---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 223 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/223/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 223. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/223/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 223. Book Ten · Chapter XXXVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/223/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/223/#p-N

[¶0] The terrible spectacle of the battlefield covered with dead and wounded, together with the heaviness of his head and the news that some twenty generals he knew personally had been killed or wounded, and the consciousness of the impotence of his once mighty arm, produced an unexpected impression on Napoleon who usually liked to look at the killed and wounded, thereby, he considered, testing his strength of mind. This day the horrible appearance of the battlefield overcame that strength of mind which he thought constituted his merit and his greatness. He rode hurriedly from the battlefield and returned to the Shevárdino knoll, where he sat on his campstool, his sallow face swollen and heavy, his eyes dim, his nose red, and his voice hoarse, involuntarily listening, with downcast eyes, to the sounds of firing. With painful dejection he awaited the end of this action, in which he regarded himself as a participant and which he was unable to arrest. A personal, human feeling for a brief moment got the better of the artificial phantasm of life he had served so long. He felt in his own person the sufferings and death he had witnessed on the battlefield. The heaviness of his head and chest reminded him of the possibility of suffering and death for himself. At that moment he did not desire Moscow, or victory, or glory (what need had he for any more glory?). The one thing he wished for was rest, tranquillity, and freedom. But when he had been on the Semënovsk heights the artillery commander had proposed to him to bring several batteries of artillery up to those heights to strengthen the fire on the Russian troops crowded in front of Knyazkóvo. Napoleon had assented and had given orders that news should be brought to him of the effect those batteries produced.

> Russian: Страшный вид поля сражения, покрытого трупами и ранеными в соединении с тяжестью головы и с известиями об убитых и раненых двадцати знакомых генералах и с сознанием бессильности своей прежде сильной руки, произвели неожиданное впечатление на Наполеона, который обыкновенно любил рассматривать убитых и раненых, испытывая тем свою душевную силу (как он думал). В этот день ужасный вид поля сражения победил ту душевную силу, в которой он полагал свою заслугу и величие. Он поспешно уехал с поля сражения и возвратился к Шевардинскому кургану. Желтый, опухлый, тяжелый, с мутными глазами, красным носом и охриплым голосом, он сидел на складном стуле, невольно прислушиваясь к звукам пальбы и не поднимая глаз. Он с болезненною тоской ожидал конца того дела, которому он считал себя причастным, но которого он не мог остановить. Личное человеческое чувство на короткое мгновение взяло верх над тем искусственным призраком жизни, которому он служил так долго. Он на себя переносил те страдания и ту смерть, которые он видел на поле сражения. Тяжесть головы и груди напоминала ему о возможности и для него страданий и смерти. Он в эту минуту не хотел для себя ни Москвы, ни победы, ни славы. (Какой нужно было ему еще славы? ). Одно, чего он желал теперь, — отдыха, спокойствия и свободы. Но когда он был на Семеновской высоте, начальник артиллерии предложил ему выставить несколько батарей на эти высоты, для того чтоб усилить огонь по столпившимся перед Князьковым русским войскам. Наполеон согласился и приказал привезти ему известие о том какое действие произведут эти батареи.

[¶1] An adjutant came now to inform him that the fire of two hundred guns had been concentrated on the Russians, as he had ordered, but that they still held their ground.

> Russian: Адъютант приехал сказать, что по приказанию императора 200 орудий направлены на русских, но что русские всё так же стоят.

[¶2] “Our fire is mowing them down by rows, but still they hold on,” said the adjutant.

> Russian: — Наш огонь рядами вырывает их, а они стоят, — сказал адъютант.

[¶3] “They want more!...” said Napoleon in a hoarse voice.

> Russian: — Ils en veulent encore!... — сказал Наполеон охриплым голосом.

[¶4] “Sire?” asked the adjutant who had not heard the remark.

> Russian: — Sire? — повторил нерасслушавший адъютант.

[¶5] “They want more!” croaked Napoleon frowning. “Let them have it!”

> Russian: — Ils en veulent encore, — нахмурившись прохрипел Наполеон осиплым голосом, — donnez leur-en.

[¶6] Even before he gave that order the thing he did not desire, and for which he gave the order only because he thought it was expected of him, was being done. And he fell back into that artificial realm of imaginary greatness, and again—as a horse walking a treadmill thinks it is doing something for itself—he submissively fulfilled the cruel, sad, gloomy, and inhuman role predestined for him.

> Russian: И без его приказания делалось то, чего он хотел, и он распорядился только потому, что думал, что от него ждали приказания. И он опять перенесся в свой прежний искусственный мир призраков какого-то величия, и опять (как та лошадь, ходящая на покатом колесе привода, воображает себе, что она что-то делает для себя), он покорно стал исполнять ту жестокую, печальную и тяжелую, не человеческую роль, которая ему была предназначена.

[¶7] And not for that day and hour alone were the mind and conscience darkened of this man on whom the responsibility for what was happening lay more than on all the others who took part in it. Never to the end of his life could he understand goodness, beauty, or truth, or the significance of his actions which were too contrary to goodness and truth, too remote from everything human, for him ever to be able to grasp their meaning. He could not disavow his actions, belauded as they were by half the world, and so he had to repudiate truth, goodness, and all humanity.

> Russian: И не на один только этот час и день были помрачены ум. и совесть этого человека, тяжеле всех других участников этого дела носившего на себе всю тяжесть совершавшегося; но и никогда, до конца жизни своей, не мог понимать он ни добра, ни красоты, ни истины, ни значения своих поступков, которые были слишком противуположны добру и правде, слишком далеки от всего человеческого, для того чтобы он мог понимать их значение. Он не мог отречься от своих поступков, восхваляемых половиной света, и потому должен был отречься от правды и добра и всего человеческого.

[¶8] Not only on that day, as he rode over the battlefield strewn with men killed and maimed (by his will as he believed), did he reckon as he looked at them how many Russians there were for each Frenchman and, deceiving himself, find reason for rejoicing in the calculation that there were five Russians for every Frenchman. Not on that day alone did he write in a letter to Paris that “the battle field was superb,” because fifty thousand corpses lay there, but even on the island of St. Helena in the peaceful solitude where he said he intended to devote his leisure to an account of the great deeds he had done, he wrote:

> Russian: Не в один только этот день, объезжая поле сражения, уложенное мертвыми и изувеченными людьми (как он думал, по его воле), он, глядя на этих людей, считал, сколько приходится русских на одного француза и, обманывая себя, находил причины радоваться, что на одного француза, приходилось пять русских. Не в один только этот день он писал в письме в Париж, что le champ de bataille a été superbe, потому что на нем было 50 тысяч трупов; но и на острове Св. Елены, в тиши уединения, где он говорил, что он намерен был посвятить свои досуги изложению великих дел, которые он сделал, он писал:

[¶9] The Russian war should have been the most popular war of modern times: it was a war of good sense, for real interests, for the tranquillity and security of all; it was purely pacific and conservative.

> Russian: «La guerre de Russie a dû être la plus populaire des temps modernes: c’était celle du bon sens et des vrais intérêts, celle du repos et de la securité de tous; elle était purement pacifique et conservatrice».

[¶10] It was a war for a great cause, the end of uncertainties and the beginning of security. A new horizon and new labors were opening out, full of well-being and prosperity for all. The European system was already founded; all that remained was to organize it.

> Russian: «C’était pour la grande cause, la fin des hasards et le commencement de la securité. Un nouvel horizon, de nouveaux travaux allaient se dérouler, tout plein du bien-être et de la prospérité de tous. Le système européen se trouvait fondé; il n’était plus question que de l’organiser».

[¶11] Satisfied on these great points and with tranquility everywhere, I too should have had my Congress and my Holy Alliance. Those ideas were stolen from me. In that reunion of great sovereigns we should have discussed our interests like one family, and have rendered account to the peoples as clerk to master.

> Russian: «Satisfait sur ces grands points et tranquille partout, j’aurais eu aussi mon congrès et ma sainte-alliance. Ce sont des idées qu’on m’a volées. Dans cette réunion de grands souverains, nous eussions traités de nos intérêts en famille et compté de clerc à maître avec les peuples».

[¶12] Europe would in this way soon have been, in fact, but one people, and anyone who traveled anywhere would have found himself always in the common fatherland. I should have demanded the freedom of all navigable rivers for everybody, that the seas should be common to all, and that the great standing armies should be reduced henceforth to mere guards for the sovereigns.

> Russian: «L’Europe n’eût bientôt fait de la sorte véritablement qu’un même peuple, et chacun, en voyageant partout, se fût trouvé toujours dans la patrie commune. J’eus demandé toutes les rivières navigables pour tous, la communauté des męrs, et que les grandes armées permanentes fussent réduites désormais à la seule garde des souverains.

[¶13] On returning to France, to the bosom of the great, strong, magnificent, peaceful, and glorious fatherland, I should have proclaimed her frontiers immutable; all future wars purely defensive, all aggrandizement antinational. I should have associated my son in the Empire; my dictatorship would have been finished, and his constitutional reign would have begun.

> Russian: «De retour en France, au sein de la patrie, grande, forte, magnifique, tranquille, glorieuse, j’eusse proclamé ses limites immuables, toute guerre future, purement défensive; tout agrandissement nouveau antinational. J’eusse associé mon fils à l’empire; ma dictature eût fini, et son règne constitutionnel eût commencé»...

[¶14] Paris would have been the capital of the world, and the French the envy of the nations!

> Russian: «Paris eût été la capitale du monde, et les Français l’envie des nations»!...

[¶15] My leisure then, and my old age, would have been devoted, in company with the Empress and during the royal apprenticeship of my son, to leisurely visiting, with our own horses and like a true country couple, every corner of the Empire, receiving complaints, redressing wrongs, and scattering public buildings and benefactions on all sides and everywhere.

> Russian: «Mes loisirs ensuite et mes vieux jours eussent été consacrés, en compagnie de l’impératrice et durant l’apprentissage royal de mon fils, à visiter lentement et en vrai couple campagnard, avec nos propres chevaux, tous les recoins de l’Empire, recevant les plaintęs, redressant les torts, semant de toutes parts et partout les monuments et les bienfaits».

[¶16] Napoleon, predestined by Providence for the gloomy role of executioner of the peoples, assured himself that the aim of his actions had been the peoples’ welfare and that he could control the fate of millions and by the employment of power confer benefactions.

> Russian: Он, предназначенный Провидением на печальную, несвободную роль палача народов, уверял себя, что цель его поступков была благо народов и что он мог руководить судьбами миллионов и путем власти делать благодеяния!

[¶17] “Of four hundred thousand who crossed the Vistula,” he wrote further of the Russian war, “half were Austrians, Prussians, Saxons, Poles, Bavarians, Württembergers, Mecklenburgers, Spaniards, Italians, and Neapolitans. The Imperial army, strictly speaking, was one third composed of Dutch, Belgians, men from the borders of the Rhine, Piedmontese, Swiss, Genevese, Tuscans, Romans, inhabitants of the Thirty-second Military Division, of Bremen, of Hamburg, and so on: it included scarcely a hundred and forty thousand who spoke French. The Russian expedition actually cost France less than fifty thousand men; the Russian army in its retreat from Vílna to Moscow lost in the various battles four times more men than the French army; the burning of Moscow cost the lives of a hundred thousand Russians who died of cold and want in the woods; finally, in its march from Moscow to the Oder the Russian army also suffered from the severity of the season; so that by the time it reached Vílna it numbered only fifty thousand, and at Kálisch less than eighteen thousand.”

> Russian: «Des 400 000 hommes qui passèrent la Vistule, писал он дальше о русской войне, la moitié était Autrichiens, Prussiens, Saxons, Polonais, Bavarois, Wurtembergeois, Mecklembourgeois, Espagnols, Italiens, Napolitains. L’armée impériale, proprement dite, était pour un tiers composée de Hollandais, Belges, habitants des bords du Rhin, Piémontais, Suisses, Génevois, Toscans, Romains, habitants de la 32-e division militaire, Brême, Hambourg, etc.; elle comptait à peine 140 000 hommes parlant français. L’expédition de Russie coûta moins de 50 000 hommes à la France actuelle; l’armée russe dans la retraite de Wilna à Moscou, dans les différentes batailles, a perdu quatre fois plus que l’armée française; l’incendie de Moscou a coûté la vie à 100 000 Russes, morts de froid et de misère dans les bois; enfin, dans sa marche de Moscou à l’Oder, l’armée russe fut aussi atteinte par l’intempérie de la saison; elle ne comptait à son arrivée à Wilna que 50 000 hommes, et à Kalisch moins de 18 000».

[¶18] He imagined that the war with Russia came about by his will, and the horrors that occurred did not stagger his soul. He boldly took the whole responsibility for what happened, and his darkened mind found justification in the belief that among the hundreds of thousands who perished there were fewer Frenchmen than Hessians and Bavarians.

> Russian: Он воображал себе, что по его воле произошла война с Россией, и ужас совершившегося не поражал его душу. Он смело принимал на себя всю ответственность события, и его помраченный ум видел оправдание в том, что в числе сотен тысяч погибших людей было меньше французов, чем гессенцев и баварцев.