---
title: "War and Peace · Война и мир"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Война и мир"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 253 of 360
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/253/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, War and Peace · Война и мир, section 253. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/253/"
---

# War and Peace · Война и мир

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Война и мир, Лев Толстой

Napoleon’s Russia, four families and the question of what moves history, in Russian, English and French.

## 253. Book Eleven · Chapter XXIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/253/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-war-and-peace/253/#p-N

[¶0] When the French officer went into the room with Pierre the latter again thought it his duty to assure him that he was not French and wished to go away, but the officer would not hear of it. He was so very polite, amiable, good-natured, and genuinely grateful to Pierre for saving his life that Pierre had not the heart to refuse, and sat down with him in the parlor—the first room they entered. To Pierre’s assurances that he was not a Frenchman, the captain, evidently not understanding how anyone could decline so flattering an appellation, shrugged his shoulders and said that if Pierre absolutely insisted on passing for a Russian let it be so, but for all that he would be forever bound to Pierre by gratitude for saving his life.

> Russian: Когда французский офицер вместе с Пьером вошли в комнаты, Пьер счел своим долгом опять уверить капитана, что он был не француз и хотел уйти, но французский офицер и слышать не хотел об этом. Он был до такой степени учтив, любезен, добродушен и истинно благодарен за спасение своей жизни, что Пьер не имел духа отказать ему и присел вместе с ним в зале, в первой комнате, в которую они вошли. На утверждение Пьера, что он не француз, капитан, очевидно, не понимая, как можно было отказываться от такого лестного звания, пожал плечами и сказал, что ежели он непременно хочет слыть за русского, то пускай это так будет, но что он всё-таки, несмотря на то, всё так же на веки связан с ним чувством благодарности за спасение жизни.

[¶1] Had this man been endowed with the slightest capacity for perceiving the feelings of others, and had he at all understood what Pierre’s feelings were, the latter would probably have left him, but the man’s animated obtuseness to everything other than himself disarmed Pierre.

> Russian: Ежели бы этот человек был одарен хоть сколько-нибудь способностью понимать чувства других и догадывался бы об ощущениях Пьера, Пьер вероятно ушел бы от него; но оживленная непроницаемость этого человека ко всему тому, что не было он сам, победила Пьера.

[¶2] “A Frenchman or a Russian prince incognito,” said the officer, looking at Pierre’s fine though dirty linen and at the ring on his finger. “I owe my life to you and offer you my friendship. A Frenchman never forgets either an insult or a service. I offer you my friendship. That is all I can say.”

> Russian: — Français ou prince russe incognito, — сказал француз, оглядев хотя и грязное, но тонкое белье Пьера и перстень на его руке. — Je vous dois la vie et je vous offre mon amitié. Un Français n’oublie jamais ni une insulte ni un service. Je vous offre mon amitié. Je ne vous dis que ça.

[¶3] There was so much good nature and nobility (in the French sense of the word) in the officer’s voice, in the expression of his face and in his gestures, that Pierre, unconsciously smiling in response to the Frenchman’s smile, pressed the hand held out to him.

> Russian: В звуках голоса, в выражении лица, в жестах этого офицера было столько добродушия и благородства (во французском смыcле), что Пьер, отвечая бессознательною улыбкой на улыбку француза, пожал протянутую руку.

[¶4] “Captain Ramballe, of the 13th Light Regiment, Chevalier of the Legion of Honor for the affair on the seventh of September,” he introduced himself, a self-satisfied irrepressible smile puckering his lips under his mustache. “Will you now be so good as to tell me with whom I have the honor of conversing so pleasantly, instead of being in the ambulance with that maniac’s bullet in my body?”

> Russian: — Capitaine Ramball du 13-me léger, décoré pour l'affaire du Sept, — отрекомендовался он с самодовольною, неудержимою улыбкой, которая морщила его губы под усами. — Voudrez vous bien me dire à présent, à qui j'ai l'honneur de parler aussi agréablement au lieu de rester à l'ambulance avec la balle de ce fou dans le corps.

[¶5] Pierre replied that he could not tell him his name and, blushing, began to try to invent a name and to say something about his reason for concealing it, but the Frenchman hastily interrupted him.

> Russian: Пьер отвечал, что не может сказать своего имени и, покраснев, начал было, пытаясь выдумывать имя, говорить о причинах, по которым он не может сказать этого, но француз поспешно перебил его.

[¶6] “Oh, please!” said he. “I understand your reasons. You are an officer... a superior officer perhaps. You have borne arms against us. That’s not my business. I owe you my life. That is enough for me. I am quite at your service. You belong to the gentry?” he concluded with a shade of inquiry in his tone. Pierre bent his head. “Your baptismal name, if you please. That is all I ask. Monsieur Pierre, you say.... That’s all I want to know.”

> Russian: — De grâce, — сказал он. — Je comprends vos raisons, vous êtes officier... officier supérieur, peut-être. Vous avez porté les armes contre nous. — Ce n'est pas mon affaire. Je vous dois la vie. Cela me suffit. Je suis tout à vous. Vous êtes gentilhomme? прибавил он с оттенком вопроса. Пьер наклонил голову. — Votre nom de baptême, s'il vous plaît? Je ne demande pas davantage. M-r Pierre, dites vous... Parfait. C’est tout ce que je désire savoir.

[¶7] When the mutton and an omelet had been served and a samovar and vodka brought, with some wine which the French had taken from a Russian cellar and brought with them, Ramballe invited Pierre to share his dinner, and himself began to eat greedily and quickly like a healthy and hungry man, munching his food rapidly with his strong teeth, continually smacking his lips, and repeating—“Excellent! Delicious!” His face grew red and was covered with perspiration. Pierre was hungry and shared the dinner with pleasure. Morel, the orderly, brought some hot water in a saucepan and placed a bottle of claret in it. He also brought a bottle of kvass, taken from the kitchen for them to try. That beverage was already known to the French and had been given a special name. They called it limonade de cochon (pig’s lemonade), and Morel spoke well of the limonade de cochon he had found in the kitchen. But as the captain had the wine they had taken while passing through Moscow, he left the kvass to Morel and applied himself to the bottle of Bordeaux. He wrapped the bottle up to its neck in a table napkin and poured out wine for himself and for Pierre. The satisfaction of his hunger and the wine rendered the captain still more lively and he chatted incessantly all through dinner.

> Russian: Когда принесены были баранина, яичница, самовар, водка и вино из русского погреба, которое с собой привезли французы, Рамбаль попросил Пьера принять участие в этом обеде и тотчас же сам, жадно и быстро, как здоровый и голодный человек, принялся есть, быстро пережевывая своими сильными зубами, беспрестанно причмокивая и приговаривая: excellent, exquis! Лицо его раскраснелось и покрылось пòтом. Пьер был голоден и с удовольствием принял участие в обеде. Морель, денщик, принес кастрюлю с теплою водой и поставил в нее бутылку красного вина. Кроме того он принес бутылку с квасом, которую он для пробы взял в кухне. Напиток этот был уже известен французам и получил название. Они называли квас limonade de cochon (свиной лимонад), и Морель хвалил этот limonade de cochon, который он нашел в кухне. Но так как у капитана было вино, добытое при переходе через Москву, то он предоставил квас Морелю и взялся за бутылку бордо. Он завернул бутылку по горлышко в салфетку и налил себе и Пьеру вина. Утоленный голод и вино еще более оживили капитана, и он, не переставая, разговаривал во время обеда.

[¶8] “Yes, my dear Monsieur Pierre, I owe you a fine votive candle for saving me from that maniac.... You see, I have bullets enough in my body already. Here is one I got at Wagram” (he touched his side) “and a second at Smolénsk”—he showed a scar on his cheek—“and this leg which as you see does not want to march, I got that on the seventh at the great battle of la Moskowa. Sacré Dieu! It was splendid! That deluge of fire was worth seeing. It was a tough job you set us there, my word! You may be proud of it! And on my honor, in spite of the cough I caught there, I should be ready to begin again. I pity those who did not see it.”

> Russian: — Oui, mon cher m-r Pierre, je vous dois une fière chandelle de m'avoir sauvé... de cet enragé... J'en ai assez, voyez-vous, de balles dans le corps. En voilà une (он указал на бок) à Wagram et de deux à Smolensk, — он показал шрам на щеке. — Et cette jambe, comme vous voyez, qui ne veut pas marcher. C'est à la grande bataille du 7 à la Moskowa que j’ai reçu ça. Sacré Dieu, c’était beau! Il fallait voir ça, c’était un déluge de feu. Vous nous avez taillé une rude besogne; vous pouvez vous en vanter, nom d’un petit bonhomme. Et, ma parole, malgré la toux, que j'y ai gagné, je serais prêt à recommencer. Je plains ceux qui n’ont pas vu ça.

[¶9] “I was there,” said Pierre.

> Russian: — J’y ai été, — сказал Пьер.

[¶10] “Bah, really? So much the better! You are certainly brave foes. The great redoubt held out well, by my pipe!” continued the Frenchman. “And you made us pay dear for it. I was at it three times—sure as I sit here. Three times we reached the guns and three times we were thrown back like cardboard figures. Oh, it was beautiful, Monsieur Pierre! Your grenadiers were splendid, by heaven! I saw them close up their ranks six times in succession and march as if on parade. Fine fellows! Our King of Naples, who knows what’s what, cried ‘Bravo!’ Ha, ha! So you are one of us soldiers!” he added, smiling, after a momentary pause. “So much the better, so much the better, Monsieur Pierre! Terrible in battle... gallant... with the fair” (he winked and smiled), “that’s what the French are, Monsieur Pierre, aren’t they?”

> Russian: — Bah, vraiment! Eh bien, tant mieux, — продолжал француз. — Vous êtes de fiers ennemis, tout de même. La grande redoute a été tenace, nom d’une pipe. Et vous nous l’avez fait crânement payer. J'y suis allé trois fois, tel que vous me voyez. Trois fois nous étions sur les canons et trois fois on nous a culbuté et comme des capucins de cartes. Oh! c’était beau, m-r Pierre. Vos grenadiers ont été superbes, tonnerre de Dieu. Je les ai vu six fois de suite serrer les rangs, et marcher comme à une revue. Les beaux hommes! Notre roi de Naples qui s’y connait a crié: bravo! — Ah, ah! soldat comme nous autres! — сказал он после минутного молчания. — Tant mieux, tant mieux, m-r Pierre. Terribles en bataille.. galants.... — он подмигнул с улыбкой, — avec les belles, voilà les Français, m-r Pierre, n'est ce pas?

[¶11] The captain was so naïvely and good-humoredly gay, so real, and so pleased with himself that Pierre almost winked back as he looked merrily at him. Probably the word “gallant” turned the captain’s thoughts to the state of Moscow.

> Russian: До такой степени капитан был наивно и добродушно весел, и целен, и доволен собой, что Пьер чуть-чуть сам не подмигнул, весело глядя на него. Вероятно слово «galant» навело капитана на мысль о положении Москвы.

[¶12] “Apropos, tell me please, is it true that the women have all left Moscow? What a queer idea! What had they to be afraid of?”

> Russian: — A propos, dites donc, est-ce vrai que toutes les femmes ont quitté Moscou? Une drôle d’idée! Qu'avaient-elles à craindre?

[¶13] “Would not the French ladies leave Paris if the Russians entered it?” asked Pierre.

> Russian: — Est ce que les dames françaises ne quitteraient pas Paris si les Russes y entraient? — сказал Пьер.

[¶14] “Ha, ha, ha!” The Frenchman emitted a merry, sanguine chuckle, patting Pierre on the shoulder. “What a thing to say!” he exclaimed. “Paris?... But Paris, Paris...” “Paris—the capital of the world,” Pierre finished his remark for him.

> Russian: — Ah, ah, ah!.. — Француз весело, сангвинически расхохотался, трепля по плечу Пьера. — Ah! elle est forte celle-là, — проговорил он. — Paris?... Mais Paris... Paris... — Paris la capitale du monde... — сказал Пьер, доканчивая его речь.

[¶15] The captain looked at Pierre. He had a habit of stopping short in the middle of his talk and gazing intently with his laughing, kindly eyes.

> Russian: Капитан посмотрел на Пьера. Он имел привычку в середине разговора остановиться и поглядеть пристально смеющимися, ласковыми глазами.

[¶16] “Well, if you hadn’t told me you were Russian, I should have wagered that you were Parisian! You have that... I don’t know what, that...” and having uttered this compliment, he again gazed at him in silence.

> Russian: — Eh bien, si vous ne m’aviez pas dit que vous êtes Russe, j’aurai parié que vous êtes Parisien. Vous avez ce je ne sais quoi, ce... — и, сказав этот комплимент, он опять молча посмотрел.

[¶17] “I have been in Paris. I spent years there,” said Pierre.

> Russian: — J’ai été à Paris, j’y ai passé des années, — сказал Пьер.

[¶18] “Oh yes, one sees that plainly. Paris!... A man who doesn’t know Paris is a savage. You can tell a Parisian two leagues off. Paris is Talma, la Duchénois, Potier, the Sorbonne, the boulevards,” and noticing that his conclusion was weaker than what had gone before, he added quickly: “There is only one Paris in the world. You have been to Paris and have remained Russian. Well, I don’t esteem you the less for it.”

> Russian: — Oh ça se voit bien. Paris!... Un homme qui ne connait pas Paris, est un sauvage. Un Parisien, ça se sent à deux lieux. Paris, c’est Talma, la Duschénois, Potier, la Sorbonne, les boulevards — и заметив, что заключение слабее предыдущего, он поспешно прибавил: — il n’y a qu’un Paris au monde. Vous avez été à Paris et vous êtes resté Russe. Eh bien, je ne vous en estime pas moins.

[¶19] Under the influence of the wine he had drunk, and after the days he had spent alone with his depressing thoughts, Pierre involuntarily enjoyed talking with this cheerful and good-natured man.

> Russian: Под влиянием выпитого вина и после дней, проведенных в уединении с своими мрачными мыслями, Пьер испытывал невольное удовольствие в разговоре с этим веселым и добродушным человеком.

[¶20] “To return to your ladies—I hear they are lovely. What a wretched idea to go and bury themselves in the steppes when the French army is in Moscow. What a chance those girls have missed! Your peasants, now—that’s another thing; but you civilized people, you ought to know us better than that. We took Vienna, Berlin, Madrid, Naples, Rome, Warsaw, all the world’s capitals.... We are feared, but we are loved. We are nice to know. And then the Emperor...” he began, but Pierre interrupted him.

> Russian: — Pour en revenir à vos dames, on les dit bien belles. Quelle fichue idée d’aller s’enterrer dans les steppes, quand l’аrmée française est à Moscou. Quelle chance elles ont manqué celles-là. Vos moujiks c’est autre chose, mais vous autres gens civilisés vous devriez nous connaître mieux que ça. Nous avons pris Vienne, Berlin, Madrid, Naples, Rome, Varsovie, toutes les capitales du monde... On nous craint, mais on nous aime. Nous sommes bons à connaître. Et puis l’Empereur, — начал он; но Пьер перебил его.

[¶21] “The Emperor,” Pierre repeated, and his face suddenly became sad and embarrassed, “is the Emperor...?”

> Russian: — L’Empereur, — повторил Пьер, и лицо его вдруг приняло грустное и сконфуженное выражение. — Est-ce que l’Empereur...

[¶22] “The Emperor? He is generosity, mercy, justice, order, genius—that’s what the Emperor is! It is I, Ramballe, who tell you so.... I assure you I was his enemy eight years ago. My father was an emigrant count.... But that man has vanquished me. He has taken hold of me. I could not resist the sight of the grandeur and glory with which he has covered France. When I understood what he wanted—when I saw that he was preparing a bed of laurels for us, you know, I said to myself: ‘That is a monarch,’ and I devoted myself to him! So there! Oh yes, mon cher, he is the greatest man of the ages past or future.”

> Russian: — L’Empereur? C’est la générosité, la clémence, la justice, l’ordre, le génie, voilà l’Empereur! C’est moi Ramball qui vous le dit. Tel que vous me voyez, j’étais son ennemi il y a encore huit ans. Mon père a été comte émigré... Mais il m’a vaincu, cet homme. Il m'a empoigné. Je n’ai pas pu résister au spectacle de grandeur et de gloire dont il couvrait la France. Quand j’ai compris ce qu’il voulait, quand j’ai vu qu’il nous faisait une litière de lauriers, voyez vous, je me suis dit: voilà un souverain, et je me suis donné à lui. Eh voilà! Oh, oui, mon cher, c’est le plus grand homme des siècles passés et à venir.

[¶23] “Is he in Moscow?” Pierre stammered with a guilty look.

> Russian: — Est-il à Moscou? — замявшись и с преступным лицом сказал Пьер.

[¶24] The Frenchman looked at his guilty face and smiled.

> Russian: Француз посмотрел на преступное лицо Пьера и усмехнулся.

[¶25] “No, he will make his entry tomorrow,” he replied, and continued his talk.

> Russian: — Non, il fera son entrée demain, — сказал он и продолжал свои рассказы.

[¶26] Their conversation was interrupted by the cries of several voices at the gate and by Morel, who came to say that some Württemberg hussars had come and wanted to put up their horses in the yard where the captain’s horses were. This difficulty had arisen chiefly because the hussars did not understand what was said to them in French.

> Russian: Разговор их был прерван криком нескольких голосов у ворот и приходом Мореля, который пришел объявить капитану, что приехали виртембергские гусары и хотят ставить лошадей на тот же двор, на котором стояли лошади капитана. Затруднение происходило преимущественно оттого, что гусары не понимали того, чтò им говорили.

[¶27] The captain had their senior sergeant called in, and in a stern voice asked him to what regiment he belonged, who was his commanding officer, and by what right he allowed himself to claim quarters that were already occupied. The German who knew little French, answered the two first questions by giving the names of his regiment and of his commanding officer, but in reply to the third question which he did not understand said, introducing broken French into his own German, that he was the quartermaster of the regiment and his commander had ordered him to occupy all the houses one after another. Pierre, who knew German, translated what the German said to the captain and gave the captain’s reply to the Württemberg hussar in German. When he had understood what was said to him, the German submitted and took his men elsewhere. The captain went out into the porch and gave some orders in a loud voice.

> Russian: Капитан велел позвать к себе старшего унтер-офицера и строгим голосом спросил у него, к какому полку он принадлежит, кто их начальник, и на каком основании он позволяет себе занимать квартиру, которая уже занята. На первые два вопроса немец, плохо понимавший по-французски, назвал свой полк и своего начальника; но на последний вопрос он, не поняв его, вставляя ломаные французские слова в немецкую речь, отвечал, что он квартиргер полка, и что ему велено от начальника занимать все дома под ряд. Пьер, знавший по-немецки, перевел капитану то, чтò говорил немец и ответ капитана передал по-немецки виртембергскому гусару. Поняв то, чтò ему говорили, немец сдался и увел своих людей. Капитан вышел на крыльцо, громким голосом отдавая какие-то приказания.

[¶28] When he returned to the room Pierre was sitting in the same place as before, with his head in his hands. His face expressed suffering. He really was suffering at that moment. When the captain went out and he was left alone, suddenly he came to himself and realized the position he was in. It was not that Moscow had been taken or that the happy conquerors were masters in it and were patronizing him. Painful as that was it was not that which tormented Pierre at the moment. He was tormented by the consciousness of his own weakness. The few glasses of wine he had drunk and the conversation with this good-natured man had destroyed the mood of concentrated gloom in which he had spent the last few days and which was essential for the execution of his design. The pistol, dagger, and peasant coat were ready. Napoleon was to enter the town next day. Pierre still considered that it would be a useful and worthy action to slay the evildoer, but now he felt that he would not do it. He did not know why, but he felt a foreboding that he would not carry out his intention. He struggled against the confession of his weakness but dimly felt that he could not overcome it and that his former gloomy frame of mind, concerning vengeance, killing, and self-sacrifice, had been dispersed like dust by contact with the first man he met.

> Russian: Когда он вернулся назад в комнату, Пьер сидел на том же месте, где он сидел прежде, опустив руки на голову. Лицо его выражало страдание. Он действительно страдал в эту минуту. Когда капитан вышел и Пьер остался один, он вдруг опомнился и сознал то положение, в котором находился. Не то, что Москва была взята, и не то, что эти счастливые победители хозяйничали в ней и покровительствовали ему, как ни тяжело чувствовал это Пьер, не это мучило его в настоящую минуту. Его мучило сознание своей слабости. Несколько стаканов выпитого вина, разговор с этим добродушным человеком уничтожили сосредоточенно-мрачное расположение духа, в котором жил Пьер эти последние дни, и которое было необходимо для исполнения его намерения. Пистолет и кинжал и армяк были готовы, Наполеон въезжал завтра. Пьер точно так же считал полезным и достойным убить злодея; но он чувствовал, что теперь он не сделает этого. Почему? он не знал, но предчувствовал как будто, что он не исполнит своего намерения. Он боролся против сознания своей слабости, но смутно чувствовал, что ему не одолеть ее, что прежний мрачный строй мыслей о мщении, убийстве и самопожертвовании разлетелся как прах при прикосновеньи первого человека.

[¶29] The captain returned to the room, limping slightly and whistling a tune.

> Russian: Капитан, слегка прихрамывая и насвистывая что-то, вошел в комнату.

[¶30] The Frenchman’s chatter which had previously amused Pierre now repelled him. The tune he was whistling, his gait, and the gesture with which he twirled his mustache, all now seemed offensive. “I will go away immediately. I won’t say another word to him,” thought Pierre. He thought this, but still sat in the same place. A strange feeling of weakness tied him to the spot; he wished to get up and go away, but could not do so.

> Russian: Забавлявшая прежде Пьера болтовня француза теперь показалась ему противна. И насвистываемая песенка, и походка, и жест и покручиванье усов, всё казалось теперь оскорбительным Пьеру. «Я сейчас уйду, я ни слова больше не скажу с ним», думал Пьер. Он думал это, а между тем сидел всё на том же месте. Какое-то странное чувство слабости приковало его к своему месту: он хотел и не мог встать и уйти.

[¶31] The captain, on the other hand, seemed very cheerful. He paced up and down the room twice. His eyes shone and his mustache twitched as if he were smiling to himself at some amusing thought.

> Russian: Капитан, напротив, казался очень весел. Он прошелся два раза по комнате. Глаза его блестели, и усы слегка подергивались, как будто он улыбался, сам с собой, какой-то забавной выдумке.

[¶32] “The colonel of those Württembergers is delightful,” he suddenly said. “He’s a German, but a nice fellow all the same.... But he’s a German.” He sat down facing Pierre. “By the way, you know German, then?”

> Russian: — Charmant, — сказал он вдруг, — le colonel de ces Wurtembourgeois! C'est un Allemand; mais brave garçon, s’il en fut. Mais Allemand. Он сел против Пьера. — A propos, vous savez donc l’allemand, vous?

[¶33] Pierre looked at him in silence.

> Russian: Пьер смотрел на него молча.

[¶34] “What is the German for ‘shelter’?”

> Russian: — Comment dites vous asile en allemand?

[¶35] “Shelter?” Pierre repeated. “The German for shelter is Unterkunft.”

> Russian: — Asile? — повторил Пьер. — Asile en allemand — Unterkunft.

[¶36] “How do you say it?” the captain asked quickly and doubtfully.

> Russian: — Comment dites-vous?—недоверчиво и быстро переспросил капитан.

[¶37] “Unterkunft,” Pierre repeated.

> Russian: — Unterkunft, — повторил Пьер.

[¶38] “Onterkoff,” said the captain and looked at Pierre for some seconds with laughing eyes. “These Germans are first-rate fools, don’t you think so, Monsieur Pierre?” he concluded.

> Russian: — Onterkoff, — сказал капитан и несколько секунд смеющимися глазами смотрел на Пьера. — Les Allemands sont de fières bêtes. N’est ce pas, m-r Pierre? — заключил он.

[¶39] “Well, let’s have another bottle of this Moscow Bordeaux, shall we? Morel will warm us up another little bottle. Morel!” he called out gaily.

> Russian: — Eh bien, encore une bouteille de ce Bordeau Moscovite, n’est ce pas? Morel, va nous chauffer encore une petite bouteille. Morel! — весело крикнул капитан.

[¶40] Morel brought candles and a bottle of wine. The captain looked at Pierre by the candlelight and was evidently struck by the troubled expression on his companion’s face. Ramballe, with genuine distress and sympathy in his face, went up to Pierre and bent over him.

> Russian: Морель подал свечи и бутылку вина. Капитан посмотрел на Пьера при освещении, и его видимо поразило расстроенное лицо его собеседника. Рамбаль с искренним огорчением и участием в лице подошел к Пьеру и нагнулся над ним.

[¶41] “There now, we’re sad,” said he, touching Pierre’s hand. “Have I upset you? No, really, have you anything against me?” he asked Pierre. “Perhaps it’s the state of affairs?”

> Russian: — Eh bien, nous sommes tristes,— сказал он, трогая Пьера за руку. — Vous aurai-je fait de la peine? Non, vrai, avez-vous quelque chose contre moi, — переспрашивал он. — Peut-être rapport à la situation?

[¶42] Pierre did not answer, but looked cordially into the Frenchman’s eyes whose expression of sympathy was pleasing to him.

> Russian: Пьер ничего не отвечал, но ласково смотрел в глаза французу. Это выражение участия было приятно ему.

[¶43] “Honestly, without speaking of what I owe you, I feel friendship for you. Can I do anything for you? Dispose of me. It is for life and death. I say it with my hand on my heart!” said he, striking his chest.

> Russian: — Parole d’honneur, sans parler de ce que je vous dois, j’ai de l’amitié pour vous. Puis-je faire quelque chose pour vous? Disposez de moi. C’est à la vie et à la mort. C’est la main sur le coeur que je vous le dis, — сказал он, ударяя себя в грудь.

[¶44] “Thank you,” said Pierre. The captain gazed intently at him as he had done when he learned that “shelter” was Unterkunft in German, and his face suddenly brightened.

> Russian: — Merci, — сказал Пьер. Капитан посмотрел пристально на Пьера так же, как он смотрел, когда узнал как убежище называлось по-немецки, и лицо его вдруг просияло.

[¶45] “Well, in that case, I drink to our friendship!” he cried gaily, filling two glasses with wine. Pierre took one of the glasses and emptied it. Ramballe emptied his too, again pressed Pierre’s hand, and leaned his elbows on the table in a pensive attitude.

> Russian: — Ah! dans ce cas je bois à notre amitié! — весело крикнул он, наливая два стакана вина. Пьер взял налитой стакан и выпил его. Рамбаль выпил свой, пожал еще раз руку Пьера и в задумчиво-меланхолической позе облокотился на стол.

[¶46] “Yes, my dear friend,” he began, “such is fortune’s caprice. Who would have said that I should be a soldier and a captain of dragoons in the service of Bonaparte, as we used to call him? Yet here I am in Moscow with him. I must tell you, mon cher,” he continued in the sad and measured tones of a man who intends to tell a long story, “that our name is one of the most ancient in France.”

> Russian: — Oui, mon cher ami, voilà les caprices de la fortune, — начал он. — Qui m’aurait dit que je serai soldat et capitaine de dragons au service de Bonaparte, comme nous l’appellions jadis. Et cependant me voilà à Moscou avec lui. Il faut vous dire, mon cher, — продолжал он грустным и мерным голосом человека, который сбирается рассказывать длинную историю, — que notre nom est l’un des plus anciens de la France.

[¶47] And with a Frenchman’s easy and naïve frankness the captain told Pierre the story of his ancestors, his childhood, youth, and manhood, and all about his relations and his financial and family affairs, “ma pauvre mère” playing of course an important part in the story.

> Russian: И с легкою и наивною откровенностью француза, капитан рассказал Пьеру историю своих предков, свое детство, отрочество и возмужалость, все свои родственные, имущественные и семейные отношения. «Ma pauvre mère» играла, разумеется, важную роль в этом рассказе.

[¶48] “But all that is only life’s setting, the real thing is love—love! Am I not right, Monsieur Pierre?” said he, growing animated. “Another glass?”

> Russian: — Mais tout ça ce n’est que la mise en scène de la vie, le fond c’est l’amour. L’amour! N’est ce pas, m-r Pierre? — сказал он оживляясь. — Encore un verre.

[¶49] Pierre again emptied his glass and poured himself out a third.

> Russian: Пьер опять выпил и налил себе третий.

[¶50] “Oh, women, women!” and the captain, looking with glistening eyes at Pierre, began talking of love and of his love affairs. There were very many of these, as one could easily believe, looking at the officer’s handsome, self-satisfied face, and noting the eager enthusiasm with which he spoke of women. Though all Ramballe’s love stories had the sensual character which Frenchmen regard as the special charm and poetry of love, yet he told his story with such sincere conviction that he alone had experienced and known all the charm of love and he described women so alluringly that Pierre listened to him with curiosity.

> Russian: — Oh! les femmes, les femmes! — и капитан, замаслившимися глазами глядя на Пьера, начал говорить о любви и о своих любовных похождениях. Их было очень много, чему легко было поверить, глядя на самодовольное, красивое лицо офицера и на восторженное оживление, с которым он говорил о женщинах. Несмотря на то, что все любовные истории Рамбаля имели тот характер пакостности, в котором французы видят исключительную прелесть и поэзию любви, капитан рассказывал свои истории с таким искренним убеждением, что он один испытал и познал все прелести любви, и так заманчиво описывал женщин, что Пьер с любопытством слушал его.

[¶51] It was plain that l’amour which the Frenchman was so fond of was not that low and simple kind that Pierre had once felt for his wife, nor was it the romantic love stimulated by himself that he experienced for Natásha. (Ramballe despised both these kinds of love equally: the one he considered the “love of clodhoppers” and the other the “love of simpletons.”) L’amour which the Frenchman worshiped consisted principally in the unnaturalness of his relation to the woman and in a combination of incongruities giving the chief charm to the feeling.

> Russian: Очевидно было, что l’amour, которую так любил француз, была не та низшего и простого рода любовь, которую Пьер испытывал когда-то к своей жене, ни та раздуваемая им самим романтическая любовь, которую он испытывал к Наташе (оба рода этой любви Рамбаль одинаково презирал — одна была l’amour des charretiers, другая l’amour des nigauds); l’amour, которой поклонялся француз, заключалась преимущественно в неестественности отношений к женщине и в комбинации уродливостей, которые придавали главную прелесть чувству.

[¶52] Thus the captain touchingly recounted the story of his love for a fascinating marquise of thirty-five and at the same time for a charming, innocent child of seventeen, daughter of the bewitching marquise. The conflict of magnanimity between the mother and the daughter, ending in the mother’s sacrificing herself and offering her daughter in marriage to her lover, even now agitated the captain, though it was the memory of a distant past. Then he recounted an episode in which the husband played the part of the lover, and he—the lover—assumed the role of the husband, as well as several droll incidents from his recollections of Germany, where “shelter” is called Unterkunft and where the husbands eat sauerkraut and the young girls are “too blonde.”

> Russian: Так капитан рассказал трогательную историю своей любви к одной обворожительной 35-ти летней маркизе и в то же время к прелестному, невинному, 17-ти летнему ребенку, дочери обворожительной маркизы. Борьба великодушия между матерью и дочерью, окончившаяся тем, что мать, жертвуя собой, предложила свою дочь в жены своему любовнику, еще и теперь, хотя уже давно прошедшее воспоминание, волновала капитана. Потом он рассказал один эпизод, в котором муж играл роль любовника, а он (любовник) роль мужа, и несколько комических эпизодов из souvenirs d’Allemagne, где asile значит Unterkunft, где les maris mangent de la choux croute и где les jeunes filles sont trop blondes.

[¶53] Finally, the latest episode in Poland still fresh in the captain’s memory, and which he narrated with rapid gestures and glowing face, was of how he had saved the life of a Pole (in general, the saving of life continually occurred in the captain’s stories) and the Pole had entrusted to him his enchanting wife (parisienne de cœur) while himself entering the French service. The captain was happy, the enchanting Polish lady wished to elope with him, but, prompted by magnanimity, the captain restored the wife to the husband, saying as he did so: “I have saved your life, and I save your honor!” Having repeated these words the captain wiped his eyes and gave himself a shake, as if driving away the weakness which assailed him at this touching recollection.

> Russian: Наконец последний эпизод в Польше, еще свежий в памяти капитана, который он рассказывал с быстрыми жестами и разгоревшимся лицом, состоял в том, что он спас жизнь одному поляку (вообще в рассказах капитана эпизод спасения жизни встречался беспрестанно) и поляк этот вверил ему свою обворожительную жену (Parisienne de coeur) в то время, как сам поступил во французскую службу. Капитан был счастлив, обворожительная полька хотела бежать с ним; но, движимый великодушием, капитан возвратил мужу жену, при этом сказав ему: je vous ai sauvé la vie, et je sauve votre honneur! Повторив эти слова, капитан протер глаза и встряхнулся, как бы отгоняя от себя охватившую его слабость при этом трогательном воспоминании.

[¶54] Listening to the captain’s tales, Pierre—as often happens late in the evening and under the influence of wine—followed all that was told him, understood it all, and at the same time followed a train of personal memories which, he knew not why, suddenly arose in his mind. While listening to these love stories his own love for Natásha unexpectedly rose to his mind, and going over the pictures of that love in his imagination he mentally compared them with Ramballe’s tales. Listening to the story of the struggle between love and duty, Pierre saw before his eyes every minutest detail of his last meeting with the object of his love at the Súkharev water tower. At the time of that meeting it had not produced an effect upon him—he had not even once recalled it. But now it seemed to him that that meeting had had in it something very important and poetic.

> Russian: Слушая рассказы капитана, как это часто бывает в позднюю вечернюю пору и под влиянием вина, Пьер следил за всем тем, чтò говорил капитан, понимал всё и вместе с тем следил за рядом личных воспоминаний, вдруг почему-то представших его воображению. Когда он слушал эти рассказы любви, его собственная любовь к Наташе вдруг неожиданно вспомнилась ему и, перебирая в своем воображении картины этой любви, он мысленно сравнивал их с рассказами Рамбаля. Следя за рассказом о борьбе долга с любовью, Пьер видел пред собою все малейшие подробности своей последней встречи с предметом своей любви у Сухаревой башни. Тогда эта встреча не произвела на него влияния; он даже ни разу не вспомнил о ней. Но теперь ему казалось, что встреча эта имела что-то очень значительное и поэтическое.

[¶55] “Peter Kirílovich, come here! We have recognized you,” he now seemed to hear the words she had uttered and to see before him her eyes, her smile, her traveling hood, and a stray lock of her hair... and there seemed to him something pathetic and touching in all this.

> Russian: «Петр Кирилыч, идите сюда, я узнала», — слышал он теперь сказанные ею слова, видел пред собой ее глаза, улыбку, дорожный чепчик, выбившуюся прядь волос... и что-то трогательное, умиляющее представлялось ему во всем этом.

[¶56] Having finished his tale about the enchanting Polish lady, the captain asked Pierre if he had ever experienced a similar impulse to sacrifice himself for love and a feeling of envy of the legitimate husband.

> Russian: Окончив свой рассказ об обворожительной польке, капитан обратился к Пьеру с вопросом, испытывал ли он подобное чувство самопожертвования для любви и зависти к законному мужу.

[¶57] Challenged by this question Pierre raised his head and felt a need to express the thoughts that filled his mind. He began to explain that he understood love for a woman somewhat differently. He said that in all his life he had loved and still loved only one woman, and that she could never be his.

> Russian: Вызванный этим вопросом, Пьер поднял голову и почувствовал необходимость высказать занимавшие его мысли; он стал объяснять, как он несколько иначе понимает любовь к женщине. Он сказал, что он во всю свою жизнь любил и любит только одну женщину и что эта женщина никогда не может принадлежать ему.

[¶58] “Tiens!” said the captain.

> Russian: — Tiens! — сказал капитан.

[¶59] Pierre then explained that he had loved this woman from his earliest years, but that he had not dared to think of her because she was too young, and because he had been an illegitimate son without a name. Afterwards when he had received a name and wealth he dared not think of her because he loved her too well, placing her far above everything in the world, and especially therefore above himself. When he had reached this point, Pierre asked the captain whether he understood that.

> Russian: Потом Пьер объяснил, что он любил эту женщину с самых юных лет; но не смел думать о ней, потому что она была слишком молода, а он был незаконный сын без имени. Потом же, когда он получил имя и богатство, он не смел думать о ней, потому что слишком любил ее, слишком высоко ставил ее над всем миром и потому тем более над самим собою. Дойдя до этого места своего рассказа, Пьер обратился к капитану с вопросом: понимает ли он это?

[¶60] The captain made a gesture signifying that even if he did not understand it he begged Pierre to continue.

> Russian: Капитан сделал жест, выражающий то, что ежели бы он не понимал, то он всё-таки просит продолжать.

[¶61] “Platónic love, clouds...” he muttered. Whether it was the wine he had drunk, or an impulse of frankness, or the thought that this man did not, and never would, know any of those who played a part in his story, or whether it was all these things together, something loosened Pierre’s tongue. Speaking thickly and with a faraway look in his shining eyes, he told the whole story of his life: his marriage, Natásha’s love for his best friend, her betrayal of him, and all his own simple relations with her. Urged on by Ramballe’s questions he also told what he had at first concealed—his own position and even his name.

> Russian: — L’amour platonique, les nuages... — пробормотал он. Выпитое ли вино или потребность откровенности, или мысль, что этот человек не знает и не узнает никого из действующих лиц его истории или всё вместе, развязало язык Пьеру. И он шамкающим ртом и масляными глазами, глядя куда-то вдаль, рассказал всю свою историю: и свою женитьбу, и историю любви Наташи к его лучшему другу, и ее измену, и все свои несложные отношения к ней. Вызываемый вопросами Рамбаля, он рассказал и то, что скрывал сначала — свое положение в свете и даже открыл ему свое имя.

[¶62] More than anything else in Pierre’s story the captain was impressed by the fact that Pierre was very rich, had two mansions in Moscow, and that he had abandoned everything and not left the city, but remained there concealing his name and station.

> Russian: Более всего из рассказа Пьера поразило капитана то, что Пьер был очень богат, что он имел два дворца в Москве и что он бросил всё и не уехал из Москвы, а остался в городе, скрывая свое имя и звание.

[¶63] When it was late at night they went out together into the street. The night was warm and light. To the left of the house on the Pokróvka a fire glowed—the first of those that were beginning in Moscow. To the right and high up in the sky was the sickle of the waning moon and opposite to it hung that bright comet which was connected in Pierre’s heart with his love. At the gate stood Gerásim, the cook, and two Frenchmen. Their laughter and their mutually incomprehensible remarks in two languages could be heard. They were looking at the glow seen in the town.

> Russian: Уже поздно ночью они вместе вышли на улицу. Ночь была теплая и светлая. Налево от дома светлело зарево первого начавшегося в Москве, на Петровке, пожара. Направо стоял высоко молодой серп месяца, и в противоположной от месяца стороне висела та светлая комета, которая связывалась в душе Пьера с его любовью. У ворот стояли Герасим, кухарка и два француза. Слышны были их смех и разговор на непонятном друг для друга языке. Они смотрели на зарево, видневшееся в городе.

[¶64] There was nothing terrible in the one small, distant fire in the immense city.

> Russian: Ничего страшного не было в небольшом отдаленном пожаре в огромном городе.

[¶65] Gazing at the high starry sky, at the moon, at the comet, and at the glow from the fire, Pierre experienced a joyful emotion. “There now, how good it is, what more does one need?” thought he. And suddenly remembering his intention he grew dizzy and felt so faint that he leaned against the fence to save himself from falling.

> Russian: Глядя на высокое звездное небо, на месяц, на комету и на зарево, Пьер испытывал радостное умиление. «Ну вот как хорошо, чего еще надобно?» подумал он. И вдруг, когда он вспомнил свое намерение, голова его закружилась, с ним сделалось дурно, так что он прислонился к забору, чтобы не упасть.

[¶66] Without taking leave of his new friend, Pierre left the gate with unsteady steps and returning to his room lay down on the sofa and immediately fell asleep.

> Russian: Не простившись с своим новым другом, Пьер нетвердыми шагами отошел от ворот и, вернувшись в свою комнату, лег на диван и тотчас же заснул.