---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 241 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/241/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 241. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/241/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 241. Book Eleven · Chapter XVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/241/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/241/#p-N

[¶0] Before two o’clock in the afternoon the Rostóvs’ four carriages, packed full and with the horses harnessed, stood at the front door. One by one the carts with the wounded had moved out of the yard.

> Russian: Во 2-м часу заложенные и уложенные четыре экипажа Ростовых стояли у подъезда. Подводы с ранеными, одна за другою, съезжали со двора.

[¶1] The calèche in which Prince Andrew was being taken attracted Sónya’s attention as it passed the front porch. With the help of a maid she was arranging a seat for the countess in the huge high coach that stood at the entrance.

> Russian: Коляска, в которой везли князя Андрея, проезжая мимо крыльца, обратила на себя внимание Сони, устраивавшей вместе с девушкой сиденье для графини в ее огромной высокой карете, стоявшей у подъезда.

[¶2] “Whose calèche is that?” she inquired, leaning out of the carriage window.

> Russian: — Это чья же коляска? — спросила Соня, высунувшись в окно кареты.

[¶3] “Why, didn’t you know, Miss?” replied the maid. “The wounded prince: he spent the night in our house and is going with us.”

> Russian: — А вы разве не знали, барышня? — отвечала горничная. — Князь раненый: он у нас ночевал и тоже с нами едут.

[¶4] “But who is it? What’s his name?” “It’s our intended that was—Prince Bolkónski himself! They say he is dying,” replied the maid with a sigh.

> Russian: — Да кто это? как фамилия? — Самый наш жених бывший. Князь Болконский! — вздыхая отвечала горничная. — Говорят при смерти.

[¶5] Sónya jumped out of the coach and ran to the countess. The countess, tired out and already dressed in shawl and bonnet for her journey, was pacing up and down the drawing room, waiting for the household to assemble for the usual silent prayer with closed doors before starting. Natásha was not in the room.

> Russian: Соня выскочила из кареты и побежала к графине. Графиня уже одетая по дорожному, в шали и шляпе, усталая, ходила но гостиной, ожидая домашних с тем, чтобы посидеть с закрытыми дверями и помолиться перед отъездом. Наташи не было в комнате.

[¶6] “Mamma,” said Sónya, “Prince Andrew is here, mortally wounded. He is going with us.”

> Russian: — Maman, — сказала Соня, — князь Андрей здесь, раненый при смерти. Он едет с нами.

[¶7] The countess opened her eyes in dismay and, seizing Sónya’s arm, glanced around.

> Russian: Графиня испуганно открыла глаза и, схватив за руку Соню, оглянулась.

[¶8] “Natásha?” she murmured.

> Russian: — Наташа? — проговорила она.

[¶9] At that moment this news had only one significance for both of them. They knew their Natásha, and alarm as to what would happen if she heard this news stifled all sympathy for the man they both liked.

> Russian: И для Сони и для графини известие это имело в первую минуту только одно значение. Они знали свою Наташу, и ужас о том, чтò будет с нею при этом известии, заглушал для них всякое сочувствие к человеку, которого они обе любили.

[¶10] “Natásha does not know yet, but he is going with us,” said Sónya.

> Russian: — Наташа не знает еще; но он едет с нами, — сказала Соня.

[¶11] “You say he is dying?”

> Russian: — Ты говоришь, при смерти?

[¶12] Sónya nodded.

> Russian: Соня кивнула головой.

[¶13] The countess put her arms around Sónya and began to cry.

> Russian: Графиня обняла Соню и заплакала.

[¶14] “The ways of God are past finding out!” she thought, feeling that the Almighty Hand, hitherto unseen, was becoming manifest in all that was now taking place.

> Russian: «Пути Господни неисповедимы!» думала она, чувствуя, чтò во всем, чтò делалось теперь, начинала выступать скрывавшаяся прежде от взгляда людей Всемогущая Рука. Размер подлинника.

[¶15] “Well, Mamma? Everything is ready. What’s the matter?” asked Natásha, as with animated face she ran into the room.

> Russian: Размер подлинника — Ну, мама, все готово. О чем вы?.. — спросила с оживленным лицом Наташа, вбегая в комнату.

[¶16] “Nothing,” answered the countess. “If everything is ready let us start.” And the countess bent over her reticule to hide her agitated face. Sónya embraced Natásha and kissed her.

> Russian: — Ни о чем, — сказала графиня. — Готово, так поедем. — И графиня нагнулась к своему ридикюлю, чтобы скрыть расстроенное лицо. Соня обняла Наташу и поцеловала ее.

[¶17] Natásha looked at her inquiringly.

> Russian: Наташа вопросительно взглянула на нее.

[¶18] “What is it? What has happened?”

> Russian: — Чтò ты? Чтò такое случилось?

[¶19] “Nothing... No...” “Is it something very bad for me? What is it?” persisted Natásha with her quick intuition.

> Russian: — Ничего... нет... — Очень дурное для меня?.. Чтò такое? — спрашивала чуткая Наташа.

[¶20] Sónya sighed and made no reply. The count, Pétya, Madame Schoss, Mávra Kuzmínichna, and Vasílich came into the drawing room and, having closed the doors, they all sat down and remained for some moments silently seated without looking at one another.

> Russian: Соня вздохнула и ничего не отвечала. Граф, Петя, m-me Schoss, Мавра Кузьминишна, Васильич вошли в гостиную и, затворив двери, все сели и, молча, не глядя друг на друга, посидели несколько секунд.

[¶21] The count was the first to rise, and with a loud sigh crossed himself before the icon. All the others did the same. Then the count embraced Mávra Kuzmínichna and Vasílich, who were to remain in Moscow, and while they caught at his hand and kissed his shoulder he patted their backs lightly with some vaguely affectionate and comforting words. The countess went into the oratory and there Sónya found her on her knees before the icons that had been left here and there hanging on the wall. (The most precious ones, with which some family tradition was connected, were being taken with them.)

> Russian: Граф первый встал и, громко вздохнув, стал креститься на образ. Все сделали то же. Потом граф стал обнимать Мавру Кузьминишну и Васильича, которые оставались в Москве, и, в то время как они ловили его руку и целовали его в плечо, слегка трепал их по спине, приговаривая что-то неясное, ласково-успокоительное. Графиня ушла в образную, и Соня нашла ее там на коленях перед разрозненно по стене остававшимися образами. (Самые дорогие по семейным преданиям образа везлись с собою.)

[¶22] In the porch and in the yard the men whom Pétya had armed with swords and daggers, with trousers tucked inside their high boots and with belts and girdles tightened, were taking leave of those remaining behind.

> Russian: На крыльце и на дворе уезжавшие люди с кинжалами и саблями, которыми их вооружил Петя, с заправленными панталонами в сапоги и туго перепоясанные ремнями и кушаками, прощались с теми, которые оставались.

[¶23] As is always the case at a departure, much had been forgotten or put in the wrong place, and for a long time two menservants stood one on each side of the open door and the carriage steps waiting to help the countess in, while maids rushed with cushions and bundles from the house to the carriages, the calèche, the phaeton, and back again.

> Russian: Как и всегда при отъездах, многое было забыто и не так уложено, и довольно долго два гайдука стояли с обеих сторон отворенной дверцы и ступенек кареты, готовясь подсадить графиню, в то время как бегали девушки с подушками и узелками из дому в кареты и коляску, и бричку, и обратно.

[¶24] “They always will forget everything!” said the countess. “Don’t you know I can’t sit like that?” And Dunyásha, with clenched teeth, without replying but with an aggrieved look on her face, hastily got into the coach to rearrange the seat.

> Russian: — Век свой всё перезабудут! — говорила графиня. — Ведь ты знаешь, что я не могу так сидеть. — И Дуняша, стиснув зубы и не отвечая, с выражением упрека на лице, бросилась в карету переделывать сиденье.

[¶25] “Oh, those servants!” said the count, swaying his head.

> Russian: — Ах народ этот! — говорил граф, покачивая головой.

[¶26] Efím, the old coachman, who was the only one the countess trusted to drive her, sat perched up high on the box and did not so much as glance round at what was going on behind him. From thirty years’ experience he knew it would be some time yet before the order, “Be off, in God’s name!” would be given him: and he knew that even when it was said he would be stopped once or twice more while they sent back to fetch something that had been forgotten, and even after that he would again be stopped and the countess herself would lean out of the window and beg him for the love of heaven to drive carefully down the hill. He knew all this and therefore waited calmly for what would happen, with more patience than the horses, especially the near one, the chestnut Falcon, who was pawing the ground and champing his bit. At last all were seated, the carriage steps were folded and pulled up, the door was shut, somebody was sent for a traveling case, and the countess leaned out and said what she had to say. Then Efím deliberately doffed his hat and began crossing himself. The postilion and all the other servants did the same. “Off, in God’s name!” said Efím, putting on his hat. “Start!” The postilion started the horses, the off pole horse tugged at his collar, the high springs creaked, and the body of the coach swayed. The footman sprang onto the box of the moving coach which jolted as it passed out of the yard onto the uneven roadway; the other vehicles jolted in their turn, and the procession of carriages moved up the street. In the carriages, the calèche, and the phaeton, all crossed themselves as they passed the church opposite the house. Those who were to remain in Moscow walked on either side of the vehicles seeing the travelers off.

> Russian: Старый кучер Ефим, с которым одним только решалась ездить графиня, сидя высоко на своих козлах, даже не оглядывался на то, чтò делалось позади его. Он тридцатилетним опытом знал, что не скоро еще ему скажут: «с Богом»! и что когда скажут, то еще два раза остановят его и пошлют за забытыми вещами, и уже после этого еще раз остановят, и графиня сама высунется к нему в окно и попросит его Христом Богом ехать осторожнее на спусках. Он знал это и потому терпеливее своих лошадей (в особенности левого рыжего — Сокола, который бил ногой и, пережевывая, перебирал удила) ожидал того, чтò будет. Наконец все уселись; ступеньки собрались и закинулись в карету, дверка захлопнулась, послали за шкатулкой, графиня высунулась и сказала, чтò должно. Тогда Ефим медленно снял шляпу с своей головы и стал креститься. Форейтор и все люди сделали то же. — С Богом! — сказал Ефим, надев шляпу, — вытягивай! — Форейтор тронул. Правый дышловой влег в хомут, хрустнули высокие рессоры, и качнулся кузов. Лакей на ходу вскочил на козлы. Встряхнуло карету при выезде со двора на тряскую мостовую, так же встряхнуло другие экипажи, и поезд тронулся вверх по улице. В каретах, коляске и бричке все крестились на церковь, которая была напротив. Остававшиеся в Москве люди шли по обоим бокам экипажей, провожая их.

[¶27] Rarely had Natásha experienced so joyful a feeling as now, sitting in the carriage beside the countess and gazing at the slowly receding walls of forsaken, agitated Moscow. Occasionally she leaned out of the carriage window and looked back and then forward at the long train of wounded in front of them. Almost at the head of the line she could see the raised hood of Prince Andrew’s calèche. She did not know who was in it, but each time she looked at the procession her eyes sought that calèche. She knew it was right in front.

> Russian: Наташа редко испытывала столь радостное чувство, как то, которое она испытывала теперь, сидя в карете подле графини и глядя на медленно-подвигавшиеся мимо нее стены оставляемой, встревоженной Москвы. Она изредка высовывалась в окно кареты и глядела назад и вперед на длинный поезд раненых, предшествующий им. Почти впереди всех виднелся ей закрытый верх коляски князя Андрея. Она не знала, кто был в ней, и всякий раз, соображая область своего обоза, отыскивала глазами эту коляску. Она знала, что она была впереди всех.

[¶28] In Kúdrino, from the Nikítski, Présnya, and Podnovínsk Streets came several other trains of vehicles similar to the Rostóvs’, and as they passed along the Sadóvaya Street the carriages and carts formed two rows abreast.

> Russian: В Кудрине, из Никитской, от Пресни, от Подновинского съехалось несколько таких же поездов, как был поезд Ростовых, и по Садовой уже в два ряда ехали экипажи и подводы.

[¶29] As they were going round the Súkharev water tower Natásha, who was inquisitively and alertly scrutinizing the people driving or walking past, suddenly cried out in joyful surprise:

> Russian: Объезжая Сухареву башню, Наташа, любопытно и быстро осматривавшая народ едущий и идущий, вдруг радостно и удивленно вскрикнула:

[¶30] “Dear me! Mamma, Sónya, look, it’s he!”

> Russian: — Батюшки! Мама, Соня, посмотрите, это он!

[¶31] “Who? Who?”

> Russian: — Кто? Кто?

[¶32] “Look! Yes, on my word, it’s Bezúkhov!” said Natásha, putting her head out of the carriage and staring at a tall, stout man in a coachman’s long coat, who from his manner of walking and moving was evidently a gentleman in disguise, and who was passing under the arch of the Súkharev tower accompanied by a small, sallow-faced, beardless old man in a frieze coat.

> Russian: — Смотрите, ей Богу, Безухов! — говорила Наташа, высовываясь в окно кареты и глядя на высокого, толстого человека в кучерском кафтане, очевидно, наряженного барина по походке и осанке, который рядом с желтым, безбородым старичком в фризовой шинели подошел под арку Сухаревой башни.

[¶33] “Yes, it really is Bezúkhov in a coachman’s coat, with a queer-looking old boy. Really,” said Natásha, “look, look!”

> Russian: — Ей Богу, Безухов, в кафтане, с каким-то старым мальчиком. Ей Богу, — говорила Наташа, — смотрите, смотрите!

[¶34] “No, it’s not he. How can you talk such nonsense?”

> Russian: — Да нет, это не он. Можно ли, такие глупости!

[¶35] “Mamma,” screamed Natásha, “I’ll stake my head it’s he! I assure you! Stop, stop!” she cried to the coachman. But the coachman could not stop, for from the Meshchánski Street came more carts and carriages, and the Rostóvs were being shouted at to move on and not block the way.

> Russian: — Мама, — кричала Наташа, — я вам голову дам на отсечение, что это он. Я вас уверяю. Постой, постой, — кричала она кучеру; но кучер не мог остановиться, потому что из Мещанской выехали еще подводы и экипажи, и на Ростовых кричали, чтоб они трогались и не задерживали других.

[¶36] In fact, however, though now much farther off than before, the Rostóvs all saw Pierre—or someone extraordinarily like him—in a coachman’s coat, going down the street with head bent and a serious face beside a small, beardless old man who looked like a footman. That old man noticed a face thrust out of the carriage window gazing at them, and respectfully touching Pierre’s elbow said something to him and pointed to the carriage. Pierre, evidently engrossed in thought, could not at first understand him. At length when he had understood and looked in the direction the old man indicated, he recognized Natásha, and following his first impulse stepped instantly and rapidly toward the coach. But having taken a dozen steps he seemed to remember something and stopped.

> Russian: Действительно, хотя уже гораздо дальше чем прежде, все Ростовы увидали Пьера или человека необыкновенно похожего на Пьера, в кучерском кафтане, шедшего по улице с нагнутою головой и серьезным лицом, подле маленького безбородого старичка, имевшего вид лакея. Старичок этот заметил высунувшееся на него лицо из кареты и, почтительно дотронувшись до локтя Пьера, что-то сказал ему, указывая на карету. Пьер долго не мог понять того, чтò он говорил; так он видимо погружен был в свои мысли. Наконец, когда он понял его, посмотрел по указанию и, узнав Наташу, в ту же секунду, отдаваясь первому впечатлению, быстро направился к карете. Но, пройдя шагов десять, он, видимо, вспомнив что-то, остановился.

[¶37] Natásha’s face, leaning out of the window, beamed with quizzical kindliness.

> Russian: Высунувшееся из кареты лицо Наташи сияло насмешливою ласкою.

[¶38] “Peter Kirílovich, come here! We have recognized you! This is wonderful!” she cried, holding out her hand to him. “What are you doing? Why are you like this?”

> Russian: — Петр Кирилыч, идите же! Ведь мы узнали! Это удивительно! — кричала она, протягивая ему руку. — Как это вы? Зачем вы так?

[¶39] Pierre took her outstretched hand and kissed it awkwardly as he walked along beside her while the coach still moved on.

> Russian: Пьер взял протянутую руку и на ходу (так как карета продолжала двигаться) неловко поцеловал ее.

[¶40] “What is the matter, Count?” asked the countess in a surprised and commiserating tone.

> Russian: — Чтò с вами, граф? — спросила удивленным и соболезнующим голосом графиня.

[¶41] “What? What? Why? Don’t ask me,” said Pierre, and looked round at Natásha whose radiant, happy expression—of which he was conscious without looking at her—filled him with enchantment.

> Russian: — Чтò? Чтò? Зачем? Не спрашивайте у меня, — сказал Пьер и оглянулся на Наташу, сияющий радостный взгляд которой (он чувствовал это, не глядя на нее) обдавал его своею прелестью.

[¶42] “Are you remaining in Moscow, then?” Pierre hesitated.

> Russian: — Чтò же вы, или в Москве остаетесь? Пьер помолчал.

[¶43] “In Moscow?” he said in a questioning tone. “Yes, in Moscow. Good-by!”

> Russian: — В Москве? — сказал он вопросительно. — Да, в Москве. Прощайте.

[¶44] “Ah, if only I were a man! I’d certainly stay with you. How splendid!” said Natásha. “Mamma, if you’ll let me, I’ll stay!” Pierre glanced absently at Natásha and was about to say something, but the countess interrupted him.

> Russian: — Ах, желала бы я быть мужчиной, я бы непременно осталась с вами. Ах, как это хорошо! — сказала Наташа. — Мама, позвольте, я останусь. — Пьер рассеянно посмотрел на Наташу и чтò-то хотел сказать, но графиня перебила его.

[¶45] “You were at the battle, we heard.”

> Russian: — Вы были на сраженьи, мы слышали?

[¶46] “Yes, I was,” Pierre answered. “There will be another battle tomorrow...” he began, but Natásha interrupted him.

> Russian: — Да, я был, — отвечал Пьер. — Завтра будет опять сражение... — начал было он, но Наташа перебила его:

[¶47] “But what is the matter with you, Count? You are not like yourself....”

> Russian: — Да чтò же с вами, граф? Вы на себя не похожи...

[¶48] “Oh, don’t ask me, don’t ask me! I don’t know myself. Tomorrow... But no! Good-by, good-by!” he muttered. “It’s an awful time!” and dropping behind the carriage he stepped onto the pavement.

> Russian: — Ах, не спрашивайте, не спрашивайте меня, я ничего сам не знаю. Завтра... Да нет! Прощайте, прощайте, — проговорил он, — ужасное время! — И, отстав от кареты, он отошел на тротуар.

[¶49] Natásha continued to lean out of the window for a long time, beaming at him with her kindly, slightly quizzical, happy smile.

> Russian: Наташа долго еще высовывалась из окна, сияя на него ласковою и немного насмешливою, радостною улыбкой.