On receiving command of the armies Kutúzov remembered Prince Andrew and sent an order for him to report at headquarters.
Приняв командованье над армиями, Кутузов вспомнил, о князе Андрее и послал ему приказание прибыть в главную квартиру.
Prince Andrew arrived at Tsárevo-Zaymíshche on the very day and at the very hour that Kutúzov was reviewing the troops for the first time. He stopped in the village at the priest’s house in front of which stood the commander in chief’s carriage, and he sat down on the bench at the gate awaiting his Serene Highness, as everyone now called Kutúzov. From the field beyond the village came now sounds of regimental music and now the roar of many voices shouting “Hurrah!” to the new commander in chief. Two orderlies, a courier and a major-domo, stood near by, some ten paces from Prince Andrew, availing themselves of Kutúzov’s absence and of the fine weather. A short, swarthy lieutenant colonel of hussars with thick mustaches and whiskers rode up to the gate and, glancing at Prince Andrew, inquired whether his Serene Highness was putting up there and whether he would soon be back.
Князь Андрей приехал в Царево-Займище в тот самый день и в то самое время дня, когда Кутузов делал первый смотр войскам. Князь Андрей остановился в деревне у дома священника, у которого стоял экипаж главнокомандующего, и сел на лавочке у ворот, ожидая светлейшего, как все называли теперь Кутузова. На поле за деревней слышны были то звуки полковой музыки, то рев огромного количества голосов кричавших: «ура!» новому главнокомандующему. Тут же у ворот, шагах в 10-ти от князя Андрея, пользуясь отсутствием князя и прекрасною погодой, стояли два денщика, курьер и дворецкий. Черноватый, обросший усами и бакенбардами, маленький гусарский подполковник подъехал к воротам и, взглянув на князя Андрея, спросил: здесь ли стоит светлейший и скоро ли он будет?
Prince Andrew replied that he was not on his Serene Highness’ staff but was himself a new arrival. The lieutenant colonel turned to a smart orderly, who, with the peculiar contempt with which a commander in chief’s orderly speaks to officers, replied:
Князь Андрей сказал, что он не принадлежит к штабу светлейшего и тоже приезжий. Гусарский подполковник обратился к нарядному денщику, и денщик главнокомандующего сказал ему с тою особенною презрительностью, с которою говорят денщики главнокомандующих с офицерами:
“What? His Serene Highness? I expect he’ll be here soon. What do you want?”
— Чтò светлейший? Должно быть сейчас будет. Вам чтó?
The lieutenant colonel of hussars smiled beneath his mustache at the orderly’s tone, dismounted, gave his horse to a dispatch runner, and approached Bolkónski with a slight bow. Bolkónski made room for him on the bench and the lieutenant colonel sat down beside him.
Гусарский подполковник усмехнулся в усы на тон денщика, слез с лошади, отдал ее вестовому и подошел к Болконскому, слегка поклонившись ему. Болконский посторонился на лавке. Гусарский подполковник сел подле него.
“You’re also waiting for the commander in chief?” said he. “They say he weceives evewyone, thank God!... It’s awful with those sausage eaters! Ermólov had weason to ask to be pwomoted to be a German! Now p’waps Wussians will get a look in. As it was, devil only knows what was happening. We kept wetweating and wetweating. Did you take part in the campaign?” he asked.
— Тоже дожидаетесь главнокомандующего? — заговорил гусарский подполковник. — Говорят всем доступен, слава Богу. А то с колбасниками беда! Не даром Ермолов в немцы просился. Теперь авось и русским говорить можно будет. А то чорт знает, чтó делали. Всё отступали — всё отступали. Вы делали поход? — спросил он.
“I had the pleasure,” replied Prince Andrew, “not only of taking part in the retreat but of losing in that retreat all I held dear—not to mention the estate and home of my birth—my father, who died of grief. I belong to the province of Smolénsk.”
— Имел удовольствие, — отвечал князь Андреи, — не только участвовать в отступлении, но и потерять в этом отступлении все, чтò имел дорогого, не говоря об именьях и родном доме... отца, который умер с горя. Я смоленский.
“Ah? You’re Pwince Bolkónski? Vewy glad to make your acquaintance! I’m Lieutenant Colonel Denísov, better known as ‘Váska,’” said Denísov, pressing Prince Andrew’s hand and looking into his face with a particularly kindly attention. “Yes, I heard,” said he sympathetically, and after a short pause added: “Yes, it’s Scythian warfare. It’s all vewy well—only not for those who get it in the neck. So you are Pwince Andwew Bolkónski?” He swayed his head. “Vewy pleased, Pwince, to make your acquaintance!” he repeated again, smiling sadly, and he again pressed Prince Andrew’s hand.
— А?.. Вы князь Болконский? Очень рад познакомиться: подполковник Денисов, более известный под именем Васьки, — сказал Денисов, пожимая руку князя Андрея и с особенно-добрым вниманием вглядываясь в лицо Болконского. — Да, я слышал, — сказал он с сочувствием, и помолчав немного, продолжал: — Вот и скифская война. Это всё хорошо, только не для тех, кто своими боками отдувается. А вы князь Андрей Болконский? — Он покачал головой. — Очень рад. князь, очень рад познакомиться, — прибавил он опять с грустною улыбкой, пожимая ему руку.
Prince Andrew knew Denísov from what Natásha had told him of her first suitor. This memory carried him sadly and sweetly back to those painful feelings of which he had not thought lately, but which still found place in his soul. Of late he had received so many new and very serious impressions—such as the retreat from Smolénsk, his visit to Bald Hills, and the recent news of his father’s death—and had experienced so many emotions, that for a long time past those memories had not entered his mind, and now that they did, they did not act on him with nearly their former strength. For Denísov, too, the memories awakened by the name of Bolkónski belonged to a distant, romantic past, when after supper and after Natásha’s singing he had proposed to a little girl of fifteen without realizing what he was doing. He smiled at the recollection of that time and of his love for Natásha, and passed at once to what now interested him passionately and exclusively. This was a plan of campaign he had devised while serving at the outposts during the retreat. He had proposed that plan to Barclay de Tolly and now wished to propose it to Kutúzov. The plan was based on the fact that the French line of operation was too extended, and it proposed that instead of, or concurrently with, action on the front to bar the advance of the French, we should attack their line of communication. He began explaining his plan to Prince Andrew.
Князь Андрей знал Денисова по рассказам Наташи о ее первом женихе. Это воспоминанье и сладко и больно перенесло его теперь к тем болезненным ощущениям, о которых он последнее время давно уже не думал, но которые всё-таки были в его душе. В последнее время столько других и таких серьезных впечатлений, как оставление Смоленска, его приезд в Лысые Горы, недавнее известие о смерти отца, — столько ощущений было испытано им, что эти воспоминания уже давно не приходили ему, и когда пришли, далеко не подействовали на него с прежнею силой. И для Денисова тот ряд воспоминаний, которые вызвало имя Болконского, было далекое, поэтическое прошедшее, когда он, после ужина и пения Наташи, сам не зная как, сделал предложение пятнадцати-летней девочке. Он улыбнулся воспоминаниям того времени и своей любви к Наташе и тотчас же перешел к тому, что страстно и исключительно теперь занимало его. Это был план кампании, который он придумал, служа во время отступления на аванпостах. Он представлял этот план Барклаю-де-Толли, и теперь намерен был представить его Кутузову. План основывался на том, что операционная линия французов слишком растянута и что вместо того или вместе с тем, чтобы действовать с фронта, загораживая дорогу французам, нужно было действовать на их сообщения. Он начал разъяснять свой план князю Андрею.
“They can’t hold all that line. It’s impossible. I will undertake to bweak thwough. Give me five hundwed men and I will bweak the line, that’s certain! There’s only one way—guewilla warfare!”
— Они не могут удержать всей этой линии. Это невозможно, я отвечаю, что прорву их; дайте мне 500 человек, я разорву их, это верно! Одна система — партизанская.
Denísov rose and began gesticulating as he explained his plan to Bolkónski. In the midst of his explanation shouts were heard from the army, growing more incoherent and more diffused, mingling with music and songs and coming from the field where the review was held. Sounds of hoofs and shouts were nearing the village.
Денисов встал и, делая жесты, излагал свой план Болконскому. В средине его изложения крики армии, более нескладные, более распространенные и сливающиеся с музыкой и песнями, послышались на месте смотра. На деревне послышался топот и крики.
“He’s coming! He’s coming!” shouted a Cossack standing at the gate. Bolkónski and Denísov moved to the gate, at which a knot of soldiers (a guard of honor) was standing, and they saw Kutúzov coming down the street mounted on a rather small sorrel horse. A huge suite of generals rode behind him. Barclay was riding almost beside him, and a crowd of officers ran after and around them shouting, “Hurrah!”
— Сам едет, — крикнул казак, стоявший у ворот, — едет! Болконский и Денисов подвинулись к воротам, у которых стояла кучка солдат (почетный караул) и увидали подвигавшегося по улице Кутузова, верхом на невысокой гнедой лошадке. Огромная свита генералов ехала за ним. Барклай ехал почти рядом; толпа офицеров бежала за ними и вокруг них и кричала: «ура!»
His adjutants galloped into the yard before him. Kutúzov was impatiently urging on his horse, which ambled smoothly under his weight, and he raised his hand to his white Horse Guard’s cap with a red band and no peak, nodding his head continually. When he came up to the guard of honor, a fine set of Grenadiers mostly wearing decorations, who were giving him the salute, he looked at them silently and attentively for nearly a minute with the steady gaze of a commander and then turned to the crowd of generals and officers surrounding him. Suddenly his face assumed a subtle expression, he shrugged his shoulders with an air of perplexity.
Вперед его во двор проскакали адъютанты. Кутузов, нетерпеливо подталкивая свою лошадь, плывшую иноходью под его тяжестью, и беспрестанно кивая головой, прикладывал руку к белой кавалергардской (с красным околышем и без козырька) фуражке, которая была на нем. Подъехав к почетному караулу молодцов-гренадеров, большею частью кавалеров, отдававших ему честь, он с минуту молча, внимательно посмотрел на них начальническим упорным взглядом и обернулся к толпе генералов и офицеров, стоявших вокруг него. Лицо его вдруг приняло тонкое выражение; он вздернул плечами с жестом недоумения.
“And with such fine fellows to retreat and retreat! Well, good-by, General,” he added, and rode into the yard past Prince Andrew and Denísov.
— И с такими молодцами всё отступать и отступать! — сказал он. — Ну, до свиданья, генерал, — прибавил он и тронул лошадь в ворота мимо князя Андрея и Денисова.
“Hurrah! hurrah! hurrah!” shouted those behind him.
— Ура! ура! ура! — кричали сзади его.
Since Prince Andrew had last seen him Kutúzov had grown still more corpulent, flaccid, and fat. But the bleached eyeball, the scar, and the familiar weariness of his expression were still the same. He was wearing the white Horse Guard’s cap and a military overcoat with a whip hanging over his shoulder by a thin strap. He sat heavily and swayed limply on his brisk little horse.
С тех пор, как не видал его князь Андрей, Кутузов еще потолстел, обрюзг и оплыл жиром. Но знакомые ему белый глаз и рана, и выражение усталости в его лице и фигуре были те же. Он был одет в мундирный сюртук (плеть на тонком ремне висела через плечо), и тяжело расплываясь и раскачиваясь, сидел на своей бодрой лошадке.
“Whew... whew... whew!” he whistled just audibly as he rode into the yard. His face expressed the relief of relaxed strain felt by a man who means to rest after a ceremony. He drew his left foot out of the stirrup and, lurching with his whole body and puckering his face with the effort, raised it with difficulty onto the saddle, leaned on his knee, groaned, and slipped down into the arms of the Cossacks and adjutants who stood ready to assist him.
— Фю... фю... фю... — засвистал он чуть слышно, въезжая на двор. На лице его выражалась радость успокоения человека, намеревающегося отдохнуть после представительства. Он вынул левую ногу из стремени, повалившись всем телом и поморщившись от усилия, с трудом занес ее на седло, облокотился коленкой, крякнул и спустился на руки к казакам и адъютантам, поддерживавшим его.
He pulled himself together, looked round, screwing up his eyes, glanced at Prince Andrew, and, evidently not recognizing him, moved with his waddling gait to the porch. “Whew... whew... whew!” he whistled, and again glanced at Prince Andrew. As often occurs with old men, it was only after some seconds that the impression produced by Prince Andrew’s face linked itself up with Kutúzov’s remembrance of his personality.
Он оправился, оглянулся своими сощуренными глазами и, взглянув на князя Андрея, видимо не узнав его, зашагал своею ныряющею походкой к крыльцу. — Фю... фю... фю, — просвистал он, и опять оглянулся на князя Андрея. Впечатление лица князя Андрея, только после нескольких секунд (как это часто бывает у стариков), связалось с воспоминанием о его личности.
“Ah, how do you do, my dear prince? How do you do, my dear boy? Come along...” said he, glancing wearily round, and he stepped onto the porch which creaked under his weight. He unbuttoned his coat and sat down on a bench in the porch.
— А здравствуй, князь, здравствуй, голубчик, пойдем... — устало проговорил он, оглядываясь, и тяжело вошел на скрипящее под его тяжестью крыльцо. Он расстегнулся и сел на лавочку, стоявшую на крыльце.
“And how’s your father?”
— Ну чтó отец?
“I received news of his death, yesterday,” replied Prince Andrew abruptly.
— Вчера получил известие о его кончине, — коротко сказал князь Андрей.
Kutúzov looked at him with eyes wide open with dismay and then took off his cap and crossed himself: “May the kingdom of Heaven be his! God’s will be done to us all!” He sighed deeply, his whole chest heaving, and was silent for a while. “I loved him and respected him, and sympathize with you with all my heart.” He embraced Prince Andrew, pressing him to his fat breast, and for some time did not let him go. When he released him Prince Andrew saw that Kutúzov’s flabby lips were trembling and that tears were in his eyes. He sighed and pressed on the bench with both hands to raise himself.
Кутузов испуганно-открытыми глазами посмотрел на князя Андрея, потом снял фуражку и перекрестился: «Царство ему небесное! Да будет воля Божия над всеми нами!» Он тяжело, всею грудью вздохнул и помолчал. «Я его любил и уважал и сочувствую тебе всею душой». Он обнял князя Андрея, прижал его к своей жирной груди и долго не отпускал от себя. Когда он отпустил его, князь Андрей увидал, что расплывшие губы Кутузова дрожали, и на глазах были слезы. Он вздохнул и взялся обеими руками за лавку, чтобы встать.
“Come! Come with me, we’ll have a talk,” said he. But at that moment Denísov, no more intimidated by his superiors than by the enemy, came with jingling spurs up the steps of the porch, despite the angry whispers of the adjutants who tried to stop him. Kutúzov, his hands still pressed on the seat, glanced at him glumly. Denísov, having given his name, announced that he had to communicate to his Serene Highness a matter of great importance for their country’s welfare. Kutúzov looked wearily at him and, lifting his hands with a gesture of annoyance, folded them across his stomach, repeating the words: “For our country’s welfare? Well, what is it? Speak!” Denísov blushed like a girl (it was strange to see the color rise in that shaggy, bibulous, time-worn face) and boldly began to expound his plan of cutting the enemy’s lines of communication between Smolénsk and Vyázma. Denísov came from those parts and knew the country well. His plan seemed decidedly a good one, especially from the strength of conviction with which he spoke. Kutúzov looked down at his own legs, occasionally glancing at the door of the adjoining hut as if expecting something unpleasant to emerge from it. And from that hut, while Denísov was speaking, a general with a portfolio under his arm really did appear.
— Пойдем, пойдем ко мне, поговорим, — сказал он; но в это время Денисов, так же мало робевший перед начальством, как и перед неприятелем, несмотря на то, что адъютанты у крыльца сердитым шопотом останавливали его, смело, стуча шпорами по ступенькам, вошел на крыльцо. Кутузов, оставив руки упертыми на лавку, недовольно смотрел на Денисова. Денисов, назвав себя, объявил, что имеет сообщить его светлости дело большой важности для блага отечества. Кутузов усталым взглядом стал смотреть на Денисова и досадливым жестом, приняв руки и сложив их на животе, повторил: «Для блага отечества? Ну чтό такое? Говори». Денисов покраснел как девушка (так странно было видеть краску на этом усатом, старом и пьяном лице) и смело начал излагать свой план разрезания операционной линии неприятеля между Смоленском и Вязьмой. Денисов жил в этих краях и знал хорошо местность. План его казался несомненно хорошим, в особенности но той силе убеждения, которая была в его словах. Кутузов смотрел себе на ноги и изредка оглядывался на двор соседней избы, как будто он ждал чего-то неприятного оттуда. Из избы, на которую он смотрел, действительно во время речи Денисова, показался генерал с портфелем под мышкой.
“What?” said Kutúzov, in the midst of Denísov’s explanations, “are you ready so soon?”
— Чтó? — в середине изложения Денисова проговорил Кутузов, — уже готовы?
“Ready, your Serene Highness,” replied the general. Kutúzov swayed his head, as much as to say: “How is one man to deal with it all?” and again listened to Denísov.
— Готов, ваша светлость, — сказал генерал. Кутузов покачал головой, как бы говоря: «как это всё успеть одному человеку», и продолжал слушать Денисова.
“I give my word of honor as a Wussian officer,” said Denísov, “that I can bweak Napoleon’s line of communication!”
— Даю честное благородное слово русского офицера, — говорил Денисов, — что я разорву сообщения Наполеона.
“What relation are you to Intendant General Kiríl Andréevich Denísov?” asked Kutúzov, interrupting him.
— Тебе Кирилл Андреевич Денисов, обер-интендант, как приходится? — перебил его Кутузов.
“He is my uncle, your Sewene Highness.”
— Дядя родной, ваша светлость.
“Ah, we were friends,” said Kutúzov cheerfully. “All right, all right, friend, stay here at the staff and tomorrow we’ll have a talk.” With a nod to Denísov he turned away and put out his hand for the papers Konovnítsyn had brought him.
— О! приятели были, — весело сказал Кутузов. — Хорошо, хорошо, голубчик, оставайся тут при штабе, завтра поговорим, — Кивнув головой Денисову, он отвернулся и протянул руку к бумагам, которые принес ему Коновницын.
“Would not your Serene Highness like to come inside?” said the general on duty in a discontented voice, “the plans must be examined and several papers have to be signed.” An adjutant came out and announced that everything was in readiness within. But Kutúzov evidently did not wish to enter that room till he was disengaged. He made a grimace....
— Не угодно ли вашей светлости пожаловать в комнаты, — недовольным голосом сказал дежурный генерал: — необходимо рассмотреть планы и подписать некоторые бумаги. — Вышедший из двери адъютант доложил, что в квартире всё было готово. Но Кутузову видимо, хотелось войти в комнаты уже свободным. Он поморщился...
“No, tell them to bring a small table out here, my dear boy. I’ll look at them here,” said he. “Don’t go away,” he added, turning to Prince Andrew, who remained in the porch and listened to the general’s report.
— Нет, вели подать, голубчик, сюда столик, я тут посмотрю,— сказал он. — Ты не уходи, — прибавил он, обращаясь к князю Андрею. Князь Андрей остался на крыльце, слушая дежурного генерала.
While this was being given, Prince Andrew heard the whisper of a woman’s voice and the rustle of a silk dress behind the door. Several times on glancing that way he noticed behind that door a plump, rosy, handsome woman in a pink dress with a lilac silk kerchief on her head, holding a dish and evidently awaiting the entrance of the commander in chief. Kutúzov’s adjutant whispered to Prince Andrew that this was the wife of the priest whose home it was, and that she intended to offer his Serene Highness bread and salt. “Her husband has welcomed his Serene Highness with the cross at the church, and she intends to welcome him in the house.... She’s very pretty,” added the adjutant with a smile. At those words Kutúzov looked round. He was listening to the general’s report—which consisted chiefly of a criticism of the position at Tsárevo-Zaymíshche—as he had listened to Denísov, and seven years previously had listened to the discussion at the Austerlitz council of war. He evidently listened only because he had ears which, though there was a piece of tow in one of them, could not help hearing; but it was evident that nothing the general could say would surprise or even interest him, that he knew all that would be said beforehand, and heard it all only because he had to, as one has to listen to the chanting of a service of prayer. All that Denísov had said was clever and to the point. What the general was saying was even more clever and to the point, but it was evident that Kutúzov despised knowledge and cleverness, and knew of something else that would decide the matter—something independent of cleverness and knowledge. Prince Andrew watched the commander in chief’s face attentively, and the only expression he could see there was one of boredom, curiosity as to the meaning of the feminine whispering behind the door, and a desire to observe propriety. It was evident that Kutúzov despised cleverness and learning and even the patriotic feeling shown by Denísov, but despised them not because of his own intellect, feelings, or knowledge—he did not try to display any of these—but because of something else. He despised them because of his old age and experience of life. The only instruction Kutúzov gave of his own accord during that report referred to looting by the Russian troops. At the end of the report the general put before him for signature a paper relating to the recovery of payment from army commanders for green oats mown down by the soldiers, when landowners lodged petitions for compensation.
Во время доклада, за входною дверью князь Андрей слышал женское шептанье и хрустение женского шелкового платья. Несколько раз, взглянув по тому направлению, он замечал за дверью, в розовом платье и лиловом шелковом платке на голове, полную, румяную и красивую женщину с блюдом, которая очевидно ожидала входа главнокомандующего. Адъютант Кутузова шопотом объяснил князю Андрею, что это была хозяйка дома, попадья, которая намеревалась подать хлеб-соль его светлости. Муж ее встретил светлейшего с крестом в церкви, а она дома... «Очень хорошенькая», прибавил адъютант с улыбкой. Кутузов оглянулся на эти слова. Кутузов слушал доклад дежурного генерала (главным предметом которого была критика позиции при Цареве-Займище), так же, как он слушал Денисова, так же, как он слушал семь лет тому назад прения Аустерлицкого военного совета. Он очевидно слушал только от того, что у него были уши, которые, несмотря на то что в одном из них был морской канат, не могли не слышать; но очевидно было, что ничто из того, что мог сказать ему дежурный генерал, не могло не только удивить или заинтересовать его, но что он знал вперед всё, что ему скажут и слушал всё это только потому, что надо прослушать, как надо прослушать поющийся молебен. Всё, чтò говорил Денисов, было дельно и умно. То, чтò говорил дежурный генерал, было еще дельнее и умнее, но очевидно было, что Кутузов презирал и знание и ум, и знал что-то другое, что должно было решить дело, — что-то другое, независимое от ума и знания. Князь Андрей внимательно следил за выражением лица главнокомандующего, и единственное выражение, которое он мог заметить в нем, было выражение скуки, любопытства к тому, чтò такое означал женский шопот за дверью, и желание соблюсти приличие. Очевидно было, что Кутузов презирал ум и знание и даже патриотическое чувство, которое выказывал Денисов, но презирал не умом, не чувством, не знанием (потому что он и не старался выказывать их), а он презирал их чем-то другим. Он презирал их своей старостью, своею опытностью жизни. Одно распоряжение, которое от себя в этот доклад сделал Кутузов, относилось до мародерства русских войск. Дежурный генерал, в конце доклада представил светлейшему к подписи бумагу о взыскании с армейских начальников по прошению помещика за скошенный зеленый овес.
After hearing the matter, Kutúzov smacked his lips together and shook his head.
Кутузов зачмокал губами, и закачал головой, выслушав это дело.
“Into the stove... into the fire with it! I tell you once for all, my dear fellow,” said he, “into the fire with all such things! Let them cut the crops and burn wood to their hearts’ content. I don’t order it or allow it, but I don’t exact compensation either. One can’t get on without it. ‘When wood is chopped the chips will fly.’” He looked at the paper again. “Oh, this German precision!” he muttered, shaking his head.
— В печку... в огонь! И раз навсегда тебе говорю, голубчик, — сказал он, — все эти дела в огонь. Пускай косят хлеба и жгут дрова на здоровье. Я этого не приказываю и не позволяю, но и взыскивать не могу. Без этого нельзя. Дрова рубят — щепки летят. — Он взглянул еще раз на бумагу — О, аккуратность немецкая! — проговорил он, качая головой.