Kutúzov’s order to retreat through Moscow to the Ryazán road was issued at night on the first of September.
1-го сентября в ночь отдан приказ Кутузова об отступлении русских войск через Москву на Рязанскую дорогу.
The first troops started at once, and during the night they marched slowly and steadily without hurry. At daybreak, however, those nearing the town at the Dorogomílov bridge saw ahead of them masses of soldiers crowding and hurrying across the bridge, ascending on the opposite side and blocking the streets and alleys, while endless masses of troops were bearing down on them from behind, and an unreasoning hurry and alarm overcame them. They all rushed forward to the bridge, onto it, and to the fords and the boats. Kutúzov himself had driven round by side streets to the other side of Moscow.
Первые войска двинулись в ночь. Войска, шедшие ночью, не торопились и двигались медленно и степенно; но на рассвете двигавшиеся войска, подходя к Дорогомиловскому мосту, увидали впереди себя на другой стороне теснящиеся, спешащие по мосту и на той стороне поднимающиеся и запружающие улицы и переулки, и позади себя напирающие, бесконечные массы войск. И беспричинная поспешность и тревога овладели войсками. Всё бросилось вперед к мосту, на мост, в броды и в лодки. Кутузов велел обвезти себя задними улицами на ту сторону Москвы.
By ten o’clock in the morning of the second of September, only the rear guard remained in the Dorogomílov suburb, where they had ample room. The main army was on the other side of Moscow or beyond it.
К 10-ти часам утра 2-го сентября в Дорогомиловском предместье оставались на просторе одни войска ариергарда. Армия была уже на той стороне Москвы и за Москвою.
At that very time, at ten in the morning of the second of September, Napoleon was standing among his troops on the Poklónny Hill looking at the panorama spread out before him. From the twenty-sixth of August to the second of September, that is from the battle of Borodinó to the entry of the French into Moscow, during the whole of that agitating, memorable week, there had been the extraordinary autumn weather that always comes as a surprise, when the sun hangs low and gives more heat than in spring, when everything shines so brightly in the rare clear atmosphere that the eyes smart, when the lungs are strengthened and refreshed by inhaling the aromatic autumn air, when even the nights are warm, and when in those dark warm nights, golden stars startle and delight us continually by falling from the sky.
В это же время, в 10 часов утра 2-го сентября, Наполеон стоял между своими войсками на Поклонной горе и смотрел на открывшееся перед ним зрелище. Начиная с 26-го августа и по 2-е сентября, от Бородинского сражения и до вступления неприятеля в Москву, во все дни этой тревожной, этой памятной недели стояла та необычайная, всегда удивляющая людей, осенняя погода, когда низкое солнце греет жарче, чем весной, когда всё блестит в редком, чистом воздухе так, что глаза режет, когда грудь крепнет и свежеет, вдыхая осенний, пахучий воздух, когда ночи даже бывают теплые, и когда в темных, теплых ночах этих, с неба, беспрестанно пугая и радуя, сыплются золотые звезды.
At ten in the morning of the second of September this weather still held. The brightness of the morning was magical. Moscow seen from the Poklónny Hill lay spaciously spread out with her river, her gardens, and her churches, and she seemed to be living her usual life, her cupolas glittering like stars in the sunlight.
2-го сентября в 10 часов утра была такая погода. Блеск утра был волшебный. Москва с Поклонной горы расстилалась просторно с своею рекой, своими садами и церквами, и, казалось, жила своею жизнью, трепеща как звездами своими куполами в лучах солнца.
The view of the strange city with its peculiar architecture, such as he had never seen before, filled Napoleon with the rather envious and uneasy curiosity men feel when they see an alien form of life that has no knowledge of them. This city was evidently living with the full force of its own life. By the indefinite signs which, even at a distance, distinguish a living body from a dead one, Napoleon from the Poklónny Hill perceived the throb of life in the town and felt, as it were, the breathing of that great and beautiful body. Every Russian looking at Moscow feels her to be a mother; every foreigner who sees her, even if ignorant of her significance as the mother city, must feel her feminine character, and Napoleon felt it.
При виде странного города с невиданными формами необыкновенной архитектуры, Наполеон испытывал то несколько завистливое и беспокойное любопытство, которое испытывают люди при виде форм не знающей о них, чуждой жизни. Очевидно, город этот жил всеми силами своей жизни. По тем неопределимым признакам, по которым на дальнем расстоянии безошибочно узнается живое тело от мертвого, Наполеон с Поклонной горы видел трепетание жизни в городе и чувствовал как бы дыхание этого большого и красивого тела.
“Cette ville asiatique aux innombrables églises, Moscou la sainte. La voilà donc enfin, cette fameuse ville! Il était temps,” * said he, and dismounting he ordered a plan of Moscow to be spread out before him, and summoned Lelorgne d’Ideville, the interpreter. * “That Asiatic city of the innumerable churches, holy Moscow! Here it is then at last, that famous city. It was high time.” “A town captured by the enemy is like a maid who has lost her honor,” thought he (he had said so to Túchkov at Smolénsk). From that point of view he gazed at the Oriental beauty he had not seen before. It seemed strange to him that his long-felt wish, which had seemed unattainable, had at last been realized. In the clear morning light he gazed now at the city and now at the plan, considering its details, and the assurance of possessing it agitated and awed him.
— Cette ville asiatique aux innombrables églises, Moscou la sainte. La voilà donc enfin, cette fameuse ville! Il était temps, — сказал Наполеон и, слезши с лошади, велел разложить перед собою план этой Moscou, и подозвал переводчика Lelorme d’Ideville. «Une ville occupée par I’ennemi ressemble à une fille qui a perdu son honneur», думал он (как он и говорил это Тучкову в Смоленске). И с этой точки зрения он смотрел на лежавшую пред ним, невиданную еще им, восточную красавицу. Ему странно было самому, что наконец свершилось его давнишнее, казавшееся ему невозможным, желание. В ясном, утреннем свете он смотрел то на город, то на план, проверяя подробности этого города, и уверенность обладания волновала и ужасала его.
“But could it be otherwise?” he thought. “Here is this capital at my feet. Where is Alexander now, and of what is he thinking? A strange, beautiful, and majestic city; and a strange and majestic moment! In what light must I appear to them!” thought he, thinking of his troops. “Here she is, the reward for all those fainthearted men,” he reflected, glancing at those near him and at the troops who were approaching and forming up. “One word from me, one movement of my hand, and that ancient capital of the Tsars would perish. But my clemency is always ready to descend upon the vanquished. I must be magnanimous and truly great. But no, it can’t be true that I am in Moscow,” he suddenly thought. “Yet here she is lying at my feet, with her golden domes and crosses scintillating and twinkling in the sunshine. But I shall spare her. On the ancient monuments of barbarism and despotism I will inscribe great words of justice and mercy.... It is just this which Alexander will feel most painfully, I know him.” (It seemed to Napoleon that the chief import of what was taking place lay in the personal struggle between himself and Alexander.) “From the height of the Krémlin—yes, there is the Krémlin, yes—I will give them just laws; I will teach them the meaning of true civilization, I will make generations of boyars remember their conqueror with love. I will tell the deputation that I did not, and do not, desire war, that I have waged war only against the false policy of their court; that I love and respect Alexander and that in Moscow I will accept terms of peace worthy of myself and of my people. I do not wish to utilize the fortunes of war to humiliate an honored monarch. ‘Boyars,’ I will say to them, ‘I do not desire war, I desire the peace and welfare of all my subjects.’ However, I know their presence will inspire me, and I shall speak to them as I always do: clearly, impressively, and majestically. But can it be true that I am in Moscow? Yes, there she lies.”
«Но разве могло быть иначе?» подумал он. «Вот она эта столица; она лежит у моих ног, ожидая судьбы своей. Где теперь Александр, и чтò думает он? Странный, красивый, величественный город! И странная и величественная эта минута! В каком свете представляюсь я им!» думал он о своих войсках. «Вот она награда для всех этих маловерных», думал он, оглядываясь на приближенных и на подходившие и строившиеся войска. «Одно мое слово, одно движение моей руки, и погибла эта древняя столица des Czars. Mais ma clémence est toujours prompte à descendre sur les vaincus. Я должен быть великодушен и истинно велик... Но нет, это неправда, что я в Москве», вдруг приходило ему в голову. «Однако, вот она лежит у моих ног, играя и дрожа золотыми куполами и крестами в лучах солнца. Но я пощажу ее. На древних памятниках варварства и деспотизма я напишу великие слова справедливости и милосердия... Александр больнее всего поймет именно это, я знаю его. (Наполеону казалось, что главное значение того, чтò совершалось, заключалось в личной борьбе его с Александром.) С высот Кремля, — да, это Кремль, да — я дам им законы справедливости, я покажу им значение истинной цивилизации, я заставлю поколения бояр с любовью поминать имя своего завоевателя. Я скажу депутации, что я не хотел и не хочу войны; что я вел войну только с ложною политикой их Двора, что я люблю и уважаю Александра, и что приму условия мира в Москве, достойные меня и моих народов. Я не хочу воспользоваться счастьем войны для унижения уважаемого государя. Бояре — скажу я им: я не хочу войны, а хочу мира и благоденствия всех моих подданных. Впрочем, я знаю, что присутствие их воодушевит меня, и я скажу им, как я всегда говорю: ясно, торжественно и велико. Но неужели это правда, что я в Москве? Да, вот она!»
“Qu’on m’amène les boyars,” * said he to his suite. * “Bring the boyars to me.” A general with a brilliant suite galloped off at once to fetch the boyars.
— Qu’on m’amène les boyards, — обратился он к свите. Генерал с блестящею свитой тотчас же поскакал за боярами.
Two hours passed. Napoleon had lunched and was again standing in the same place on the Poklónny Hill awaiting the deputation. His speech to the boyars had already taken definite shape in his imagination. That speech was full of dignity and greatness as Napoleon understood it.
Прошло два часа. Наполеон позавтракал и опять стоял на том же месте на Поклонной горе, ожидая депутацию. Речь его к боярам уже ясно сложилась в его воображении. Речь эта была исполнена достоинства и того величия, которое понимал Наполеон.
He was himself carried away by the tone of magnanimity he intended to adopt toward Moscow. In his imagination he appointed days for assemblies at the palace of the Tsars, at which Russian notables and his own would mingle. He mentally appointed a governor, one who would win the hearts of the people. Having learned that there were many charitable institutions in Moscow he mentally decided that he would shower favors on them all. He thought that, as in Africa he had to put on a burnoose and sit in a mosque, so in Moscow he must be beneficent like the Tsars. And in order finally to touch the hearts of the Russians—and being like all Frenchmen unable to imagine anything sentimental without a reference to ma chère, ma tendre, ma pauvre mère * —he decided that he would place an inscription on all these establishments in large letters: “This establishment is dedicated to my dear mother.” Or no, it should be simply: Maison de ma Mère, *(2) he concluded. “But am I really in Moscow? Yes, here it lies before me, but why is the deputation from the city so long in appearing?” he wondered. * “My dear, my tender, my poor mother.”
Тот тон великодушия, в котором намерен был действовать в Москве Наполеон, увлек его самого. Он в воображении своем назначал дни réunion dans le palais des Czars, где должны были сходиться русские вельможи с вельможами французского императора. Он назначал мысленно губернатора, такого, который бы сумел привлечь к себе население. Узнав о том, что в Москве много богоугодных заведений, он в воображении своем решал, что все эти заведения будут осыпаны его милостями. Он думал, что как в Африке надо было сидеть в бурнусе в мечети, так в Москве надо было быть милостивым, как цари. И, чтоб окончательно тронуть сердца русских, он как и каждый француз, не могущий себе вообразить ничего чувствительного без воспоминания о mа chère, mа tendre, mа pauvre mère, он решил, что на всех этих заведениях он велит написать большими буквами: Etablissement dédié à ma chère Mère. Нет, просто: Maison de ma Mère, решил он сам с собою. «Но неужели я в Москве? Да, вот она передо мной, но что же так долго не является депутация города?» думал он.
* (2) “House of my Mother.” Meanwhile an agitated consultation was being carried on in whispers among his generals and marshals at the rear of his suite. Those sent to fetch the deputation had returned with the news that Moscow was empty, that everyone had left it. The faces of those who were not conferring together were pale and perturbed. They were not alarmed by the fact that Moscow had been abandoned by its inhabitants (grave as that fact seemed), but by the question how to tell the Emperor—without putting him in the terrible position of appearing ridiculous—that he had been awaiting the boyars so long in vain: that there were drunken mobs left in Moscow but no one else. Some said that a deputation of some sort must be scraped together, others disputed that opinion and maintained that the Emperor should first be carefully and skillfully prepared, and then told the truth.
Между тем в задах свиты императора происходило шопотом взволнованное совещание между его генералами и маршалами. Посланные за депутацией вернулись с известием, что Москва пуста, что все уехали и ушли из нее. Лица совещавшихся были бледны и взволнованы. Не то, что Москва была оставлена жителями (как ни важно казалось это событие) пугало их, но их пугало то, каким образом объявить о том императору, каким образом, не ставя его величество в то страшное, называемое французами ridicule, положение, объявить ему, что он напрасно ждал бояр так долго, что есть толпы пьяных, но никого больше. Одни говорили, что надо было, во чтò бы то ни стало, собрать хоть какую-нибудь депутацию, другие оспаривали это мнение и утверждали, что надо, осторожно и умно приготовив императора, объявить ему правду.
“He will have to be told, all the same,” said some gentlemen of the suite. “But, gentlemen...” The position was the more awkward because the Emperor, meditating upon his magnanimous plans, was pacing patiently up and down before the outspread map, occasionally glancing along the road to Moscow from under his lifted hand with a bright and proud smile.
— Il faudra le lui dire tout de même... — говорили господа свиты. — Mais messieurs... — Положение было тем тяжеле, что император, обдумывая свои планы великодушия, терпеливо ходил взад и вперед перед планом, посматривая изредка из-под руки по дороге в Москву и весело и гордо улыбаясь.
“But it’s impossible...” declared the gentlemen of the suite, shrugging their shoulders but not venturing to utter the implied word—le ridicule....
— Mais c’est impossible... — пожимая плечами говорили господа свиты, не решаясь выговорить подразумеваемое страшное слово: le ridicule...
At last the Emperor, tired of futile expectation, his actor’s instinct suggesting to him that the sublime moment having been too long drawn out was beginning to lose its sublimity, gave a sign with his hand. A single report of a signaling gun followed, and the troops, who were already spread out on different sides of Moscow, moved into the city through the Tver, Kalúga, and Dorogomílov gates. Faster and faster, vying with one another, they moved at the double or at a trot, vanishing amid the clouds of dust they raised and making the air ring with a deafening roar of mingling shouts.
Между тем император, уставши от тщетного ожидания и своим актерским чутьем чувствуя, что величественная минута, продолжаясь слишком долго, начинает терять свою величественность, подал рукою знак. Раздался одинокий выcтрел сигнальной пушки, и войска, с разных сторон обложившие Москву, двинулись в Москву в Тверскую, Калужскую и Дорогомиловскую заставы. Быстрее и быстрее, перегоняя одни других, беглым шагом и рысью, двигались войска, скрываясь в поднимаемых ими облаках пыли и оглашая воздух сливающимися гулами криков.
Drawn on by the movement of his troops Napoleon rode with them as far as the Dorogomílov gate, but there again stopped and, dismounting from his horse, paced for a long time by the Kámmer-Kollézski rampart, awaiting the deputation.
Увлеченный движением войск, Наполеон доехал с войсками до Дорогомиловской заставы, но там опять остановился и, слезши с лошади, долго ходил у Камер-коллежского вала, ожидая депутации.