Toward four o’clock in the afternoon Murat’s troops were entering Moscow. In front rode a detachment of Württemberg hussars and behind them rode the King of Naples himself accompanied by a numerous suite.
В 4-м часу пополудни, войска Мюрата вступали в Москву. Впереди ехал отряд виртембергских гусар, позади, с большою свитой, ехал верхом сам Неаполитанский король.
About the middle of the Arbát Street, near the Church of the Miraculous Icon of St. Nicholas, Murat halted to await news from the advanced detachment as to the condition in which they had found the citadel, le Kremlin.
Около середины Арбата, близ Николы Явленного, Мюрат остановился, ожидая известия от передового отряда о том, в каком положении находилась городская крепость «le Kremlin».
Around Murat gathered a group of those who had remained in Moscow. They all stared in timid bewilderment at the strange, long-haired commander dressed up in feathers and gold.
Вокруг Мюрата собралась небольшая кучка людей из остававшихся в Москве жителей. Все с робким недоумением смотрели на странного, изукрашенного перьями и золотом, длинноволосого начальника.
“Is that their Tsar himself? He’s not bad!” low voices could be heard saying.
— Чтò ж, это сам что ли царь ихний? Ничево, — слышались тихие голоса.
An interpreter rode up to the group.
Переводчик подъехал к кучке народа.
“Take off your cap... your caps!” These words went from one to another in the crowd. The interpreter addressed an old porter and asked if it was far to the Krémlin. The porter, listening in perplexity to the unfamiliar Polish accent and not realizing that the interpreter was speaking Russian, did not understand what was being said to him and slipped behind the others.
— Шапку-то сними... шапку-то, — заговорили в толпе, обращаясь друг к другу. Переводчик обратился к одному старому дворнику и спросил, далеко ли до Кремля? Дворник, прислушиваясь с недоумением к чуждому ему польскому акценту и не признавая звуков говора переводчика за русскую речь, не понимал, чтò ему говорили и прятался за других.
Murat approached the interpreter and told him to ask where the Russian army was. One of the Russians understood what was asked and several voices at once began answering the interpreter. A French officer, returning from the advanced detachment, rode up to Murat and reported that the gates of the citadel had been barricaded and that there was probably an ambuscade there.
Мюрат подвинулся к переводчику и велел спросить, где русcкие войска. Один из русских людей понял, чего у него спрашивали, и несколько голосов вдруг стали отвечать переводчику. Французский офицер из передового отряда подъехал к Мюрату и доложил, что ворота в крепость заделаны и что вероятно там засада.
“Good!” said Murat and, turning to one of the gentlemen in his suite, ordered four light guns to be moved forward to fire at the gates.
— Хорошо, — сказал Мюрат, и, обратившись к одному из господ своей свиты, приказал выдвинуть четыре легких орудия и обстрелять ворота.
The guns emerged at a trot from the column following Murat and advanced up the Arbát. When they reached the end of the Vozdvízhenka Street they halted and drew in the Square. Several French officers superintended the placing of the guns and looked at the Krémlin through field glasses.
Артиллерия на рысях выехала из-за колонны, шедшей за Мюратом, и поехала по Арбату. Спустившись до конца Вздвиженки, артиллерия остановилась и выстроилась на площади. Несколько французских офицеров распоряжались пушками, расстанавливая их, и смотрели в Кремль в зрительную трубу.
The bells in the Krémlin were ringing for vespers, and this sound troubled the French. They imagined it to be a call to arms. A few infantrymen ran to the Kutáfyev Gate. Beams and wooden screens had been put there, and two musket shots rang out from under the gate as soon as an officer and men began to run toward it. A general who was standing by the guns shouted some words of command to the officer, and the latter ran back again with his men.
В Кремле раздавался благовест к вечерне, и этот звон смущал французов. Они предполагали, что это был призыв к оружию. Несколько человек пехотных солдат побежали к Кутафьевским воротам. В воротах лежали бревна и тесовые щиты. Два ружейные выстрела раздались из-под ворот, как только офицер с командой стал подбегать к ним. Генерал, стоявший у пушек, крикнул офицеру командные слова, и офицер с солдатами побежал назад.
The sound of three more shots came from the gate.
Послышалось еще три выстрела из ворот.
One shot struck a French soldier’s foot, and from behind the screens came the strange sound of a few voices shouting. Instantly as at a word of command the expression of cheerful serenity on the faces of the French general, officers, and men changed to one of determined concentrated readiness for strife and suffering. To all of them from the marshal to the least soldier, that place was not the Vozdvízhenka, Mokhaváya, or Kutáfyev Street, nor the Tróitsa Gate (places familiar in Moscow), but a new battlefield which would probably prove sanguinary. And all made ready for that battle. The cries from the gates ceased. The guns were advanced, the artillerymen blew the ash off their linstocks, and an officer gave the word “Fire!” This was followed by two whistling sounds of canister shot, one after another. The shot rattled against the stone of the gate and upon the wooden beams and screens, and two wavering clouds of smoke rose over the Square.
Один выстрел задел в ногу французского солдата, и странный крик немногих голосов послышался из-за щитов. На лицах французских, генерала, офицеров и солдат одновременно, как по команде, прежнее выражение веселости и спокойствия заменилось упорным, сосредоточенным выражением готовности на борьбу и страдания. Для них всех, начиная от маршала и до последнего солдата, это место было не Вздвиженка, Моховая, Кутафья и Троицкие ворота, а это была новая местность нового поля, вероятно кровопролитного сражения. И все приготовились к этому сражению. Крики из ворот затихли. Орудия были выдвинуты. Артиллеристы сдули нагоревшие пальники. Офицер скомандовал: feu!, и два свистящие звука жестянок раздались один за другим. Картечные пули затрещали по камню ворот, бревнам и щитам; и два облака дыма заколебались на площади.
A few instants after the echo of the reports resounding over the stone-built Krémlin had died away the French heard a strange sound above their head. Thousands of crows rose above the walls and circled in the air, cawing and noisily flapping their wings. Together with that sound came a solitary human cry from the gateway and amid the smoke appeared the figure of a bareheaded man in a peasant’s coat. He grasped a musket and took aim at the French. “Fire!” repeated the officer once more, and the reports of a musket and of two cannon shots were heard simultaneously. The gate was again hidden by smoke.
Несколько мгновений после того как затихли перекаты выстрелов по каменному Кремлю, странный звук послышался над головами французов. Огромная стая галок поднялась над стенами и каркая и шумя тысячами крыл закружилась в воздухе. Вместе с этим звуком раздался человеческий одинокий крик в воротах, и из-за дыма появилась фигура человека без шапки и в кафтане. Держа ружье, он целился во французов. Feu! повторил артиллерийский офицер, и в одно и то же время раздались один ружейный и два орудийных выстрела. Дым опять закрыл ворота.
Nothing more stirred behind the screens and the French infantry soldiers and officers advanced to the gate. In the gateway lay three wounded and four dead. Two men in peasant coats ran away at the foot of the wall, toward the Známenka.
За щитами больше ничего не шевелилось, и пехотные французские солдаты с офицерами пошли к воротам. В воротах лежало три раненых и четыре убитых человека. Два человека в кафтанах убегали низом вдоль стен к Знаменке.
“Clear that away!” said the officer, pointing to the beams and the corpses, and the French soldiers, after dispatching the wounded, threw the corpses over the parapet. Who these men were nobody knew. “Clear that away!” was all that was said of them, and they were thrown over the parapet and removed later on that they might not stink. Thiers alone dedicates a few eloquent lines to their memory: “These wretches had occupied the sacred citadel, having supplied themselves with guns from the arsenal, and fired” (the wretches) “at the French. Some of them were sabered and the Krémlin was purged of their presence.”
— Enlevez-moi ça, — сказал офицер, указывая на бревна и трупы, и французы, добив раненых, перебросили трупы вниз за ограду. Кто были эти люди, никто не знал. «Enlevez-moi ça», только сказано было про них, и их выбросили и прибрали потом, чтоб они не воняли. Один Тьер посвятил их памяти несколько красноречивых строк: «Ces misérables avaient envahi la citadelle sacrée, s’étaient emparés des fusils de l'arsenal, et tiraient (ces misérables) sur les Français. On en sabra quelques-uns et on purgea le Kremlin de leur présence».
Murat was informed that the way had been cleared. The French entered the gates and began pitching their camp in the Senate Square. Out of the windows of the Senate House the soldiers threw chairs into the Square for fuel and kindled fires there.
Мюрату было доложено, что путь расчищен. Французы вошли в ворота и стали размещаться лагерем на Сенатской площади. Солдаты выкидывали стулья из окон Сената на площадь и раскладывали огни.
Other detachments passed through the Krémlin and encamped along the Moroséyka, the Lubyánka, and Pokróvka Streets. Others quartered themselves along the Vozdvízhenka, the Nikólski, and the Tverskóy Streets. No masters of the houses being found anywhere, the French were not billeted on the inhabitants as is usual in towns but lived in it as in a camp.
Другие отряды проходили через Кремль и размещались по Моросейке, Лубянке, Покровке. Третьи еще размещались по Вздвиженке, Знаменке, Никольской, Тверской. Везде, не находя хозяев, французы размещались не как в городе на квартирах, а как в лагере, который расположен в городе.
Though tattered, hungry, worn out, and reduced to a third of their original number, the French entered Moscow in good marching order. It was a weary and famished, but still a fighting and menacing army. But it remained an army only until its soldiers had dispersed into their different lodgings. As soon as the men of the various regiments began to disperse among the wealthy and deserted houses, the army was lost forever and there came into being something nondescript, neither citizens nor soldiers but what are known as marauders. When five weeks later these same men left Moscow, they no longer formed an army. They were a mob of marauders, each carrying a quantity of articles which seemed to him valuable or useful. The aim of each man when he left Moscow was no longer, as it had been, to conquer, but merely to keep what he had acquired. Like a monkey which puts its paw into the narrow neck of a jug, and having seized a handful of nuts will not open its fist for fear of losing what it holds, and therefore perishes, the French when they left Moscow had inevitably to perish because they carried their loot with them, yet to abandon what they had stolen was as impossible for them as it is for the monkey to open its paw and let go of its nuts. Ten minutes after each regiment had entered a Moscow district, not a soldier or officer was left. Men in military uniforms and Hessian boots could be seen through the windows, laughing and walking through the rooms. In cellars and storerooms similar men were busy among the provisions, and in the yards unlocking or breaking open coach house and stable doors, lighting fires in kitchens and kneading and baking bread with rolled-up sleeves, and cooking; or frightening, amusing, or caressing women and children. There were many such men both in the shops and houses—but there was no army.
Хотя и оборванные, голодные, измученные и уменьшенные до 1/3 части своей прежней численности, французские солдаты вступили в Москву еще в стройном порядке. Это было измученное, истощенное, но еще боевое и грозное войско. Но это было войско только до той минуты, пока солдаты этого войска не разошлись по квартирам. Как только люди полков стали расходиться по пустым и богатым домам, так навсегда уничтожалось войско, и образовались и не жители и не солдаты, а что-то среднее, называемое мародерами. Когда, через пять недель, те же самые люди вышли из Москвы, они уже не составляли более войска. Это была толпа мародеров, из которых каждый вез или нес с собой кучу вещей, которые ему казались ценны и нужны. Цель каждого из этих людей при выходе из Москвы не состояла, как прежде, в том чтобы завоевать, а только в том, чтоб удержать приобретенное. Подобно той обезьяне, которая, запустив руку в узкое горло кувшина и захватив горсть орехов, не разжимает кулака, чтобы не потерять схваченного и этим губит себя, французы, при выходе из Москвы очевидно должны были погибнуть вследствие того, что они тащили с собой награбленное, но бросить это награбленное им было так же невозможно, как невозможно обезьяне разжать горсть с орехами. Через десять минут после вступления каждого французского полка в какой-нибудь квартал Москвы, не оставалось ни одного солдата и офицера. В окнах домов видны были люди в шинелях и штиблетах, смеясь прохаживающиеся по комнатам; в погребах, в подвалах такие же люди хозяйничали с провизией; на дворах такие же люди отпирали и отбивали ворота сараев и конюшень; в кухнях раскладывали огни, с засученными руками пекли, месили и варили, пугали, смешили и ласкали женщин и детей. И этих людей везде, и по лавкам и по домам, было много; но войска уже не было.
Order after order was issued by the French commanders that day forbidding the men to disperse about the town, sternly forbidding any violence to the inhabitants or any looting, and announcing a roll call for that very evening. But despite all these measures the men, who had till then constituted an army, flowed all over the wealthy, deserted city with its comforts and plentiful supplies. As a hungry herd of cattle keeps well together when crossing a barren field, but gets out of hand and at once disperses uncontrollably as soon as it reaches rich pastures, so did the army disperse all over the wealthy city.
В тот же день приказ за приказом отдавались французскими начальниками о том, чтобы запретить войскам расходиться по городу, строго запретить насилия жителей и мародерство, о том, чтобы нынче же вечером сделать общую перекличку; но, несмотря ни на какие меры, люди, прежде составлявшие войско, расплывались по богатому, обильному удобствами и запасами, пустому городу. Как голодное стадо идет кучей по голому полю, но тотчас же неудержимо разбредается, как только нападает на богатые пастбища, так же неудержимо разбредалось и войско по богатому городу.
No residents were left in Moscow, and the soldiers—like water percolating through sand—spread irresistibly through the city in all directions from the Krémlin into which they had first marched. The cavalry, on entering a merchant’s house that had been abandoned and finding there stabling more than sufficient for their horses, went on, all the same, to the next house which seemed to them better. Many of them appropriated several houses, chalked their names on them, and quarreled and even fought with other companies for them. Before they had had time to secure quarters the soldiers ran out into the streets to see the city and, hearing that everything had been abandoned, rushed to places where valuables were to be had for the taking. The officers followed to check the soldiers and were involuntarily drawn into doing the same. In Carriage Row carriages had been left in the shops, and generals flocked there to select calèches and coaches for themselves. The few inhabitants who had remained invited commanding officers to their houses, hoping thereby to secure themselves from being plundered. There were masses of wealth and there seemed no end to it. All around the quarters occupied by the French were other regions still unexplored and unoccupied where, they thought, yet greater riches might be found. And Moscow engulfed the army ever deeper and deeper. When water is spilled on dry ground both the dry ground and the water disappear and mud results; and in the same way the entry of the famished army into the rich and deserted city resulted in fires and looting and the destruction of both the army and the wealthy city.
Жителей в Москве не было, и солдаты, как вода в песок, всачивались в нее и неудержимою звездой расплывались во все стороны от Кремля, в который они вошли прежде всего. Солдаты-кавалеристы, входя в оставленный со всем добром купеческий дом и находя стойла не только для своих лошадей, но и лишние, всё-таки шли рядом занимать другой дом, который им казался лучше. Многие занимали несколько домов, надписывая мелом, кем он занят, и спорили и даже дрались с другими командами. Не успев еще поместиться, солдаты бежали на улицу осматривать город и по слуху о том, что всё брошено, стремились туда, где можно было забрать даром ценные вещи. Начальники ходили останавливать солдат и сами вовлекались невольно в те же действия. В Каретном ряду оставались лавки с экипажами, и генералы толпились там, выбирая коляски и кареты. Остававшиеся жители приглашали к себе начальников, надеясь тем обеспечиться от грабежа. Богатств было пропасть, и конца им не видно было; везде, кругом того места, которое заняли французы, были еще неизведанные, незанятые места, в которых, как казалось французам, было еще больше богатств. И Москва всё дальше и дальше всасывала их в себя. Точно так, как вследствие того, что нальется вода на сухую землю, исчезает вода и сухая земля; точно так же вследствие того, что голодное войско вошло в обильный, пустой город, уничтожилось войско, и уничтожился обильный город; и сделалась грязь, сделались пожары и мародерство.
The French attributed the Fire of Moscow au patriotisme féroce de Rostopchíne, * the Russians to the barbarity of the French. In reality, however, it was not, and could not be, possible to explain the burning of Moscow by making any individual, or any group of people, responsible for it. Moscow was burned because it found itself in a position in which any town built of wood was bound to burn, quite apart from whether it had, or had not, a hundred and thirty inferior fire engines. Deserted Moscow had to burn as inevitably as a heap of shavings has to burn on which sparks continually fall for several days. A town built of wood, where scarcely a day passes without conflagrations when the house owners are in residence and a police force is present, cannot help burning when its inhabitants have left it and it is occupied by soldiers who smoke pipes, make campfires of the Senate chairs in the Senate Square, and cook themselves meals twice a day. In peacetime it is only necessary to billet troops in the villages of any district and the number of fires in that district immediately increases. How much then must the probability of fire be increased in an abandoned, wooden town where foreign troops are quartered. “Le patriotisme féroce de Rostopchíne” and the barbarity of the French were not to blame in the matter. Moscow was set on fire by the soldiers’ pipes, kitchens, and campfires, and by the carelessness of enemy soldiers occupying houses they did not own. Even if there was any arson (which is very doubtful, for no one had any reason to burn the houses—in any case a troublesome and dangerous thing to do), arson cannot be regarded as the cause, for the same thing would have happened without any incendiarism.
————— Французы приписывали пожар Москвы au patriotisme féroce de Rastopchine; русские — изуверству французов. В сущности же причин пожара Москвы в том смысле, чтоб отнести пожар этот на ответственность одного или нескольких лиц, таких причин не было и не могло быть. Москва сгорела вследствие того, что она была поставлена в такие условия, при которых всякий деревянный город должен сгореть, независимо от того, имеются ли или не имеются в городе 130 плохих пожарных труб. Москва должна была сгорать вследствие того, что из нее выехали жители и так же неизбежно, как должна загореться куча стружек, на которую в продолжение нескольких дней будут сыпаться искры огня. Деревянный город, в котором, при жителях-владельцах домов и при полиции, бывали летом почти каждый день пожары, не может не сгореть, когда в нем нет жителей, а живут войска, курящие трубки, раскладывающие костры на Сенатской площади из сенатских стульев и варящие себе есть два раза в день. Стòит в мирное время войскам расположиться на квартирах по деревням в известной местности, и количество пожаров в этой местности тотчас увеличивается. В какой же степени должна увеличиться вероятность пожаров в пустом, деревянном городе, в котором расположится чужое войско? Le patriotisme féroce de Rastopchine и изуверство французов тут ни в чем не виноваты. Москва загорелась от трубок, от кухонь, от костров, от неряшливости неприятельских солдат, жителей — не хозяев домов. Ежели и были поджоги (чтò весьма сомнительно, потому что поджигать никому не было никакой причины, а во всяком случае хлопотливо и опасно), то поджоги нельзя принять за причину, так как без поджогов было бы то же самое.
* To Rostopchín’s ferocious patriotism. However tempting it might be for the French to blame Rostopchín’s ferocity and for Russians to blame the scoundrel Bonaparte, or later on to place an heroic torch in the hands of their own people, it is impossible not to see that there could be no such direct cause of the fire, for Moscow had to burn as every village, factory, or house must burn which is left by its owners and in which strangers are allowed to live and cook their porridge. Moscow was burned by its inhabitants, it is true, but by those who had abandoned it and not by those who remained in it. Moscow when occupied by the enemy did not remain intact like Berlin, Vienna, and other towns, simply because its inhabitants abandoned it and did not welcome the French with bread and salt, nor bring them the keys of the city.
Как ни лестно было французам обвинять зверство Растопчина, и русским обвинять злодея Бонапарта, или потом влагать героический факел в руки своего народа, нельзя не видеть, что такой непосредственной причины пожара не могло быть, потому что Москва должна была сгореть, как должна сгореть каждая деревня, фабрика, всякий дом, из которого выйдут хозяева, и в который пустят хозяйничать и варить себе кашу чужих людей. Москва сожжена жителями, это правда; но не теми жителями, которые оставались в ней, а теми, которые выехали из нее. Москва, занятая неприятелем, не осталась цела, как Берлин, Вена и другие города только вследствие того, что жители ее не подносили хлеба-соли и ключей французам, а выехали из нее.