Prince Andrew was to leave next evening. The old prince, not altering his routine, retired as usual after dinner. The little princess was in her sister-in-law’s room. Prince Andrew in a traveling coat without epaulettes had been packing with his valet in the rooms assigned to him. After inspecting the carriage himself and seeing the trunks put in, he ordered the horses to be harnessed. Only those things he always kept with him remained in his room; a small box, a large canteen fitted with silver plate, two Turkish pistols and a saber—a present from his father who had brought it from the siege of Ochákov. All these traveling effects of Prince Andrew’s were in very good order: new, clean, and in cloth covers carefully tied with tapes.
Князь Андрей уезжал на другой день вечером. Старый князь, не отступая от своего порядка, после обеда ушел к себе. Маленькая княгиня была у золовки. Князь Андрей, одевшись в дорожный сюртук без эполет, в отведенных ему покоях укладывался с своим камердинером. Сам осмотрев коляску и укладку чемоданов, он велел закладывать. В комнате оставались только те вещи, которые князь Андрей всегда брал с собой: шкатулка, большой серебряный погребец, два турецких пистолета и шашка, подарок отца, привезенный из-под Очакова. Все эти дорожные принадлежности были в большом порядке у князя Андрея: всё было ново, чисто, в суконных чехлах, старательно завязано тесемочками.
When starting on a journey or changing their mode of life, men capable of reflection are generally in a serious frame of mind. At such moments one reviews the past and plans for the future. Prince Andrew’s face looked very thoughtful and tender. With his hands behind him he paced briskly from corner to corner of the room, looking straight before him and thoughtfully shaking his head. Did he fear going to the war, or was he sad at leaving his wife?—perhaps both, but evidently he did not wish to be seen in that mood, for hearing footsteps in the passage he hurriedly unclasped his hands, stopped at a table as if tying the cover of the small box, and assumed his usual tranquil and impenetrable expression. It was the heavy tread of Princess Mary that he heard.
В минуты отъезда и перемены жизни, на людей, способных обдумывать свои поступки, обыкновенно находит серьезное настроение мыслей. В эти минуты обыкновенно поверяется прошедшее и делаются планы будущего. Лицо князя Андрея было очень задумчиво и нежно. Он, заложив руки назад, быстро ходил по комнате из угла в угол, глядя вперед себя, и задумчиво покачивал головой. Страшно ли ему было итти на войну, грустно ли бросить жену, — может быть, и то и другое, только, видимо, не желая, чтоб его видели в таком положении, услыхав шаги в сенях, он торопливо высвободил руки, остановился у стола, как будто увязывал чехол шкатулки, и принял свое всегдашнее, спокойное и непроницаемое выражение. Это были тяжелые шаги княжны Марьи.
“I hear you have given orders to harness,” she cried, panting (she had apparently been running), “and I did so wish to have another talk with you alone! God knows how long we may again be parted. You are not angry with me for coming? You have changed so, Andrúsha,” she added, as if to explain such a question.
— Мне сказали, что ты велел закладывать, — сказала она, запыхавшись (она, видно, бежала), — а мне так хотелось еще поговорить с тобой наедине. Бог знает, на сколько времени опять расстаемся. Ты не сердишься, что я пришла? Ты очень переменился, Андрюша, — прибавила она как бы в объяснение такого вопроса.
She smiled as she uttered his pet name, “Andrúsha.” It was obviously strange to her to think that this stern handsome man should be Andrúsha—the slender mischievous boy who had been her playfellow in childhood.
Она улыбнулась, произнося слово «Андрюша». Видно, ей самой было странно подумать, что этот строгий, красивый мужчина был тот самый Андрюша, худой, шаловливый мальчик, товарищ детства.
“And where is Lise?” he asked, answering her question only by a smile.
— А где Lise? — спросил он, только улыбкой отвечая на ее вопрос.
“She was so tired that she has fallen asleep on the sofa in my room. Oh, Andrew! What a treasure of a wife you have,” said she, sitting down on the sofa, facing her brother. “She is quite a child: such a dear, merry child. I have grown so fond of her.”
— Она так устала, что заснула у меня в комнате на диване. Ах, André! Quel trésor de femme vous avez, — сказала она, усаживаясь на диван против брата. — Она совершенный ребенок, такой милый, веселый ребенок. Я так ее полюбила.
Prince Andrew was silent, but the princess noticed the ironical and contemptuous look that showed itself on his face.
Князь Андрей молчал, но княжна заметила ироническое и презрительное выражение, появившееся на его лице.
“One must be indulgent to little weaknesses; who is free from them, Andrew? Don’t forget that she has grown up and been educated in society, and so her position now is not a rosy one. We should enter into everyone’s situation. Tout comprendre, c’est tout pardonner. * Think what it must be for her, poor thing, after what she has been used to, to be parted from her husband and be left alone in the country, in her condition! It’s very hard.”
— Но надо быть снисходительным к маленьким слабостям; у кого их нет, André! Ты не забудь, что она воспитана и выросла в свете. И потом ее положение теперь не розовое. Надобно входить в положение каждого. Tout comprendre, c’est tout pardonner. Ты подумай, каково ей, бедняжке, после жизни, к которой она привыкла, расстаться с мужем и остаться одной в деревне и в ее положении? Это очень тяжело.
* To understand all is to forgive all. Prince Andrew smiled as he looked at his sister, as we smile at those we think we thoroughly understand.
Князь Андрей улыбался, глядя на сестру, как мы улыбаемся, слушая людей, которых, нам кажется, что мы насквозь видим.
“You live in the country and don’t think the life terrible,” he replied.
— Ты живешь в деревне и не находишь эту жизнь ужасною, — сказал он.
“I... that’s different. Why speak of me? I don’t want any other life, and can’t, for I know no other. But think, Andrew: for a young society woman to be buried in the country during the best years of her life, all alone—for Papa is always busy, and I... well, you know what poor resources I have for entertaining a woman used to the best society. There is only Mademoiselle Bourienne....”
— Я другое дело. Чтó обо мне говорить! Я не желаю другой жизни, да и не могу желать, потому что не знаю никакой другой жизни. А ты подумай, André, для молодой и светской женщины похорониться в лучшие годы жизни в деревне, одной, потому что папенька всегда занят, а я... ты меня знаешь... как я бедна en ressources, для женщины, привыкшей к лучшему обществу. M-lle Bourienne одна...
“I don’t like your Mademoiselle Bourienne at all,” said Prince Andrew.
— Она мне очень не нравится, ваша Bourienne, — сказал князь Андрей.
“No? She is very nice and kind and, above all, she’s much to be pitied. She has no one, no one. To tell the truth, I don’t need her, and she’s even in my way. You know I always was a savage, and now am even more so. I like being alone.... Father likes her very much. She and Michael Ivánovich are the two people to whom he is always gentle and kind, because he has been a benefactor to them both. As Sterne says: ‘We don’t love people so much for the good they have done us, as for the good we have done them.’ Father took her when she was homeless after losing her own father. She is very good-natured, and my father likes her way of reading. She reads to him in the evenings and reads splendidly.”
— О, нет! Она очень милая и добрая, а главное — жалкая девушка. У нее никого, никого нет. По правде сказать, мне она не только не нужна, но стеснительна. Я, ты знаешь, и всегда была дикарка, а теперь еще больше. Я люблю быть одна... Mon père ее очень любит. Она и Михаил Иваныч — два лица, к которым он всегда ласков и добр, потому что они оба облагодетельствованы им; как говорит Стерн: «мы не столько любим людей за то добро, которое они нам сделали, сколько за то добро, которое мы им сделали». Mon père взял ее сиротой sur le pavé, и она очень добрая. И mon père любит ее манеру чтения. Она по вечерам читает ему вслух. Она прекрасно читает.
“To be quite frank, Mary, I expect Father’s character sometimes makes things trying for you, doesn’t it?” Prince Andrew asked suddenly.
— Ну, а по правде, Marie, тебе, я думаю, тяжело иногда бывает от характера отца? — вдруг спросил князь Андрей.
Princess Mary was first surprised and then aghast at this question.
Княжна Марья сначала удивилась, потом испугалась этого вопроса.
“For me? For me?... Trying for me!...” said she.
— Мне?... Мне?!... Мне тяжело?! — сказала она.
“He always was rather harsh; and now I should think he’s getting very trying,” said Prince Andrew, apparently speaking lightly of their father in order to puzzle or test his sister.
— Он и всегда был крут; а теперь тяжел становится, я думаю, — сказал князь Андрей, видимо, нарочно, чтоб озадачить или испытать сестру, так легко отзываясь об отце.
“You are good in every way, Andrew, but you have a kind of intellectual pride,” said the princess, following the train of her own thoughts rather than the trend of the conversation—“and that’s a great sin. How can one judge Father? But even if one might, what feeling except veneration could such a man as my father evoke? And I am so contented and happy with him. I only wish you were all as happy as I am.”
— Ты всем хорош, André, но у тебя есть какая-то гордость мысли, — сказала княжна, больше следуя за своим ходом мыслей, чем за ходом разговора, — и это большой грех. Разве возможно судить об отце? Да ежели бы и возможно было, какое другое чувство, кроме vénération, может возбудить такой человек, как mon père? И я так довольна и счастлива с ним. Я только желала бы, чтобы вы все были счастливы, как я.
Her brother shook his head incredulously.
Брат недоверчиво покачал головой.
“The only thing that is hard for me... I will tell you the truth, Andrew... is Father’s way of treating religious subjects. I don’t understand how a man of his immense intellect can fail to see what is as clear as day, and can go so far astray. That is the only thing that makes me unhappy. But even in this I can see lately a shade of improvement. His satire has been less bitter of late, and there was a monk he received and had a long talk with.”
— Одно, чтó тяжело для меня, — я тебе по правде скажу, André, — это образ мыслей отца в религиозном отношении. Я не понимаю, как человек с таким огромным умом не может видеть того, чтó ясно, как день, и может так заблуждаться? Вот это составляет одно мое несчастие. Но и тут в последнее время я вижу тень улучшения. В последнее время его насмешки не так язвительны, и есть один монах, которого он принимал и долго говорил с ним.
“Ah! my dear, I am afraid you and your monk are wasting your powder,” said Prince Andrew banteringly yet tenderly.
— Ну, мой друг, я боюсь, что вы с монахом даром растрачиваете свой порох, — насмешливо, но ласково сказал князь Андрей.
“Ah! mon ami, I only pray, and hope that God will hear me. Andrew...” she said timidly after a moment’s silence, “I have a great favor to ask of you.”
— Ah! mon ami. Я только молюсь Богу и надеюсь, что Он услышит меня. André, — сказала она робко после минуты молчания, — у меня к тебе есть большая просьба.
“What is it, dear?”
— Чтó, мой друг?
“No—promise that you will not refuse! It will give you no trouble and is nothing unworthy of you, but it will comfort me. Promise, Andrúsha!...” said she, putting her hand in her reticule but not yet taking out what she was holding inside it, as if what she held were the subject of her request and must not be shown before the request was granted.
— Нет, обещай мне, что ты не откажешь. Это тебе не будет стоить никакого труда, и ничего недостойного тебя в этом не будет. Только ты меня утешишь. Обещай, Андрюша, — сказала она, сунув руку в ридикюль и в нем держа что то, но еще не показывая, как будто то, чтó она держала, и составляло предмет просьбы и будто прежде получения обещания в исполнении просьбы она не могла вынуть из ридикюля это что-то.
She looked timidly at her brother.
Она робко, умоляющим взглядом смотрела на брата.
“Even if it were a great deal of trouble...” answered Prince Andrew, as if guessing what it was about.
— Ежели бы это и стоило мне большого труда... — как будто догадываясь, в чем было дело, отвечал князь Андрей.
“Think what you please! I know you are just like Father. Think as you please, but do this for my sake! Please do! Father’s father, our grandfather, wore it in all his wars.” (She still did not take out what she was holding in her reticule.) “So you promise?” “Of course. What is it?”
— Ты, чтó хочешь, думай! Я знаю, ты такой же, как и mon père. Чтó хочешь думай, но для меня это сделай. Сделай, пожалуйста! Его еще отец моего отца, наш дедушка, носил во всех войнах... — Она всё еще не доставала того, чтó держала, из ридикюля. — Так ты обещаешь мне? — Конечно, в чем дело?
“Andrew, I bless you with this icon and you must promise me you will never take it off. Do you promise?”
— André, я тебя благословлю образом, и ты обещай мне, что никогда его не будешь снимать... Обещаешь?
“If it does not weigh a hundredweight and won’t break my neck... To please you...” said Prince Andrew. But immediately, noticing the pained expression his joke had brought to his sister’s face, he repented and added: “I am glad; really, dear, I am very glad.”
— Ежели он не в два пуда и шеи не оттянет... Чтобы тебе сделать удовольствие... — сказал князь Андрей, но в ту же секунду, заметив огорченное выражение, которое приняло лицо сестры при этой шутке, он раскаялся. — Очень рад, право очень рад, мой друг, — прибавил он.
“Against your will He will save and have mercy on you and bring you to Himself, for in Him alone is truth and peace,” said she in a voice trembling with emotion, solemnly holding up in both hands before her brother a small, oval, antique, dark-faced icon of the Saviour in a gold setting, on a finely wrought silver chain.
— Против твоей воли Он спасет и помилует тебя и обратит тебя к Себе, потому что в Нем одном и истина и успокоение, — сказала она дрожащим от волнения голосом, с торжественным жестом держа в обеих руках перед братом овальный старинный образок Спасителя с черным ликом в серебряной ризе на серебряной цепочке мелкой работы.
She crossed herself, kissed the icon, and handed it to Andrew.
Она перекрестилась, поцеловала образок и подала его Андрею.
“Please, Andrew, for my sake!...”
— Пожалуйста, André, для меня...
Rays of gentle light shone from her large, timid eyes. Those eyes lit up the whole of her thin, sickly face and made it beautiful. Her brother would have taken the icon, but she stopped him. Andrew understood, crossed himself and kissed the icon. There was a look of tenderness, for he was touched, but also a gleam of irony on his face.
Из больших глаз ее светились лучи доброго и робкого света. Глаза эти освещали всё болезненное, худое лицо и делали его прекрасным. Брат хотел взять образок, но она остановила его. Андрей понял, перекрестился и поцеловал образок. Лицо его в одно и то же время было нежно (он был тронут) и насмешливо.
“Thank you, my dear.” She kissed him on the forehead and sat down again on the sofa. They were silent for a while.
— Merci, mon ami. Она поцеловала его в лоб и опять села на диван. Они молчали.
“As I was saying to you, Andrew, be kind and generous as you always used to be. Don’t judge Lise harshly,” she began. “She is so sweet, so good-natured, and her position now is a very hard one.”
— Так я тебе говорила, André, будь добр и великодушен, каким ты всегда был. Не суди строго Lise, — начала она. — Она так мила, так добра, и положение ее очень тяжело теперь.
“I do not think I have complained of my wife to you, Másha, or blamed her. Why do you say all this to me?”
— Кажется, я ничего не говорил тебе, Маша, чтоб я упрекал в чем-нибудь свою жену или был недоволен ею. К чему ты всё это говоришь мне?
Red patches appeared on Princess Mary’s face and she was silent as if she felt guilty.
Княжна Марья покраснела пятнами и замолчала, как будто она чувствовала себя виноватою.
“I have said nothing to you, but you have already been talked to. And I am sorry for that,” he went on.
— Я ничего не говорил тебе, а тебе уж говорили. И мне это грустно.
The patches grew deeper on her forehead, neck, and cheeks. She tried to say something but could not. Her brother had guessed right: the little princess had been crying after dinner and had spoken of her forebodings about her confinement, and how she dreaded it, and had complained of her fate, her father-in-law, and her husband. After crying she had fallen asleep. Prince Andrew felt sorry for his sister.
Красные пятна еще сильнее выступили на лбу, шее и щеках княжны Марьи. Она хотела сказать что-то и не могла выговорить. Брат угадал: маленькая княгиня после обеда плакала, говорила, что предчувствует несчастные роды, боится их, и жаловалась на свою судьбу, на свекра и на мужа. После слез она заснула. Князю Андрею жалко стало сестру.
“Know this, Másha: I can’t reproach, have not reproached, and never shall reproach my wife with anything, and I cannot reproach myself with anything in regard to her; and that always will be so in whatever circumstances I may be placed. But if you want to know the truth... if you want to know whether I am happy? No! Is she happy? No! But why this is so I don’t know...”
— Знай одно, Маша, я ни в чем не могу упрекнуть, не упрекал и никогда не упрекну мою жену, и сам ни в чем себя не могу упрекнуть в отношении к ней; и это всегда так будет, в каких бы я ни был обстоятельствах. Но ежели ты хочешь знать правду... хочешь знать, счастлив ли я? Нет. Счастлива ли она? Нет. Отчего это? Не знаю...
As he said this he rose, went to his sister, and, stooping, kissed her forehead. His fine eyes lit up with a thoughtful, kindly, and unaccustomed brightness, but he was looking not at his sister but over her head toward the darkness of the open doorway.
Говоря это, он встал, подошел к сестре и, нагнувшись, поцеловал ее в лоб. Прекрасные глаза его светились умным и добрым, непривычным блеском, но он смотрел не на сестру, а в темноту отворенной двери, через ее голову.
“Let us go to her, I must say good-by. Or—go and wake and I’ll come in a moment. Petrúshka!” he called to his valet: “Come here, take these away. Put this on the seat and this to the right.”
— Пойдем к ней, надо проститься. Или иди одна, разбуди ее, а я сейчас приду. Петрушка! — крикнул он камердинеру, — поди сюда, убирай. Это в сиденье, это на правую сторону.
Princess Mary rose and moved to the door, then stopped and said: “Andrew, if you had faith you would have turned to God and asked Him to give you the love you do not feel, and your prayer would have been answered.”
Княжна Марья встала и направилась к двери. Она остановилась. — André, si vous avez la foi, vous vous seriez adressé à Dieu, pour qu’il vous donne l’amour, que vous ne sentez pas et votre prière aurait été exaucée.
“Well, maybe!” said Prince Andrew. “Go, Másha; I’ll come immediately.”
— Да, разве это! — сказал князь Андрей. — Иди, Маша, я сейчас приду.
On the way to his sister’s room, in the passage which connected one wing with the other, Prince Andrew met Mademoiselle Bourienne smiling sweetly. It was the third time that day that, with an ecstatic and artless smile, she had met him in secluded passages.
По дороге к комнате сестры, в галлерее, соединявшей один дом с другим, князь Андрей встретил мило улыбавшуюся m-llе Bourienne, уже в третий раз в этот день с восторженною и наивною улыбкой попадавшуюся ему в уединенных переходах.
“Oh! I thought you were in your room,” she said, for some reason blushing and dropping her eyes.
— Ah! je vous croyais chez vous, — сказала она, почему-то краснея и опуская глаза.
Prince Andrew looked sternly at her and an expression of anger suddenly came over his face. He said nothing to her but looked at her forehead and hair, without looking at her eyes, with such contempt that the Frenchwoman blushed and went away without a word. When he reached his sister’s room his wife was already awake and her merry voice, hurrying one word after another, came through the open door. She was speaking as usual in French, and as if after long self-restraint she wished to make up for lost time.
Князь Андрей строго посмотрел на нее. На лице князя Андрея вдруг выразилось озлобление. Он ничего не сказал ей, но посмотрел на ее лоб и волосы, не глядя в глаза, так презрительно, что француженка покраснела и ушла, ничего не сказав. Когда он подошел к комнате сестры, княгиня уже проснулась, и ее веселый голосок, торопивший одно слово за другим, послышался из отворенной двери. Она говорила, как будто после долгого воздержания ей хотелось вознаградить потерянное время.
“No, but imagine the old Countess Zúbova, with false curls and her mouth full of false teeth, as if she were trying to cheat old age.... Ha, ha, ha! Mary!”
— Non, mais figurez-vous, la vieille comtesse Zouboff avec de fausses boucles et la bouche pleine de fausses dents, comme si elle voulait défier les années... Xa, xa, xa, Marie!
This very sentence about Countess Zúbova and this same laugh Prince Andrew had already heard from his wife in the presence of others some five times. He entered the room softly. The little princess, plump and rosy, was sitting in an easy chair with her work in her hands, talking incessantly, repeating Petersburg reminiscences and even phrases. Prince Andrew came up, stroked her hair, and asked if she felt rested after their journey. She answered him and continued her chatter.
Точно ту же фразу о графине Зубовой и тот же смех уже раз пять слышал при посторонних князь Андрей от своей жены. Он тихо вошел в комнату. Княгиня, толстенькая, румяная, с работой в руках, сидела на кресле и без умолку говорила, перебирая петербургские воспоминания и даже фразы. Князь Андрей подошел, погладил ее по голове и спросил, отдохнула ли она от дороги. Она ответила и продолжала тот же разговор.
The coach with six horses was waiting at the porch. It was an autumn night, so dark that the coachman could not see the carriage pole. Servants with lanterns were bustling about in the porch. The immense house was brilliant with lights shining through its lofty windows. The domestic serfs were crowding in the hall, waiting to bid good-by to the young prince. The members of the household were all gathered in the reception hall: Michael Ivánovich, Mademoiselle Bourienne, Princess Mary, and the little princess. Prince Andrew had been called to his father’s study as the latter wished to say good-by to him alone. All were waiting for them to come out.
Коляска шестериком стояла у подъезда. На дворе была темная осенняя ночь. Кучер не видел дышла коляски. На крыльце суетились люди с фонарями. Огромный дом горел огнями сквозь свои большие окна. В передней толпились дворовые, желавшие проститься с молодым князем; в зале стояли все домашние: Михаил Иванович, m-lle Bourienne, княжна Марья и княгиня. Князь Андрей был позван в кабинет к отцу, который с-глазу-на-глаз хотел проститься с ним. Все ждали их выхода.
When Prince Andrew entered the study the old man in his old-age spectacles and white dressing gown, in which he received no one but his son, sat at the table writing. He glanced round.
Когда князь Андрей вошел в кабинет, старый князь в стариковских очках и в своем белом халате, в котором он никого не принимал, кроме сына, сидел за столом и писал. Он оглянулся.
“Going?” And he went on writing.
— Едешь? — И он опять стал писать.
“I’ve come to say good-by.”
— Пришел проститься.
“Kiss me here,” and he touched his cheek: “Thanks, thanks!”
— Целуй сюда, — он показал щеку, — спасибо, спасибо!
“What do you thank me for?”
— За что вы меня благодарите?
“For not dilly-dallying and not hanging to a woman’s apron strings. The Service before everything. Thanks, thanks!” And he went on writing, so that his quill spluttered and squeaked. “If you have anything to say, say it. These two things can be done together,” he added.
— За то, что не просрочиваешь, за бабью юбку не держишься. Служба прежде всего. Спасибо, спасибо! — И он продолжал писать, так что брызги летели с трещавшего пера. — Ежели нужно сказать чтò, говори. Эти два дела могу делать вместе, — прибавил он.
“About my wife... I am ashamed as it is to leave her on your hands....”
— О жене... Мне и так совестно, что я вам ее на руки оставляю...
“Why talk nonsense? Say what you want.”
— Чтò врешь? Говори, чтò нужно.
“When her confinement is due, send to Moscow for an accoucheur.... Let him be here....”
— Когда жене будет время родить, пошлите в Москву за акушером... Чтоб он тут был.
The old prince stopped writing and, as if not understanding, fixed his stern eyes on his son.
Старый князь остановился и, как бы не понимая, уставился строгими глазами на сына.
“I know that no one can help if nature does not do her work,” said Prince Andrew, evidently confused. “I know that out of a million cases only one goes wrong, but it is her fancy and mine. They have been telling her things. She has had a dream and is frightened.”
— Я знаю, что никто помочь не может, коли натура не поможет, — говорил князь Андрей, видимо смущенный. — Я согласен, что из миллиона случаев один бывает несчастный, но это ее и моя фантазия. Ей наговорили, она во сне видела, и она боится.
“Hm... Hm...” muttered the old prince to himself, finishing what he was writing. “I’ll do it.”
— Гм... гм... — проговорил про себя старый князь, продолжая дописывать. — Сделаю.
He signed with a flourish and suddenly turning to his son began to laugh.
Он расчеркнул подпись, вдруг быстро повернулся к сыну и засмеялся.
“It’s a bad business, eh?”
— Плохо дело, а?
“What is bad, Father?”
— Чтò плохо, батюшка?
“The wife!” said the old prince, briefly and significantly.
— Жена! — коротко и значительно сказал старый князь.
“I don’t understand!” said Prince Andrew.
— Я не понимаю, — сказал князь Андрей.
“No, it can’t be helped, lad,” said the prince. “They’re all like that; one can’t unmarry. Don’t be afraid; I won’t tell anyone, but you know it yourself.”
— Да нечего делать, дружок, —сказал князь, — они все такие, не разженишься. Ты не бойся; никому не скажу; а ты сам знаешь.
He seized his son by the hand with small bony fingers, shook it, looked straight into his son’s face with keen eyes which seemed to see through him, and again laughed his frigid laugh.
Он схватил его за руку своею костлявою маленькою кистью, потряс ее, взглянул прямо в лицо сына своими быстрыми глазами, которые, как казалось, насквозь видели человека, и опять засмеялся своим холодным смехом.
The son sighed, thus admitting that his father had understood him. The old man continued to fold and seal his letter, snatching up and throwing down the wax, the seal, and the paper, with his accustomed rapidity.
Сын вздохнул, признаваясь этим вздохом в том, что отец понял его. Старик, продолжая складывать и печатать письма, с своею привычною быстротой, схватывал и бросал сургуч, печать и бумагу.
“What’s to be done? She’s pretty! I will do everything. Make your mind easy,” said he in abrupt sentences while sealing his letter.
— Чтò делать? Красива! Я всё сделаю. Ты будь покоен, — говорил он отрывисто во время печатания.
Andrew did not speak; he was both pleased and displeased that his father understood him. The old man got up and gave the letter to his son.
Андрей молчал: ему и приятно и неприятно было, что отец понял его. Старик встал и подал письмо сыну.
“Listen!” said he; “don’t worry about your wife: what can be done shall be. Now listen! Give this letter to Michael Ilariónovich. * I have written that he should make use of you in proper places and not keep you long as an adjutant: a bad position! Tell him I remember and like him. Write and tell me how he receives you. If he is all right—serve him. Nicholas Bolkónski’s son need not serve under anyone if he is in disfavor. Now come here.”
— Слушай, — сказал он, — о жене не заботься: что возможно сделать, то будет сделано. Теперь слушай: письмо Михайлу Иларионовичу отдай. Я пишу, чтоб он тебя в хорошие места употреблял и долго адъютантом не держал: скверная должность! Скажи ты ему, что я его помню и люблю. Да напиши, как он тебя примет. Коли хорош будет, служи. Николая Андреича Болконского сын из милости служить ни у кого не будет. Ну, теперь поди сюда.
*Kutúzov. He spoke so rapidly that he did not finish half his words, but his son was accustomed to understand him. He led him to the desk, raised the lid, drew out a drawer, and took out an exercise book filled with his bold, tall, close handwriting.
Он говорил такою скороговоркой, что не доканчивал половины слов, но сын привык понимать его. Он подвел сына к бюро, откинул крышку, выдвинул ящик и вынул исписанную его крупным, длинным и сжатым почерком тетрадь.
“I shall probably die before you. So remember, these are my memoirs; hand them to the Emperor after my death. Now here is a Lombard bond and a letter; it is a premium for the man who writes a history of Suvórov’s wars. Send it to the Academy. Here are some jottings for you to read when I am gone. You will find them useful.”
— Должно быть, мне прежде тебя умереть. Знай, тут мои записки, их государю передать после моей смерти. Теперь здесь вот ломбардный билет и письмо: это премия тому, кто напишет историю суворовских войн. Переслать в академию. Здесь мои ремарки, после меня читай для себя, найдешь пользу.
Andrew did not tell his father that he would no doubt live a long time yet. He felt that he must not say it.
Андрей не сказал отцу, что, верно, он проживет еще долго. Он понимал, что этого говорить не нужно.
“I will do it all, Father,” he said.
— Всё исполню, батюшка, — сказал он.
“Well, now, good-by!” He gave his son his hand to kiss, and embraced him. “Remember this, Prince Andrew, if they kill you it will hurt me, your old father...” he paused unexpectedly, and then in a querulous voice suddenly shrieked: “but if I hear that you have not behaved like a son of Nicholas Bolkónski, I shall be ashamed!”
— Ну, теперь прощай! — Он дал поцеловать сыну свою руку и обнял его. — Помни одно, князь Андрей: коли тебя убьют, мне старику больно будет... — Он неожиданно замолчал и вдруг крикливым голосом продолжал: — а коли узнаю, что ты повел себя не как сын Николая Болконского, мне будет... стыдно! — взвизгнул он.
“You need not have said that to me, Father,” said the son with a smile.
— Этого вы могли бы не говорить мне, батюшка, — улыбаясь, сказал сын.
The old man was silent.
Старик замолчал.
“I also wanted to ask you,” continued Prince Andrew, “if I’m killed and if I have a son, do not let him be taken away from you—as I said yesterday... let him grow up with you.... Please.”
— Еще я хотел просить вас, — продолжал князь Андрей, — ежели меня убьют и ежели у меня будет сын, не отпускайте его от себя, как я вам вчера говорил, чтоб он вырос у вас... пожалуйста.
“Not let the wife have him?” said the old man, and laughed.
— Жене не отдавать? — сказал старик и засмеялся.
They stood silent, facing one another. The old man’s sharp eyes were fixed straight on his son’s. Something twitched in the lower part of the old prince’s face.
Они молча стояли друг против друга. Быстрые глаза старика прямо были устремлены в глаза сына. Что-то дрогнуло в нижней части лица старого князя.
“We’ve said good-by. Go!” he suddenly shouted in a loud, angry voice, opening his door.
— Простились... ступай! — вдруг сказал он. — Ступай! — закричал он сердитым и громким голосом, отворяя дверь кабинета.
“What is it? What?” asked both princesses when they saw for a moment at the door Prince Andrew and the figure of the old man in a white dressing gown, spectacled and wigless, shouting in an angry voice.
— Чтò такое, чтò? — спрашивали княгиня и княжна, увидев князя Андрея и на минуту высунувшуюся фигуру кричавшего сердитым голосом старика в белом халате, без парика и в стариковских очках.
Prince Andrew sighed and made no reply.
Князь Андрей вздохнул и ничего не ответил.
“Well!” he said, turning to his wife. And this “Well!” sounded coldly ironic, as if he were saying: “Now go through your performance.”
— Ну, — сказал он, обратившись к жене, и это «ну» звучало холодною насмешкой, как будто он говорил: «теперь проделывайте вы ваши штуки».
“Andrew, already!” said the little princess, turning pale and looking with dismay at her husband.
— André, déjà! — сказала маленькая княгиня, бледнея и со страхом глядя на мужа.
He embraced her. She screamed and fell unconscious on his shoulder.
Он обнял ее. Она вскрикнула и без чувств упала на его плечо.
He cautiously released the shoulder she leaned on, looked into her face, and carefully placed her in an easy chair.
Он осторожно отвел плечо, на котором она лежала, заглянул в ее лицо и бережно посадил ее на кресло.
“Adieu, Mary,” said he gently to his sister, taking her by the hand and kissing her, and then he left the room with rapid steps.
— Adieu, Marie, — сказал он тихо сестре, поцеловался с нею рука в руку и скорыми шагами вышел из комнаты.
The little princess lay in the armchair, Mademoiselle Bourienne chafing her temples. Princess Mary, supporting her sister-in-law, still looked with her beautiful eyes full of tears at the door through which Prince Andrew had gone and made the sign of the cross in his direction. From the study, like pistol shots, came the frequent sound of the old man angrily blowing his nose. Hardly had Prince Andrew gone when the study door opened quickly and the stern figure of the old man in the white dressing gown looked out.
Княгиня лежала в кресле, m-llе Бурьен терла ей виски. Княжна Марья, поддерживая невестку, с заплаканными прекрасными глазами, всё еще смотрела в дверь, в которую вышел князь Андрей, и крестила его. Из кабинета слышны были, как выстрелы, часто повторяемые сердитые звуки стариковского сморкания. Только-что князь Андрей вышел, дверь кабинета быстро отворилась и выглянула строгая фигура старика в белом халате.
“Gone? That’s all right!” said he; and looking angrily at the unconscious little princess, he shook his head reprovingly and slammed the door.
— Уехал? Ну и хорошо! — сказал он, сердито посмотрев на бесчувственную маленькую княгиню, укоризненно покачал головою и захлопнул дверь. ————