Beside himself with terror Pierre jumped up and ran back to the battery, as to the only refuge from the horrors that surrounded him.
Пьер, не помня себя от страха, вскочил и побежал назад на батарею, как на единственное убежище от всех ужасов, окружавших его.
On entering the earthwork he noticed that there were men doing something there but that no shots were being fired from the battery. He had no time to realize who these men were. He saw the senior officer lying on the earth wall with his back turned as if he were examining something down below and that one of the soldiers he had noticed before was struggling forward shouting “Brothers!” and trying to free himself from some men who were holding him by the arm. He also saw something else that was strange.
В то время, как Пьер входил в окоп, он заметил, что на батарее выстрелов не слышно было, но какие-то люди что-то делали там. Пьер не успел понять того, какие это были люди. Он увидел старшего полковника, задом к нему лежащего на валу, как будто рассматривающего что-то внизу и видел одного, замеченного им солдата, который, порываясь вперед от людей, державших его за руку, кричал: «братцы!» и видел еще что-то странное.
But he had not time to realize that the colonel had been killed, that the soldier shouting “Brothers!” was a prisoner, and that another man had been bayoneted in the back before his eyes, for hardly had he run into the redoubt before a thin, sallow-faced, perspiring man in a blue uniform rushed on him sword in hand, shouting something. Instinctively guarding against the shock—for they had been running together at full speed before they saw one another—Pierre put out his hands and seized the man (a French officer) by the shoulder with one hand and by the throat with the other. The officer, dropping his sword, seized Pierre by his collar.
Но он не успел еще сообразить того, что полковник был убит, что кричавший «братцы!» был пленный, что в глазах его был заколот штыком в спину другой солдат. Едва он вбежал в окоп, как худощавый, желтый, с потным лицом человек в синем мундире, со шпагой в руке, набежал на него, крича что-то. Пьер, инстинктивно обороняясь от толчка, так как они не видав разбежались друг против друга, выставил руки и схватил этого человека (это был французский офицер) одною рукой за плечо, другою за горло. Офицер, выпустив шпагу, схватил Пьера за шиворот.
For some seconds they gazed with frightened eyes at one another’s unfamiliar faces and both were perplexed at what they had done and what they were to do next. “Am I taken prisoner or have I taken him prisoner?” each was thinking. But the French officer was evidently more inclined to think he had been taken prisoner because Pierre’s strong hand, impelled by instinctive fear, squeezed his throat ever tighter and tighter. The Frenchman was about to say something, when just above their heads, terrible and low, a cannon ball whistled, and it seemed to Pierre that the French officer’s head had been torn off, so swiftly had he ducked it.
Несколько секунд они оба испуганными глазами смотрели на чуждые друг другу лица, и оба были в недоуменьи о том, что они сделали, и что им делать. «Я ли взят в плен, или он взят в плен мною?» думал каждый из них. Но очевидно французский офицер более склонялся к мысли, что в плен взят он, потому что сильная рука Пьера, движимая невольным страхом, всё крепче и крепче сжимала его горло. Француз что-то хотел сказать, как вдруг над самою головой их низко и страшно просвистело ядро, и Пьеру показалось, что голова французского офицера оторвана: так быстро он согнул ее.
Pierre too bent his head and let his hands fall. Without further thought as to who had taken whom prisoner, the Frenchman ran back to the battery and Pierre ran down the slope stumbling over the dead and wounded who, it seemed to him, caught at his feet. But before he reached the foot of the knoll he was met by a dense crowd of Russian soldiers who, stumbling, tripping up, and shouting, ran merrily and wildly toward the battery. (This was the attack for which Ermólov claimed the credit, declaring that only his courage and good luck made such a feat possible: it was the attack in which he was said to have thrown some St. George’s Crosses he had in his pocket into the battery for the first soldiers to take who got there.) The French who had occupied the battery fled, and our troops shouting “Hurrah!” pursued them so far beyond the battery that it was difficult to call them back.
Пьер тоже нагнул голову и отпустил руки. Не думая более о том, кто кого взял в плен, француз побежал назад на батарею, а Пьер под гору, спотыкаясь на убитых и раненых, которые, казалось ему, ловят его за ноги. Но не успел он сойти вниз, как навстречу ему показались плотные толпы бегущих русских солдат, которые, падая, спотыкаясь и крича, весело и бурно бежали на батарею. (Это была та атака, которую себе приписывал Ермолов, говоря, что только его храбрости и счастью возможно было сделать этот подвиг, и та атака, в которой он будто бы кидал на курган Георгиевские кресты, бывшие у него в кармане.) Французы, занявшие батарею, побежали. Наши войска с криками ура, так далеко за батарею прогнали французов, что трудно было остановить их.
The prisoners were brought down from the battery and among them was a wounded French general, whom the officers surrounded. Crowds of wounded—some known to Pierre and some unknown—Russians and French, with faces distorted by suffering, walked, crawled, and were carried on stretchers from the battery. Pierre again went up onto the knoll where he had spent over an hour, and of that family circle which had received him as a member he did not find a single one. There were many dead whom he did not know, but some he recognized. The young officer still sat in the same way, bent double, in a pool of blood at the edge of the earth wall. The red-faced man was still twitching, but they did not carry him away.
С батареи свезли пленных, в том числе раненого французского генерала, которого окружили офицеры. Толпы раненых, знакомых и незнакомых Пьеру, русских и французов, с изуродованными страданием лицами, шли, ползли и на носилках неслись с батареи. Пьер вошел на курган, где он провел более часа времени, и из того семейного кружка, который принял его к себе, он не нашел никого. Много было тут мертвых, незнакомых ему. Но некоторых он узнал. Молоденький офицерик сидел, всё так же свернувшись у края вала, в луже крови. Краснорожий солдат еще дергался, но его не убирали.
Pierre ran down the slope once more.
Пьер побежал вниз.
“Now they will stop it, now they will be horrified at what they have done!” he thought, aimlessly going toward a crowd of stretcher bearers moving from the battlefield.
«Нет, теперь они оставят это, теперь они ужаснутся того, что они сделали!» думал Пьер, бесцельно направляясь за толпами носилок, двигавшихся с поля сражения.
But behind the veil of smoke the sun was still high, and in front and especially to the left, near Semënovsk, something seemed to be seething in the smoke, and the roar of cannon and musketry did not diminish, but even increased to desperation like a man who, straining himself, shrieks with all his remaining strength.
Но солнце, застилаемое дымом, стояло еще высоко, и впереди, и в особенности налево у Семеновского, кипело что-то в дыму, и гул выстрелов, стрельба и канонада не только не ослабевали, но усиливались до отчаянности, как человек, который надрываясь кричит из последних сил.