Pierre stepped out of his carriage and, passing the toiling militiamen, ascended the knoll from which, according to the doctor, the battlefield could be seen.
Пьер вышел из экипажа и мимо работающих ополченцев взошел на тот курган, с которого, как сказал ему доктор, было видно поле сражения.
It was about eleven o’clock. The sun shone somewhat to the left and behind him and brightly lit up the enormous panorama which, rising like an amphitheater, extended before him in the clear rarefied atmosphere.
Было часов 11 утра. Солнце стояло несколько влево и сзади Пьера и ярко освещало, сквозь чистый, редкий воздух, огромную амфитеатром по поднимающейся местности открывшуюся перед ним панораму.
From above on the left, bisecting that amphitheater, wound the Smolénsk highroad, passing through a village with a white church some five hundred paces in front of the knoll and below it. This was Borodinó. Below the village the road crossed the river by a bridge and, winding down and up, rose higher and higher to the village of Valúevo visible about four miles away, where Napoleon was then stationed. Beyond Valúevo the road disappeared into a yellowing forest on the horizon. Far in the distance in that birch and fir forest to the right of the road, the cross and belfry of the Kolochá Monastery gleamed in the sun. Here and there over the whole of that blue expanse, to right and left of the forest and the road, smoking campfires could be seen and indefinite masses of troops—ours and the enemy’s. The ground to the right—along the course of the Kolochá and Moskvá rivers—was broken and hilly. Between the hollows the villages of Bezúbova and Zakhárino showed in the distance. On the left the ground was more level; there were fields of grain, and the smoking ruins of Semënovsk, which had been burned down, could be seen.
Вверх и влево по этому амфитеатру, разрезывая его, вилась большая Смоленская дорога, шедшая через село с белою церковью, лежавшее в 500-х шагах впереди кургана и ниже его (это было Бородино). Дорога переходила под деревней через мост и через спуски и подъемы вилась всё выше и выше к видневшемуся верст за шесть селению Валуеву (в нем стоял теперь Наполеон). За Валуевым дорога скрывалась в желтевшем лесу на горизонте. В лесу этом, березовом и еловом, вправо от направления дороги, блестел на солнце дальний крест и колокольня Колоцкого монастыря. По всей этой синей дали, вправо и влево от леса и дороги, в разных местах виднелись дымящиеся костры и неопределенные массы войск наших и неприятельских. Направо, по течению рек Колочи и Москвы, местность была ущелиста и гориста. Между ущельями их вдали виднелись деревни Беззубово, Захарьино. Налево местность была ровнее, были поля с хлебом, и виднелась одна дымящаяся, сожженная деревня — Семеновская.
All that Pierre saw was so indefinite that neither the left nor the right side of the field fully satisfied his expectations. Nowhere could he see the battlefield he had expected to find, but only fields, meadows, troops, woods, the smoke of campfires, villages, mounds, and streams; and try as he would he could descry no military “position” in this place which teemed with life, nor could he even distinguish our troops from the enemy’s.
Всё, чтò видел Пьер направо и налево, было так неопределенно, что ни левая, ни правая сторона поля не удовлетворяла вполне его представлению. Везде было не поле сражения, которое он ожидал видеть, а поля, поляны, войска, леса, дымы костров, деревни, курганы, ручьи; и сколько ни разбирал Пьер, он в этой живой местности не мог найти позиции, и не мог даже отличить наших войск от неприятельских.
“I must ask someone who knows,” he thought, and addressed an officer who was looking with curiosity at his huge unmilitary figure.
«Надо спросить у знающего», подумал он, и обратился к офицеру, с любопытством смотревшему на его невоенную, огромную фигуру.
“May I ask you,” said Pierre, “what village that is in front?”
— Позвольте спросить, — обратился Пьер к офицеру, — это какая деревня впереди?
“Búrdino, isn’t it?” said the officer, turning to his companion.
— Бурдино или как? — сказал офицер, с вопросом обращаясь к своему товарищу.
“Borodinó,” the other corrected him.
— Бородино, — поправляя отвечал другой.
The officer, evidently glad of an opportunity for a talk, moved up to Pierre.
Офицер, видимо довольный случаем поговорить, подвинулся к Пьеру.
“Are those our men there?” Pierre inquired.
— Там наши? — спросил Пьер.
“Yes, and there, further on, are the French,” said the officer. “There they are, there... you can see them.”
— Да, а вон подальше и французы, — сказал офицер. — Вон они, вон видны.
“Where? Where?” asked Pierre.
— Где? где? — спросил Пьер.
“One can see them with the naked eye... Why, there!” The officer pointed with his hand to the smoke visible on the left beyond the river, and the same stern and serious expression that Pierre had noticed on many of the faces he had met came into his face.
— Простым глазом видно. Да вот! — Офицер показал рукой на дымы, видневшиеся влево за рекой, и на лице его показалось то строгое и серьезное выражение, которое Пьер видел на многих лицах, встречавшихся ему.
“Ah, those are the French! And over there?...” Pierre pointed to a knoll on the left, near which some troops could be seen.
— Ах, это французы! А там?.. — Пьер показал влево на курган, около которого виднелись войска.
“Those are ours.”
— Это наши.
“Ah, ours! And there?...” Pierre pointed to another knoll in the distance with a big tree on it, near a village that lay in a hollow where also some campfires were smoking and something black was visible.
— Ах, наши! А там?... — Пьер показал на другой далекий курган с большим деревом подле деревни, видневшейся в ущелье, у которой тоже дымились костры и чернелось что-то.
“That’s his again,” said the officer. (It was the Shevárdino Redoubt.) “It was ours yesterday, but now it is his.”
— Это опять он, — сказал офицер. (Это был Шевардинский редут.) — Вчера было наше, а теперь его.
“Then how about our position?”
— Так как же наша позиция?
“Our position?” replied the officer with a smile of satisfaction. “I can tell you quite clearly, because I constructed nearly all our entrenchments. There, you see? There’s our center, at Borodinó, just there,” and he pointed to the village in front of them with the white church. “That’s where one crosses the Kolochá. You see down there where the rows of hay are lying in the hollow, there’s the bridge. That’s our center. Our right flank is over there”—he pointed sharply to the right, far away in the broken ground—“That’s where the Moskvá River is, and we have thrown up three redoubts there, very strong ones. The left flank...” here the officer paused. “Well, you see, that’s difficult to explain.... Yesterday our left flank was there at Shevárdino, you see, where the oak is, but now we have withdrawn our left wing—now it is over there, do you see that village and the smoke? That’s Semënovsk, yes, there,” he pointed to Raévski’s knoll. “But the battle will hardly be there. His having moved his troops there is only a ruse; he will probably pass round to the right of the Moskvá. But wherever it may be, many a man will be missing tomorrow!” he remarked.
— Позиция? — сказал офицер о улыбкой удовольствия, — я это могу рассказать вам ясно, потому что я почти все укрепления наши строил. Вот, видите ли, центр наш в Бородине, вот тут. Он указал на деревню с белою церковью, бывшею впереди. Тут переправа через Колочу. Вот тут, видите, где еще в низочке ряды скошенного сена лежат, вот тут и мост. Это наш центр. Правый фланг наш вот где (он указал круто направо, далеко в ущелье), там Москва-река, и там мы три редута построили очень сильные. Левый фланг... — тут офицер остановился. — Видите ли, это трудно вам объяснить... Вчера левый фланг наш был вон там, в Шевардине, вон, видите, где дуб; а теперь мы отнесли назад левое крыло, теперь вон, вон видите деревню и дым? — это Семеновское, да вот здесь, — он указал на курган Раевского. — Только вряд ли будет тут сраженье. Что он перевел сюда войска, это обман; он верно обойдет справа от Москвы. Ну, да где бы ни было, многих завтра не досчитаемся! — сказал офицер.
An elderly sergeant who had approached the officer while he was giving these explanations had waited in silence for him to finish speaking, but at this point, evidently not liking the officer’s remark, interrupted him.
Старый унтер-офицер, подошедший к офицеру во время его рассказа, молча ожидал конца речи своего начальника; но в этом месте он, очевидно недовольный словами офицера, перебил его.
“Gabions must be sent for,” said he sternly.
— За турами ехать надо, — сказал он строго.
The officer appeared abashed, as though he understood that one might think of how many men would be missing tomorrow but ought not to speak of it.
Офицер как будто смутился, как будто он понял, что можно думать о том, сколь многих не досчитаются завтра, но не следует говорить об этом.
“Well, send number three company again,” the officer replied hurriedly.
— Ну да, посылай третью роту опять, — поспешно сказал офицер.
“And you, are you one of the doctors?”
— А вы кто же, не из докторов?
“No, I’ve come on my own,” answered Pierre, and he went down the hill again, passing the militiamen.
— Нет, я так, — отвечал Пьер. И Пьер пошел под гору опять мимо ополченцев.
“Oh, those damned fellows!” muttered the officer who followed him, holding his nose as he ran past the men at work.
— Ах, проклятые! — проговорил следовавший за ним офицер, зажимая нос и пробегая мимо работающих.
“There they are... bringing her, coming... There they are... They’ll be here in a minute...” voices were suddenly heard saying; and officers, soldiers, and militiamen began running forward along the road.
— Вот они!.. Несут, идут... Вот она... сейчас войдут... — послышались вдруг голоса, и офицеры, солдаты и ополченцы побежали вперед по дороге.
A church procession was coming up the hill from Borodinó. First along the dusty road came the infantry in ranks, bareheaded and with arms reversed. From behind them came the sound of church singing.
Из под горы от Бородина поднималось церковное шествие. Впереди всех по пыльной дороге стройно шла пехота с снятыми киверами и ружьями, опущенными книзу. Позади пехоты слышалось церковное пение.
Soldiers and militiamen ran bareheaded past Pierre toward the procession.
Обгоняя Пьера, без шапок бежали, навстречу идущим, солдаты и ополченцы.
“They are bringing her, our Protectress!... The Iberian Mother of God!” someone cried.
— Матушку несут! Заступницу!.. Иверскую!..
“The Smolénsk Mother of God,” another corrected him.
— Смоленскую матушку, — поправил другой.
The militiamen, both those who had been in the village and those who had been at work on the battery, threw down their spades and ran to meet the church procession. Following the battalion that marched along the dusty road came priests in their vestments—one little old man in a hood with attendants and singers. Behind them soldiers and officers bore a large, dark-faced icon with an embossed metal cover. This was the icon that had been brought from Smolénsk and had since accompanied the army. Behind, before, and on both sides, crowds of militiamen with bared heads walked, ran, and bowed to the ground.
Ополченцы и те, которые были в деревне, и те, котóрые работали на батарее, побросав лопаты, побежали навстречу церковному шествию. За батальоном, шедшим по пыльной дороге, шли в ризах священники, один старичок в клобуке с причтом и певчими. За ними солдаты и офицеры несли большую, с черным ликом в окладе, икону. Это была икона, вывезенная из Смоленска и с того времени возимая за армией. За иконой, кругом ее, впереди ее, со всех сторон шли, бежали и кланялись в землю с обнаженными головами толпы военных.
At the summit of the hill they stopped with the icon; the men who had been holding it up by the linen bands attached to it were relieved by others, the chanters relit their censers, and service began. The hot rays of the sun beat down vertically and a fresh soft wind played with the hair of the bared heads and with the ribbons decorating the icon. The singing did not sound loud under the open sky. An immense crowd of bareheaded officers, soldiers, and militiamen surrounded the icon. Behind the priest and a chanter stood the notabilities on a spot reserved for them. A bald general with a St. George’s Cross on his neck stood just behind the priest’s back, and without crossing himself (he was evidently a German) patiently awaited the end of the service, which he considered it necessary to hear to the end, probably to arouse the patriotism of the Russian people. Another general stood in a martial pose, crossing himself by shaking his hand in front of his chest while looking about him. Standing among the crowd of peasants, Pierre recognized several acquaintances among these notables, but did not look at them—his whole attention was absorbed in watching the serious expression on the faces of the crowd of soldiers and militiamen who were all gazing eagerly at the icon. As soon as the tired chanters, who were singing the service for the twentieth time that day, began lazily and mechanically to sing: “Save from calamity Thy servants, O Mother of God,” and the priest and deacon chimed in: “For to Thee under God we all flee as to an inviolable bulwark and protection,” there again kindled in all those faces the same expression of consciousness of the solemnity of the impending moment that Pierre had seen on the faces at the foot of the hill at Mozháysk and momentarily on many and many faces he had met that morning; and heads were bowed more frequently and hair tossed back, and sighs and the sound men made as they crossed themselves were heard.
Взойдя на гору, икона остановилась; державшие на полотенцах икону люди переменились, дьячки зажгли вновь кадила, и начался молебен. Жаркие лучи солнца били отвесно сверху; слабый, свежий ветерок играл волосами открытых голов и лентами, которыми была убрана икона; пение негромко раздавалось под открытым небом. Огромная толпа с открытыми головами офицеров, солдат, ополченцев окружала икону. Позади священника и дьячка на очищенном месте стояли чиновные люди. Один плешивый генерал с Георгием на шее стоял прямо за спиной священника и не крестясь (очевидно немец) терпеливо дожидался конца молебна, который он считал нужным выслушать вероятно для возбуждения патриотизма русского народа. Другой генерал стоял в воинственной позе и потряхивал рукой перед грудью, оглядываясь вокруг себя. Между этим чиновным кружком Пьер, стоявший в толпе мужиков, узнал некоторых знакомых; но он не смотрел на них: всё внимание его было поглощено серьезным выражением лиц в этой толпе солдат и ополченцев, однообразно-жадно смотревших на икону. Как только уставшие дьячки (певшие двадцатый молебен) начинали лениво и привычно петь: «спаси от бед рабы твоя, Богородице», и священник и дьякон подхватывали: «яко вси по Бозе к Тебе прибегаем, яко нерушимой стене и предстательству» — на всех лицах вспыхивало опять то же выражение сознания торжественности наступающей минуты, которое он видел под горой в Можайске и урывками на многих и многих лицах, встреченных им в это утро; и чаще опускались головы, встряхивались волоса, и слышались вздохи и удары крестов по грудям.
The crowd round the icon suddenly parted and pressed against Pierre. Someone, a very important personage judging by the haste with which way was made for him, was approaching the icon.
Толпа, окружавшая икону, вдруг раскрылась и надавила Пьера. Кто-то, вероятно очень важное лицо, судя по поспешности, с которою перед ним сторонились, подходил к иконе.
It was Kutúzov, who had been riding round the position and on his way back to Tatárinova had stopped where the service was being held. Pierre recognized him at once by his peculiar figure, which distinguished him from everybody else.
Это был Кутузов, объезжавший позицию. Он, возвращаясь к Татариновой, подошел к молебну. Пьер тотчас же узнал Кутузова по его особенной, отличавшейся от всех фигуре.
With a long overcoat on his exceedingly stout, round-shouldered body, with uncovered white head and puffy face showing the white ball of the eye he had lost, Kutúzov walked with plunging, swaying gait into the crowd and stopped behind the priest. He crossed himself with an accustomed movement, bent till he touched the ground with his hand, and bowed his white head with a deep sigh. Behind Kutúzov was Bennigsen and the suite. Despite the presence of the commander in chief, who attracted the attention of all the superior officers, the militiamen and soldiers continued their prayers without looking at him.
В длинном сюртуке на огромном толщиной теле, с сутуловатою спиной, с открытою белою головой, и с вытекшим, белым глазом на оплывшем лице, Кутузов вошел своею ныряющею, раскачивающеюся походкой в круг и остановился позади священника. Он перекрестился привычным жестом, достал рукой до земли и, тяжело вздохнув, опустил свою седую голову. За Кутузовым был Бенигсен и свита. Несмотря на присутствие главнокомандующего, обратившего на себя внимание всех высших чинов, ополченцы и солдаты, не глядя на него, продолжали молиться.
When the service was over, Kutúzov stepped up to the icon, sank heavily to his knees, bowed to the ground, and for a long time tried vainly to rise, but could not do so on account of his weakness and weight. His white head twitched with the effort. At last he rose, kissed the icon as a child does with naïvely pouting lips, and again bowed till he touched the ground with his hand. The other generals followed his example, then the officers, and after them with excited faces, pressing on one another, crowding, panting, and pushing, scrambled the soldiers and militiamen.
Когда кончился молебен, Кутузов подошел к иконе, тяжело опустился на колена, кланяясь в землю, и долго пытался и не мог встать от тяжести и слабости. Седая голова его подергивалась от усилий. Наконец он встал и с детски-наивным вытягиванием губ приложился к иконе и опять поклонился, дотронувшись рукой до земли. Генералитет последовал его примеру; потом офицеры, и за ними, давя друг друга, топчась, пыхтя и толкаясь, с взволнованными лицами, полезли солдаты и ополченцы.