--- title: "War and Peace · Война и мир" author: "Leo Tolstoy" translator: "Louise and Aylmer Maude" title_ru: "Война и мир" author_ru: "Лев Толстой" languages: [ru, en] shelf: "Literature" section: 202 of 360 url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/202/ cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 202. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/202/" --- # War and Peace · Война и мир *Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude* Russian: Война и мир, Лев Толстой Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French. ## 202. Book Ten · Chapter XVII Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/202/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/202/#p-N [¶0] After the Emperor had left Moscow, life flowed on there in its usual course, and its course was so very usual that it was difficult to remember the recent days of patriotic elation and ardor, hard to believe that Russia was really in danger and that the members of the English Club were also sons of the Fatherland ready to sacrifice everything for it. The one thing that recalled the patriotic fervor everyone had displayed during the Emperor’s stay was the call for contributions of men and money, a necessity that as soon as the promises had been made assumed a legal, official form and became unavoidable. > Russian: После отъезда государя из Москвы, московская жизнь потекла прежним обычным порядком, и течение этой жизни было так обычно, что трудно было вспомнить о бывших днях патриотического восторга и увлечения, и трудно было верить, что действительно Россия в опасности и что члены Английского клуба суть вместе с тем и сыны отечества, готовые для него на всякую жертву. Одно, чтò напоминало о бывшем во время пребывания государя в Москве общем восторженно-патриотическом настроении, было требование пожертвований людьми и деньгами, которые, как скоро они были сделаны, облеклись в законную, официальную форму и казались неизбежны. [¶1] With the enemy’s approach to Moscow, the Moscovites’ view of their situation did not grow more serious but on the contrary became even more frivolous, as always happens with people who see a great danger approaching. At the approach of danger there are always two voices that speak with equal power in the human soul: one very reasonably tells a man to consider the nature of the danger and the means of escaping it; the other, still more reasonably, says that it is too depressing and painful to think of the danger, since it is not in man’s power to foresee everything and avert the general course of events, and it is therefore better to disregard what is painful till it comes, and to think about what is pleasant. In solitude a man generally listens to the first voice, but in society to the second. So it was now with the inhabitants of Moscow. It was long since people had been as gay in Moscow as that year. > Russian: С приближением неприятеля к Москве, взгляд москвичей на свое положение не только не делался серьезнее, но напротив еще легкомысленнее, как это всегда бывает с людьми, которые видят приближающуюся большую опасность. При приближении опасности, всегда два голоса одинаково сильно говорят в душе человека: один весьма разумно говорит о том, чтобы человек обдумал самое свойство опасности и средства для избавления от нее; другой еще разумнее говорит, что слишком тяжело и мучительно думать об опасности, тогда как предвидеть всё и спастись от общего хода дела не во власти человека, и потому лучше отвернуться от тяжелого, до тех пор, пока оно не наступило, и думать о приятном. В одиночестве человек большею частью отдается первому голосу, в обществе напротив — второму. Так было и теперь с жителями Москвы. Давно так не веселились в Москве, как этот год. [¶2] Rostopchín’s broadsheets, headed by woodcuts of a drink shop, a potman, and a Moscow burgher called Karpúshka Chigírin, “who—having been a militiaman and having had rather too much at the pub—heard that Napoleon wished to come to Moscow, grew angry, abused the French in very bad language, came out of the drink shop, and, under the sign of the eagle, began to address the assembled people,” were read and discussed, together with the latest of Vasíli Lvóvich Púshkin’s bouts rimés. > Russian: Растопчинские афишки с изображением вверху питейного дома, целовальника и московского мещанина Карпушки Чигирина, который, быв в ратниках и выпив лишний крючок на тычке, услыхал, будто Бонапарт хочет итти на Москву, рассердился, разругал скверными словами всех французов, вышел из питейного дома и заговорил под орлом собравшемуся народу, читались и обсуживались наравне с последним буриме Василия Львовича Пушкина. [¶3] In the corner room at the Club, members gathered to read these broadsheets, and some liked the way Karpúshka jeered at the French, saying: “They will swell up with Russian cabbage, burst with our buckwheat porridge, and choke themselves with cabbage soup. They are all dwarfs and one peasant woman will toss three of them with a hayfork.” Others did not like that tone and said it was stupid and vulgar. It was said that Rostopchín had expelled all Frenchmen and even all foreigners from Moscow, and that there had been some spies and agents of Napoleon among them; but this was told chiefly to introduce Rostopchín’s witty remark on that occasion. The foreigners were deported to Nízhni by boat, and Rostopchín had said to them in French: “Rentrez en vous-mêmes; entrez dans la barque, et n’en faites pas une barque de Charon.” * There was talk of all the government offices having been already removed from Moscow, and to this Shinshín’s witticism was added—that for that alone Moscow ought to be grateful to Napoleon. It was said that Mamónov’s regiment would cost him eight hundred thousand rubles, and that Bezúkhov had spent even more on his, but that the best thing about Bezúkhov’s action was that he himself was going to don a uniform and ride at the head of his regiment without charging anything for the show. > Russian: В клубе, в угловой комнате, собирались читать эти афиши, и некоторым нравилось, как Карпушка подтрунивал над французами, говоря, что они от капусты раздуются, от каши перелопаются, от щей задохнутся, что они все карлики, и что их троих одна баба вилами закинет. Некоторые не одобряли этого тона и говорили, что это пошло и глупо. Рассказывали о том, что французов и даже всех иностранцев Растопчин выслал из Москвы, что между ними шпионы и агенты Наполеона; но рассказывали это преимущественно для того, чтобы при этом случае передать остроумные слова, сказанные Растопчиным при их отправлении. Иностранцев отправляли на барке в Нижний, и Растопчин сказал им: «Rentrez en vous même, entrez dans la barque et n'en faites pas une barque de Charon. Рассказывали, что уже выслали из Москвы все присутственные места и тут же прибавляли шутку Шиншина, что за это одно Москва должна быть благодарна Наполеону. Рассказывали, что Мамонову его полк будет стоить 800 тысяч, что Безухов еще больше затратил на своих ратников, но что лучше всего в поступке Безухова то, что он сам оденется в мундир и поедет верхом перед полком и ничего не будет брать за места с тех, которые будут смотреть на пего. [¶4] * “Think it over; get into the barque, and take care not to make it a barque of Charon.” “You don’t spare anyone,” said Julie Drubetskáya as she collected and pressed together a bunch of raveled lint with her thin, beringed fingers. > Russian: — Вы никому не делаете милости, — сказала Жюли Друбецкая, собирая и прижимая кучку нащипанной корпии тонкими пальцами, покрытыми кольцами. [¶5] Julie was preparing to leave Moscow next day and was giving a farewell soiree. > Russian: Жюли собиралась на другой день уезжать из Москвы и делала прощальный вечер. [¶6] “Bezúkhov est ridicule, but he is so kind and good-natured. What pleasure is there to be so caustique?” > Russian: — Безухов est ridicule, но он так добр, так мил. Чтò за удовольствие быть так caustique? [¶7] “A forfeit!” cried a young man in militia uniform whom Julie called “mon chevalier,” and who was going with her to Nízhni. > Russian: — Штраф! — сказал молодой человек в ополченском мундире, которого Жюли называла: «mon chevalier», и который с нею вместе ехал в Нижний. [¶8] In Julie’s set, as in many other circles in Moscow, it had been agreed that they would speak nothing but Russian and that those who made a slip and spoke French should pay fines to the Committee of Voluntary Contributions. > Russian: В обществе Жюли, как и во многих обществах Москвы, было положено говорить только по-русски, и те, которые ошибались, говоря французские слова, платили штраф в пользу комитета пожертвований. [¶9] “Another forfeit for a Gallicism,” said a Russian writer who was present. “‘What pleasure is there to be’ is not Russian!” > Russian: — Другой штраф за галлицизм, — сказал русский писатель, бывший в гостиной. — «Удовольствие быть» — не по-русски. [¶10] “You spare no one,” continued Julie to the young man without heeding the author’s remark. “For caustique—I am guilty and will pay, and I am prepared to pay again for the pleasure of telling you the truth. For Gallicisms I won’t be responsible,” she remarked, turning to the author: “I have neither the money nor the time, like Prince Galítsyn, to engage a master to teach me Russian!” “Ah, here he is!” she added. “Quand on... No, no,” she said to the militia officer, “you won’t catch me. Speak of the sun and you see its rays!” and she smiled amiably at Pierre. “We were just talking of you,” she said with the facility in lying natural to a society woman. “We were saying that your regiment would be sure to be better than Mamónov’s.” > Russian: — Вы никому не делаете милости, — продолжала Жюли к ополченцу, не обращая внимания на замечание сочинителя. За caustique виновата, — сказала она, — и плачу, но за удовольствие сказать вам правду я готова еще заплатить; за галлицизмы не отвечаю, — обратилась она к сочинителю: — у меня нет ни денег, ни времени, как у князя Голицына, взять учителя и учиться по-русски. А, вот и он, — сказала Жюли.— Quand on... Нет, нет, — обратилась она к ополченцу, — не поймаете. Когда говорят про солнце — видят его лучи, — сказала хозяйка, любезно улыбаясь Пьеру. — Мы только говорили о вас, — с свойственною светским женщинам свободой лжи, сказала Жюли. — Мы говорили, что ваш полк верно будет лучше Мамоновского. [¶11] “Oh, don’t talk to me of my regiment,” replied Pierre, kissing his hostess’ hand and taking a seat beside her. “I am so sick of it.” > Russian: — Ах, не говорите мне про мой полк, — отвечал Пьер, целуя руку хозяйки и садясь подле нее. — Он мне так надоел! [¶12] “You will, of course, command it yourself?” said Julie, directing a sly, sarcastic glance toward the militia officer. > Russian: — Вы ведь верно сами будете командовать им? — сказала Жюли, хитро и насмешливо переглянувшись с ополченцем. [¶13] The latter in Pierre’s presence had ceased to be caustic, and his face expressed perplexity as to what Julie’s smile might mean. In spite of his absent-mindedness and good nature, Pierre’s personality immediately checked any attempt to ridicule him to his face. > Russian: Ополченец в присутствии Пьера был уже не так caustique, и в лице его выразилось недоуменье к тому, чтò означала улыбка Жюли. Несмотря на свою рассеянность и добродушие, личность Пьера прекращала тотчас же всякие попытки на насмешку в его присутствии. [¶14] “No,” said Pierre, with a laughing glance at his big, stout body. “I should make too good a target for the French, besides I am afraid I should hardly be able to climb onto a horse.” > Russian: — Нет, — смеясь отвечал Пьер, оглядывая свое большое, толстое тело. — В меня слишком легко попасть французам, да я и боюсь, что не влезу на лошадь... [¶15] Among those whom Julie’s guests happened to choose to gossip about were the Rostóvs. > Russian: В числе перебираемых лиц для предмета разговора, общество Жюли попало на Ростовых. [¶16] “I hear that their affairs are in a very bad way,” said Julie. “And he is so unreasonable, the count himself I mean. The Razumóvskis wanted to buy his house and his estate near Moscow, but it drags on and on. He asks too much.” > Russian: — Очень, говорят, плохи дела их, — сказала Жюли. — И он так бестолков — сам граф. Разумовские хотели купить его дом и подмосковную, и всё это тянется. Он дорожится. [¶17] “No, I think the sale will come off in a few days,” said someone. “Though it is madness to buy anything in Moscow now.” > Russian: — Нет, кажется на-днях состоится продажа, — сказал кто-то. — Хотя теперь и безумно покупать что-нибудь в Москве. [¶18] “Why?” asked Julie. “You don’t think Moscow is in danger?” > Russian: — Отчего? — сказала Жюли. — Неужели вы думаете, что есть опасность для Москвы? [¶19] “Then why are you leaving?” > Russian: — Отчего же вы едете? [¶20] “I? What a question! I am going because... well, because everyone is going: and besides—I am not Joan of Arc or an Amazon.” > Russian: — Я? Вот странно. Я еду, потому... ну потому, что все едут, и потом я не Иоанна д’Арк и не Амазонка. [¶21] “Well, of course, of course! Let me have some more strips of linen.” > Russian: — Ну, да, да, дайте мне еще тряпочек. [¶22] “If he manages the business properly he will be able to pay off all his debts,” said the militia officer, speaking of Rostóv. > Russian: — Ежели он сумеет повести дела, он может заплатить все долги, — продолжал ополченец про Ростова. [¶23] “A kindly old man but not up to much. And why do they stay on so long in Moscow? They meant to leave for the country long ago. Natalie is quite well again now, isn’t she?” Julie asked Pierre with a knowing smile. > Russian: — Добрый старик, но очень pauvre sire. И зачем они живут так долго? Они давно хотели ехать в деревню. Натали, кажется, здорова теперь? — хитро улыбаясь спросила Жюли у Пьера. [¶24] “They are waiting for their younger son,” Pierre replied. “He joined Obolénski’s Cossacks and went to Bélaya Tsérkov where the regiment is being formed. But now they have had him transferred to my regiment and are expecting him every day. The count wanted to leave long ago, but the countess won’t on any account leave Moscow till her son returns.” > Russian: — Они ждут меньшого сына, — сказал Пьер. — Он поступил в казаки Оболенского и поехал в Белую Церковь. Там формируется полк. А теперь они перевели его в мой полк и ждут каждый день. Граф давно хотел ехать, но графиня ни за чтò несогласна выехать из Москвы, пока не приедет сын. [¶25] “I met them the day before yesterday at the Arkhárovs’. Natalie has recovered her looks and is brighter. She sang a song. How easily some people get over everything!” > Russian: — Я их третьего дня видела у Архаровых. Натали опять похорошела и повеселела. Она пела один романс. Как всё легко проходит у некоторых людей! [¶26] “Get over what?” inquired Pierre, looking displeased. Julie smiled. > Russian: — Чтò проходит? — недовольно спросил Пьер. — Жюли улыбнулась. [¶27] “You know, Count, such knights as you are only found in Madame de Souza’s novels.” > Russian: — Вы знаете, граф что такие рыцари, как вы, бывают только в романах Madame Suza. [¶28] “What knights? What do you mean?” demanded Pierre, blushing. > Russian: — Какой рыцарь? Отчего? — краснея спросил Пьер. [¶29] “Oh, come, my dear count! C’est la fable de tout Moscou. Je vous admire, ma parole d’honneur!” * > Russian: — Ну, полноте, милый граф, c'est la fable de tout Moscou. Je vous admire, ma parole d’honneur. [¶30] * “It is the talk of all Moscow. My word, I admire you!” “Forfeit, forfeit!” cried the militia officer. > Russian: — Штраф! Штраф! — сказал ополченец. [¶31] “All right, one can’t talk—how tiresome!” > Russian: — Ну, хорошо. Нельзя говорить, как скучно! [¶32] “What is ‘the talk of all Moscow’?” Pierre asked angrily, rising to his feet. “Come now, Count, you know!” > Russian: — Qu’est ce qui est la fable de tout Moscou? — вставая сказал сердито Пьер. — Полноте, граф. Вы знаете! [¶33] “I don’t know anything about it,” said Pierre. > Russian: — Ничего не знаю, — сказал Пьер, [¶34] “I know you were friendly with Natalie, and so... but I was always more friendly with Véra—that dear Véra.” “No, madame!” Pierre continued in a tone of displeasure, “I have not taken on myself the role of Natalie Rostóva’s knight at all, and have not been to their house for nearly a month. But I cannot understand the cruelty...” > Russian: — Я знаю, что вы дружны были с Натали, и потому... Нет, я всегда дружнее с Верой. Cette chère Véra! — Non, madame, — продолжал Пьер недовольным тоном. — Я вовсе не взял на себя роль рыцаря Ростовой, и я уже почти месяц не был у них. Но я не понимаю жестокость... [¶35] “Qui s’excuse s’accuse,” * said Julie, smiling and waving the lint triumphantly, and to have the last word she promptly changed the subject. “Do you know what I heard today? Poor Mary Bolkónskaya arrived in Moscow yesterday. Do you know that she has lost her father?” > Russian: — Qui s’excuse — s’accuse, — улыбаясь и махая корпией, говорила Жюли, и, чтобы за ней осталось последнее слово, сейчас же переменила разговор. — Каково, я нынче узнала: бедная Мари Болконская приехала вчера в Москву. Вы слышали, она потеряла отца? [¶36] * “Who excuses himself, accuses himself.” “Really? Where is she? I should like very much to see her,” said Pierre. > Russian: — Неужели! Где она? Я бы очень желал увидать ее, — сказал Пьер. [¶37] “I spent the evening with her yesterday. She is going to their estate near Moscow either today or tomorrow morning, with her nephew.” > Russian: — Я вчера провела с ней вечер. Она нынче или завтра утром едет в подмосковную с племянником. [¶38] “Well, and how is she?” asked Pierre. > Russian: — Ну чтò она, как? — сказал Пьер. [¶39] “She is well, but sad. But do you know who rescued her? It is quite a romance. Nicholas Rostóv! She was surrounded, and they wanted to kill her and had wounded some of her people. He rushed in and saved her....” > Russian: — Ничего, грустна. Но знаете, кто ее спас? Это целый роман. Nicolas Ростов. Ее окружили, хотели убить, ранили ее людей. Он бросился и спас ее... [¶40] “Another romance,” said the militia officer. “Really, this general flight has been arranged to get all the old maids married off. Catiche is one and Princess Bolkónskaya another.” > Russian: — Еще роман, — сказал ополченец. — Решительно, это общее бегство сделано, чтобы все старые невесты шли замуж. Catiche одна, княжна Болконская другая. [¶41] “Do you know, I really believe she is un petit peu amoureuse du jeune homme.” * > Russian: — Вы знаете, что я в самом деле думаю, что она un petit peu amoureuse du jeune homme. [¶42] * “A little bit in love with the young man.” “Forfeit, forfeit, forfeit!” > Russian: — Штраф! Штраф! Штраф! [¶43] “But how could one say that in Russian?” > Russian: — Но как же это по-русски сказать?..