---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 227 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/227/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 227. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/227/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 227. Book Eleven · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/227/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/227/#p-N

[¶0] When Ermólov, having been sent by Kutúzov to inspect the position, told the field marshal that it was impossible to fight there before Moscow and that they must retreat, Kutúzov looked at him in silence. “Give me your hand,” said he and, turning it over so as to feel the pulse, added: “You are not well, my dear fellow. Think what you are saying!”

> Russian: Русские войска, отступив от Бородина, стояли у Филей. Ермолов, ездивший для осмотра позиции, подъехал к фельдмаршалу. — Драться на этой позиции нет возможности, — сказал он. Кутузов удивленно посмотрел на него и заставил его повторить сказанные слова. Когда он проговорил, Кутузов протянул ему руку. — Дай-ка руку, — сказал он, и, повернув ее так, чтоб ощупать его пульс, он сказал: — Ты нездоров, голубчик. Подумай, чтò ты говоришь.

[¶1] Kutúzov could not yet admit the possibility of retreating beyond Moscow without a battle. On the Poklónny Hill, four miles from the Dorogomílov gate of Moscow, Kutúzov got out of his carriage and sat down on a bench by the roadside. A great crowd of generals gathered round him, and Count Rostopchín, who had come out from Moscow, joined them. This brilliant company separated into several groups who all discussed the advantages and disadvantages of the position, the state of the army, the plans suggested, the situation of Moscow, and military questions generally. Though they had not been summoned for the purpose, and though it was not so called, they all felt that this was really a council of war. The conversations all dealt with public questions. If anyone gave or asked for personal news, it was done in a whisper and they immediately reverted to general matters. No jokes, or laughter, or smiles even, were seen among all these men. They evidently all made an effort to hold themselves at the height the situation demanded. And all these groups, while talking among themselves, tried to keep near the commander in chief (whose bench formed the center of the gathering) and to speak so that he might overhear them. The commander in chief listened to what was being said and sometimes asked them to repeat their remarks, but did not himself take part in the conversations or express any opinion. After hearing what was being said by one or other of these groups he generally turned away with an air of disappointment, as though they were not speaking of anything he wished to hear. Some discussed the position that had been chosen, criticizing not the position itself so much as the mental capacity of those who had chosen it. Others argued that a mistake had been made earlier and that a battle should have been fought two days before. Others again spoke of the battle of Salamanca, which was described by Crosart, a newly arrived Frenchman in a Spanish uniform. (This Frenchman and one of the German princes serving with the Russian army were discussing the siege of Saragossa and considering the possibility of defending Moscow in a similar manner.) Count Rostopchín was telling a fourth group that he was prepared to die with the city train bands under the walls of the capital, but that he still could not help regretting having been left in ignorance of what was happening, and that had he known it sooner things would have been different.... A fifth group, displaying the profundity of their strategic perceptions, discussed the direction the troops would now have to take. A sixth group was talking absolute nonsense. Kutúzov’s expression grew more and more preoccupied and gloomy. From all this talk he saw only one thing: that to defend Moscow was a physical impossibility in the full meaning of those words, that is to say, so utterly impossible that if any senseless commander were to give orders to fight, confusion would result but the battle would still not take place. It would not take place because the commanders not merely all recognized the position to be impossible, but in their conversations were only discussing what would happen after its inevitable abandonment. How could the commanders lead their troops to a field of battle they considered impossible to hold? The lower-grade officers and even the soldiers (who too reason) also considered the position impossible and therefore could not go to fight, fully convinced as they were of defeat. If Bennigsen insisted on the position being defended and others still discussed it, the question was no longer important in itself but only as a pretext for disputes and intrigue. This Kutúzov knew well.

> Russian: Кутузов на Поклонной горе, в шести верстах от Дорогомиловской заставы, вышел из экипажа и сел на лавку на краю дороги. Огромная толпа генералов собралась вокруг него. Граф Растопчин, приехав из Москвы, присоединился к ним. Всё это блестящее общество, разбившись на несколько кружков, говорило между собой о выгодах и невыгодах позиции, о положении войск, о предполагаемых планах, о состоянии Москвы, вообще о вопросах военных. Все чувствовали, что хотя и не были призваны на то, что хотя это не было так названо, но что это был военный совет. Разговоры все держались в области общих вопросов. Ежели кто и сообщал или узнавал личные новости, то про это говорилось шопотом, и тотчас переходили опять к общим вопросам: ни шуток, ни смеха, ни улыбок даже, не было заметно между всеми этими людьми. Все, очевидно с усилием, старались держаться на высоте положения. И все группы, разговаривая между собой, старались держаться в близости главнокомандующего (лавка которого составляла центр в этих кружках) и говорили так, чтоб он мог их слышать. Главнокомандующий слушал и иногда переспрашивал то, чтò говорили вокруг него, но сам не вступал в разговор и не выражал никакого мнения. Большею частью, послушав разговор какого-нибудь кружка, он с видом разочарования — как будто совсем не о том они говорили, чтò он желал знать, — отворачивался. Одни говорили о выбранной позиции, критикуя не столько самую позицию, сколько умственные способности тех, которые ее выбрали; другие доказывали, что ошибка была сделана прежде, что надо было принять сраженье еще третьего дня; третьи говорили о битве при Саламанке, про которую рассказывал только что приехавший француз Кросар, в испанском мундире. (Француз этот вместе с одним из немецких принцев, служивших в русской армии, разбирал осаду Сарагоссы, предвидя так же защищать Москву.) В четвертом кружке граф Растопчин говорил о том, что он с Московскою дружиной готов погибнуть под стенами столицы, но что всё-таки он не может не сожалеть о той неизвестности, в которой он был оставлен, и что, ежели бы он это знал прежде, было бы другое... Пятые, выказывая глубину своих стратегических соображений, говорили о том направлении, которое должны будут принять войска. Шестые говорили совершенную бессмыслицу. Лицо Кутузова становилось всё озабоченнее и печальнее. Из всех разговоров этих Кутузов видел одно: защищать Москву не было никакой физической возможности в полном значении этих слов, т. е. до такой степени не было возможности, что, ежели бы какой-нибудь безумный главнокомандующий отдал приказ о даче сражения, то произошла бы путаница, и сражения всё-таки бы не было; не было бы потому, что все высшие начальники не только признавали эту позицию невозможною, но в разговорах своих обсуждали только то, чтò произойдет после несомненного оставления этой позиции. Как же могли начальники вести свои войска на поле сражения, которое они считали невозможным? Низшие начальники, даже солдаты (которые тоже рассуждают) также признавали позицию невозможною и потому не могли итти драться с уверенностью поражения. Ежели Бенигсен настаивал на защите этой позиции и другие еще обсуждали ее, то вопрос этот уже не имел значения сам по себе, а имел значение только как предлог для спора и интриги. Это понимал Кутузов.

[¶2] Bennigsen, who had chosen the position, warmly displayed his Russian patriotism (Kutúzov could not listen to this without wincing) by insisting that Moscow must be defended. His aim was as clear as daylight to Kutúzov: if the defense failed, to throw the blame on Kutúzov who had brought the army as far as the Sparrow Hills without giving battle; if it succeeded, to claim the success as his own; or if battle were not given, to clear himself of the crime of abandoning Moscow. But this intrigue did not now occupy the old man’s mind. One terrible question absorbed him and to that question he heard no reply from anyone. The question for him now was: “Have I really allowed Napoleon to reach Moscow, and when did I do so? When was it decided? Can it have been yesterday when I ordered Plátov to retreat, or was it the evening before, when I had a nap and told Bennigsen to issue orders? Or was it earlier still?... When, when was this terrible affair decided? Moscow must be abandoned. The army must retreat and the order to do so must be given.” To give that terrible order seemed to him equivalent to resigning the command of the army. And not only did he love power to which he was accustomed (the honours awarded to Prince Prozoróvski, under whom he had served in Turkey, galled him), but he was convinced that he was destined to save Russia and that that was why, against the Emperor’s wish and by the will of the people, he had been chosen commander in chief. He was convinced that he alone could maintain command of the army in these difficult circumstances, and that in all the world he alone could encounter the invincible Napoleon without fear, and he was horrified at the thought of the order he had to issue. But something had to be decided, and these conversations around him which were assuming too free a character must be stopped.

> Russian: Бенигсен, выбрав позицию, горячо выставляя свой русский патриотизм (которого не мог не морщась выслушивать Кутузов), настаивал на защите Москвы. Кутузов ясно как день видел цель Бенигсена: в случае неудачи защиты — свалить вину на Кутузова, доведшего войска без сражения до Воробьевых гор, а в случае успеха — себе приписать его; в случае же отказа — очистить себя в преступлении оставления Москвы. Но этот вопрос интриги не занимал теперь старого человека. Один страшный вопрос занимал его. И на вопрос этот он ни от кого не слышал ответа. Вопрос состоял для него теперь только в том: «неужели это я допустил до Москвы Наполеона, и когда же я это сделал? Когда это решилось? Неужели вчера, когда я послал к Платову приказ отступить, или третьего дня вечером, когда я задремал и приказал Бенигсену распорядиться? Или еще прежде?.. но когда, когда же решилось это страшное дело? Москва должна быть оставлена. Войска должны отступить, и надо отдать это приказание». Отдать это страшное приказание казалось ему одно и то же, чтò отказаться от командования армией. А мало того, что он любил власть, привык к ней (почет, отдаваемый князю Прозоровскому, при котором он состоял в Турции, дразнил его), он был убежден, что ему было предназначено спасение России, и потому только, против воли государя и по воле народа, он был избран главнокомандующим. Он был убежден, что он один в этих трудных условиях мог держаться во главе армии, что он один во всем мире был в состоянии без ужаса знать своим противником непобедимого Наполеона; и он ужасался мысли о том приказании, которое он должен был отдать. Но надо было решить что-нибудь, надо было прекратить эти разговоры вокруг него, которые начинали принимать слишком свободный характер.

[¶3] He called the most important generals to him.

> Russian: Он подозвал к себе старших генералов.

[¶4] “My head, be it good or bad, must depend on itself,” said he, rising from the bench, and he rode to Filí where his carriages were waiting.

> Russian: — Ma tête, fut-elle bonne ou mauvaise, n’a qu’à s’aider d’elle même, — сказал он, вставая с лавки, и поехал в Фили, где стояли его экипажи.