---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 244 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/244/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 244. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/244/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 244. Book Eleven · Chapter XX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/244/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/244/#p-N

[¶0] Meanwhile Moscow was empty. There were still people in it, perhaps a fiftieth part of its former inhabitants had remained, but it was empty. It was empty in the sense that a dying queenless hive is empty.

> Russian: Москва между тем была пуста. В ней были еще люди, в ней оставалась еще пятидесятая часть всех бывших прежде жителей, но она была пуста. Она была пуста, как пуст бывает домирающий, обезматочивший улей.

[¶1] In a queenless hive no life is left though to a superficial glance it seems as much alive as other hives.

> Russian: В обезматочившем улье уже нет жизни, но на поверхностный взгляд он кажется таким же живым, как и другие.

[¶2] The bees circle round a queenless hive in the hot beams of the midday sun as gaily as around the living hives; from a distance it smells of honey like the others, and bees fly in and out in the same way. But one has only to observe that hive to realize that there is no longer any life in it. The bees do not fly in the same way, the smell and the sound that meet the beekeeper are not the same. To the beekeeper’s tap on the wall of the sick hive, instead of the former instant unanimous humming of tens of thousands of bees with their abdomens threateningly compressed, and producing by the rapid vibration of their wings an aerial living sound, the only reply is a disconnected buzzing from different parts of the deserted hive. From the alighting board, instead of the former spirituous fragrant smell of honey and venom, and the warm whiffs of crowded life, comes an odor of emptiness and decay mingling with the smell of honey. There are no longer sentinels sounding the alarm with their abdomens raised, and ready to die in defense of the hive. There is no longer the measured quiet sound of throbbing activity, like the sound of boiling water, but diverse discordant sounds of disorder. In and out of the hive long black robber bees smeared with honey fly timidly and shiftily. They do not sting, but crawl away from danger. Formerly only bees laden with honey flew into the hive, and they flew out empty; now they fly out laden. The beekeeper opens the lower part of the hive and peers in. Instead of black, glossy bees—tamed by toil, clinging to one another’s legs and drawing out the wax, with a ceaseless hum of labor—that used to hang in long clusters down to the floor of the hive, drowsy shriveled bees crawl about separately in various directions on the floor and walls of the hive. Instead of a neatly glued floor, swept by the bees with the fanning of their wings, there is a floor littered with bits of wax, excrement, dying bees scarcely moving their legs, and dead ones that have not been cleared away.

> Russian: Так же весело, в жарких лучах полуденного солнца, вьются пчелы вокруг обезматочившего улья, как и вокруг других живых ульев; так же издалека пахнет от него медом, так же влетают и вылетают из него пчелы. Но стоит приглядеться к нему, чтобы понять, что в улье этом уже нет жизни. Не так как в живых ульях летают пчелы, не тот запах, не тот звук поражают пчеловода. На стук пчеловода в стенку больного улья, вместо прежнего, мгновенного, дружного ответа, шипенья десятков тысяч пчел, грозно поджимающих зад и быстрым боем крыльев производящих этот воздушный жизненный звук, ему отвечают разрозненные жужжания, гулко раздающиеся в разных местах пустого улья. Из летка не пахнет, как прежде, спиртовым, душистым запахом меда и яда, не несет оттуда теплом полноты, а с запахом меда сливается запах пустоты и гнили. У летка нет больше готовящихся на погибель для защиты, поднявших кверху зады, трубящих тревогу стражей. Нет больше того ровного и тихого звука, трепетанья труда, подобного звуку кипенья, а слышится нескладный, разрозненный шум беспорядка. В улей и из улья робко и увертливо влетают и вылетают черные, продолговатые, смазанные медом пчелы-грабительницы; они не жалят, а ускользают от опасности. Прежде только с ношами влетали, а вылетали пустые пчелы, теперь вылетают с ношами. Пчеловод открывает нижнюю колодезню и вглядывается в нижнюю часть улья. Вместо прежде висевших до уза (нижнего дна) черных, усмиренных трудом плетей сочных пчел, держащих за ноги друг друга и с непрерывным шопотом труда тянущих вощину, — сонные, ссохшиеся пчелы в разные стороны бредут рассеянно по дну и стенкам улья. Вместо чисто залепленного клеем и сметенного веерами крыльев пола, на дне лежат крошки вощин, испражнения пчел, полумертвые, чуть шевелящие ножками, и совершенно мертвые, неприбранные пчелы.

[¶3] The beekeeper opens the upper part of the hive and examines the super. Instead of serried rows of bees sealing up every gap in the combs and keeping the brood warm, he sees the skillful complex structures of the combs, but no longer in their former state of purity. All is neglected and foul. Black robber bees are swiftly and stealthily prowling about the combs, and the short home bees, shriveled and listless as if they were old, creep slowly about without trying to hinder the robbers, having lost all motive and all sense of life. Drones, bumblebees, wasps, and butterflies knock awkwardly against the walls of the hive in their flight. Here and there among the cells containing dead brood and honey an angry buzzing can sometimes be heard. Here and there a couple of bees, by force of habit and custom cleaning out the brood cells, with efforts beyond their strength laboriously drag away a dead bee or bumblebee without knowing why they do it. In another corner two old bees are languidly fighting, or cleaning themselves, or feeding one another, without themselves knowing whether they do it with friendly or hostile intent. In a third place a crowd of bees, crushing one another, attack some victim and fight and smother it, and the victim, enfeebled or killed, drops from above slowly and lightly as a feather, among the heap of corpses. The keeper opens the two center partitions to examine the brood cells. In place of the former close dark circles formed by thousands of bees sitting back to back and guarding the high mystery of generation, he sees hundreds of dull, listless, and sleepy shells of bees. They have almost all died unawares, sitting in the sanctuary they had guarded and which is now no more. They reek of decay and death. Only a few of them still move, rise, and feebly fly to settle on the enemy’s hand, lacking the spirit to die stinging him; the rest are dead and fall as lightly as fish scales. The beekeeper closes the hive, chalks a mark on it, and when he has time tears out its contents and burns it clean.

> Russian: Пчеловод открывает верхнюю колодезню и осматривает голову улья. Вместо сплошных рядов пчел, облепивших все промежутки сотов и греющих детву, он видит искусную, сложную работу сотов, но уже не в том виде девственности, в котором она бывала прежде. Всё запущено и загажено. Грабительницы — черные пчелы шныряют быстро и украдисто по работам; свои пчелы, ссохшиеся, короткие, вялые, как будто старые, медленно бродят, никому не мешая, ничего не желая и потеряв сознание жизни. Трутни, шершни, шмели, бабочки бестолково стучатся на лету о стенки улья. Кое-где между вощинами с мертвыми детьми и медом изредка слышится с разных сторон сердитое брюжжание; где-нибудь две пчелы, по старой привычке и памяти очищая гнездо улья, старательно сверх сил тащут прочь мертвую пчелу или шмеля, сами не зная, для чего они это делают. В другом углу другие две старые пчелы лениво дерутся, или чистятся, или кормят одна другую, сами не зная, враждебно или дружелюбно они это делают. В третьем месте, толпа пчел, давя друг друга, нападает на какую-нибудь жертву и бьет и душит ее. И ослабевшая или убитая пчела медленно, легко как пух, спадает с верху в кучу трупов. Пчеловод разворачивает две средние вощины, чтобы видеть гнездо. Вместо прежних сплошных, черных кругов тысяч пчел, сидящих спинка с спинкой и блюдущих высшие тайны родного дела, он видит сотни унылых, полуживых, и заснувших остовов пчел. Они почти все умерли, сами не зная этого, сидя на святыне, которую они блюли, и которой уже нет больше. От них пахнет гнилью и смертью. Только некоторые из них шевелятся, поднимаются, вяло летят и садятся на руку врагу, не в силах умереть жаля его, — остальные, мертвые, как рыбья чешуя, легко сыплются вниз. Пчеловод закрывает колодезню, отмечает мелом колодку и, выбрав время, выламывает и выжигает ее.

[¶4] So in the same way Moscow was empty when Napoleon, weary, uneasy, and morose, paced up and down in front of the Kámmer-Kollézski rampart, awaiting what to his mind was a necessary, if but formal, observance of the proprieties—a deputation.

> Russian: Так пуста была Москва, когда Наполеон, усталый, беспокойный и нахмуренный, ходил взад и вперед у Камер-коллежского вала, ожидая того хотя внешнего, но необходимого, по его понятиям, соблюдения приличий, — депутации.

[¶5] In various corners of Moscow there still remained a few people aimlessly moving about, following their old habits and hardly aware of what they were doing.

> Russian: В разных углах Москвы только бессмысленно еще шевелились люди, соблюдая старые привычки и не понимая того, чтò они делали.

[¶6] When with due circumspection Napoleon was informed that Moscow was empty, he looked angrily at his informant, turned away, and silently continued to walk to and fro.

> Russian: Когда Наполеону с должною осторожностью было объявлено, что Москва пуста, он сердито взглянул на доносившего об этом, и отвернувшись, продолжал ходить молча.

[¶7] “My carriage!” he said. He took his seat beside the aide-de-camp on duty and drove into the suburb. “Moscow deserted!” he said to himself. “What an incredible event!”

> Russian: — Подать экипаж, — сказал он. Он сел в карету рядом с дежурным адъютантом и поехал в предместье. «Moscou déserte. Quel événement invraisemblable!» — говорил он сам с собой.

[¶8] He did not drive into the town, but put up at an inn in the Dorogomílov suburb.

> Russian: Он не поехал в город, а остановился на постоялом дворе Дорогомиловского предместья.

[¶9] The coup de théâtre had not come off.

> Russian: Le coup de théâtre avait raté.