When Pierre returned home he was handed two of Rostopchín’s broadsheets that had been brought that day.
Когда Пьер вернулся домой, ему подали две принесенные в этот день афиши Растопчина.
The first declared that the report that Count Rostopchín had forbidden people to leave Moscow was false; on the contrary he was glad that ladies and tradesmen’s wives were leaving the city. “There will be less panic and less gossip,” ran the broadsheet “but I will stake my life on it that that scoundrel will not enter Moscow.” These words showed Pierre clearly for the first time that the French would enter Moscow. The second broadsheet stated that our headquarters were at Vyázma, that Count Wittgenstein had defeated the French, but that as many of the inhabitants of Moscow wished to be armed, weapons were ready for them at the arsenal: sabers, pistols, and muskets which could be had at a low price. The tone of the proclamation was not as jocose as in the former Chigírin talks. Pierre pondered over these broadsheets. Evidently the terrible stormcloud he had desired with the whole strength of his soul but which yet aroused involuntary horror in him was drawing near.
В первой говорилось о том, что слух, будто графом Растопчиным запрещен выезд из Москвы — несправедлив, и что напротив граф Растопчин рад, что из Москвы уезжают барыни и купеческие жены. «Меньше страху, меньше новостей», говорилось в афише, «но я жизнью отвечаю, что злодей в Москве не будет». Эти слова в первый раз ясно показали Пьеру, что французы будут в Москве. Во второй афише говорилось, что главная квартира наша в Вязьме, что граф Витгенштейн победил французов, но что так как многие жители желают вооружиться, то для них есть приготовленное в арсенале оружие: сабли, пистолеты, ружья, которые жители могут получать по дешевой цене. Тон афиш был уже не такой шутливый, как в прежних Чигиринских разговорах. Пьер задумался над этими афишами. Очевидно, та страшная грозовая туча, которую он призывал всеми силами своей души, и которая вместе с тем возбуждала в нем невольный ужас, очевидно, туча эта приближалась.
“Shall I join the army and enter the service, or wait?” he asked himself for the hundredth time. He took a pack of cards that lay on the table and began to lay them out for a game of patience.
«Поступить в военную службу и ехать в армию, или дожидаться?» в сотый раз задавал себе Пьер этот вопрос. Он взял колоду карт, лежавших у него на столе, и стал делать пасьянс.
“If this patience comes out,” he said to himself after shuffling the cards, holding them in his hand, and lifting his head, “if it comes out, it means... what does it mean?” He had not decided what it should mean when he heard the voice of the eldest princess at the door asking whether she might come in.
— Ежели выйдет этот пасьянс, — говорил он сам себе, смешав колоду, держа ее в руке и глядя вверх, — ежели выйдет, то значит... чтò значит?.. — Он не успел решить, чтò значит, как за дверью кабинета послышался голос старшей княжны, спрашивающей, можно ли войти.
“Then it will mean that I must go to the army,” said Pierre to himself. “Come in, come in!” he added to the princess.
— Тогда будет значить, что я должен ехать в армию, — договорил себе Пьер. — Войдите, войдите, — прибавил он, обращаясь к княжне.
Only the eldest princess, the one with the stony face and long waist, was still living in Pierre’s house. The two younger ones had both married.
(Одна старшая княжна, с длинною талией и окаменелым лицом, продолжала жить в доме Пьера; две меньшие вышли замуж.)
“Excuse my coming to you, cousin,” she said in a reproachful and agitated voice. “You know some decision must be come to. What is going to happen? Everyone has left Moscow and the people are rioting. How is it that we are staying on?”
— Простите, mon cousin, что я пришла к вам, — сказала она укоризненно-взволнованным голосом. — Ведь надо наконец на что-нибудь решиться! Чтò ж это будет такое? Все выехали из Москвы, и народ бунтует. Что ж мы остаемся?
“On the contrary, things seem satisfactory, ma cousine,” said Pierre in the bantering tone he habitually adopted toward her, always feeling uncomfortable in the role of her benefactor.
— Напротив, все кажется благополучно, ma cousine, — сказал Пьер с тою привычкой шутливости, которую Пьер, всегда конфузно переносивший свою роль благодетеля перед княжною, усвоил себе в отношении к ней.
“Satisfactory, indeed! Very satisfactory! Barbara Ivánovna told me today how our troops are distinguishing themselves. It certainly does them credit! And the people too are quite mutinous—they no longer obey, even my maid has taken to being rude. At this rate they will soon begin beating us. One can’t walk in the streets. But, above all, the French will be here any day now, so what are we waiting for? I ask just one thing of you, cousin,” she went on, “arrange for me to be taken to Petersburg. Whatever I may be, I can’t live under Bonaparte’s rule.”
— Да, это благополучно... хорошо благополучие! Мне нынче Варвара Ивановна порассказала, как войска наши отличаются. Уж точно можно чести приписать. Да и народ совсем взбунтовался, слушать перестают; девка моя, и та грубить стала. Этак скоро и нас бить станут. По улицам ходить нельзя. А главное, нынче-завтра французы будут, чтò ж нам ждать! Я об одном прошу, mon cousin, — сказала княжна, — прикажите свезти меня в Петербург: какая я ни есть, а я под Бонапартовскою властью жить не могу.
“Oh, come, ma cousine! Where do you get your information from? On the contrary...”
— Да полноте, ma cousine, откуда вы почерпаете ваши сведения? Напротив...
“I won’t submit to your Napoleon! Others may if they please.... If you don’t want to do this...”
— Я вашему Наполеону не покорюсь. Другие как хотят... Ежели вы не хотите этого сделать...
“But I will, I’ll give the order at once.”
— Да я сделаю, я сейчас прикажу.
The princess was apparently vexed at not having anyone to be angry with. Muttering to herself, she sat down on a chair.
Княжне видимо досадно было, что не на кого было сердиться. Она, что-то шепча, присела на стул.
“But you have been misinformed,” said Pierre. “Everything is quiet in the city and there is not the slightest danger. See! I’ve just been reading...” He showed her the broadsheet. “Count Rostopchín writes that he will stake his life on it that the enemy will not enter Moscow.”
— Но вам это неправильно доносят, — сказал Пьер. — В городе всё тихо, и опасности никакой нет. Вот я сейчас читал... — Пьер показал княжне афишки. — Граф пишет, что он жизнью отвечает, что неприятель не будет в Москве.
“Oh, that count of yours!” said the princess malevolently. “He is a hypocrite, a rascal who has himself roused the people to riot. Didn’t he write in those idiotic broadsheets that anyone, ‘whoever it might be, should be dragged to the lockup by his hair’? (How silly!) ‘And honor and glory to whoever captures him,’ he says. This is what his cajolery has brought us to! Barbara Ivánovna told me the mob near killed her because she said something in French.”
— Ах, этот ваш граф, — с злобой заговорила княжна, — это лицемер, злодей, который сам настроил народ бунтовать. Разве не он писал в этих дурацких афишах, что какой бы там ни был, тащи его за хохол на съезжую (и как глупо)! Кто возьмет, говорит, тому и честь и слава. Вот и долюбезничался. Варвара Ивановна говорила, что чуть не убил ее народ за то, что она по-французски заговорила...
“Oh, but it’s so... You take everything so to heart,” said Pierre, and began laying out his cards for patience.
— Да ведь это так... Вы всё к сердцу очень принимаете, — сказал Пьер, и стал раскладывать пасьянс.
Although that patience did come out, Pierre did not join the army, but remained in deserted Moscow ever in the same state of agitation, irresolution, and alarm, yet at the same time joyfully expecting something terrible.
Несмотря на то, что пасьянс сошелся, Пьер не поехал в армию, а остался в опустевшей Москве всё в той же тревоге, нерешимости, в страхе и вместе в радости ожидая чего-то ужасного.
Next day toward evening the princess set off, and Pierre’s head steward came to inform him that the money needed for the equipment of his regiment could not be found without selling one of the estates. In general the head steward made out to Pierre that his project of raising a regiment would ruin him. Pierre listened to him, scarcely able to repress a smile.
На другой день княжна к вечеру уехала, и к Пьеру приехал его главноуправляющий с известием, что требуемых им денег для обмундирования полка нельзя достать, ежели не продать одно имение. Главноуправляющий вообще представлял Пьеру, что все эти затеи полка должны были разорить его. Пьер с трудом скрывал улыбку, слушая слова управляющего.
“Well then, sell it,” said he. “What’s to be done? I can’t draw back now!”
— Ну, продайте, — говорил он. — Чтò ж делать, я не могу отказаться теперь!
The worse everything became, especially his own affairs, the better was Pierre pleased and the more evident was it that the catastrophe he expected was approaching. Hardly anyone he knew was left in town. Julie had gone, and so had Princess Mary. Of his intimate friends only the Rostóvs remained, but he did not go to see them.
Чем хуже было положение всяких дел, и в особенности его дел, тем Пьеру было приятнее, тем очевиднее было, что катастрофа, которой он ждал, приближается. Уже никого почти из знакомых Пьера не было в городе. Жюли уехала, княжна Марья уехала. Из близких знакомых одни Ростовы оставались; но к ним Пьер не ездил.
To distract his thoughts he drove that day to the village of Vorontsóvo to see the great balloon Leppich was constructing to destroy the foe, and a trial balloon that was to go up next day. The balloon was not yet ready, but Pierre learned that it was being constructed by the Emperor’s desire. The Emperor had written to Count Rostopchín as follows:
В этот день Пьер, для того чтобы развлечься, поехал в село Воронцово смотреть большой воздушный шар, который строился Леппихом для погибели врага, и пробный шар, который должен был быть пущен завтра. Шар этот был еще не готов; но, как узнал Пьер, он строился по желанию государя. Государь писал графу Растопчину об этом шаре следующее:
As soon as Leppich is ready, get together a crew of reliable and intelligent men for his car and send a courier to General Kutúzov to let him know. I have informed him of the matter.
«Aussitôt que Leppich sera prêt, composez lui un équipage pour sa nacelle d’hommes sûrs et intelligents et dépêchez un courrier au général Koutousoff pour l'en prévenir. Je l’ai instruit de la chose».
Please impress upon Leppich to be very careful where he descends for the first time, that he may not make a mistake and fall into the enemy’s hands. It is essential for him to combine his movements with those of the commander in chief.
«Recommandez, je vous prie, à Leppich d’être bien attentif sur l’endroit où il descendra la première fois, pour ne pas se tromper et ne pas tomber dans les mains de l’ennemi. Il est indispensable qu’il combine ses mouvements avec le général-en-chef».
On his way home from Vorontsóvo, as he was passing the Bolótnoe Place Pierre, seeing a large crowd round the Lóbnoe Place, stopped and got out of his trap. A French cook accused of being a spy was being flogged. The flogging was only just over, and the executioner was releasing from the flogging bench a stout man with red whiskers, in blue stockings and a green jacket, who was moaning piteously. Another criminal, thin and pale, stood near. Judging by their faces they were both Frenchmen. With a frightened and suffering look resembling that on the thin Frenchman’s face, Pierre pushed his way in through the crowd.
Возвращаясь домой из Воронцова и проезжая по болотной площади, Пьер увидал толпу у Лобного места, остановился и слез с дрожек. Это была экзекуция французского повара, обвиненного в шпионстве. Экзекуция только что кончилась, и палач отвязывал от кобылы жалостно стонавшего толстого человека с рыжими бакенбардами, в синих чулках и зеленом камзоле. Другой преступник, худенький и бледный, стоял тут же. Оба, судя и по лицам, были французы. С испуганно-болезненным видом, подобным тому, который имел худой француз, Пьер протолкался сквозь толпу.
“What is it? Who is it? What is it for?” he kept asking. But the attention of the crowd—officials, burghers, shopkeepers, peasants, and women in cloaks and in pelisses—was so eagerly centered on what was passing in Lóbnoe Place that no one answered him. The stout man rose, frowned, shrugged his shoulders, and evidently trying to appear firm began to pull on his jacket without looking about him, but suddenly his lips trembled and he began to cry, in the way full-blooded grown-up men cry, though angry with himself for doing so. In the crowd people began talking loudly, to stifle their feelings of pity as it seemed to Pierre.
— Чтò это? Кто? За чтò?— спрашивал он. Но вниманье толпы, — чиновников, мещан, купцов, мужиков, женщин в салопах и шубках, — так было жадно сосредоточено на то, чтò происходило на Лобном месте, что никто не отвечал ему. Толстый человек поднялся, нахмурившись пожал плечами, и очевидно желая выразить твердость, стал, не глядя вокруг себя, надевать камзол; но вдруг губы его задрожали, и он заплакал, сам сердясь на себя, как плачут взрослые сангвинические люди. Толпа громко заговорила, как показалось Пьеру, для того чтобы заглушить в самой себе чувство жалости.
“He’s cook to some prince.”
— Повар чей-то княжеский...
“Eh, mounseer, Russian sauce seems to be sour to a Frenchman... sets his teeth on edge!” said a wrinkled clerk who was standing behind Pierre, when the Frenchman began to cry. The clerk glanced round, evidently hoping that his joke would be appreciated. Some people began to laugh, others continued to watch in dismay the executioner who was undressing the other man.
— Чтò, мусью, видно русский соус кисел французу пришелся... оскомину набил, — сказал сморщенный приказный, стоявший подле Пьера, в то время как француз заплакал. Приказный оглянулся вокруг себя, видимо ожидая оценки своей шутки. Некоторые засмеялись, некоторые испуганно продолжали смотреть на палача, который раздевал другого.
Pierre choked, his face puckered, and he turned hastily away, went back to his trap muttering something to himself as he went, and took his seat. As they drove along he shuddered and exclaimed several times so audibly that the coachman asked him:
Пьер засопел носом, сморщился и быстро повернувшись пошел назад к дрожкам, не переставая что-то бормотать про себя в то время, как он шел и садился. В продолжение дороги он несколько раз вздрагивал и вскрикивал так громко, что кучер спрашивал его:
“What is your pleasure?”
— Чтò прикажете?
“Where are you going?” shouted Pierre to the man, who was driving to Lubyánka Street.
— Куда ж ты едешь?— крикнул Пьер на кучера, выезжавшего на Лубянку.
“To the Governor’s, as you ordered,” answered the coachman.
— К главнокомандующему приказали, — отвечал кучер.
“Fool! Idiot!” shouted Pierre, abusing his coachman—a thing he rarely did. “Home, I told you! And drive faster, blockhead!” “I must get away this very day,” he murmured to himself.
— Дурак! скотина! — закричал Пьер, чтò редко с ним случалось, ругая своего кучера. — Домой я велел; и скорее ступай, болван. Еще нынче надо выехать, — про себя проговорил Пьер.
At the sight of the tortured Frenchman and the crowd surrounding the Lóbnoe Place, Pierre had so definitely made up his mind that he could no longer remain in Moscow and would leave for the army that very day that it seemed to him that either he had told the coachman this or that the man ought to have known it for himself.
Пьер, при виде наказанного француза и толпы, окружавшей Лобное место, так окончательно решил, что не может долее оставаться в Москве и едет нынче же в армию, что ему казалось, что он или сказал об этом кучеру, или что кучер сам должен был знать это.
On reaching home Pierre gave orders to Evstáfey—his head coachman who knew everything, could do anything, and was known to all Moscow—that he would leave that night for the army at Mozháysk, and that his saddle horses should be sent there. This could not all be arranged that day, so on Evstáfey’s representation Pierre had to put off his departure till next day to allow time for the relay horses to be sent on in advance.
Приехав домой, Пьер отдал приказание своему всё знающему, всё умеющему, известному всей Москве, кучеру Евстафьевичу о том, что он в ночь едет в Можайск к войску, и чтобы туда были высланы его верховые лошади. Всё это не могло быть сделано в тот же день, и потому, по представлению Евстафьевича, Пьер должен был отложить свой отъезд до другого дня, с тем чтобы дать время подставам выехать на дорогу.
On the twenty-fourth the weather cleared up after a spell of rain, and after dinner Pierre left Moscow. When changing horses that night in Perkhúshkovo, he learned that there had been a great battle that evening. (This was the battle of Shevárdino.) He was told that there in Perkhúshkovo the earth trembled from the firing, but nobody could answer his questions as to who had won. At dawn next day Pierre was approaching Mozháysk.
24-го числа прояснело после дурной погоды, и в этот день после обеда Пьер выехал из Москвы. Ночью, переменя лошадей в Перхушкове, Пьер узнал, что в этот вечер было большое сражение. Рассказывали, что здесь, в Перхушкове, земля дрожала от выстрелов. На вопросы Пьера о том, кто победил, никто не мог дать ему ответа. (Это было сражение 24-го числа при Шевардине.) На рассвете Пьер подъезжал к Можайску.
Every house in Mozháysk had soldiers quartered in it, and at the hostel where Pierre was met by his groom and coachman there was no room to be had. It was full of officers.
Все дома Можайска были заняты постоем войск, и на постоялом дворе, на котором Пьера встретили его берейтор и кучер, в горницах не было места: всё было полно офицерами.
Everywhere in Mozháysk and beyond it, troops were stationed or on the march. Cossacks, foot and horse soldiers, wagons, caissons, and cannon were everywhere. Pierre pushed forward as fast as he could, and the farther he left Moscow behind and the deeper he plunged into that sea of troops the more was he overcome by restless agitation and a new and joyful feeling he had not experienced before. It was a feeling akin to what he had felt at the Slobóda Palace during the Emperor’s visit—a sense of the necessity of undertaking something and sacrificing something. He now experienced a glad consciousness that everything that constitutes men’s happiness—the comforts of life, wealth, even life itself—is rubbish it is pleasant to throw away, compared with something... With what? Pierre could not say, and he did not try to determine for whom and for what he felt such particular delight in sacrificing everything. He was not occupied with the question of what to sacrifice for; the fact of sacrificing in itself afforded him a new and joyous sensation.
В Можайске и за Можайском везде стояли и шли войска. Казаки, пешие, конные солдаты, фуры, ящики, пушки виднелись со всех сторон. Пьер торопился скорее ехать вперед, и чем дальше он отъезжал от Москвы, и чем глубже погружался в это море войск, тем больше им овладевала тревога беспокойства и неиспытанное еще им новое радостное чувство. Это было чувство подобное тому, которое он испытывал и в Слободском дворце во время приезда государя, чувство необходимости предпринять что-то и пожертвовать чем-то. Он испытывал теперь приятное чувство сознания того, что всё то, чтò составляет счастье людей, удобства жизни, богатство, даже самая жизнь, есть вздор, который приятно откинуть в сравнении с чем-то... С чем, Пьер не мог себе дать отчета, да и не старался уяснить себе для кого и для чего он находит особенную прелесть пожертвовать всем. Его не занимало то, для чего он хочет жертвовать, но самое жертвование составляло для него новое радостное чувство.