---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 239 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/239/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 239. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/239/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 239. Book Eleven · Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/239/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/239/#p-N

[¶0] Moscow’s last day had come. It was a clear bright autumn day, a Sunday. The church bells everywhere were ringing for service, just as usual on Sundays. Nobody seemed yet to realize what awaited the city.

> Russian: Наступил последний день Москвы. Была ясная, веселая, осенняя погода. Было воскресенье. Как и в обыкновенные воскресенья, благовестили к обедне во всех церквах. Никто, казалось, еще не мог понять того, чтò ожидает Москву.

[¶1] Only two things indicated the social condition of Moscow—the rabble, that is the poor people, and the price of commodities. An enormous crowd of factory hands, house serfs, and peasants, with whom some officials, seminarists, and gentry were mingled, had gone early that morning to the Three Hills. Having waited there for Rostopchín who did not turn up, they became convinced that Moscow would be surrendered, and then dispersed all about the town to the public houses and cookshops. Prices too that day indicated the state of affairs. The price of weapons, of gold, of carts and horses, kept rising, but the value of paper money and city articles kept falling, so that by midday there were instances of carters removing valuable goods, such as cloth, and receiving in payment a half of what they carted, while peasant horses were fetching five hundred rubles each, and furniture, mirrors, and bronzes were being given away for nothing.

> Russian: Только два указателя состояния общества выражали то положение, в котором была Москва: чернь, т. е. сословие бедных людей, и цены на предметы. Фабричные, дворовые и мужики, огромною толпой, в которую замешались чиновники, семинаристы, дворяне, в этот день рано утром вышли на Три Горы. Постояв там и не дождавшись Растопчина и убедившись в том, что Москва будет сдана, эта толпа рассыпалась по Москве, по питейным домам и трактирам. Цены в этот день тоже указывали на положение дел. Цены на оружие, на золото, на телеги и лошадей всё шли возвышаясь, а цены на бумажки и на городские вещи всё шли уменьшаясь, так что в середине дня были случаи, что дорогие товары, как сукна, извозчики вывозили из-полу, а за мужицкую лошадь платили 500 рублей; мебель же, зеркала, бронзы отдавали даром.

[¶2] In the Rostóvs’ staid old-fashioned house the dissolution of former conditions of life was but little noticeable. As to the serfs the only indication was that three out of their huge retinue disappeared during the night, but nothing was stolen; and as to the value of their possessions, the thirty peasant carts that had come in from their estates and which many people envied proved to be extremely valuable and they were offered enormous sums of money for them. Not only were huge sums offered for the horses and carts, but on the previous evening and early in the morning of the first of September, orderlies and servants sent by wounded officers came to the Rostóvs’ and wounded men dragged themselves there from the Rostóvs’ and from neighboring houses where they were accommodated, entreating the servants to try to get them a lift out of Moscow. The major-domo to whom these entreaties were addressed, though he was sorry for the wounded, resolutely refused, saying that he dare not even mention the matter to the count. Pity these wounded men as one might, it was evident that if they were given one cart there would be no reason to refuse another, or all the carts and one’s own carriages as well. Thirty carts could not save all the wounded and in the general catastrophe one could not disregard oneself and one’s own family. So thought the major-domo on his master’s behalf.

> Russian: В степенном и старом доме Ростовых, распадение прежних условий жизни выразилось очень слабо. В отношении людей было только то, что в ночь пропало три человека из огромной дворни; но ничего не было украдено, и в отношении цен вещей оказалось то, что 30 подвод, пришедшие из деревень, были огромное богатство, которому многие завидовали и за которые Ростовым предлагали огромные деньги. Мало того, что за эти подводы предлагали огромные деньги, с вечера и рано утром 1-го сентября на двор к Ростовым приходили посланные денщики и слуги от раненых офицеров и притаскивались сами раненые, помещенные у Ростовых и в соседних домах, и умоляли людей Ростовых похлопотать о том, чтоб им дали подводы для выезда из Москвы. Дворецкий, к которому обращались с такими просьбами, хотя и жалел раненых, решительно отказывал, говоря, что он даже и не посмеет доложить о том графу. Как ни жалки были остающиеся раненые, было очевидно, что отдай одну подводу, не было причины не отдать другой, отдай все — нужно отдать и свои экипажи. Тридцать подвод не могли спасти всех раненых, а в общем бедствии нельзя было не думать о себе и своей семье. Так думал дворецкий за своего барина.

[¶3] On waking up that morning Count Ilyá Rostóv left his bedroom softly, so as not to wake the countess who had fallen asleep only toward morning, and came out to the porch in his lilac silk dressing gown. In the yard stood the carts ready corded. The carriages were at the front porch. The major-domo stood at the porch talking to an elderly orderly and to a pale young officer with a bandaged arm. On seeing the count the major-domo made a significant and stern gesture to them both to go away.

> Russian: Проснувшись утром 1-го числа, граф Илья Андреич потихоньку вышел из спальни, чтобы не разбудить к утру только что заснувшую графиню, и в своем лиловом, шелковом халате вышел на крыльцо. Подводы увязанные стояли на дворе. У крыльца стояли экипажи. Дворецкий стоял у подъезда, разговаривая с стариком-денщиком и с молодым, бледным офицером с подвязанною рукой. Дворецкий, увидав графа, сделал офицеру и денщику значительный и строгий знак, чтоб они удалились.

[¶4] “Well, Vasílich, is everything ready?” asked the count, and stroking his bald head he looked good-naturedly at the officer and the orderly and nodded to them. (He liked to see new faces.)

> Russian: — Ну чтó, всё готово, Васильич? — сказал граф, потирая свою лысину и добродушно глядя на офицера и денщика и кивая им головой. (Граф любил новые лица.)

[¶5] “We can harness at once, your excellency.” “Well, that’s right. As soon as the countess wakes we’ll be off, God willing! What is it, gentlemen?” he added, turning to the officer. “Are you staying in my house?” The officer came nearer and suddenly his face flushed crimson.

> Russian: — Хоть сейчас запрягать, — ваше сиятельство. — Ну и славно, вот графиня проснется, и с Богом! — Вы чтó, господа? — обратился он к офицеру. — У меня в доме? — Офицер придвинулся ближе. Бледное лицо его вспыхнуло вдруг яркою краской.

[¶6] “Count, be so good as to allow me... for God’s sake, to get into some corner of one of your carts! I have nothing here with me.... I shall be all right on a loaded cart....” Before the officer had finished speaking the orderly made the same request on behalf of his master.

> Russian: — Граф, сделайте одолжение, позвольте мне... ради Бога... где-нибудь приютиться на ваших подводах. Здесь у меня ничего с собой нет... Мне на возу всё равно... — Еще не успел договорить офицер, как денщик с тою же просьбой для своего господина обратился к графу.

[¶7] “Oh, yes, yes, yes!” said the count hastily. “I shall be very pleased, very pleased. Vasílich, you’ll see to it. Just unload one or two carts. Well, what of it... do what’s necessary...” said the count, muttering some indefinite order. But at the same moment an expression of warm gratitude on the officer’s face had already sealed the order. The count looked around him. In the yard, at the gates, at the window of the wings, wounded officers and their orderlies were to be seen. They were all looking at the count and moving toward the porch.

> Russian: — Ах! да, да, да, — поспешно заговорил граф. — Я очень, очень рад. Васильич, ты распорядись, ну там очистить одну или две телеги, ну там... чтó же... чтó нужно... — какими-то неопределенными выражениями, что-то приказывая, сказал граф. Но в то же мгновение горячее выражение благодарности офицера уже закрепило то, чтò он приказывал. Граф оглянулся вокруг себя: на дворе, в воротах, в окне флигеля виднелись раненые и денщики. Все они смотрели на графа и подвигались к крыльцу.

[¶8] “Please step into the gallery, your excellency,” said the major-domo. “What are your orders about the pictures?” The count went into the house with him, repeating his order not to refuse the wounded who asked for a lift.

> Russian: — Пожалуйте, ваше сиятельство, в галлерею: там как прикажете на счет картин? — сказал дворецкий. И граф вместе с ним вошел в дом, повторяя свое приказание о том, чтобы не отказывать раненым, которые просятся ехать.

[¶9] “Well, never mind, some of the things can be unloaded,” he added in a soft, confidential voice, as though afraid of being overheard.

> Russian: — Ну, чтó же, можно сложить что-нибудь, — прибавил он тихим, таинственным голосом, как будто боясь, чтобы кто-нибудь его не услышал.

[¶10] At nine o’clock the countess woke up, and Matrëna Timoféevna, who had been her lady’s maid before her marriage and now performed a sort of chief gendarme’s duty for her, came to say that Madame Schoss was much offended and the young ladies’ summer dresses could not be left behind. On inquiry, the countess learned that Madame Schoss was offended because her trunk had been taken down from its cart, and all the loads were being uncorded and the luggage taken out of the carts to make room for wounded men whom the count in the simplicity of his heart had ordered that they should take with them. The countess sent for her husband.

> Russian: В 9 часов проснулась графиня, и Матрена Тимофевна, бывшая ее горничная, исполнявшая в отношении графини должность шефа жандармов, пришла доложить своей бывшей барышне, что Марья Карловна очень обижены и что барышниным летним платьям нельзя остаться здесь. На расспросы графини, почему m-me Schoss обижена, открылось, что ее сундук сняли с подводы, и все подводы развязывают, добро снимают и набирают с собой раненых, которых граф по своей простоте приказал забирать с собой. Графиня велела попросить к себе мужа.

[¶11] “What is this, my dear? I hear that the luggage is being unloaded.”

> Russian: — Чтó это, мой друг, я слышу, вещи опять снимают?

[¶12] “You know, love, I wanted to tell you... Countess dear... an officer came to me to ask for a few carts for the wounded. After all, ours are things that can be bought but think what being left behind means to them!... Really now, in our own yard—we asked them in ourselves and there are officers among them.... You know, I think, my dear... let them be taken... where’s the hurry?” The count spoke timidly, as he always did when talking of money matters. The countess was accustomed to this tone as a precursor of news of something detrimental to the children’s interests, such as the building of a new gallery or conservatory, the inauguration of a private theater or an orchestra. She was accustomed always to oppose anything announced in that timid tone and considered it her duty to do so.

> Russian: — Знаешь, ma chère, я вот чтó хотел тебе сказать... mа chère графинюшка... ко мне приходил офицер, просят, чтобы дать несколько подвод под раненых. Ведь это всё дело наживное; а каково им оставаться, подумай!... Право у нас на дворе, сами мы их зазвали, офицеры тут есть... Знаешь, думаю, право, ma chère, вот ma chère... пускай их свезут... куда же торопиться?... — Граф робко сказал это, как он всегда говорил, когда дело шло о деньгах. Графиня же привыкла уж к этому тону, всегда предшествовавшему делу, разорявшему детей, как какая-нибудь постройка галлереи, оранжереи, устройство домашнего театра или музыки, и привыкла, и долгом считала всегда противуборствовать тому, чтò выражалось этим робким тоном. Она приняла свой покорно-плачевный вид и сказала мужу:

[¶13] She assumed her dolefully submissive manner and said to her husband: “Listen to me, Count, you have managed matters so that we are getting nothing for the house, and now you wish to throw away all our—all the children’s property! You said yourself that we have a hundred thousand rubles’ worth of things in the house. I don’t consent, my dear, I don’t! Do as you please! It’s the government’s business to look after the wounded; they know that. Look at the Lopukhíns opposite, they cleared out everything two days ago. That’s what other people do. It’s only we who are such fools. If you have no pity on me, have some for the children.”

> Russian: — Послушай, граф, ты довел до того, что за дом ничего не дают, а теперь и всё наше — детское состояние погубить хочешь. Ведь ты сам говоришь, что в доме на 100 тысяч добра. Я, мой друг, не согласна и не согласна. Воля твоя! На раненых есть правительство. Они знают. Посмотри; вон напротив, у Лопухиных еще третьего дня всё до чиста вывезли. Вот как люди делают. Одни мы дураки. Пожалей хоть не меня, так детей.

[¶14] Flourishing his arms in despair the count left the room without replying.

> Russian: Граф замахал руками, и ничего не сказав, вышел из комнаты.

[¶15] “Papa, what are you doing that for?” asked Natásha, who had followed him into her mother’s room.

> Russian: — Папа! о чем вы это? — сказала ему Наташа, вслед за ним вошедшая в комнату матери.

[¶16] “Nothing! What business is it of yours?” muttered the count angrily.

> Russian: — Ни о чем! Тебе чтó за дело! — сердито проговорил граф.

[¶17] “But I heard,” said Natásha. “Why does Mamma object?”

> Russian: — Нет, я слышала, — сказала Наташа. — Отчего ж маменька не хочет?

[¶18] “What business is it of yours?” cried the count. Natásha stepped up to the window and pondered.

> Russian: — Тебе чтó за дело? — крикнул граф. Наташа отошла к окну и задумалась.

[¶19] “Papa! Here’s Berg coming to see us,” said she, looking out of the window.

> Russian: — Папенька, Берг к нам приехал, — сказала она, глядя в окно.