One of the doctors came out of the tent in a bloodstained apron, holding a cigar between the thumb and little finger of one of his small bloodstained hands, so as not to smear it. He raised his head and looked about him, but above the level of the wounded men. He evidently wanted a little respite. After turning his head from right to left for some time, he sighed and looked down.
Один из докторов в окровавленном фартуке и с окровавленными, небольшими руками, в одной из которых он между мизинцем и большим пальцем (чтобы не запачкать ее), держал сигару, вышел из палатки. Доктор этот поднял голову и стал смотреть по сторонам, но выше раненых. Он очевидно хотел отдохнуть немного. Поводив несколько времени головой вправо и влево, он вздохнул и опустил глаза.
“All right, immediately,” he replied to a dresser who pointed Prince Andrew out to him, and he told them to carry him into the tent.
— Ну сейчас, — сказал он на слова фельдшера, указывавшего ему на князя Андрея, и велел нести его в палатку.
Murmurs arose among the wounded who were waiting.
В толпе ожидавших раненых поднялся ропот.
“It seems that even in the next world only the gentry are to have a chance!” remarked one.
— Видно и на том свете господам одним жить, — проговорил один.
Prince Andrew was carried in and laid on a table that had only just been cleared and which a dresser was washing down. Prince Andrew could not make out distinctly what was in that tent. The pitiful groans from all sides and the torturing pain in his thigh, stomach, and back distracted him. All he saw about him merged into a general impression of naked, bleeding human bodies that seemed to fill the whole of the low tent, as a few weeks previously, on that hot August day, such bodies had filled the dirty pond beside the Smolénsk road. Yes, it was the same flesh, the same chair à canon, the sight of which had even then filled him with horror, as by a presentiment.
Князя Андрея внесли и положили на только что очистившийся стол, с которого фельдшер споласкивал что-то. Князь Андрей не мог разобрать в отдельности того, чтò было в палатке. Жалобные стоны с разных сторон, мучительная боль бедра, живота и спины развлекали его. Всё, чтò он видел вокруг себя, слилось для него в одно общее впечатление обнаженного, окровавленного человеческого тела, которое, казалось, наполняло всю низкую палатку, как несколько недель тому назад в этот жаркий, августовский день, это же тело наполняло грязный пруд по Смоленской дороге. Да, это было то самое тело, та самая chair à canon, вид которой еще тогда, как бы предсказывая теперешнее, возбудил в нем ужас.
There were three operating tables in the tent. Two were occupied, and on the third they placed Prince Andrew. For a little while he was left alone and involuntarily witnessed what was taking place on the other two tables. On the nearest one sat a Tartar, probably a Cossack, judging by the uniform thrown down beside him. Four soldiers were holding him, and a spectacled doctor was cutting into his muscular brown back.
В палатке было три стола. Два были заняты, на третий положили князя Андрея. Несколько времени его оставили одного, и он невольно увидал то, чтò делалось на других двух столах. На ближнем столе сидел татарин, вероятно казак, судя по мундиру, брошенному подле. Четверо солдат держали его. Доктор в очках что-то резал в его коричневой, мускулистой спине.
“Ooh, ooh, ooh!” grunted the Tartar, and suddenly lifting up his swarthy snub-nosed face with its high cheekbones, and baring his white teeth, he began to wriggle and twitch his body and utter piercing, ringing, and prolonged yells. On the other table, round which many people were crowding, a tall well-fed man lay on his back with his head thrown back. His curly hair, its color, and the shape of his head seemed strangely familiar to Prince Andrew. Several dressers were pressing on his chest to hold him down. One large, white, plump leg twitched rapidly all the time with a feverish tremor. The man was sobbing and choking convulsively. Two doctors—one of whom was pale and trembling—were silently doing something to this man’s other, gory leg. When he had finished with the Tartar, whom they covered with an overcoat, the spectacled doctor came up to Prince Andrew, wiping his hands.
— Ух, ух, ух!... — как будто хрюкал татарин, и вдруг, подняв кверху свое скуластое, черное, курносое лицо, оскалив белые зубы, начинал рваться, дергаться и визжать, пронзительно-звенящим, протяжным визгом. На другом столе, около которого толпилось много народа, на спине лежал большой, полный человек с закинутою назад головой (вьющиеся волосы, их цвет и форма головы показались странно-знакомы князю Андрею). Несколько человек фельдшеров навалились на грудь этому человеку и держали его. Белая, большая, полная нога быстро и часто, не переставая, дергалась лихорадочными трепетаниями. Человек этот судорожно рыдал и захлебывался. Два доктора молча — один был бледен и дрожал — что-то делали над другою, красною ногой этого человека. Управившись с татарином, на которого накинули шинель, доктор, в очках, обтирая руки, подошел к князю Андрею.
He glanced at Prince Andrew’s face and quickly turned away.
Он взглянул в лицо князя Андрея и поспешно отвернулся.
“Undress him! What are you waiting for?” he cried angrily to the dressers.
— Раздеть! Чтò стоите? — крикнул он сердито на фельдшеров.
His very first, remotest recollections of childhood came back to Prince Andrew’s mind when the dresser with sleeves rolled up began hastily to undo the buttons of his clothes and undressed him. The doctor bent down over the wound, felt it, and sighed deeply. Then he made a sign to someone, and the torturing pain in his abdomen caused Prince Andrew to lose consciousness. When he came to himself the splintered portions of his thighbone had been extracted, the torn flesh cut away, and the wound bandaged. Water was being sprinkled on his face. As soon as Prince Andrew opened his eyes, the doctor bent over, kissed him silently on the lips, and hurried away.
Самое первое далекое детство вспомнилось князю Андрею, когда фельдшер торопившимися засученными руками расстегивал ему пуговицы и снимал с него платье. Доктор низко нагнулся над раной, ощупал ее и тяжело вздохнул. Потом он сделал знак кому-то. И мучительная боль внутри живота заставила князя Андрея потерять сознание. Когда он очнулся, разбитые кости бедра были вынуты, клоки мяса отрезаны, и рана перевязана. Ему прыскали в лицо водою. Как только князь Андрей открыл глаза, доктор нагнулся над ним, молча поцеловал его в губы и поспешно отошел.
After the sufferings he had been enduring, Prince Andrew enjoyed a blissful feeling such as he had not experienced for a long time. All the best and happiest moments of his life—especially his earliest childhood, when he used to be undressed and put to bed, and when leaning over him his nurse sang him to sleep and he, burying his head in the pillow, felt happy in the mere consciousness of life—returned to his memory, not merely as something past but as something present.
После перенесенного страдания, князь Андрей чувствовал блаженство, давно не испытанное им. Все лучшие, счастливейшие минуты в его жизни, в особенности самое дальнее детство, когда его раздевали и клали в кроватку, когда няня убаюкивая пела над ним, когда, зарывшись головой в подушки, он чувствовал себя счастливым одним сознанием жизни, — представлялись его воображению, даже не как прошедшее, а как действительность.
The doctors were busily engaged with the wounded man the shape of whose head seemed familiar to Prince Andrew: they were lifting him up and trying to quiet him.
Около того раненого, очертания головы которого казались знакомыми князю Андрею, суетились доктора; его поднимали, успокоивали.
“Show it to me.... Oh, ooh... Oh! Oh, ooh!” his frightened moans could be heard, subdued by suffering and broken by sobs. Hearing those moans Prince Andrew wanted to weep. Whether because he was dying without glory, or because he was sorry to part with life, or because of those memories of a childhood that could not return, or because he was suffering and others were suffering and that man near him was groaning so piteously—he felt like weeping childlike, kindly, and almost happy tears.
— Покажите мне... Ооооо! о! ооооо! — слышался его прерываемый рыданиями, испуганный и покорившийся страданию стон. Слушая эти стоны, князь Андрей хотел плакать. Оттого ли, что он без славы умирал, оттого ли, что жалко ему было расставаться с жизнью, от этих ли невозвратимых детских воспоминаний, оттого ли, что он страдал, что другие страдали и так жалостно перед ним стонал этот человек, но ему хотелось плакать детскими, добрыми, почти радостными слезами.
The wounded man was shown his amputated leg stained with clotted blood and with the boot still on.
Раненому показали в сапоге с запекшеюся кровью отрезанную ногу.
“Oh! Oh, ooh!” he sobbed, like a woman. The doctor who had been standing beside him, preventing Prince Andrew from seeing his face, moved away.
— О! Ооооо! — зарыдал он как женщина. Доктор, стоявший перед раненым, загораживая его лицо, отошел.
“My God! What is this? Why is he here?” said Prince Andrew to himself.
— Боже мой! Чтò это? Зачем он здесь? — сказал себе князь Андрей.
In the miserable, sobbing, enfeebled man whose leg had just been amputated, he recognized Anatole Kurágin. Men were supporting him in their arms and offering him a glass of water, but his trembling, swollen lips could not grasp its rim. Anatole was sobbing painfully. “Yes, it is he! Yes, that man is somehow closely and painfully connected with me,” thought Prince Andrew, not yet clearly grasping what he saw before him. “What is the connection of that man with my childhood and life?” he asked himself without finding an answer. And suddenly a new unexpected memory from that realm of pure and loving childhood presented itself to him. He remembered Natásha as he had seen her for the first time at the ball in 1810, with her slender neck and arms and with a frightened happy face ready for rapture, and love and tenderness for her, stronger and more vivid than ever, awoke in his soul. He now remembered the connection that existed between himself and this man who was dimly gazing at him through tears that filled his swollen eyes. He remembered everything, and ecstatic pity and love for that man overflowed his happy heart.
В несчастном, рыдающем, обессилевшем человеке, которому только что отняли ногу, он узнал Анатоля Курагина. Анатоля держали на руках и предлагали ему воду в стакане, края которого он не мог поймать дрожащими, распухшими губами. Анатоль тяжело всхлипывал. «Да, это он; да, этот человек чем-то близко и тяжело связан со мною», думал князь Андрей, не понимая еще ясно того, чтò было перед ним. «В чем состоит связь этого человека с моим детством, с моею жизнью?» спрашивал он себя, не находя ответа. И вдруг новое, неожиданное воспоминание из мира детского, чистого и любовного, представилось князю Андрею. Он вспомнил Наташу такою, какою он видел ее в первый раз на бале 1810 года, с тонкою шеей и тонкими руками, с готовым на восторг, испуганным, счастливым лицом, и любовь и нежность к ней еще живее и сильнее чем когда-либо проснулись в его душе. Он вспомнил теперь ту связь, которая существовала между им и этим человеком, сквозь слезы, наполнявшие распухшие глаза, мутно смотревшим на него. Князь Андрей вспомнил всё, и восторженная жалость и любовь к этому человеку наполнили его счастливое сердце.
Prince Andrew could no longer restrain himself and wept tender loving tears for his fellow men, for himself, and for his own and their errors.
Князь Андрей не мог удерживаться более и заплакал нежными, любовными слезами над людьми, над собой и над их и своими заблуждениями.
“Compassion, love of our brothers, for those who love us and for those who hate us, love of our enemies; yes, that love which God preached on earth and which Princess Mary taught me and I did not understand—that is what made me sorry to part with life, that is what remained for me had I lived. But now it is too late. I know it!”
«Сострадание, любовь к братьям, к любящим, любовь к ненавидящим нас, любовь к врагам, да, та любовь, которую проповедывал Бог на земле, которой меня учила княжна Марья и которой я не понимал; вот отчего мне жалко было жизни, вот оно то, чтò еще оставалось мне, ежели бы я был жив. Но теперь уже поздно. Я знаю это!»