теми же характерно-благородными крупными морщинами на красивом красно-желтом лице. Он лежал прямо под образами; обе толстые, большие руки его были вы простаны из-под одеяла и лежали на нем. В правую руку, лежавшую ладонью книзу, между большим и указательным пальцами вставлена была восковая свеча, которую, нагибаясь из-за кресла, придерживал в ней старый слуга. Над креслом стояли духовные лица в своих величественных блестящих одеждах, с выпростанными на них длинными волосами, с зажженными свечами в руках, и медленно-торжественно служили. Немного позади их стояли две младшие княжны, с платком в руках и у глаз, и впереди их старшая, Катишь, с злобным и решительным видом, ни на мгновение не спуская глаз с икон, как будто говорила всем, что не отвечает за себя, если оглянется. Анна Михайловна, с кроткою печалью и всепрощением на лице, и неизвестная дама стояли у двери. Князь Василий стоял с другой стороны двери, близко к креслу, за резным бархатным стулом, который он поворотил к себе спинкой, и, облокотив на нее левую руку со свечой, крестился правою, каждый раз поднимая глаза кверху, когда приставлял персты ко лбу. Лицо его выражало спокойную набожность и преданность воле Божией. «Ежели вы не понимаете этих чувств, то тем хуже для вас», казалось, говорило его лицо.

[¶1] Behind him stood the aide-de-camp, the doctors, and the menservants; the men and women had separated as in church. All were silently crossing themselves, and the reading of the church service, the subdued chanting of deep bass voices, and in the intervals sighs and the shuffling of feet were the only sounds that could be heard. Anna Mikháylovna, with an air of importance that showed that she felt she quite knew what she was about, went across the room to where Pierre was standing and gave him a taper. He lit it and, distracted by observing those around him, began crossing himself with the hand that held the taper.

> Russian: Сзади его стоял адъютант, доктора и мужская прислуга; как бы в церкви, мужчины и женщины разделились. Всё молчало, крестилось, только слышны были церковное чтение, сдержанное, густое басовое пение и в минуты молчания перестановка ног и вздохи. Анна Михайловна, с тем значительным видом, который показывал, что она знает, чтò делает, перешла через всю комнату к Пьеру и подала ему свечу. Он зажег ее и, развлеченный наблюдениями над окружающими, стал креститься тою же рукой, в которой была свеча.

[¶2] Sophie, the rosy, laughter-loving, youngest princess with the mole, watched him. She smiled, hid her face in her handkerchief, and remained with it hidden for awhile; then looking up and seeing Pierre she again began to laugh. She evidently felt unable to look at him without laughing, but could not resist looking at him: so to be out of temptation she slipped quietly behind one of the columns. In the midst of the service the voices of the priests suddenly ceased, they whispered to one another, and the old servant who was holding the count’s hand got up and said something to the ladies. Anna Mikháylovna stepped forward and, stooping over the dying man, beckoned to Lorrain from behind her back. The French doctor held no taper; he was leaning against one of the columns in a respectful attitude implying that he, a foreigner, in spite of all differences of faith, understood the full importance of the rite now being performed and even approved of it. He now approached the sick man with the noiseless step of one in full vigor of life, with his delicate white fingers raised from the green quilt the hand that was free, and turning sideways felt the pulse and reflected a moment. The sick man was given something to drink, there was a stir around him, then the people resumed their places and the service continued. During this interval Pierre noticed that Prince Vasíli left the chair on which he had been leaning, and—with an air which intimated that he knew what he was about and if others did not understand him it was so much the worse for them—did not go up to the dying man, but passed by him, joined the eldest princess, and moved with her to the side of the room where stood the high bedstead with its silken hangings. On leaving the bed both Prince Vasíli and the princess passed out by a back door, but returned to their places one after the other before the service was concluded. Pierre paid no more attention to this occurrence than to the rest of what went on, having made up his mind once for all that what he saw happening around him that evening was in some way essential.

> Russian: Младшая, румяная и смешливая княжна Софи, с родинкою, смотрела на него. Она улыбнулась, спрятала свое лицо в платок и долго не открывала его; но, посмотрев на Пьера, опять засмеялась. Она, видимо, чувствовала себя не в силах глядеть на него без смеха, но не могла удержаться, чтобы не смотреть на него, и во избежание искушений тихо перешла за колонну. В середине службы голоса духовенства вдруг замолкли; духовные лица шопотом сказали что-то друг другу; старый слуга, державший руку графа, поднялся и обратился к дамам. Анна Михайловна выступила вперед и, нагнувшись над больным, из-за спины пальцем поманила к себе Лоррена. Француз-доктор, — стоявший без зажженной свечи, прислонившись к колонне, в той почтительной позе иностранца, которая показывает, что, несмотря на различие веры, он понимает всю важность совершающегося обряда и даже одобряет его, — неслышными шагами человека во всей силе возраста подошел к больному, взял своими белыми тонкими пальцами его свободную руку с зеленого одеяла и, отвернувшись, стал щупать пульс и задумался. Больному дали чего-то выпить, зашевелились около него, потом опять расступились по местам, и богослужение возобновилось. Во время этого перерыва Пьер заметил, что князь Василий вышел из-за своей спинки стула и, с тем же видом, который показывал, что он знает, чтò делает, и что тем хуже для других, ежели они не понимают его, не подошел к больному, а, пройдя мимо его, присоединился к старшей княжне и с нею вместе направился в глубь спальни, к высокой кровати под шелковыми занавесами. От кровати и князь и княжна оба скрылись в заднюю дверь, но перед концом службы один за другим возвратились на свои места. Пьер обратил на это обстоятельство не более внимания, как и на все другие, раз навсегда решив в своем уме, что всё, чтò совершалось перед ним нынешний вечер, было так необходимо нужно.

[¶3] The chanting of the service ceased, and the voice of the priest was heard respectfully congratulating the dying man on having received the sacrament. The dying man lay as lifeless and immovable as before. Around him everyone began to stir: steps were audible and whispers, among which Anna Mikháylovna’s was the most distinct.

> Russian: Звуки церковного пения прекратились, и послышался голос духовного лица, которое почтительно поздравляло больного с принятием таинства. Больной лежал всё так же безжизненно и неподвижно. Вокруг него всё зашевелилось, послышались шаги и шопоты, из которых шопот Анны Михайловны выдавался резче всех.

[¶4] Pierre heard her say:

> Russian: Пьер слышал, как она сказала:

[¶5] “Certainly he must be moved onto the bed; here it will be impossible...”

> Russian: — Непременно надо перенести на кровать, здесь никак нельзя будет...

[¶6] The sick man was so surrounded by doctors, princesses, and servants that Pierre could no longer see the reddish-yellow face with its gray mane—which, though he saw other faces as well, he had not lost sight of for a single moment during the whole service. He judged by the cautious movements of those who crowded round the invalid chair that they had lifted the dying man and were moving him.

> Russian: Больного так обступили доктора, княжны и слуги, что Пьер уже не видал той красно-желтой головы с седою гривой, которая, несмотря на то, что он видел и другие лица, ни на мгновение не выходила у него из вида во всё время службы. Пьер догадался по осторожному движению людей, обступивших кресло, что умирающего поднимали и переносили.

[¶7] “Catch hold of my arm or you’ll drop him!” he heard one of the servants say in a frightened whisper. “Catch hold from underneath. Here!” exclaimed different voices; and the heavy breathing of the bearers and the shuffling of their feet grew more hurried, as if the weight they were carrying were too much for them.

> Russian: — За мою руку держись, уронишь так, — послышался ему испуганный шопот одного из слуг, — снизу... еще один, — говорили голоса, и тяжелые дыхания и переступанья ногами людей стали торопливее, как будто тяжесть, которую они несли, была сверх сил их.

[¶8] As the bearers, among whom was Anna Mikháylovna, passed the young man he caught a momentary glimpse between their heads and backs of the dying man’s high, stout, uncovered chest and powerful shoulders, raised by those who were holding him under the armpits, and of his gray, curly, leonine head. This head, with its remarkably broad brow and cheekbones, its handsome, sensual mouth, and its cold, majestic expression, was not disfigured by the approach of death. It was the same as Pierre remembered it three months before, when the count had sent him to Petersburg. But now this head was swaying helplessly with the uneven movements of the bearers, and the cold listless gaze fixed itself upon nothing.

> Russian: Несущие, в числе которых была и Анна Михайловна, поровнялись с молодым человеком, и ему на мгновение из-за спин и затылков людей показалась высокая, жирная, открытая грудь, тучные плечи больного, приподнятые кверху людьми, державшими его под мышки, и седая курчавая, львиная голова. Голова эта, с необычайно-широким лбом и скулами, красивым чувственным ртом и величественным холодным взглядом, была не обезображена близостью смерти. Она была такая же, какою знал ее Пьер назад тому три месяца, когда граф отпускал его в Петербург. Но голова эта беспомощно покачивалась от неровных шагов несущих, и холодный, безучастный взгляд не знал, на чем остановиться.

[¶9] After a few minutes’ bustle beside the high bedstead, those who had carried the sick man dispersed. Anna Mikháylovna touched Pierre’s hand and said, “Come.” Pierre went with her to the bed on which the sick man had been laid in a stately pose in keeping with the ceremony just completed. He lay with his head propped high on the pillows. His hands were symmetrically placed on the green silk quilt, the palms downward. When Pierre came up the count was gazing straight at him, but with a look the significance of which could not be understood by mortal man. Either this look meant nothing but that as long as one has eyes they must look somewhere, or it meant too much. Pierre hesitated, not knowing what to do, and glanced inquiringly at his guide. Anna Mikháylovna made a hurried sign with her eyes, glancing at the sick man’s hand and moving her lips as if to send it a kiss. Pierre, carefully stretching his neck so as not to touch the quilt, followed her suggestion and pressed his lips to the large boned, fleshy hand. Neither the hand nor a single muscle of the count’s face stirred. Once more Pierre looked questioningly at Anna Mikháylovna to see what he was to do next. Anna Mikháylovna with her eyes indicated a chair that stood beside the bed. Pierre obediently sat down, his eyes asking if he were doing right. Anna Mikháylovna nodded approvingly. Again Pierre fell into the naïvely symmetrical pose of an Egyptian statue, evidently distressed that his stout and clumsy body took up so much room and doing his utmost to look as small as possible. He looked at the count, who still gazed at the spot where Pierre’s face had been before he sat down. Anna Mikháylovna indicated by her attitude her consciousness of the pathetic importance of these last moments of meeting between the father and son. This lasted about two minutes, which to Pierre seemed an hour. Suddenly the broad muscles and lines of the count’s face began to twitch. The twitching increased, the handsome mouth was drawn to one side (only now did Pierre realize how near death his father was), and from that distorted mouth issued an indistinct, hoarse sound. Anna Mikháylovna looked attentively at the sick man’s eyes, trying to guess what he wanted; she pointed first to Pierre, then to some drink, then named Prince Vasíli in an inquiring whisper, then pointed to the quilt. The eyes and face of the sick man showed impatience. He made an effort to look at the servant who stood constantly at the head of the bed.

> Russian: Прошло несколько минут суетни около высокой кровати; люди, несшие больного, разошлись. Анна Михайловна дотронулась до руки Пьера и сказала ему: «Venez». Пьер вместе с нею подошел к кровати, на которой, в праздничной позе, видимо, имевшей отношение к только-что совершенному таинству, был положен больной. Он лежал, высоко опираясь головой на подушки. Руки его были симметрично выложены на зеленом шелковом одеяле ладонями вниз. Когда Пьер подошел, граф глядел прямо на него, но глядел тем взглядом, которого смысл и значение нельзя понять человеку. Или этот взгляд ровно ничего не говорил, как только то, что, покуда есть глаза, надо же глядеть куда-нибудь, или он говорил слишком многое. Пьер остановился, не зная, чтó ему делать, и вопросительно оглянулся на свою руководительницу Анну Михайловну. Анна Михайловна сделала ему торопливый жест глазами, указывая на руку больного и губами посылая ей воздушный поцелуй. Пьер, старательно вытягивая шею, чтобы не зацепить за одеяло, исполнил ее совет и приложился к ширококостной и мясистой руке. Ни рука, ни один мускул лица графа не дрогнули. Пьер опять вопросительно посмотрел на Анну Михайловну, спрашивая теперь, чтó ему делать. Анна Михайловна глазами указала ему на кресло, стоявшее подле кровати. Пьер покорно стал садиться на кресло, глазами продолжая спрашивать, то ли он сделал, чтó нужно. Анна Михайловна одобрительно кивнула головой. Пьер принял опять симметрично-наивное положение египетской статуи, видимо, соболезнуя о том, что неуклюжее и толстое тело его занимало такое большое пространство, и употребляя все душевные силы, чтобы казаться как можно меньше. Он смотрел на графа. Граф смотрел на то место, где находилось лицо Пьера, в то время как он стоял. Анна Михайловна являла в своем выражении сознание трогательной важности этой последней минуты свидания отца с сыном. Это продолжалось две минуты, которые показались Пьеру часом. Вдруг в крупных мускулах и морщинах лица графа появилось содрогание. Содрогание усиливалось, красивый рот покривился (тут только Пьер понял, до какой степени отец его был близок к смерти), из перекривленного рта послышался неясный хриплый звук. Анна Михайловна старательно смотрела в глаза больному и, стараясь угадать, чего было нужно ему, указывала то на Пьера, то на питье, то шопотом вопросительно называла князя Василия, то указывала на одеяло. Глаза и лицо больного выказывали нетерпение. Он сделал усилие, чтобы взглянуть на слугу, который безотходно стоял у изголовья постели.

[¶10] “Wants to turn on the other side,” whispered the servant, and got up to turn the count’s heavy body toward the wall.

> Russian: — На другой бочок перевернуться хотят, — прошептал слуга и поднялся, чтобы переворотить лицом к стене тяжелое тело графа.

[¶11] Pierre rose to help him.

> Russian: Пьер встал, чтобы помочь слуге.

[¶12] While the count was being turned over, one of his arms fell back helplessly and he made a fruitless effort to pull it forward. Whether he noticed the look of terror with which Pierre regarded that lifeless arm, or whether some other thought flitted across his dying brain, at any rate he glanced at the refractory arm, at Pierre’s terror-stricken face, and again at the arm, and on his face a feeble, piteous smile appeared, quite out of keeping with his features, that seemed to deride his own helplessness. At sight of this smile Pierre felt an unexpected quivering in his breast and a tickling in his nose, and tears dimmed his eyes. The sick man was turned on to his side with his face to the wall. He sighed.

> Russian: В то время как графа переворачивали, одна рука его беспомощно завалилась назад, и он сделал напрасное усилие, чтобы перетащить ее. Заметил ли граф тот взгляд ужаса, с которым Пьер смотрел на эту безжизненную руку, или какая другая мысль промелькнула в его умирающей голове в эту минуту, но он посмотрел на непослушную руку, на выражение ужаса в лице Пьера, опять на руку, и на лице его явилась так не шедшая к его чертам слабая, страдальческая улыбка, выражавшая как бы насмешку над своим собственным бессилием. Неожиданно, при виде этой улыбки, Пьер почувствовал содрогание в груди, щипанье в носу, и слезы затуманили его зрение. Больного перевернули на бок к стене. Он вздохнул.

[¶13] “He is dozing,” said Anna Mikháylovna, observing that one of the princesses was coming to take her turn at watching. “Let us go.”

> Russian: — Il est assoupi, — сказала Анна Михайловна, заметив приходившую на смену княжну. — Allons.

[¶14] Pierre went out.

> Russian: Пьер вышел.