Berg, the Rostóvs’ son-in-law, was already a colonel wearing the orders of Vladímir and Anna, and he still filled the quiet and agreeable post of assistant to the head of the staff of the assistant commander of the first division of the Second Army.
Берг, зять Ростовых, был уже полковник с Владимиром и Анной на шее и занимал всё то же покойное и приятное место помощника начальника штаба помощника первого отделения начальника штаба второго корпуса.
On the first of September he had come to Moscow from the army.
Он 1-го сентября приехал из армии в Москву.
He had nothing to do in Moscow, but he had noticed that everyone in the army was asking for leave to visit Moscow and had something to do there. So he considered it necessary to ask for leave of absence for family and domestic reasons.
Ему в Москве нечего было делать; но он заметил, что все из армии просились в Москву, и что-то там делали. Он счел тоже нужным отпроситься для домашних и семейных дел.
Berg drove up to his father-in-law’s house in his spruce little trap with a pair of sleek roans, exactly like those of a certain prince. He looked attentively at the carts in the yard and while going up to the porch took out a clean pocket handkerchief and tied a knot in it.
Берг, в своих аккуратных дрожечках на паре сытых саврасеньких, точно таких, какие были у одного князя, подъехал к дому своего тестя. Он внимательно посмотрел во двор на подводы, и, входя на крыльцо, вынул чистый носовой платок и завязал узел.
From the anteroom Berg ran with smooth though impatient steps into the drawing room, where he embraced the count, kissed the hands of Natásha and Sónya, and hastened to inquire after “Mamma’s” health.
Из передней Берг плывущим, нетерпеливым шагом вбежал в гостиную и обнял графа, поцеловал ручки у Наташи и Сони и поспешно спросил о здоровьи мамаши.
“Health, at a time like this?” said the count. “Come, tell us the news! Is the army retreating or will there be another battle?”
— Какое теперь здоровье? Ну, рассказывай же, — сказал граф, — чтó войска? Отступают, или будет еще сраженье?
“God Almighty alone can decide the fate of our fatherland, Papa,” said Berg. “The army is burning with a spirit of heroism and the leaders, so to say, have now assembled in council. No one knows what is coming. But in general I can tell you, Papa, that such a heroic spirit, the truly antique valor of the Russian army, which they—which it” (he corrected himself) “has shown or displayed in the battle of the twenty-sixth—there are no words worthy to do it justice! I tell you, Papa” (he smote himself on the breast as a general he had heard speaking had done, but Berg did it a trifle late for he should have struck his breast at the words “Russian army”), “I tell you frankly that we, the commanders, far from having to urge the men on or anything of that kind, could hardly restrain those... those... yes, those exploits of antique valor,” he went on rapidly. “General Barclay de Tolly risked his life everywhere at the head of the troops, I can assure you. Our corps was stationed on a hillside. You can imagine!” And Berg related all that he remembered of the various tales he had heard those days. Natásha watched him with an intent gaze that confused him, as if she were trying to find in his face the answer to some question.
— Один предвечный Бог, папаша, — сказал Берг, — может решить судьбы отечества. Армия горит духом геройства, и теперь вожди, так сказать, собрались на совещание. Чтò будет, неизвестно. Но я вам скажу вообще, папаша, такого геройского духа, истинно-древнего мужества российских войск, которое они — оно, — поправился он, — показали или выказали в этой битве 26-го числа, нет никаких слов достойных, чтоб их описать... Я вам скажу, папаша (он ударил себя в грудь так же, как ударял себя один рассказывавший при нем генерал, хотя несколько поздно, потому что ударить себя в грудь надо было при слове: «российское войско»), — я вам скажу откровенно, что мы, начальники, не только не должны были подгонять солдат или что-нибудь такое, но мы насилу могли удерживать эти, эти... да, мужественные и древние подвиги, — сказал он скороговоркой. — Генерал Барклай-де Толли жертвовал жизнью своею везде впереди войска, я вам скажу. Наш же корпус был поставлен на скате горы. Можете себе представить! — И тут Берг рассказал всё, чтò он запомнил из разных слышанных за это время рассказов. Наташа, не спуская взгляда, который смущал Берга, как будто отыскивая на его лице решения какого-то вопроса, смотрела на него.
“Altogether such heroism as was displayed by the Russian warriors cannot be imagined or adequately praised!” said Berg, glancing round at Natásha, and as if anxious to conciliate her, replying to her intent look with a smile. “‘Russia is not in Moscow, she lives in the hearts of her sons!’ Isn’t it so, Papa?” said he.
— Такое геройство вообще, каковое выказали российские воины, нельзя представить и достойно восхвалить! — сказал Берг, оглядываясь на Наташу и как бы желая ее задобрить, улыбаясь ей в ответ на ее упорный взгляд... — «Россия не в Москве, она в сердцах ее сынов»! Так папаша? — сказал Берг.
Just then the countess came in from the sitting room with a weary and dissatisfied expression. Berg hurriedly jumped up, kissed her hand, asked about her health, and, swaying his head from side to side to express sympathy, remained standing beside her.
В это время из диванной, с усталым и недовольным видом, вышла графиня. Берг поспешно вскочил, поцеловал ручку графини, осведомился о ее здоровьи и, выражая сочувствие покачиваньем головы, остановился подле нее.
“Yes, Mamma, I tell you sincerely that these are hard and sad times for every Russian. But why are you so anxious? You have still time to get away....”
— Да, мамаша, я вам истинно скажу, тяжелые и грустные времена для всякого русского. Но зачем же так беспокоиться? Вы еще успеете уехать...
“I can’t think what the servants are about,” said the countess, turning to her husband. “I have just been told that nothing is ready yet. Somebody after all must see to things. One misses Mítenka at such times. There won’t be any end to it.”
— Я не понимаю, чтò делают люди, — сказала графиня, обращаясь к мужу: — мне сейчас сказали, что еще ничего не готово. Ведь надо же кому-нибудь распорядиться. Вот и пожалеешь о Митиньке. Это конца не будет!
The count was about to say something, but evidently restrained himself. He got up from his chair and went to the door.
Граф хотел что-то сказать, но, видимо, воздержался. Он встал с своего стула и пошел к двери.
At that moment Berg drew out his handkerchief as if to blow his nose and, seeing the knot in it, pondered, shaking his head sadly and significantly.
Берг, в это время, как бы для того, чтобы высморкаться, достал платок и, глядя на узелок, задумался, грустно и значительно покачивая головой.
“And I have a great favor to ask of you, Papa,” said he.
— A y меня к вам, папаша, большая просьба, — сказал он.
“Hm...” said the count, and stopped.
— Гм?.. — сказал граф останавливаясь.
“I was driving past Yusúpov’s house just now,” said Berg with a laugh, “when the steward, a man I know, ran out and asked me whether I wouldn’t buy something. I went in out of curiosity, you know, and there is a small chiffonier and a dressing table. You know how dear Véra wanted a chiffonier like that and how we had a dispute about it.” (At the mention of the chiffonier and dressing table Berg involuntarily changed his tone to one of pleasure at his admirable domestic arrangements.) “And it’s such a beauty! It pulls out and has a secret English drawer, you know! And dear Véra has long wanted one. I wish to give her a surprise, you see. I saw so many of those peasant carts in your yard. Please let me have one, I will pay the man well, and...”
— Еду я сейчас мимо Юсупова дома, — смеясь сказал Берг. — Управляющий мне знакомый, выбежал и просит, не купите ли что-нибудь. Я зашел, знаете, из любопытства, и там одна шифоньерочка и туалет. Вы знаете, как Верушка этого желала и как мы спорили об этом. (Берг невольно перешел в тон радости о своей благоустроенности, когда он начал говорить про шифоньерку и туалет.) — И такая прелесть! — выдвигается, и с аглицким секретом, знаете? А Верочке давно хотелось. Так мне хочется ей сюрприз сделать. Я видел у вас так много этих мужиков на дворе. Дайте мне одного, пожалуста, я ему хорошенько заплачу и...
The count frowned and coughed.
Граф сморщился и заперхал.
“Ask the countess, I don’t give orders.”
— У графини просите, а я не распоряжаюсь.
“If it’s inconvenient, please don’t,” said Berg. “Only I so wanted it, for dear Véra’s sake.”
— Ежели затруднительно, пожалуста, не надо, — сказал Берг. — Мне для Верушки только очень бы хотелось.
“Oh, go to the devil, all of you! To the devil, the devil, the devil...” cried the old count. “My head’s in a whirl!” And he left the room. The countess began to cry.
— Ах, убирайтесь вы все к чорту, к чорту, к чорту и к к чорту!.. — закричал старый граф. — Голова кругом идет. — И он вышел из комнаты. Графиня заплакала.
“Yes, Mamma! Yes, these are very hard times!” said Berg.
— Да, да, маменька, очень тяжелые времена! — сказал Берг.
Natásha left the room with her father and, as if finding it difficult to reach some decision, first followed him and then ran downstairs.
Наташа вышла вместе с отцом, и как будто с трудом соображая что-то, сначала пошла за ним, а потом побежала вниз.
Pétya was in the porch, engaged in giving out weapons to the servants who were to leave Moscow. The loaded carts were still standing in the yard. Two of them had been uncorded and a wounded officer was climbing into one of them helped by an orderly.
На крыльце стоял Петя, занимавшийся вооружением людей, которые ехали из Москвы. На дворе всё также стояли заложенные подводы. Две из них были развязаны, и на одну из них влезал офицер, поддерживаемый денщиком.
“Do you know what it’s about?” Pétya asked Natásha. She understood that he meant what were their parents quarreling about. She did not answer.
— Ты знаешь за чтó? — спросил Петя Наташу (Наташа поняла, что Петя разумел, за что поссорились отец с матерью). Она не отвечала.
“It’s because Papa wanted to give up all the carts to the wounded,” said Pétya. “Vasílich told me. I consider...”
— За то, что папенька хотел отдать все подводы под раненых, — сказал Петя. — Мне Васильич сказал. По моему...
“I consider,” Natásha suddenly almost shouted, turning her angry face to Pétya, “I consider it so horrid, so abominable, so... I don’t know what. Are we despicable Germans?” Her throat quivered with convulsive sobs and, afraid of weakening and letting the force of her anger run to waste, she turned and rushed headlong up the stairs.
— По моему, — вдруг закричала почти Наташа, обращая свое озлобленное лицо к Пете, — по моему, это такая гадость, такая мерзость, такая... я не знаю. Разве мы немцы какие-нибудь?.. — Горло ее задрожало от судорожных рыданий, и она, боясь слабеть и выпустить даром заряд своей злобы, повернулась и стремительно бросилась по лестнице.
Berg was sitting beside the countess consoling her with the respectful attention of a relative. The count, pipe in hand, was pacing up and down the room, when Natásha, her face distorted by anger, burst in like a tempest and approached her mother with rapid steps.
Берг сидел подле графини и родственно-почтительно утешал ее. Граф с трубкой в руках ходил по комнате, когда Наташа, с изуродованным злобой лицом, как буря, ворвалась в комнату и быстрыми шагами подошла к матери.
“It’s horrid! It’s abominable!” she screamed. “You can’t possibly have ordered it!”
— Это гадость! Это мерзость! — закричала она. — Это не может быть, чтобы вы приказали.
Berg and the countess looked at her, perplexed and frightened. The count stood still at the window and listened.
Берг и графиня недоумевающе и испуганно смотрели на нее. Граф остановился у окна, прислушиваясь.
“Mamma, it’s impossible: see what is going on in the yard!” she cried. “They will be left!...”
— Маменька, это нельзя, посмотрите, чтò на дворе! — закричала она, — они остаются!...
“What’s the matter with you? Who are ‘they’? What do you want?”
— Чтò с тобой? Кто они? Чтò тебе надо?
“Why, the wounded! It’s impossible, Mamma. It’s monstrous!... No, Mamma darling, it’s not the thing. Please forgive me, darling.... Mamma, what does it matter what we take away? Only look what is going on in the yard... Mamma!... It’s impossible!”
— Раненые, вот кто! Это нельзя, маменька; это ни на чтò не похоже... Нет, маменька, голубушка, это не то, простите пожалуста, голубушка... Маменька, ну чтò нам то, чтò мы увезем, вы посмотрите только, чтò на дворе... Маменька!.. Это не может быть!..
The count stood by the window and listened without turning round. Suddenly he sniffed and put his face closer to the window.
Граф стоял у окна и, не поворачивая лица, слушал слова Наташи. Вдруг он засопел носом и приблизил свое лицо к окну.
The countess glanced at her daughter, saw her face full of shame for her mother, saw her agitation, and understood why her husband did not turn to look at her now, and she glanced round quite disconcerted.
Графиня взглянула на дочь, увидала ее пристыженное за мать лицо, увидала ее волнение, поняла, отчего муж теперь не оглядывался на нее, и с растерянным видом оглянулась вокруг себя.
“Oh, do as you like! Am I hindering anyone?” she said, not surrendering at once.
— Ах, да делайте, как хотите! Разве я мешаю кому-нибудь! — сказала она, еще не вдруг сдаваясь.
“Mamma, darling, forgive me!”
— Маменька, голубушка, простите меня.
But the countess pushed her daughter away and went up to her husband.
Но графиня оттолкнула дочь и подошла к графу.
“My dear, you order what is right.... You know I don’t understand about it,” said she, dropping her eyes shamefacedly.
— Mon cher, ты распорядись как надо... Я ведь не знаю этого, — сказала она, виновато опуская глаза.
“The eggs... the eggs are teaching the hen,” muttered the count through tears of joy, and he embraced his wife who was glad to hide her look of shame on his breast.
— Яйца... яйца курицу учат... — сквозь счастливые слезы проговорил граф и обнял жену, которая рада была скрыть на его груди свое пристыженное лицо.
“Papa! Mamma! May I see to it? May I?...” asked Natásha. “We will still take all the most necessary things.”
— Папенька, маменька! Можно распорядиться? Можно?.. — спрашивала Наташа. — Мы всё-таки возьмем всё самое нужное... — говорила Наташа.
The count nodded affirmatively, and Natásha, at the rapid pace at which she used to run when playing at tag, ran through the ballroom to the anteroom and downstairs into the yard.
Граф утвердительно кивнул ей головой, и Наташа тем быстрым бегом, которым она бегивала в горелки, побежала по зале в переднюю и по лестнице на двор.
The servants gathered round Natásha, but could not believe the strange order she brought them until the count himself, in his wife’s name, confirmed the order to give up all the carts to the wounded and take the trunks to the storerooms. When they understood that order the servants set to work at this new task with pleasure and zeal. It no longer seemed strange to them but on the contrary it seemed the only thing that could be done, just as a quarter of an hour before it had not seemed strange to anyone that the wounded should be left behind and the goods carted away but that had seemed the only thing to do.
Люди собрались около Наташи и до тех пор не могли поверить тому странному приказанию, которое она передавала, пока сам граф именем своей жены не подтвердил приказания о том, чтоб отдавать все подводы под раненых, а сундуки сносить в кладовые. Поняв приказание, люди с радостью и хлопотливостью принялись за новое дело. Прислуге теперь это не только не казалось странным, но напротив казалось, что это не могло быть иначе; точно так же, как за четверть часа перед этим никому не только не казалось странным, что оставляют раненых, а берут вещи, но казалось, что не могло быть иначе.
The whole household, as if to atone for not having done it sooner, set eagerly to work at the new task of placing the wounded in the carts. The wounded dragged themselves out of their rooms and stood with pale but happy faces round the carts. The news that carts were to be had spread to the neighboring houses, from which wounded men began to come into the Rostóvs’ yard. Many of the wounded asked them not to unload the carts but only to let them sit on the top of the things. But the work of unloading, once started, could not be arrested. It seemed not to matter whether all or only half the things were left behind. Cases full of china, bronzes, pictures, and mirrors that had been so carefully packed the night before now lay about the yard, and still they went on searching for and finding possibilities of unloading this or that and letting the wounded have another and yet another cart.
Все домашние, как бы выплачивая за то, что они раньте не взялись за это, принялись с хлопотливостью за новое дело размещения раненых. Раненые повыползли из своих комнат и с радостными, бледными лицами окружили подводы. В соседних домах тоже разнесся слух, что есть подводы, и на двор к Ростовым стали приходить раненые из других домов. Многие из раненых просили не снимать вещей и только посадить их сверху. Но раз начавшееся дело свалки вещей уже не могло остановиться. Было всё равно, оставлять всё или половину. На дворе лежали неубранные сундуки с посудой, с бронзой, с картинами, зеркалами, которые так старательно укладывали в прошлую ночь, и всё искали и находили возможность сложить то и то, и отдать еще и еще подводы.
“We can take four more men,” said the steward. “They can have my trap, or else what is to become of them?”
— Четверых еще можно взять, — говорил управляющий, — я свою повозку отдаю, а то куда же их?
“Let them have my wardrobe cart,” said the countess. “Dunyásha can go with me in the carriage.”
— Да отдайте мою гардеробную, — говорила графиня. — Дуняша со мной сядет в карету.
They unloaded the wardrobe cart and sent it to take wounded men from a house two doors off. The whole household, servants included, was bright and animated. Natásha was in a state of rapturous excitement such as she had not known for a long time.
Отдали еще и гардеробную повозку и отправили ее за ранеными через два дома. Все домашние и прислуга были весело оживлены. Наташа находилась в восторженно-счастливом оживлении, которого она давно не испытывала.
“What could we fasten this onto?” asked the servants, trying to fix a trunk on the narrow footboard behind a carriage. “We must keep at least one cart.”
— Куда же его привязать? — говорили люди, прилаживая сундук к узкой запятке кареты, — надо хоть одну подводу оставить.
“What’s in it?” asked Natásha.
— Да с чем он? — спрашивала Наташа.
“The count’s books.”
— С книгами графскими.
“Leave it, Vasílich will put it away. It’s not wanted.”
— Оставьте. Васильич уберет. Это не нужно.
The phaeton was full of people and there was a doubt as to where Count Peter could sit.
В бричке всё было полно людей; сомневались о том, куда сядет Петр Ильич.
“On the box. You’ll sit on the box, won’t you, Pétya?” cried Natásha.
— Он на козлы. Ведь ты на козлы, Петя? — кричала Наташа.
Sónya too was busy all this time, but the aim of her efforts was quite different from Natásha’s. She was putting away the things that had to be left behind and making a list of them as the countess wished, and she tried to get as much taken away with them as possible.
Соня, не переставая, хлопотала тоже; но цель хлопот ее была противоположна цели Наташи. Она убирала те вещи, которые должны были остаться, записывала их по желанию графини и старалась захватить с собой как можно больше.