Napoleon’s generals—Davout, Ney, and Murat, who were near that region of fire and sometimes even entered it—repeatedly led into it huge masses of well-ordered troops. But contrary to what had always happened in their former battles, instead of the news they expected of the enemy’s flight, these orderly masses returned thence as disorganized and terrified mobs. The generals re-formed them, but their numbers constantly decreased. In the middle of the day Murat sent his adjutant to Napoleon to demand reinforcements.
Генералы Наполеона, Даву, Ней и Мюрат, находившиеся в близости этой области огня и даже иногда заезжавшие в нее, несколько раз вводили в эту область огня стройные и огромные массы войск. Но противно тому, что неизменно совершалось во всех прежних сражениях, вместо ожидаемого известия о бегстве неприятеля, стройные массы войск возвращались оттуда расстроенными, испуганными толпами. Они вновь устраивали их, но людей всё становилось меньше. В половине дня Мюрат послал к Наполеону своего адъютанта с требованием подкрепления.
Napoleon sat at the foot of the knoll, drinking punch, when Murat’s adjutant galloped up with an assurance that the Russians would be routed if His Majesty would let him have another division.
Наполеон сидел под курганом и пил пунш, когда к нему прискакал адъютант Мюрата с уверениями, что русские будут разбиты, ежели его величество даст еще дивизию.
“Reinforcements?” said Napoleon in a tone of stern surprise, looking at the adjutant—a handsome lad with long black curls arranged like Murat’s own—as though he did not understand his words. “Reinforcements!” thought Napoleon to himself. “How can they need reinforcements when they already have half the army directed against a weak, unentrenched Russian wing?”
— Подкрепления? — сказал Наполеон с строгим удивлением, как бы не понимая его слов, и глядя на красивого мальчика-адъютанта с длинными завитыми, черными волосами (так же, как носил волоса Мюрат). «Подкрепления!» подумал Наполеон. «Какого они просят подкрепления, когда у них в руках половина армии, направленной на слабое, не укрепленное крыло русских!»
“Tell the King of Naples,” said he sternly, “that it is not noon yet, and I don’t yet see my chessboard clearly. Go!...”
— Dites au roi de Naples, — строго сказал Наполеон, — qu’il n’est pas midi et que je ne vois pas encore clair sur mon échiquier. — Allez....
The handsome boy adjutant with the long hair sighed deeply without removing his hand from his hat and galloped back to where men were being slaughtered.
Красивый мальчик-адъютант с длинными волосами, не отпуская руки от шляпы, тяжело вздохнув, поскакал опять туда, где убивали людей.
Napoleon rose and having summoned Caulaincourt and Berthier began talking to them about matters unconnected with the battle.
Наполеон встал и, подозвав Коленкура и Бертье, стал разговаривать с ними о делах, не касающихся сражения.
In the midst of this conversation, which was beginning to interest Napoleon, Berthier’s eyes turned to look at a general with a suite, who was galloping toward the knoll on a lathering horse. It was Belliard. Having dismounted he went up to the Emperor with rapid strides and in a loud voice began boldly demonstrating the necessity of sending reinforcements. He swore on his honor that the Russians were lost if the Emperor would give another division.
В середине разговора, который начинал занимать Наполеона, глаза Бертье обратились на генерала с свитой, который на потной лошади скакал к кургану. Это был Бельяр. Он, слезши с лошади, быстрыми шагами подошел к императору и смело, громким голосом стал доказывать необходимость подкреплений. Он клялся честью, что русские погибли, ежели император даст еще дивизию.
Napoleon shrugged his shoulders and continued to pace up and down without replying. Belliard began talking loudly and eagerly to the generals of the suite around him.
Наполеон вздернул плечами и, ничего не ответив, продолжал свою прогулку. Бельяр громко и оживленно стал говорить с генералами свиты, окружившими его.
“You are very fiery, Belliard,” said Napoleon, when he again came up to the general. “In the heat of a battle it is easy to make a mistake. Go and have another look and then come back to me.” Before Belliard was out of sight, a messenger from another part of the battlefield galloped up. “Now then, what do you want?” asked Napoleon in the tone of a man irritated at being continually disturbed.
— Вы очень пылки, Бельяр, — сказал Наполеон, опять подходя к подъехавшему генералу. — Легко ошибиться в пылу огня. Поезжайте и посмотрите, и тогда приезжайте ко мне. — Не успел еще Бельяр скрыться из вида, как с другой стороны прискакал новый посланный с поля сражения. — Eh bien qu’est ce qu’il y a? — сказал Наполеон тоном человека, раздраженного беспрестанными помехами.
“Sire, the prince...” began the adjutant.
— Sire, le Prince... — начал адъютант.
“Asks for reinforcements?” said Napoleon with an angry gesture. The adjutant bent his head affirmatively and began to report, but the Emperor turned from him, took a couple of steps, stopped, came back, and called Berthier. “We must give reserves,” he said, moving his arms slightly apart. “Who do you think should be sent there?” he asked of Berthier (whom he subsequently termed “that gosling I have made an eagle”).
— Просит подкрепления? — с гневным жестом проговорил Наполеон. Адъютант утвердительно наклонил голову и стал докладывать; но император отвернулся от него, сделал два шага, остановился, вернулся назад и подозвал Бертье. — Надо дать резервы, — сказал он, слегка разводя руками. — Кого послать туда, как вы думаете? — обратился он к Бертье, к этому oison que j’ai fait aigle, как он впоследствии называл его.
“Send Claparède’s division, sire,” replied Berthier, who knew all the division’s regiments, and battalions by heart.
— Государь, послать дивизию Клапареда, — сказал Бертье, помнивший наизусть все дивизии, полки и батальоны.
Napoleon nodded assent.
Наполеон утвердительно кивнул головой.
The adjutant galloped to Claparède’s division and a few minutes later the Young Guards stationed behind the knoll moved forward. Napoleon gazed silently in that direction.
Адъютант поскакал к дивизии Клапареда. И чрез несколько минут молодая гвардия, стоявшая позади кургана, тронулась с своего места. Наполеон молча смотрел по этому направлению.
“No!” he suddenly said to Berthier. “I can’t send Claparède. Send Friant’s division.”
— Нет, — обратился он вдруг к Бертье, — я не могу послать Клапареда. Пошлите дивизию Фриана, — сказал он.
Though there was no advantage in sending Friant’s division instead of Claparède’s, and even an obvious inconvenience and delay in stopping Claparède and sending Friant now, the order was carried out exactly. Napoleon did not notice that in regard to his army he was playing the part of a doctor who hinders by his medicines—a role he so justly understood and condemned.
Хотя не было никакого преимущества в том, чтобы вместо Клапареда посылать дивизию Фриана и даже было очевидное неудобство и замедление в том, чтоб остановить теперь Клапареда и посылать Фриана, но приказание было с точностью исполнено. Наполеон не видел того, что он в отношении своих войск играл роль доктора, который мешает своими лекарствами — роль, которую он так верно понимал и осуждал.
Friant’s division disappeared as the others had done into the smoke of the battlefield. From all sides adjutants continued to arrive at a gallop and as if by agreement all said the same thing. They all asked for reinforcements and all said that the Russians were holding their positions and maintaining a hellish fire under which the French army was melting away.
Дивизия Фриана, так же как и другие, скрылась в дыму поля сражения. С разных сторон продолжали прискакивать адъютанты, и все, как бы сговорившись, говорили одно и то же. Все просили подкреплений, все говорили, что русские держатся на своих местах и производят un feu d’enfer, от которого тает французское войско.
Napoleon sat on a campstool, wrapped in thought.
Наполеон сидел в задумчивости на складном стуле.
M. de Beausset, the man so fond of travel, having fasted since morning, came up to the Emperor and ventured respectfully to suggest lunch to His Majesty.
Проголодавшийся с утра m-r de Beausset, любивший путешествовать, подошел к императору, и осмелился почтительно предложить его величеству позавтракать.
“I hope I may now congratulate Your Majesty on a victory?” said he.
— Я надеюсь, что теперь уже я могу поздравить ваше величество с победой, — сказал он.
Napoleon silently shook his head in negation. Assuming the negation to refer only to the victory and not to the lunch, M. de Beausset ventured with respectful jocularity to remark that there is no reason for not having lunch when one can get it.
Наполеон молча отрицательно покачал головой. Полагая, что отрицание относится к победе, а не к завтраку, m-r de Beausset позволил себе игриво-почтительно заметить, что нет в мире причин, которые могли бы помешать завтракать, когда можно это сделать.
“Go away...” exclaimed Napoleon suddenly and morosely, and turned aside. A beatific smile of regret, repentance, and ecstasy beamed on M. de Beausset’s face and he glided away to the other generals.
— Allez vous... — вдруг мрачно сказал Наполеон и отвернулся. Блаженная улыбка сожаления, раскаяния и восторга просияла на лице господина Боссе, и он плывущим шагом отошел к другим генералам.
Napoleon was experiencing a feeling of depression like that of an ever-lucky gambler who, after recklessly flinging money about and always winning, suddenly just when he has calculated all the chances of the game, finds that the more he considers his play the more surely he loses.
Наполеон испытывал тяжелое чувство, подобное тому, которое испытывает всегда счастливый игрок, безумно кидавший свои деньги, всегда выигрывавший, и вдруг, именно тогда, когда он рассчитал все случайности игры, чувствующий, что чем более обдуман его ход, тем вернее он проигрывает.
His troops were the same, his generals the same, the same preparations had been made, the same dispositions, and the same proclamation courte et énergique, he himself was still the same: he knew that and knew that he was now even more experienced and skillful than before. Even the enemy was the same as at Austerlitz and Friedland—yet the terrible stroke of his arm had supernaturally become impotent.
Войска были те же, генералы те же, те же были приготовления, та же диспозиция, та же proclamation courte et énergique, он сам был тот же, он это знал, он знал, что он был даже гораздо опытнее и искуснее теперь, чем он был прежде, даже враг был тот же, как под Аустерлицем и Фридландом; но страшный размах руки падал волшебно-бессильно.
All the old methods that had been unfailingly crowned with success: the concentration of batteries on one point, an attack by reserves to break the enemy’s line, and a cavalry attack by “the men of iron,” all these methods had already been employed, yet not only was there no victory, but from all sides came the same news of generals killed and wounded, of reinforcements needed, of the impossibility of driving back the Russians, and of disorganization among his own troops.
Все те прежние приемы, бывало неизменно увенчиваемые успехом: и сосредоточение батарей на один пункт, и атака резервов для прорвания линии, и атака кавалерии des hommes de fer, все эти приемы уже были употреблены, и не только не было победы, но со всех сторон приходили одни и те же известия о убитых и раненых генералах, о необходимости подкреплений, о невозможности сбить русских и о расстройстве войск.
Formerly, after he had given two or three orders and uttered a few phrases, marshals and adjutants had come galloping up with congratulations and happy faces, announcing the trophies taken, the corps of prisoners, bundles of enemy eagles and standards, cannon and stores, and Murat had only begged leave to loose the cavalry to gather in the baggage wagons. So it had been at Lodi, Marengo, Arcola, Jena, Austerlitz, Wagram, and so on. But now something strange was happening to his troops.
Прежде, после двух-трех распоряжений, двух-трех фраз, скакали с поздравлениями и веселыми лицами маршалы и адъютанты, объявляя трофеями корпуса пленных, des faisceaux de drapeaux et d’aigles ennemis, и пушки, и обозы и Мюрат просил только позволения пускать кавалерию для забрания обозов. Так было под Лоди, Маренго, Арколем, Иеной, Аустерлицем, Ваграмом, и так далее, и так далее. Теперь же, что-то странное происходило с его войсками.
Despite news of the capture of the flèches, Napoleon saw that this was not the same, not at all the same, as what had happened in his former battles. He saw that what he was feeling was felt by all the men about him experienced in the art of war. All their faces looked dejected, and they all shunned one another’s eyes—only a de Beausset could fail to grasp the meaning of what was happening. But Napoleon with his long experience of war well knew the meaning of a battle not gained by the attacking side in eight hours, after all efforts had been expended. He knew that it was a lost battle and that the least accident might now—with the fight balanced on such a strained center—destroy him and his army.
Несмотря на известие о взятии флешей, Наполеон видел, что это было не то, совсем не то, чтò было во всех его прежних сражениях. Он видел, что то же чувство, которое испытывал он, испытывали и все его окружающие люди, опытные в деле сражений. Все лица были печальны, все глаза избегали друг друга. Только один Боссе мог не понимать значения того, что совершалось. Наполеон же после своего долгого опыта войны знал хорошо, — чтò значило, в продолжение 8-ми часов, после всех употребленных усилий, невыигранное атакующим сражение. Он знал, что это было проигранное сражение и что малейшая случайность могла теперь — на той натянутой точке колебания, на которой стояло сражение, — погубить его и его войска.
When he ran his mind over the whole of this strange Russian campaign in which not one battle had been won, and in which not a flag, or cannon, or army corps had been captured in two months, when he looked at the concealed depression on the faces around him and heard reports of the Russians still holding their ground—a terrible feeling like a nightmare took possession of him, and all the unlucky accidents that might destroy him occurred to his mind. The Russians might fall on his left wing, might break through his center, he himself might be killed by a stray cannon ball. All this was possible. In former battles he had only considered the possibilities of success, but now innumerable unlucky chances presented themselves, and he expected them all. Yes, it was like a dream in which a man fancies that a ruffian is coming to attack him, and raises his arm to strike that ruffian a terrible blow which he knows should annihilate him, but then feels that his arm drops powerless and limp like a rag, and the horror of unavoidable destruction seizes him in his helplessness.
Когда он перебирал в воображении всю эту странную русскую кампанию, в которой не было выиграно ни одного сраженья, в которой в два месяца не взято ни знамен, ни пушек, ни корпусов войск, когда глядел на скрытнопечальные лица окружающих и слушал донесения о том, что русские всё стоят — страшное чувство, подобное чувству, испытываемому в сновидениях, охватывало его, и ему приходили в голову все несчастные случайности, могущие погубить его. Русские могли напасть на его левое крыло, могли разорвать его середину, шальное ядро могло убить его самого. Всё это было возможно. В прежних сражениях своих, он обдумывал только случайности успеха, теперь же бесчисленное количество несчастных случайностей представлялось ему, и он ожидал их всех. Да, это было как во сне, когда человеку представляется наступающий на него злодей, и человек во сне размахнулся и ударил своего злодея с тем страшным усилием, которое, он знает, должно уничтожить его, и чувствует, что рука его, бессильная и мягкая, падает как тряпка, и ужас неотразимой погибели охватывает беспомощного человека.
The news that the Russians were attacking the left flank of the French army aroused that horror in Napoleon. He sat silently on a campstool below the knoll, with head bowed and elbows on his knees. Berthier approached and suggested that they should ride along the line to ascertain the position of affairs.
Известие о том, что русские атакуют левый фланг французской армии, возбудило в Наполеоне этот ужас. Он молча сидел под курганом на складном стуле, опустив голову и положив локти на колена. Бертье подошел к нему и предложил проехаться по линии, чтоб убедиться, в каком положении находилось дело.
“What? What do you say?” asked Napoleon. “Yes, tell them to bring me my horse.”
— Чтó? Чтó вы говорите? — сказал Наполеон. — Да, велите подать мне лошадь.
He mounted and rode toward Semënovsk.
Он сел верхом и поехал к Семеновскому.
Amid the powder smoke, slowly dispersing over the whole space through which Napoleon rode, horses and men were lying in pools of blood, singly or in heaps. Neither Napoleon nor any of his generals had ever before seen such horrors or so many slain in such a small area. The roar of guns, that had not ceased for ten hours, wearied the ear and gave a peculiar significance to the spectacle, as music does to tableaux vivants. Napoleon rode up the high ground at Semënovsk, and through the smoke saw ranks of men in uniforms of a color unfamiliar to him. They were Russians.
В медленно-расходившемся пороховом дыме по всему тому пространству, по которому ехал Наполеон, — в лужах крови лежали лошади и люди по одиночке и кучами. Подобного ужаса, такого количества убитых на таком малом пространстве, никогда не видали еще и Наполеон, и никто из его генералов. Гул орудий, не перестававший десять часов сряду и измучивший ухо, придавал особенную значительность зрелищу (как музыка при живых картинах). Наполеон выехал на высоту Семеновского и сквозь дым увидал ряды людей в мундирах цветов, непривычных для его глаза. Это были русские.
The Russians stood in serried ranks behind Semënovsk village and its knoll, and their guns boomed incessantly along their line and sent forth clouds of smoke. It was no longer a battle: it was a continuous slaughter which could be of no avail either to the French or the Russians. Napoleon stopped his horse and again fell into the reverie from which Berthier had aroused him. He could not stop what was going on before him and around him and was supposed to be directed by him and to depend on him, and from its lack of success this affair, for the first time, seemed to him unnecessary and horrible.
Русские плотными рядами стояли позади Семеновского и кургана, и их орудия не переставая гудели и дымили по их линии. Сражения уже не было. Было продолжавшееся убийство, которое ни к чему не могло повести ни русских, ни французов. Наполеон остановил лошадь и впал опять в ту задумчивость, из которой вывел его Бертье; он не мог остановить того дела, которое делалось пред ним и вокруг него, и которое считалось руководимым им и зависящим от него, и дело это ему в первый раз, вследствие неуспеха, представлялось ненужным и ужасным.
One of the generals rode up to Napoleon and ventured to offer to lead the Old Guard into action. Ney and Berthier, standing near Napoleon, exchanged looks and smiled contemptuously at this general’s senseless offer.
Один из генералов, подъехавших к Наполеону, позволил себе предложить ему ввести в дело старую гвардию. Ней и Бертье, стоявшие подле Наполеона, переглянулись между собой и презрительно улыбнулись на бессмысленное предложение «того генерала.
Napoleon bowed his head and remained silent a long time.
Наполеон опустил голову и долго молчал.
“At eight hundred leagues from France, I will not have my Guard destroyed!” he said, and turning his horse rode back to Shevárdino.
— A huit cent lieux de France je ne ferai pas démolir ma garde, — сказал он и, повернув лошадь, поехал назад к Шевардину.