---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 237 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/237/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 237. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/237/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 237. Book Eleven · Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/237/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/237/#p-N

[¶0] On Saturday, the thirty-first of August, everything in the Rostóvs’ house seemed topsy-turvy. All the doors were open, all the furniture was being carried out or moved about, and the mirrors and pictures had been taken down. There were trunks in the rooms, and hay, wrapping paper, and ropes were scattered about. The peasants and house serfs carrying out the things were treading heavily on the parquet floors. The yard was crowded with peasant carts, some loaded high and already corded up, others still empty.

> Russian: 31-го августа в субботу, в доме Ростовых всё казалось перевернутым вверх дном. Все двери были растворены, вся мебель вынесена или переставлена, зеркала, картины сняты. В комнатах стояли сундуки, валялось сено, оберточная бумага и веревки. Мужики и дворовые, выносившие вещи, тяжелыми шагами ходили по паркету. На дворе теснились мужицкие телеги, некоторые уже уложенные вèрхом и увязанные, некоторые еще пустые.

[¶1] The voices and footsteps of the many servants and of the peasants who had come with the carts resounded as they shouted to one another in the yard and in the house. The count had been out since morning. The countess had a headache brought on by all the noise and turmoil and was lying down in the new sitting room with a vinegar compress on her head. Pétya was not at home, he had gone to visit a friend with whom he meant to obtain a transfer from the militia to the active army. Sónya was in the ballroom looking after the packing of the glass and china. Natásha was sitting on the floor of her dismantled room with dresses, ribbons, and scarves strewn all about her, gazing fixedly at the floor and holding in her hands the old ball dress (already out of fashion) which she had worn at her first Petersburg ball.

> Russian: Голоса и шаги огромной дворни и приехавших с подводами мужиков звучали, перекликиваясь на дворе и в доме. Граф с утра выехал куда-то. Графиня, у которой разболелась голова от суеты и шума, лежала в новой диванной с уксусными повязками на голове. Пети не было дома (он пошел к товарищу, с которым намеревался из ополченцев перейти в действующую армию). Соня присутствовала в зале при укладке хрусталя и фарфора. Наташа сидела в своей разоренной комнате на полу между разбросанными платьями, лентами, шарфами и, неподвижно глядя на пол, держала в руках старое бальное платье, то самое (уже старое по моде) платье, в котором она в первый раз была на петербургском бале.

[¶2] Natásha was ashamed of doing nothing when everyone else was so busy, and several times that morning had tried to set to work, but her heart was not in it, and she could not and did not know how to do anything except with all her heart and all her might. For a while she had stood beside Sónya while the china was being packed and tried to help, but soon gave it up and went to her room to pack her own things. At first she found it amusing to give away dresses and ribbons to the maids, but when that was done and what was left had still to be packed, she found it dull.

> Russian: Наташе совестно было ничего не делать в доме, тогда как все были так заняты, и она несколько раз с утра еще пробовала приняться за дело; но душа ее не лежала к этому делу; а она не могла и не умела делать что-нибудь не от всей души, не изо всех своих сил. Она постояла над Соней при укладке фарфора, хотела помочь, но тотчас же бросила и пошла к себе укладывать свои вещи. Сначала ее веселило то, что она раздавала свои платья и ленты горничным, но потом, когда остальное всё-таки надо было укладывать, ей это показалось скучным.

[¶3] “Dunyásha, you pack! You will, won’t you, dear?” And when Dunyásha willingly promised to do it all for her, Natásha sat down on the floor, took her old ball dress, and fell into a reverie quite unrelated to what ought to have occupied her thoughts now. She was roused from her reverie by the talk of the maids in the next room (which was theirs) and by the sound of their hurried footsteps going to the back porch. Natásha got up and looked out of the window. An enormously long row of carts full of wounded men had stopped in the street.

> Russian: — Дуняша, ты уложишь, голубушка? Да? Да? И когда Дуняша охотно обещалась ей всё сделать, Наташа села на пол, взяла в руки старое бальное платье и задумалась совсем не о том, чтó бы должно было занимать ее теперь. Из задумчивости, в которой находилась Наташа, вывел ее говор девушек в соседней девичьей и звуки их поспешных шагов из девичьей на заднее крыльцо. Наташа встала и посмотрела в окно. На улице остановился огромный поезд раненых.

[¶4] The housekeeper, the old nurse, the cooks, coachmen, maids, footmen, postilions, and scullions stood at the gate, staring at the wounded.

> Russian: Девушки, лакеи, ключница, няня, повара, кучера, форейторы, поваренки стояли у ворот, глядя на раненых.

[¶5] Natásha, throwing a clean pocket handkerchief over her hair and holding an end of it in each hand, went out into the street.

> Russian: Наташа, накинув белый носовой платок на волосы и придерживая его обеими руками за кончики, вышла на улицу.

[¶6] The former housekeeper, old Mávra Kuzmínichna, had stepped out of the crowd by the gate, gone up to a cart with a hood constructed of bast mats, and was speaking to a pale young officer who lay inside. Natásha moved a few steps forward and stopped shyly, still holding her handkerchief, and listened to what the housekeeper was saying.

> Russian: Бывшая ключница, старушка Мавра Кузьминишна, отделилась от толпы, стоявшей у ворот и, подойдя к телеге, на которой была рогожная кибиточка, разговаривала с лежавшим в этой телеге молодым, бледным офицером. Наташа подвинулась на несколько шагов, и робко остановилась, продолжая придерживать свой платок и слушая то, чтò говорила ключница.

[¶7] “Then you have nobody in Moscow?” she was saying. “You would be more comfortable somewhere in a house... in ours, for instance... the family are leaving.”

> Russian: — Чтó ж, у вас значит никого и нет в Москве? — говорила Мавра Кузьминишна. — Вам бы покойнее где на квартире... Вот бы хоть к нам. Господа уезжают.

[¶8] “I don’t know if it would be allowed,” replied the officer in a weak voice. “Here is our commanding officer... ask him,” and he pointed to a stout major who was walking back along the street past the row of carts.

> Russian: — Не знаю, позволят ли, — слабым голосом сказал офицер. — Вот начальник... спросите, — и он указал на толстого майора, который возвращался назад по улице по ряду телег.

[¶9] Natásha glanced with frightened eyes at the face of the wounded officer and at once went to meet the major.

> Russian: Наташа испуганными глазами заглянула в лицо раненого офицера и тотчас же пошла навстречу майору.

[¶10] “May the wounded men stay in our house?” she asked.

> Russian: — Можно раненым у нас в доме остановиться? — спросила она.

[¶11] The major raised his hand to his cap with a smile.

> Russian: Майор с улыбкой приложил руку к козырьку.

[¶12] “Which one do you want, Ma’am’selle?” said he, screwing up his eyes and smiling.

> Russian: — Кого вам угодно, мамзель? — сказал он, суживая глаза и улыбаясь.

[¶13] Natásha quietly repeated her question, and her face and whole manner were so serious, though she was still holding the ends of her handkerchief, that the major ceased smiling and after some reflection—as if considering in how far the thing was possible—replied in the affirmative.

> Russian: Наташа спокойно повторила свой вопрос, и лицо и вся манера ее, несмотря на то, что она продолжала держать свой платок за кончики, были так серьезны, что майор перестал улыбаться и, сначала задумавшись, как бы спрашивая себя, в какой степени это можно, ответил ей утвердительно.

[¶14] “Oh yes, why not? They may,” he said.

> Russian: — О, да, отчего ж, можно, — сказал он.

[¶15] With a slight inclination of her head, Natásha stepped back quickly to Mávra Kuzmínichna, who stood talking compassionately to the officer.

> Russian: Наташа слегка наклонила голову и быстрыми шагами вернулась к Мавре Кузьминишне, стоявшей над офицером и с жалобным участием разговаривавшей с ним.

[¶16] “They may. He says they may!” whispered Natásha.

> Russian: — Можно, он сказал, можно! — шопотом сказала Наташа.

[¶17] The cart in which the officer lay was turned into the Rostóvs’ yard, and dozens of carts with wounded men began at the invitation of the townsfolk to turn into the yards and to draw up at the entrances of the houses in Povarskáya Street. Natásha was evidently pleased to be dealing with new people outside the ordinary routine of her life. She and Mávra Kuzmínichna tried to get as many of the wounded as possible into their yard.

> Russian: Офицер в кибиточке завернул во двор Ростовых, и десятки телег с ранеными стали, по приглашениям городских жителей, заворачивать в дворы и подъезжать к подъездам домов Поварской улицы. Наташе, видимо, понравились эти, вне обычных условий жизни, отношения с новыми людьми. Она вместе с Маврой Кузьминишной старалась заворотить на свой двор как можно больше раненых.

[¶18] “Your Papa must be told, though,” said Mávra Kuzmínichna.

> Russian: — Надо всё-таки папаше доложить, — сказала Мавра Кузьминишна.

[¶19] “Never mind, never mind, what does it matter? For one day we can move into the drawing room. They can have all our half of the house.”

> Russian: — Ничего, ничего, разве не всё равно! На один день мы в гостиную перейдем. Можно всю нашу половину им отдать.

[¶20] “There now, young lady, you do take things into your head! Even if we put them into the wing, the men’s room, or the nurse’s room, we must ask permission.”

> Russian: — Ну, уж вы, барышня, придумаете! Да хоть и в флигеля, в холостую, к нянюшке, и то спросить надо.

[¶21] “Well, I’ll ask.”

> Russian: — Ну, я спрошу.

[¶22] Natásha ran into the house and went on tiptoe through the half-open door into the sitting room, where there was a smell of vinegar and Hoffman’s drops.

> Russian: Наташа побежала в дом и на цыпочках вошла в полуотворенную дверь диванной, из которой пахло уксусом и гофманскими каплями.

[¶23] “Are you asleep, Mamma?”

> Russian: — Вы спите, мама?

[¶24] “Oh, what sleep—?” said the countess, waking up just as she was dropping into a doze.

> Russian: — Ах, какой сон! — сказала, пробуждаясь, только что задремавшая графиня.

[¶25] “Mamma darling!” said Natásha, kneeling by her mother and bringing her face close to her mother’s, “I am sorry, forgive me, I’ll never do it again; I woke you up! Mávra Kuzmínichna has sent me: they have brought some wounded here—officers. Will you let them come? They have nowhere to go. I knew you’d let them come!” she said quickly all in one breath.

> Russian: — Мама, голубчик, — сказала Наташа, становясь на колени перед матерью и близко приставляя свое лицо к ее лицу. — Виновата, простите, никогда не буду, я вас разбудила. Меня Мавра Кузьминишна послала, тут раненых привезли, офицеров, позволите? А им некуда деваться; я знаю, что вы позволите... — говорила она быстро, не переводя духа.

[¶26] “What officers? Whom have they brought? I don’t understand anything about it,” said the countess.

> Russian: — Какие офицеры? Кого привезли? ничего не понимаю, — сказала графиня.

[¶27] Natásha laughed, and the countess too smiled slightly.

> Russian: Наташа засмеялась, графиня тоже слабо улыбалась.

[¶28] “I knew you’d give permission... so I’ll tell them,” and, having kissed her mother, Natásha got up and went to the door.

> Russian: — Я знала, что вы позволите... так, я так и скажу. — И Наташа, поцеловав мать, встала и пошла к двери.

[¶29] In the hall she met her father, who had returned with bad news.

> Russian: В зале она встретила отца, с дурными известиями возвратившегося домой.

[¶30] “We’ve stayed too long!” said the count with involuntary vexation. “The Club is closed and the police are leaving.”

> Russian: — Досиделись мы! — с невольною досадой сказал граф: — и клуб закрыт, и полиция выходит.

[¶31] “Papa, is it all right—I’ve invited some of the wounded into the house?” said Natásha.

> Russian: — Папа, ничего, что я раненых пригласила в дом? — сказала ему Наташа.

[¶32] “Of course it is,” he answered absently. “That’s not the point. I beg you not to indulge in trifles now, but to help to pack, and tomorrow we must go, go, go!...” And the count gave a similar order to the major-domo and the servants. At dinner Pétya having returned home told them the news he had heard. He said the people had been getting arms in the Krémlin, and that though Rostopchín’s broadsheet had said that he would sound a call two or three days in advance, the order had certainly already been given for everyone to go armed to the Three Hills tomorrow, and that there would be a big battle there.

> Russian: — Разумеется ничего, — рассеянно сказал граф. — Не в том дело, а теперь прошу, чтобы пустяками не заниматься, а помогать укладывать и ехать, ехать завтра... — И граф передал дворецкому и людям то же приказание. За обедом вернувшийся Петя рассказывал свои новости. Он говорил, что нынче народ разбирал оружие в Кремле, что в афише Растопчина хотя и сказано, что он клич кликнет дня за два, но что уж сделано распоряжение наверное о том, чтобы завтра весь народ шел на Три Горы с оружием, и что там будет большое сражение.

[¶33] The countess looked with timid horror at her son’s eager, excited face as he said this. She realized that if she said a word about his not going to the battle (she knew he enjoyed the thought of the impending engagement) he would say something about men, honor, and the fatherland—something senseless, masculine, and obstinate which there would be no contradicting, and her plans would be spoiled; and so, hoping to arrange to leave before then and take Pétya with her as their protector and defender, she did not answer him, but after dinner called the count aside and implored him with tears to take her away quickly, that very night if possible. With a woman’s involuntary loving cunning she, who till then had not shown any alarm, said that she would die of fright if they did not leave that very night. Without any pretense she was now afraid of everything.

> Russian: Графиня с робким ужасом посматривала на веселое, разгоряченное лицо своего сына в то время, как он говорил это. Она знала, что ежели она скажет слово о том, что она просит Петю не ходить на это сражение (она знала, что он радуется этому предстоящему сражению), то он скажет что-нибудь о мужчинах, о чести, об отечестве, — что-нибудь такое бессмысленное, мужское, упрямое, против чего нельзя возражать, и дело будет испорчено, и поэтому, надеясь устроить так, чтоб уехать до этого и взять с собой Петю, как защитника и покровителя, она ничего не сказала Пете, а после обеда призвала графа и со слезами умоляла его увезти ее скорее, в эту же ночь, если возможно. С женскою, невольною хитростью любви, она, до сих пор выказывавшая совершенное бесстрашие, говорила, что она умрет от страха, ежели не уедут нынче ночью. Она, не притворяясь, боялась теперь всего.