--- title: "War and Peace · Война и мир" author: "Leo Tolstoy" translator: "Louise and Aylmer Maude" title_ru: "Война и мир" author_ru: "Лев Толстой" languages: [ru, en] shelf: "Literature" section: 226 of 360 url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/226/ cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 226. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/226/" --- # War and Peace · Война и мир *Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude* Russian: Война и мир, Лев Толстой Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French. ## 226. Book Eleven · Chapter II Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/226/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/226/#p-N [¶0] The forces of a dozen European nations burst into Russia. The Russian army and people avoided a collision till Smolénsk was reached, and again from Smolénsk to Borodinó. The French army pushed on to Moscow, its goal, its impetus ever increasing as it neared its aim, just as the velocity of a falling body increases as it approaches the earth. Behind it were seven hundred miles of hunger-stricken, hostile country; ahead were a few dozen miles separating it from its goal. Every soldier in Napoleon’s army felt this and the invasion moved on by its own momentum. > Russian: Силы двунадесяти языков Европы ворвались в Россию. Русское войско и население отступают, избегая столкновения до Смоленска и от Смоленска до Бородина. Французское войско с постоянно-увеличивающеюся силой стремительности несется к Москве, к цели своего движения. Сила стремительности его, с приближением к цели, увеличивается подобно увеличению быстроты падающего тела, по мере приближения его к земле. Назади тысячи верст голодной, враждебной страны; впереди десятки верст, отделяющие от цели. Это чувствует всякий солдат Наполеоновской армии, и нашествие надвигается само собой, по одной силе стремительности. [¶1] The more the Russian army retreated the more fiercely a spirit of hatred of the enemy flared up, and while it retreated the army increased and consolidated. At Borodinó a collision took place. Neither army was broken up, but the Russian army retreated immediately after the collision as inevitably as a ball recoils after colliding with another having a greater momentum, and with equal inevitability the ball of invasion that had advanced with such momentum rolled on for some distance, though the collision had deprived it of all its force. > Russian: В русском войске, по мере отступления, всё более и более разгорается дух озлобления против врага: отступая назад, он сосредоточивается и наростает. Под Бородиным происходит столкновение. Ни то ни другое войско не распадаются, но русское войско непосредственно после столкновения отступает так же необходимо, как необходимо откатывается шар, столкнувшись с другим, с бòльшею стремительностью несущимся на него шаром; и также необходимо (хотя и потерявший всю свою силу в столкновении) стремительно разбежавшийся шар нашествия прокатывается еще некоторое пространство. [¶2] The Russians retreated eighty miles—to beyond Moscow—and the French reached Moscow and there came to a standstill. For five weeks after that there was not a single battle. The French did not move. As a bleeding, mortally wounded animal licks its wounds, they remained inert in Moscow for five weeks, and then suddenly, with no fresh reason, fled back: they made a dash for the Kalúga road, and (after a victory—for at Málo-Yaroslávets the field of conflict again remained theirs) without undertaking a single serious battle, they fled still more rapidly back to Smolénsk, beyond Smolénsk, beyond the Berëzina, beyond Vílna, and farther still. > Russian: Русские отступают на 120 верст — за Москву, французы доходят до Москвы и там останавливаются. В продолжение пяти недель после этого нет ни одного сражения. Французы не двигаются. Подобно смертельно-раненому зверю, который, истекая кровью, зализывает свои раны, они пять недель остаются в Москве, ничего не предпринимая, и вдруг без всякой новой причины бегут назад: бросаются на Калужскую дорогу и (после победы, так как опять поле сражения осталось за ними под Мало-Ярославцем), не вступая ни в одно серьезное сражение, бегут еще быстрее назад в Смоленск, за Смоленск, за Вильну, за Березину, и далее. [¶3] On the evening of the twenty-sixth of August, Kutúzov and the whole Russian army were convinced that the battle of Borodinó was a victory. Kutúzov reported so to the Emperor. He gave orders to prepare for a fresh conflict to finish the enemy and did this not to deceive anyone, but because he knew that the enemy was beaten, as everyone who had taken part in the battle knew it. > Russian: В вечер 26-го августа, и Кутузов и вся русская армия были уверены, что Бородинское сражение выиграно. Кутузов так и писал государю. Кутузов приказал готовиться на новый бой, чтобы добить неприятеля не потому, чтоб он хотел кого-нибудь обманывать, но потому, что он знал, что враг побежден, так же как знал это каждый из участников сражения. [¶4] But all that evening and next day reports came in one after another of unheard-of losses, of the loss of half the army, and a fresh battle proved physically impossible. > Russian: Но в тот же вечер и на другой день стали, одно за другим, приходить известия о потерях неслыханных, о потере половины армии, и новое сражение оказалось физически-невозможным. [¶5] It was impossible to give battle before information had been collected, the wounded gathered in, the supplies of ammunition replenished, the slain reckoned up, new officers appointed to replace those who had been killed, and before the men had had food and sleep. And meanwhile, the very next morning after the battle, the French army advanced of itself upon the Russians, carried forward by the force of its own momentum now seemingly increased in inverse proportion to the square of the distance from its aim. Kutúzov’s wish was to attack next day, and the whole army desired to do so. But to make an attack the wish to do so is not sufficient, there must also be a possibility of doing it, and that possibility did not exist. It was impossible not to retreat a day’s march, and then in the same way it was impossible not to retreat another and a third day’s march, and at last, on the first of September when the army drew near Moscow—despite the strength of the feeling that had arisen in all ranks—the force of circumstances compelled it to retire beyond Moscow. And the troops retired one more, last, day’s march, and abandoned Moscow to the enemy. > Russian: Нельзя было давать сражения, когда еще не собраны были сведения, не убраны раненые, не пополнены снаряды, не сочтены убитые, не назначены новые начальники на места убитых, не наелись и не выспались люди. А вместе с тем сейчас же после сражения, на другое утро; французское войско (по той стремительной силе движения, увеличенного теперь как бы в обратном отношении квадратов расстояний) уже надвигалось само собой на русское войско. Кутузов хотел атаковать на другой день, и вся армия хотела этого. Но для того чтобы атаковать, не достаточно желания сделать это; нужно, чтоб была возможность это сделать, а возможности этой не было. Нельзя было не отступить на один переход, потом точно так же нельзя было не отступить на другой и на третий переход, и наконец 1-го сентября, когда армия подошла к Москве — несмотря на всю силу поднявшегося чувства в рядах войска, сила вещей требовала того, чтобы войска эти шли за Москву. И войска отступили еще на один, на последний переход и отдали Москву неприятелю. [¶6] For people accustomed to think that plans of campaign and battles are made by generals—as anyone of us sitting over a map in his study may imagine how he would have arranged things in this or that battle—the questions present themselves: Why did Kutúzov during the retreat not do this or that? Why did he not take up a position before reaching Filí? Why did he not retire at once by the Kalúga road, abandoning Moscow? and so on. People accustomed to think in that way forget, or do not know, the inevitable conditions which always limit the activities of any commander in chief. The activity of a commander in chief does not at all resemble the activity we imagine to ourselves when we sit at ease in our studies examining some campaign on the map, with a certain number of troops on this and that side in a certain known locality, and begin our plans from some given moment. A commander in chief is never dealing with the beginning of any event—the position from which we always contemplate it. The commander in chief is always in the midst of a series of shifting events and so he never can at any moment consider the whole import of an event that is occurring. Moment by moment the event is imperceptibly shaping itself, and at every moment of this continuous, uninterrupted shaping of events the commander in chief is in the midst of a most complex play of intrigues, worries, contingencies, authorities, projects, counsels, threats, and deceptions and is continually obliged to reply to innumerable questions addressed to him, which constantly conflict with one another. > Russian: Для тех людей, которые привыкли думать, что планы войн и сражений составляются полководцами таким же образом, как каждый из нас, сидя в своем кабинете над картой, делает соображения о том, как и как бы он распорядился в таком-то и таком-то сражении, представляются вопросы, почему Кутузов при отступлении не поступил так-то и так-то, почему он не занял позиции прежде Филей, почему он не отступил сразу на Калужскую дорогу, оставив Москву и т. д. Люди, привыкшие так думать, забывают или не знают тех неизбежных условий, в которых всегда происходит деятельность всякого главнокомандующего. Деятельность полководца не имеет ни малейшего подобия с тою деятельностью, которую мы воображаем себе, сидя свободно в кабинете, разбирая какую-нибудь кампанию на карте с известным количеством войска, с той и с другой стороны, и в известной местности и начиная наши соображения с какого-нибудь известного момента. Главнокомандующий никогда не бывает в тех условиях начала какого-нибудь события, в которых мы всегда рассматриваем событие. Главнокомандующий всегда находится в средине движущегося ряда событий и так, что никогда, ни в какую минуту, он не бывает в состоянии обдумать всё значение совершающегося события. Событие незаметно, мгновение за мгновением, вырезается в свое значение, и в каждый момент этого последовательного, непрерывного вырезывания события, главнокомандующий находится в центре сложнейшей игры, интриг, забот, зависимости, власти, проектов, советов, угроз, обманов, находится постоянно в необходимости отвечать на бесчисленное количество предлагаемых ему, часто противоречащих один другому, вопросов. [¶7] Learned military authorities quite seriously tell us that Kutúzov should have moved his army to the Kalúga road long before reaching Filí, and that somebody actually submitted such a proposal to him. But a commander in chief, especially at a difficult moment, has always before him not one proposal but dozens simultaneously. And all these proposals, based on strategics and tactics, contradict each other. A commander in chief’s business, it would seem, is simply to choose one of these projects. But even that he cannot do. Events and time do not wait. For instance, on the twenty-eighth it is suggested to him to cross to the Kalúga road, but just then an adjutant gallops up from Milorádovich asking whether he is to engage the French or retire. An order must be given him at once, that instant. And the order to retreat carries us past the turn to the Kalúga road. And after the adjutant comes the commissary general asking where the stores are to be taken, and the chief of the hospitals asks where the wounded are to go, and a courier from Petersburg brings a letter from the sovereign which does not admit of the possibility of abandoning Moscow, and the commander in chief’s rival, the man who is undermining him (and there are always not merely one but several such), presents a new project diametrically opposed to that of turning to the Kalúga road, and the commander in chief himself needs sleep and refreshment to maintain his energy and a respectable general who has been overlooked in the distribution of rewards comes to complain, and the inhabitants of the district pray to be defended, and an officer sent to inspect the locality comes in and gives a report quite contrary to what was said by the officer previously sent; and a spy, a prisoner, and a general who has been on reconnaissance, all describe the position of the enemy’s army differently. People accustomed to misunderstand or to forget these inevitable conditions of a commander in chief’s actions describe to us, for instance, the position of the army at Filí and assume that the commander in chief could, on the first of September, quite freely decide whether to abandon Moscow or defend it; whereas, with the Russian army less than four miles from Moscow, no such question existed. When had that question been settled? At Drissa and at Smolénsk and most palpably of all on the twenty-fourth of August at Shevárdino and on the twenty-sixth at Borodinó, and each day and hour and minute of the retreat from Borodinó to Filí. > Russian: Нам пресерьезно говорят ученые военные, что Кутузов еще гораздо прежде Филей должен был двинуть войска на Калужскую дорогу, что даже кто-то предлагал такой проект. Но перед главнокомандующим, особенно в трудную минуту, бывает не один проект, а всегда десятки одновременно. И каждый из этих проектов, основанных на стратегии и тактике, противоречит один другому. Дело главнокомандующего, казалось бы, состоит только в том, чтобы выбрать один из этих проектов. Но и этого он не может сделать. События и время не ждут. Ему предлагают, положим, 28-го числа перейти на Калужскую дорогу, но в это время прискакивает адъютант от Милорадовича и спрашивает, завязывать ли сейчас дело с французами или отступить. Ему надо сейчас, сию минуту, отдать приказанье. А приказанье отступить сбивает нас с поворота на Калужскую дорогу. И вслед за адъютантом интендант спрашивает, куда везти провиант, а начальник гошпиталей, — куда везти раненых; а курьер из Петербурга привозит письмо, государя, не допускающее возможности оставить Москву, а соперник главнокомандующего, тот, кто подкапывается под него (такие всегда есть и не один, а несколько) предлагает новый проект, диаметрально-противуположный плану выхода на Калужскую дорогу; а силы самого главнокомандующего требуют сна и подкрепления; а обойденный наградой почтенный генерал приходит жаловаться, а жители умоляют о защите; посланный офицер для осмотра местности приезжает и доносит совершенно противуположное тому, чтò говорил перед ним посланный офицер; а лазутчик, пленный и делавший рекогносцировку генерал, все описывают различно положение неприятельской армии. Люди, привыкшие не понимать или забывать эти необходимые условия деятельности всякого главнокомандующего, представляют нам, например, положение войск в Филях и при этом предполагают, что главнокомандующий мог 1-го сентября совершенно свободно разрешать вопрос об оставлении или защите Москвы, тогда как при положении русской армии в 5-ти верстах от Москвы, вопроса этого не могло быть. Когда же решился этот вопрос? И под Дриссой, и под Смоленском, и ощутительнее всего 24-го под Шевардиным, и 26-го под Бородиным, и в каждый день и час и минуту отступления от Бородина до Филей.